Антология современной азербайджанской литературы

Преображение

Предисловие

Впервые за последние годы российский читатель получает возможность основательно познакомиться с антологией азербайджанской литературы. На взгляд составителей и литературных критиков, в сборнике представлены лучшие прозаики Азербайджана: страны с глубокими литературными традициями и весомым вкладом в мировую сокровищницу Слова. Причем отличительной особенностью данной книги является органичное совмещение прозаиков разных поколений, творческого опыта и стилистических особенностей.

Нет сомнения, что вдумчивый читатель сразу почувствует не только литературное мастерство авторов, умение в разнообразной форме показать неповторимую красоту и историю Азербайджана, его духовное и социальное развитие, человеческие характеры, неповторимость природы и быта этой страны, но и увидеть то новое, что пришло в жизнь этого государства после обретения собственного пути.

На наш взгляд, данная антология, несомненно, станет не только явлением художественной литературы, но значительным вкладом в российско-азербайджанские культурные связи. Сразу оговоримся: в задачу нашего предисловия не входит подробный разбор включенных в сборник литературных произведений.

В книге соседствуют более двадцати пяти талантливых авторов, и было бы несправедливо, подчеркивая достоинства одного, недооценить другого. Несомненно одно: включение предложенных авторов в этот коллективный труд дает основание считать, что читателям представлены писатели, завоевавшие признание и работающие в одном из самых сложных жанров литературы — прозе.

Знакомясь с этой антологией, мы многое узнаем не только о современном Азербайджане, но коснемся истории и становления литературы этой страны. Отрадно, что российский читатель впервые так близко и всесторонне познакомится с этапами развития духовной и социальной жизни наших соседей. Получит представление о творческой манере и литературном мастерстве крупнейших прозаиков Азербайджана. Безусловным достоинством антологии является широта тем и круг проблем, волнующих включенных в эту книгу писателей. Для наших читателей эта сторона будет несомненным открытием, потому что по остроте восприятия, форме подачи и решению острых современных вопросов вошедшие в антологию авторы не только уникальны, но ряд из них вполне может составить конкуренцию самым известным именам в мировой литературе. Как мы уже отмечали, антологию отличает широта тем и своеобразие их разрешения.

В сборнике показано не только военное лихолетье, когда сыны Азербайджана плечом к плечу со всеми народами СССР воевали и победили в Великой Отечественной войне, но отражены и годы послевоенного возрождения страны, становления ее культуры, образования, социального и духовного развития. Особое место занимает в содержании книги человеческий облик современных людей Азербайджана. По ходу чтения читатели знакомятся с большим количеством человеческих характеров: веселых, остроумных, принципиальных; они разные по воспитанию и уровню сознания, но по-житейски смекалисты, умеют жить по законам и правилам, дружески общаться с близкими, соседями, друзьями.

Впрочем эти герои испытывают не только общность интересов, но и острую потребность в справедливости, которая не дается без серьезных конфликтов и борьбы за человеческое достоинство. В некоторых произведениях затрагиваются острые политические вопросы, возникают оценки властных структур, но следует заметить, что нет «критики вкривь и возвеличивания вкось», а есть объективная оценка судьбы, цели и жизни страны. В антологии много разных и, прямо скажем, непревзойденно выписанных действующих лиц: умных и глупых, смешных и остроумных, алчных и трудолюбивых, умеющих ждать сыновей с фронта, души не чаять в детях и близких, страстно любить искусство, природу и, конечно, Родину. И еще один немаловажный фактор — это широкое географическое присутствие в антологии разных уголков Азербайджана. Видно, что участники этого сборника в полной мере воздают горячую любовь к своему краю, селу, своей малой родине.

Особое место в книге занимает Баку, красавец-город, в котором сосредоточено духовное начало Азербайджана, куда по велению сердца многие стремятся, столица, которой гордятся и восхищаются.

В этом контексте невозможно не привести замечательные строки о городе Баку классика азербайджанской поэзии Наби Хазри:

Если ты под нашем небом

Не стоял на берегу,

Что же видел ты на свете,

О, не видевший Баку!

Город мой —

В объятьях моря,

Город песня —

И преданье…

Если хочешь видеть чудо,

Приезжай с ним на свиданье.

Важное место в книге занимает облик азербайджанской женщины; она показана и любящей женой, и горячо влюбленной девушкой, и трогательной, взыскательной по отношению к своим детям матерью, а подчас — неуступчивой и конфликтной. Кстати, большинство из них хорошие домашние хозяйки с первоклассными кулинарными способностями. Великий итальянский композитор Джузеппе Верди считал приготовление еды великим искусством. Многие герои антологии ничуть ни меньше маэстро знают эту истину. От этих блюд — хаша, хинкала с курутом, куриной чихиртмы, мацони, долмы, которые путешествуют из рассказа в рассказ, со всеми вытекающими ароматами — прямо-таки кружится голова. Очевидно, что многое в этой кулинарной сокровищнице уникально и самобытно, поэтому русскому читателю будет небезынтересна и эта сторона жизни и быта наших соседей-друзей. Нельзя не коснуться творчества переводчиков. Эта сложнейшая работа сделана хоть и на разном уровне, но, безусловно, качественно, и в большей части просто первоклассно.

В переводах строго сохранена индивидуальность авторов, их уникальный стиль, предания и фольклор, даны четкие и точные характеристики героев — самобытных и запоминающихся. Надо коснуться еще одного немаловажного обстоятельства. После обретения Азербайджаном государственной независимости руководство страны осуществляет мощную государственную поддержку в области культуры, в том числе и азербайджанской литературы. В этом смысле подобное отношение власти к деятелям культуры является блистательным примером всему постсоветскому пространству по осуществлению работы с творческой интеллигенцией. Так, по личной инициативе и под непосредственным руководством Гейдара Алиева — первого президента Азербайджана — были широко отмечены предполагаемое 1300-летие тюркского эпоса «Китаби Деде Горгуд» и 500-летие выдающегося поэта Мухаммеда Физули.

Государственная поддержка культуры является одним из важнейших приоритетов и в работе президента Ильхама Алиева и его супруги и единомышленника — Мехрибан Ариф Кызы Алиевой.

И последнее: издательство «У Никитских ворот», представляющее эту поистине редкую по содержанию книгу, уверено, что антология азербайджанской прозы станет ярким событием на литературном горизонте нашей читающей публики. По уровню оформительского дизайна она превосходна, а по литературным достоинствам является знаменательным событием в культурном сотрудничестве России и Азербайджана.

Окончательную оценку предлагаемой книги сделает российский читатель, который сегодня голосует собственным выбором, и что важно — сердцем!

Валерий Александрович Иванов-Таганский, заместитель Председателя МГО Союза писателей России, секретарь Союза писателей России, вице-президент Петровской академии наук и искусств, академик Академии Российской словесности

Исмаил Шихлы (1919–1995)

В КЕРЧЕНСКИХ ВОДАХ

© Перевод Э. Ахундова

Мимо выстроенных в ряд медицинских палаток, по недавно протоптанной тропинке, шла к берегу девушка в белом халате. Ветер, дувший с моря, развевал ее черные волосы, выбившиеся из-под косынки. На минуту девушка остановилась, словно пронзенная холодом. Волны, набегавшие на берег, лизнули ей ноги, обрызгав пеной.

Девушка оглянулась — ее широко раскрытые глаза высматривали кого-то в подступившей тьме. Не увидев никого, она прошептала:

— Ведь он обещал мне. Почему же ушел? — потом, вздохнув, добавила: — Наверно, я очень запоздала.

Она оглянулась еще раз, но южная ночь была непроглядна.

— Да, виновата, как видно, я, — и руки у нее беспомощно опустились.

Она никак не решалась отойти от пустынного берега и сунула в карман халата тонкий треугольник письма, зажатый в легкой ее руке. Вдруг кто-то окликнул ее:

— Захра, где ты? Мы ждем тебя.

Девушка помчалась туда, откуда доносился одинокий в этой ночи голос.

Когда она добежала до причала, моряк, который разговаривал с ее подругой Лейлой, сбрасывал канат, чтобы отплыть в маленькой шлюпке.

— Наконец-то я нашла вас, — крикнула Захра и, задыхаясь от бега и волнения, вынула из кармана письмо.

— Я вас очень прошу, — сказала она моряку, протягивая ему письмо, — передайте это ему… И скажите еще, что он очень обидел меня. Почему он не повидался со мной?

— Откуда же он знал, что вы здесь?

— Это верно, но я так давно не видала его…

Моряк взглянул на корабли, стоящие на рейде, и, пожав плечами, сказал:

— Тут уж ничего не поделаешь, я бы, сестрица, и свез вас к нему, да нет времени.

Он оттолкнул веслом шлюпку от причала, и она стремительно ринулась в темный морской простор.

— Расцелуйте его за меня! — крикнула Захра.

— Есть! — откликнулся моряк со своей маленькой шлюпки. — Только сделайте то же и с Лейлой.

Девушки рассмеялись. Долго еще смотрели они вслед исчезнувшей во мраке лодке.

И откуда-то издалека долетели до них обрывки песни:

— Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди…

Не отрывая глаз от моря, Лейла прошептала:

— Прилетел, как птица, и так же улетел…

— Пока так и должно быть, — сказала Захра.

Море билось неумолчно и беспокойно.

…Берег был пустынным. Только повара разговаривали у походных кухонь, да изредка проходили часовые. Курили с опаской, во тьме слабо вспыхивали огоньки папирос. Совсем еще недавно жизнь здесь била ключом. Лодки причаливали к самому берегу. По узким доскам пехотинцы переносили оружие.

Моряки, видя, что погрузка заканчивается, становились за руль. Остроносые катера, рассекая волны, подходили к причалу.

— Полундра! — кричал моряк, державший канат, и тот взвивался арканом в воздухе.

Волны раскачивали суда, мостки скрипели.

— Эх вы, и кто вас только прислал сюда, — трунили моряки над саперами. — Ваше дело строить мосты через болота, а не причалы.

— Да никакой причал вас, чертей полосатых, не выдержит, — откликались саперы.

Артиллеристы хотели первыми погрузиться на суда и спорили с пехотинцами, но через минуту вместе с ними перетаскивали пушки на палубу.

Доски на причале гнулись под тяжестью ящиков со снарядами.

— Эй вы там, прекратите шум, а то фашисты услышат!

— Ничего не услышат, оглохли от катюш.

Перешучиваясь, солдаты садились на катера. Раздавался звон якорных цепей.

Движение на причале не прекращалось. Старшины снабжали отплывающих продуктами и боеприпасами. Повара предлагали дополнительные порции.

— Кому еще? — спрашивали они, размахивая черпаками. — А ну, подставляй котелки!

— Оставьте себе! — откликались солдаты, получившие шоколад, печенье и консервы.

…Теперь тишину нарушал только плеск волн.

Еще долго девушки в белых халатах стояли на берегу и с грустью всматривались вдаль.

Тысячи братьев расстались сегодня с ними. И не все вернутся…

Сильный порыв ветра донес с моря слова песни. На одном из катеров кто-то пел:

— Споемте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей, пусть нам подпоет

Седой боевой капитан.

Захра, услышав эту песню, склонилась к плечу подруги, и ее шепот слился с шумом прибоя.

— Да, они должны были идти. Их ждет Крым. Их ждут партизаны у одиноких своих костров…

Взвились одна за другой несколько ракет, и девушки очнулись от своей задумчивости, долгой и томительной. Холодный, мертвенный свет озарил на мгновение наблюдательный пост на береговой возвышенности. Разноцветные огни бросили искристые свои отражения в самую глубь взволнованного моря. Немного времени спустя корабли скрылись вдали.

Девушки невольно взмахнули руками — но кто мог увидеть их издали в ночной тьме?

И все-таки они крикнули:

— Счастливого пути! Возвращайтесь с победой!

Эти слова были памятны Захре. Три месяца назад, стоя на берегу Каспия, она вместе с матерью провожала своего единственного брата Аслана. И тогда сердце ее билось так же тревожно, как теперь. Мать пристально взглянула на сына и спросила:

— Разве ты не мог бы по-прежнему работать на своем танкере?

— Нет, мама, я должен быть в передних рядах.

— Но ведь ты и здесь был передовиком…

Аслан посмотрел на зеленовато-голубой морской простор. Большая часть его жизни прошла здесь. Еще ребенком он вместе с отцом на маленькой парусной лодке часто выходил в море. Уже тогда он твердо решил стать моряком. Но однажды, попав в сильную бурю, Аслан так испугался, что отказался от своего решения.

Тогда отец нахмурился:

— Нет, сынок, так не годится. Трудностей бояться нельзя. Встречай грудью ветер, тогда победишь.

И позже, когда они снова вышли в море, и Аслан сидел в лодке напротив отца, тот сказал:

— Бури на Каспии — не редкость. Но мы не боялись их. В злую непогоду, в дождь и ветер на парусных судах возили мы в Астрахань нефть. Наперекор всему мы добывали себе и вам, молодежи, новую судьбу. Люби море.

И Аслан полюбил море. Мать жаловалась, что сын стал редко бывать дома, но он успокаивал ее:

— Не тревожься, мама. Разве сейчас дома усидишь?

И тогда, провожая сына, она сказала:

— Ну что ж, иди. Береги себя. Счастливого тебе пути!

Они обнялись и расстались.

…Теперь Захра на берегу Черного моря смотрела туда, куда ушли боевые корабли.

Луна выглянула из-за холмов, и девушке показалось, что она видит серебристый след ушедших судов.

— Захра, вы простудитесь, я принесла вам шинель.

Захра взяла у Лейлы черную кубанку и шинель. В лунном свете сверкали звездочки на узких погонах.

* * *

Озаренные луной волны ударялись о борта судов. Оставляя за собой пенистый след, катера, мерно покачиваясь, рассекали воду.

Люди, стоявшие на покрытой брызгами палубе, вглядывались в лунный полумрак.

Командир катера Аслан стоял на носу судна и привычным жестом поглаживал бородку. Ветер распахивал ворот, и брызги падали на тельняшку, плотно облегавшую широкую грудь.

Катер по его команде обходил караван с левого фланга. Экипаж был в боевой готовности. Каждый хорошо знал, что им предстоит выполнить.

Перед отплытием катера генерал, руководивший операцией, сказал:

— Надо уничтожить прожекторы противника, не дать ему заметить наши суда, пристающие к берегу. Если вы его ослепите, наши суда смогут беспрепятственно высадить людей.

Аслан и вся команда молча ожидали предстоящий бой. Каждым владела одна и та же мысль: «Надо во что бы то ни стало потушить вражеские прожекторы».

Только комендор Ильяс никак не мог успокоиться; когда катер стоял на рейде, он был не прочь пройтись по берегу, пошутить со встречными и при случае опрокинуть пару стопок. Как только спускали якорь, он подкрадывался к командиру и, кивая головой в сторону берега, спрашивал:

— Капитан, разрешите?

Капитан лишь улыбался, а Ильяс, пользуясь случаем, вновь обращался к нему:

— Значит, согласны, капитан?

С берега он никогда не возвращался с пустыми руками. Едва поднявшись на палубу, он кричал:

— Ребята, попробуйте-ка этот нектар! Чертовски холодно.

Сегодня случилось то же самое. Перед отплытием моряки беседовали на палубе.

Боцман смотрел на шлюпки, пристающие к берегу.

— Очень странно, — сказал он вдруг, — просто удивительно, если вдуматься.

— Что, ты опять философствуешь? — спросил рулевой Дмитриев, поднимаясь с места.

Боцман указал на суда, стоявшие на рейде.

— Мне кажется странным, как можно с таким флотом высадить десант!

— Почему?

— В таких операциях участвуют крупные суда, а мы собираемся действовать на катерах, баркасах, шлюпках, даже на старых рыбачьих лодках…

— С линкорами и бабушка моя высадит десант, а вот если ты настоящий воин, попробуй сделать это на маленьких судах и на лодках, — сказал мичман, вступая в разговор.

Ильяс, до сих пор сидевший в стороне, встал и подошел к боцману.

— По-твоему, у нас нет крупных боевых кораблей? Да у нас они есть, только пользоваться ими здесь нельзя. В Керченском проливе, а он шириной всего в четыре-пять километров, нужны вот такие маленькие катера, чтобы легко проскочить к берегу.

— Все это я и сам прекрасно знаю, — возразил боцман. — Но выслушай и пойми меня. Главное на войне — это техника.

— Нет, врешь! Главное — человек.

— Но что ты сможешь сделать, например, без танков?

— Не забывай, что танками управляют люди. Сколько танков шло на панфиловцев, а? И кто же победил?.. Да, да, главное — человек, человек с железной волей и выдержкой.

— А такая воля и выдержка есть у советских солдат, — добавил Аслан.

До сих пор он издали прислушивался к спору моряков, а теперь подошел к ним, сел на ящик со снарядами и, вынув свой увесистый кисет, предложил:

— Курите.

Дмитриев набил свою трубку, и клубы голубого дыма поднялись в воздух.

Ильяс увидел на берегу санитарные палатки, девушек в белых халатах, и ему очень захотелось на сушу, хотя бы ненадолго, на самую малость.

«Я обязательно должен сойти на берег», — решил он и попросил разрешения.

— Нет, Ильяс, на этот раз не пущу, — ответил Аслан. — Если хочешь нектару, — добавил он, улыбаясь, — то попроси у мичмана, он отпустит.

— Давно уж не был я на суше, так хочется немного пройтись, — сказал Ильяс.

Дрожь в голосе и опечаленный взгляд смягчили капитана.

— Хорошо, иди. Только не опаздывать!

— Есть, товарищ капитан! — обрадованно ответил Ильяс и спрыгнул в шлюпку, привязанную к катеру. Но Ильяс не сдержал слова. Он опаздывал, сильно обеспокоив и командира, и товарищей. И чем дальше, тем чаще и отчетливей у всех мелькала мысль: может, он подстроил все это, для того чтобы не участвовать в операции — мысль тяжелая и обидная.

С суши был дан сигнал к отплытию. Все уже не сомневались, что Ильяс не вернется. Но в это время, за несколько минут до отплытия, Ильяс впрыгнул в катер. Когда он поднялся на палубу, капитан только смерил его холодным взглядом и отошел. Ильяс же спокойно встал у своего орудия. Но почему-то товарищи тоже отворачивались от него. Сначала он ничего не мог понять.

«Что случилось? — думал он. — Почему ребята даже не смотрят на меня?»

Прошло уже немало времени, а глухое беспокойство все сильнее мучило Ильяса. Гнев командира перед самым боем, молчание товарищей — было слишком тяжело.

«Ничего, — подумал он, — сейчас отдам командиру письмо, сразу подобреет…»

Вдруг страшная догадка заставила Ильяса побледнеть.

«А что, если…»

Он тотчас же подошел к рулевому, но Дмитриев, всегда такой радушный и так щедро угощавший табаком, теперь даже не оглянулся и не обратил на него ни малейшего внимания.

Тогда не сказав рулевому ни слова, Ильяс подошел к капитану.

— Капитан, простите меня!

Тот ничего не ответил.

— Простите, — повторил Ильяс, еще больше смутившись.

Аслан резко повернулся и взглянул ему прямо в глаза:

— Почему опоздал?

Голос капитана звучал сурово и непреклонно. У Ильяса потемнело в глазах.

— Капитан, — едва сумел вымолвить он и, вынув из внутреннего кармана сложенное треугольником письмо, протянул его Аслану.

— От кого?

— От вашей сестры.

Аслан дрогнувшими пальцами развернул письмо, но в темноте ничего нельзя было прочесть. Тогда, схватив Ильяса за плечи, он спросил:

— Что же ты молчал? Где ты видел ее?

Почувствовав, как сильно Аслан взволнован, Ильяс решил, что лучше всего повести рассказ в шутливом тоне — это, скорее всего, больше успокоит командира.

— Уж я от вас ничего не скрою, капитан. Как только я вышел на берег — навстречу мне девушка. Лицо у нее было смуглое, как у южанки, и я тут же спросил: «Откуда вы?». Девушка оглядела меня и ответила: «Я азербайджанка». Очень обрадовавшись, я сразу перешел с ней на ты и начал задавать ей вопросы, как старой знакомой: из какого района, не врач ли она, как зовут, давно ли здесь? Она улыбнулась — какой я, мол, поспешный и нетерпеливый — и ответила на все по порядку. Признаться, я забыл тогда обо всем на свете: ведь так давно не разговаривал с ними…

— Брось чепуху молоть, — прервал его Аслан. — Скажи, где ты видел Захру.

— Сию минутку, капитан, потерпите. Я довольно долго разговаривал с Лейлой. Мы обменялись адресами. Потом она сказала, что у нее есть подруга, у которой брат тоже моряк. Я сейчас же спросил, как его имя. Она ответила: «Аслан». Как, подумал я, неужели это наш капитан? Потом мы пошли к Захре. Узнав обо всем, она села писать письмо, а мы с Лейлой пошли на берег к моей шлюпке и там ждали Захру.

Ильяс умолк.

— Так, значит, вот почему ты опоздал!

Ильяс помчался к рулевому. Дмитриев сердито сосал свою матросскую трубку.

— Володя, перестань дуться, — крикнул он, — капитан простил меня!

— Правда? — сказал Дмитриев, и трубка выпала у него изо рта.

Он поднял ее и вновь крепко сжал губами. Потом надвинул бескозырку на самые глаза и внушительно сказал:

— Всяко бывает…

…Катер все ближе и ближе походил к берегу. Противник, притаившись, молчал. Еле заметные холмы и овраги казались безлюдными.

Суда, построенные в боевом порядке, двигались вперед. Аслан был уверен, что за этим тягостным молчанием последует неожиданная и яростная атака.

Глядя в бинокль, он хотел установить местонахождение вражеских прожекторов.

Катера-охотники, курсировавшие до сих пор вокруг его судна, теперь перегнали его и готовились к решительной атаке.

Аслан оглядел свою команду. Моряки выглядели усталыми от долгого ожидания.

Аслан повернулся к комендорам:

— Ну, смотрите, орлы, все зависит от вас. Экономьте снаряды и ведите точный огонь!

— Они у нас запляшут под звон стекла, — сказал Ильяс.

Моряки тихо рассмеялись.

Мимо промчался катер.

— По местам! Будьте готовы!

Как только Аслан дошел до носа корабля, зеленое пламя осветило все вокруг. С берега раздался тяжелый гул. Суда покачнулись. Словно испуганное, море заволновалось.

Блеснули вспышки разрывов на вражеской стороне.

Оглушительный грохот сотрясал воздух.

Снаряды, которые сперва взрывались на берегу, теперь летели все дальше и дальше.

Все суда, и крупные и мелкие, пришли в движение. Резиновые лодки отплывали от катеров. Катера же, открыв огонь, устремились к берегу.

Первые лодки приблизились к берегу, и тут по воде скользнули лучи прожекторов.

Они словно саблями рассекали темноту.

Аслан крикнул:

— Готовься! Полный вперед! Огонь по прожектору напротив!

Загрохотали орудия. Пороховой дым окутал все вокруг.

Исчезла одна из многих световых полос, лежавших над морем.

— Молодчина, Ильяс!

Дмитриев, обрадованный первой удачей друга, крикнул: «Давай дальше!» и вновь принялся посасывать свою потухшую трубку.

На берегу шел рукопашный бой. Советские воины, ломая сопротивление противника, бросились к окопам, стараясь занять позиции. Враг, яростно сопротивляясь, пытался потопить наши суда.

Рвались снаряды. Прожекторы освещали все вокруг. Море кипело.

— Огонь по прожектору напротив!

Раздался грохот, катер качнулся. Свет прожектора погас.

Немного правее от только что разбитых прожекторов, из-за холма, вырвался сноп света и упал на берег. Десантники, прыгавшие в воду, стали видны как на экране.

— Огонь! — раздался голос Аслана.

Вылетавшие со свистом снаряды взрывались вдали.

На минуту погасший свет зажегся снова. Было видно, как одна шлюпка исчезла во вспененных волнах. Аслан сжал зубы.

— Огонь! — командовал он. — Огонь! Огонь!

Орудийный грохот не умолкал.

И вот прожектор, освещавший берег из-за холма, погас.

— Я вам покажу! — крикнул Аслан и, словно для того чтобы успокоиться, погладил свою черную бородку.

Мимо быстро проплывали катера, беспрерывно двигались к берегу маленькие шлюпки.

После получасового боя враг был оттеснен от берега.

Наши бойцы укреплялись на отвоеванной береговой полоске, это облегчало судам подход к берегу. Шлюпки быстро подплывали и разгружались. Солдаты вытаскивали на берег легкие орудия. Катер Аслана стрелял беспрерывно, один за другим гасли вражеские прожекторы.

Вдруг где-то вблизи от берега взметнулся ослепительный луч света — и саперы, строившие причал, оказались ярко освещенными.

Завыл шестиствольный миномет. Разрывавшиеся мины поднимали высокие столбы воды. Причал, разбитый в щепки, исчез под водой вместе со строителями.

Тогда Аслан приказал подойти ближе к берегу. В это время над катером завыл снаряд. Катер вздрогнул и пошатнулся от удара.

Глаза Аслана резанул яркий свет: судно было поймано прожекторами.

Трассирующие пули непрерывно летели на него.

Аслан на минуту растерялся.

Катер бился в полосах света, словно сжимавших его.

— Полный вперед! — крикнул Аслан. — Огонь! Огонь!

Катер покачнулся. Боцман что-то крикнул. Вода окатила палубу, рассыпалась множеством брызг. Все погрузилось во мрак.

Берег был окутан непроглядной тьмой. Только прожектор слева за холмом прорезал мрак своим одиноким лучом. Он освещал корабли, находившиеся вдали от берега.

Глянув в бинокль, Аслан уточнил месторасположение и приказал:

— Назад!

Описав небольшой круг, катер изменил направление.

— Противник окружает нашего охотника, капитан!

Неожиданно приблизившиеся вражеские корабли окружили советский катер.

Аслан быстро подошел к Дмитриеву.

— Нужно незаметно пройти в тыл противника. Он хочет ударить по нашему охотнику сзади.

Катер Аслана незаметно подошел к вражескому судну. Снаряды, выпущенные Ильясом, разорвались в машинном отделении вражеского корабля. Он начал уходить под воду. Фашисты в панике бросились в воду. Дмитриев надвинул бескозырку на глаза и, посасывая трубку, сказал:

— Попейте-ка керченской водички.

Но и советский катер был сильно поврежден. Надо было взять его на буксир.

Береговые прожекторы лизали их огненными своими языками.

Аслан приказал увеличить скорость, чтобы скорее дойти до берега, часть которого была уже в руках советских войск. В этот миг вражеский снаряд взорвался в машинном отделении катера. Судно вздрогнуло и накренилось на левый бок. Вода хлынула на палубу.

Осколки шрапнели градом рассыпались кругом. Кто-то громко застонал.

У Ильяса было раздроблено предплечье. Он склонился головой к стволу орудия.

Аслан бросился к нему, но, потеряв равновесие, упал.

* * *

Волны набегали на палубу отяжелевшего судна. Катер медленно погружался в воду.

Аслан открыл глаза, но так и не понял, что произошло. В ушах у него звенело, сильная тупая боль разламывала голову. Одежда промокла до нитки. Он попытался встать, но не смог. Собрав последние силы, он пополз. Сначала он добрался до орудий, но там никого не нашел. Его охватила тоска, тяжелая и глухая.

Схватившись за ствол, он привстал. Голова кружилась. Он прислонился к орудию, чтоб не упасть. Придя в себя, он хотел подойти к рулю, но поскользнулся.

«Что это? — подумал он. — Почему палуба стала покатой?»

Он посмотрел вперед и тут только заметил, что носовая часть высоко поднялась над водой. Мгновенно мелькнула мысль: «Погибаем…» Он подполз к рулю, но там не было никого.

— Мичман… — прошептал он, схватившись за руль. Нагнувшись, пошарил рукой в темноте. Пальцы Аслана попали во что-то липкое. «Кровь», — догадался он. Кто же это? Вглядевшись, он узнал рулевого. Тот был мертв.

— Где же остальные? — у Аслана задрожали губы. С неимоверным усилием он взял руль и повернул его. Катер не сдвинулся с места.

— Не работает… И мотор молчит… Мы погибаем… А враг… Трассирующие пули пролетали над его головой. Откинув со лба мокрые волосы, он взглянул на берег. Луч прожектора прорезал тьму.

— Огонь! — прохрипел Аслан, сжав кулаки.

Ему никто не ответил.

В это время кто-то подполз к нему. Это был Аббас.

— Что случилось? Где ребята? — он прижал перевязанную голову мичмана к груди.

— Все погибли, капитан… Катер тонет… Вы ранены?

— Нет, только голова немного кружится.

Вода доходила до кают в кормовой части судна. Аслан подхватил Дмитриева и пополз к каютам. Прикрепленные к стенам койки словно ожидали своих лежащих.

Аслан втащил тело рулевого в каюту и уложил на койку. Возвращаясь назад, он встретился с мичманом.

— Аббас, ищи остальных.

Тот повернул назад и наткнулся на тело Ильяса, лежавшее на палубе.

Аслан подоспел к нему на помощь, и они вдвоем перетащили тело Ильяса в каюту, уложили на койку.

Больше они никого не смогли найти.

Обвязав себя боевым флагом, Аслан сказал:

— Берег близко. Не будем терять времени.

В последний раз они окинули взглядом каюту.

Поцеловав мертвых своих друзей последним, прощальным поцелуем, они вышли на палубу, крепко закрыв дверцу каюты.

…Аслан глубоко вздохнул, вытащив на берег потерявшего сознание мичмана. Он сам удивлялся, как у него хватило сил доплыть до земли.

Он продрог до костей. В полном изнеможении лег рядом с мичманом.

Вдруг кто-то дотронулся до него. Аслан с трудом разомкнул веки. Девушка в серой шинели осматривала его.

— Нет, я не ранен, — сказал он и сел.

Снаряд, разорвавшийся поблизости, засыпал их землей.

— Лучше помогите ему. Он тяжело ранен, — сказал Аслан, указывая на друга. — Я пока потерплю.

Девушка, уложив мичмана на носилки, осторожно поползла. Аслан долго смотрел им вслед, а потом повернулся к морю. Лучи прожектора буравили воду и освещали корабли. Аслан сжал кулаки: «Это он погубил нас».

Дыхание Аслана стало более спокойным, сердце билось ровнее, только тело дрожало от холода. Он нащупал на поясе гранаты, которые забыл снять, бросаясь в воду, и отвязал их. Движимый одним всепоглощающим порывом, он поднялся и, пригибаясь к земле, направился к холму. Он торопился, ему хотелось поскорее уничтожить этот предательский источник света. Но ноги подгибались, он упал ничком в одну из ям и долго пролежал там без движения. Раза два он пытался подняться, но не мог.

— Эх, Аслан, — укорял он себя, — какой же ты беспомощный…

От досады у него выступили на глазах слезы.

А прожектор все светил и светил.

— Нет, я разобью тебя, отомщу за товарищей… Иначе я не моряк. — Ни о чем другом Аслан не мог думать.

Ему наконец удалось кое-как выбраться из ямы. Он пополз вперед, хватаясь руками за кусты и камни.

Рядом застрекотал пулемет. Аслан прижался к земле. Ползти дальше уже не было сил.

Отдышавшись, он сбросил промокший китель. Стало немного легче. До холма оставалось недалеко. Аслан опять пополз. Кругом было тихо и темно. Задыхаясь, он остановился.

Потом, приподняв голову, оглядел горизонт. Занимался рассвет. Прожектор был где-то рядом, но вдруг, словно окунувшись в воду, погас.

Аслан поднялся и, теряя последние силы, бросил гранаты, крикнув:

— Полундра! Получи же сполна!

Гранаты взорвались недалеко от него. Где-то застрочил пулемет.

Аслан на миг замер, ноги у него подкосились, и он рухнул на землю.

…К рассвету первая стадия десантной операции была закончена. Враг отступил.

Советские войска укрепляли отбитые позиции. Катера, участвовавшие в операции, кроме сторожевых, вернулись обратно.

* * *

Медицинские сестры помогали сгружать с кораблей тяжелораненых. Некоторых вели под руки к палаткам. Легкораненые, не дожидаясь помощи, шли, поддерживая друг друга.

В одной из шлюпок, подошедших к причалу, сидел широкоплечий смуглый моряк в кожаном шлеме. Одежда на нем была мокрой. Он был бледен, губы посинели. Он держался за края шлюпки. Лицо его подергивалось от боли.

Его положили на носилки. Он хотел поблагодарить, но губы только едва шевельнулись — говорить он уже не мог и, застонав, закрыл глаза. Его принесли в палатку для тяжелораненых. Главный хирург осмотрел рану потерявшего сознание моряка.

— Перенесите его на операционный стол, надо удалить осколки!

Медицинские сестры, приготовив все инструменты для операции, позвали Захру, которая в другой палате перевязывала раненых. Осмотрев рану и не сводя с нее глаз, она попросила ножницы.

И только тогда взглянула на раненого, лежавшего без сознания. Дрожащими руками она сняла с моряка кожаный шлем. И хотя лицо его сильно изменилось от потери крови, вдобавок у него была бородка, которую Захра никогда не видела, она сразу узнала брата…

— Аслан, — прошептала она, и в глазах у нее потемнело.

Она опустилась на колени перед операционным столом. Смотревшие на нее, и ничего не понимавшие подруги бросились к ней.

Захра, очнувшись, снова склонилась над раненым.

— Аслан, — шептала она и, припав к груди брата, стала целовать его.

— Захра, не надо так, не надо, не тревожь раненого, — пытались успокоить ее сестры.

Она же, не слыша их, прижимала к груди голову брата, осыпая ее поцелуями.

Главный хирург подошел к Захре и отвел ее от стола.

— Возьмите себя в руки.

Захра не хотела уходить, но ее вывели насильно. Во время операции она стояла за занавесом, и ее лицо искажалось мукой, когда она слышала стоны брата.

Наконец сестра вышла и сказала:

— Операция окончена.

Захра бросилась в палатку. Умоляюще взглянула она в глаза старого хирурга, и тот ответил на ее безмолвный вопрос:

— Рана тяжелая, потеря крови огромна. Но организм здоровый и сердце крепкое. Думаю, все обойдется.

…Когда Аслан пришел в себя, Захра нагнулась над ним. Большие черные глаза его взглянули на сестру, на губах мелькнула слабая улыбка.

— Не плачь, Захра… — с трудом прошептал он. — Если бы ты знала, какие там остались ребята…

Медицинскую сестру, которая выходила с одеждой Аслана из палатки, остановил какой-то стук — что-то упало на землю. Девушка нагнулась и подняла большую матросскую трубку. Она тихо подошла к койке Аслана и молча протянула ему эту трубку.

Аслан взглянул на нее затуманенными глазами. Он взял трубку, и легкая улыбка промелькнула на его истомленном страданиями лице. Аслану почудилось, что перед ним стоит Дмитриев и предлагает закурить. А он вынимает свой увесистый кисет, Дмитриев набивает трубку, закуривает, и голубой дым окутывает все вокруг мягкой пеленой.

— Ну как, Володя, табачок?

— Яхши тютюн, — отвечает он, покашливая.

Аслан смеется. Моряки на палубе поют.

— Капитан, разрешите, — просит Ильяс, кивая головой на берег…

Трубка Дмитриева снова разгорается, и пламя ее, как факел, освещает все вокруг.

Иса Гусейнов (1928–2014)

САЗ

© Перевод Т. Калягина

Война заметно изменила порядки в доме дяди Исфендияра, как, впрочем, и в большинстве других домов. Раньше, до войны, одна Тубу поднималась с рассветом доить коров, мести двор, готовить завтрак — все это входило в обязанности младшей невестки; остальные члены семьи высыпались досыта и вставали позднее, когда солнце светило уже вовсю. Теперь Исфендияр открывал глаза еще в темноте, причем стоило ему приподнять голову и несколько раз кашлянуть, как невестки тотчас же начинали шевелиться под одеялами, и не успевала просохнуть роса, а женщины уже пылили ногами по дороге, догоняя тарахтящую впереди арбу бригадирши.

Накормив внуков, старик вместе с ними отправлялся в кузницу. Кузницу эту он давно уже передал сыновьям, но они ушли на фронт, и Исфендияру снова пришлось встать к наковальне, хотя до семидесяти ему оставалось совсем немного. Расчистив один из углов от железного хлама, Исфендияр постелил там палас и бросил несколько старых мутак, чтобы хоть немножко было похоже на жилье; здесь и копошились целый день его внуки. Усадив на паласе ребятишек, Исфендияр подходил к старой, видавшей виды наковальне, раздувал мехи и, взяв молот, рукоятку которого совсем недавно сжимали ладони его сыновей, принимался за дело: оттягивал лемеха и кетмени, налаживал топоры, натягивал шины на колеса.

Вечером, возвратившись с поля, невестки забирали из кузницы детей и сразу же, не мешкая, принимались за домашние дела, спеша управиться до прихода свекра. Впрочем, старый Исфендияр не торопился домой. Он медленно шел к арыку, из железной трубы, служившей мостиком, доставал банку с колесной мазью и принимался до блеска начищать свои черные хромовые сапоги. Потом он оттирал, насколько возможно, копоть и ржавчину с рук, вытаскивал из кармана куртки обломок гребня и тщательно, волосок к волоску, расчесывал бороду. Расправив плечи, распрямив стан, с грубоватой тяжеловесностью которого так не вязалось мягкое, задумчивое выражение его лица, старый кузнец неспешным шагом направлялся к деревенской площади. Здесь он здоровался со сверстниками, уютно расположившимися возле правления с неизменными чубуками и папиросами, справлялся у них о здоровье и входил в длинный широкий коридор. Послушав военную сводку, которую читал кто-нибудь из комсомольцев, Исфендияр обязательно направлялся к Гурбану затем — председателю сельсовета первому было известно, кто из односельчан получил сегодня повестки, — потом шел в кабинет к председателю колхоза, чтобы принять участие в «наряде» на завтрашние работы, и, отсидев там сколько положено, отправлялся домой. Раньше, когда сыновья были еще при нем, дядя Исфендияр редко наведывался в правление, не любил он толкаться среди людей. Проводив на работу сыновей и невесток, он усаживался с внуками под старым тополем и до самого вечера возился с ними. Дочки его первенца Рахмана, «букашки-чернашки», так звали их в семье за смешные, словно углем подведенные рожицы, совали деду тряпичные куклы и требовали, чтобы тот укладывал их спать. Исфендияру случалось по часу петь «детям» колыбельные песни.

Голопузые, вихрастые близнецы — сыновья младшего, Бахмана, — требовали только сказок, и слушать их могли без конца. Редко когда Исфендияру удавалось часок-другой повозиться в саду или побеседовать с каким-нибудь случайно оказавшимся поблизости аксакалом. Целыми днями не выходил он со двора. Теперь все пошло наоборот: Исфендияр не только не стремился скорее оказаться дома, но даже после «наряда» сворачивал в кузницу и оставался там до тех пор, пока какая-нибудь из невесток не приходила звать его ужинать.

В тот вечер Исфендияр тоже не сразу пошел домой. Выйдя из правления, он спустился под горку к кузнице, отнял лом, которым была приперта дверь, отворил ее. Внутри было совсем темно, но Исфендияру и не нужен был свет, он на память знал свое хозяйство и точно мог сказать, где что лежит, — от мельчайших гвоздиков до трехлемешного плуга, который приволокли сюда вчера утром. Старик неторопливо снял куртку, повесил ее на столб и, ни за что не задев, ничего не сдвинув с места, прошел прямо к горну.

Сегодня ему весь день было не по себе. В груди стояла тупая, неотступная боль, тело налилось тяжестью, обмякло, не было сил поднять молот. Что же делать? Идти домой? Сесть в углу и смотреть, как измученные женщины, целый день не выпускавшие из рук кетменя, варят, стирают, моют? Глядеть на их осунувшиеся лица, слушать, как хнычут внуки, дожидаясь, пока их накормят, и снова и снова думать о сыновьях: живы ли они?.. Уж лучше здесь…

Медленно, словно собираясь с силами, старик поднял руку, потянул за веревку… С надсадным хрипом засопели ветхие мехи. Потом они стали дышать ровнее, спокойнее, и скоро их монотонное глухое гудение наполнило темноту. Угли, подернутые слоем пепла, занялись сначала с одного края, потом пламя стало ярче. Кузнец снял со столба коптилку, встряхнул ее, проверяя, есть ли в жестянке керосин, вытащил побольше фитиль, запалил его от пляшущего на головне огонька и повесил коптилку на место. В горне затрещало сильнее, и, выбрасывая густую пушистую копоть, высоко взметнулось красное дымное пламя. Затрепетала паутина на потолке, притихли воробьи, только что беззаботно чирикавшие в трещинах стен. Трещин этих было несметное множество, стены мазали бог весть когда, глина осыпалась, и между ивовыми ветками, из которых сплетен был остов, образовались широкие просветы.

Исфендияр окинул взглядом груду металлических предметов, наваленных вокруг горна, поднял ржавый секач. Его принесла Хайра — вдова перекупщика Исмаила. Не лежит у Исфендияра душа к этой женщине. Старик повертел секач в руках, вздохнул и бросил его обратно в кучу. Воды, что ли, принести?.. Окалины в тазу на палец, словно кирпича натолкли, а вода почти вся…

Старик взял ведро и направился к запруде. Арык запрудили в самом широком месте, бросив в воду бочку, несколько колес от арб. Исфендияр опустил ведро, подождал, пока оно наполнится, потянул…

Вдруг резануло под левой лопаткой, но кузнец не обратил на боль никакого внимания. До сегодняшнего дня Исфендияр не знал, что значит болеть; поднимал ли он тяжести, схватывался ли с парнями на поясах, спокойная уверенность в собственной несокрушимости никогда не покидала его.

Старик до краев наполнил ведро и понес его в кузницу. На глаза ему снова попался ржавый секач, но Исфендияр только скользнул по нему взглядом и, отвернувшись, снял со стены костыль. Положил в горн кусочек железа чуть побольше ладони, бросил сверху горсть угля и стал раздувать мехи. Снова взвилось пламя, и целый сноп искр, вырвавшись из огня, осыпал костыль, наковальню, пресс. Потом пламя притихло, стало голубым, ровным…

Наконец железо раскалилось, начало светлеть — пора начинать. Веревка отпущена, быстрое, неуловимое для глаз движение — и молот с клещами уже в руках кузнеца, кажется, они сами прыгнули ему в руки. Багровый кусок железа выскакивает из огня и, чертя в полумраке светящуюся дугу, рассыпая искры, плюхается на наковальню; щипцы хватают болванку, переворачивают — раз, раз — несколько мгновенных ударов молота, и неправильной формы обрубок вытягивается, становится плоским и, загнувшись с одного конца, превращается в матово-красный наконечник.

Исфендияр бросил поковку в таз и, пока она шипела, остывая, вытер рукавом лоб. Боль куда-то ушла; тело прошибло потом, оно снова стало гибким, послушным; мышцы на груди молодо подрагивали от напряжения — все было как должно.

Исфендияр выждал минутку, отложил щипцы и, сунув руку в воду, достал только что откованное колечко. Железо еще не остыло, никто другой не смог бы взять его без рукавицы, но руки Исфендияра давно привыкли к жару и не обжигались, даже когда он доставал что-нибудь из огня. Исфендияр поднес поковку к свету, внимательно оглядел ее, выбрал из разложенных возле наковальни оправок самую маленькую, зачистил заусеницы, прошелся напильником по внутренней поверхности и, насадив похожее на серебряный браслет колечко на нижний конец костыля, оправил его маленьким молоточком.

Костыль этот Исфендияр делал по заказу чабана Абдуллы, того самого, что пас колхозных овец на горных пастбищах. Месяца два тому назад Абдулла получил известие, что сын его Магеррам ранен и находится на излечении где-то в России. Чабан продал пятнадцать овец и с помощью военкома Талыбова переправил солдата домой — поправляться, набираться сил на чистом воздухе. Сын у Абдуллы был квелый, болезненный, даром что вырос на сливках и свежей баранине, и, хотя сломанная в нескольких местах нога его давно уже срослась, никак не решался ходить без костыля.

Ну и будет же у них радости, когда солдат наконец ступит на раненую ногу! Исфендияр улыбнулся невесело, вздохнул…

Пожалуй, следует захватить костыль домой, на днях они вместе с фельдшером повезут его заказчику.

Старик надел куртку, присыпал золой тлеющие угли, взял в руки костыль и направился к двери. И тут ему опять стало плохо. Не понимая, что с ним происходит, теряя силы, Исфендияр прислонился к стене. Костыль выпал у него из рук. Тело сразу обмякло, обессилело…

Сколько времени это длилось, Исфендияр не запомнил. Лишь только боль начала затихать, он перевел дух, выпрямился и, радуясь, что его не застали в таком жалком положении, быстро припер ломом дверь. Потом, преодолевая головокружение, прошел по трубе через арык и не спеша зашагал к дому.

Он шел туда, где его не встретят ни Рахман, ни Бахман, где он увидит только усталые лица невесток и где долго будет лежать без сна, размышляя о пропавших сыновьях…

* * *

Весной сорок первого года, на майские праздники, в деревню приехал знаменитый силач-пехлеван. Он выступал на площади, перед правлением. До пояса обнажив могучее тело, пехлеван, поигрывая мышцами, легко поднимал многопудовые камни, а потом лег на коврик и велел поставить ему на живот принесенное из клуба пианино.

Кто-то из зрителей приметил лежавший неподалеку от коврика железный брус толщиной в руку у запястья, и в толпе заговорили о том, что этим брусом пехлеван опоясывается. Разумеется, в это мало кто верил. Не каждый день, конечно, приходится видеть, как, играя мышцами, человек ворочает каменные глыбы или ставит себе на живот пианино, но опоясаться железным брусом!

— Разве такой согнешь! — говорили в толпе. — Немыслимое дело!

И вдруг из толпы вышли два парня: невысокие, широкоплечие, а в бедрах — тонкие, через кольцо протащишь. Зрители оживленно зашептались: никак, Исфендияровы ребята решили посрамить пехлевана! Однако стоило молодым кузнецам приблизиться к пехлевану, все поняли, что о поединке смешно и помыслить: уж больно хрупкими и невесомыми казались эти стройные юноши рядом с огромным, по-медвежьи ступающим богатырем. Куда там! Да если они вместе возьмутся, им его с места не сдвинуть!

Люди обеспокоенно поглядывали на братьев, а старый Исфендияр просто не знал, куда глаза деть, даже четки перестал перебирать. Неужели ему придется выйти из толпы и, как ребятишек, пристыдив сыновей, прогнать их с площади?!

Однако оказалось, что кузнецы и не собирались схватываться с приезжим силачом. Они даже не подошли к нему, а направились прямо к железному брусу. Подняли его, взялись за концы, перехватились, берясь половчее, и… брусок в руках кузнецов стал гнуться, словно восковая свеча.

Раздались восторженные крики.

Старый Исфендияр молчал.

— Позор! — мрачно произнес он наконец. — Мне стыдно за моих сыновей!

Больше он не сказал ни слова. Сначала люди не поняли, в чем дело, но потом сообразили, что старый кузнец не зря стыдит парней; как-никак, а пехлеван посрамлен! И не какой-нибудь безвестный бродяга, а знаменитый Рагим-пехлеван, гордость и слава всего Азербайджана!

На лицах собравшихся стало проступать смущение. Братья совсем растерялись, стояли, виновато опустив головы, вихрастые, похожие друг на друга, как близнецы. Исфендияр убрал четки в карман и, запустив пятерню в бороду, обдумывал подходящие слова, чтобы как следует отчитать «дурней» за непристойное поведение. Но ругать сыновей ему не пришлось, пехлеван вперевалку подошел к молодым кузнецам, обнял их, обоих сразу, прижал к груди и стал что-то говорить им срывающимся от волнения голосом.

Что именно сказал пехлеван его сыновьям, Исфендияр узнал только вечером. Оказывается, знаменитый силач звал его парней в Баку учить своему искусству. Гурбан, бессменный председатель сельсовета, почитаемый в деревне не только как начальство, но и как один из самых уважаемых аксакалов, явился к Исфендияру вместе с Рагим-пехлеваном и несколькими стариками, и они все вместе стали уговаривать кузнеца отпустить сыновей в город.

«Прославятся ребята! — соблазнял Исфендияра председатель. — В газетах про них напишут, портреты печатать станут! И тебе почет, и всей деревне!»

Исфендияр был неравнодушен к славе — даром что всю жизнь провел в закопченной кузне — и сдался сравнительно легко; помолчал, ухмыляясь в усы, и сказал, что согласен отдать сыновей в обучение к пехлевану.

На следующее утро к дому кузнеца подъехала легковая машина, присланная из района за Рагим-пехлеваном. Стали прощаться. Старший сын поцеловал племянников, потом своих девочек, Бахман — тоже: сначала дочерей старшего брата, потом — своих близнецов. Все было обставлено очень торжественно, так, словно молодых кузнецов ждал не семичасовой путь в Баку, а долгое, трудное путешествие. И конечно, никому тогда не могло прийти в голову, что так оно и есть, что братья и вправду уезжают надолго, может быть, навсегда…

Сыновья писали Исфендияру. Сначала из Баку, где их поселили в общежитии спортивного общества, потом, с началом войны, письма их стали приходить со штампом полевой почты. Потом писем вообще не стало…

Две вещи в доме особенно остро напоминали Исфендияру о сыновьях: железный брус, который они согнули тогда на площади, и дорогой, разукрашенный перламутром саз, из-за которого Исфендияру пришлось продать корову.

Бахман, для которого куплен был этот саз, не был, конечно, ни певцом, ни ашугом, но у парнишки оказался приятный, мягкий голос, и, когда ему исполнилось пятнадцать, Исфендияр продал корову и купил сыну саз: что уж греха таить — кузнец всегда отличал меньшого.

На свадьбах и других празднествах Бахман внимательно приглядывался к исполнению ашугов, многое перенял от них и, как говорили сведущие люди, немало преуспел в этом искусстве.

Перед домом Исфендияра высился над колодцем неведомо кем и когда посаженный тополь; его могучий, корявый ствол весь испещрен был надписями — немало потрудились неизвестные люди, вырезая на коре узорчатые арабские буквы. Играл Бахман только здесь. Он пристраивался на одной из мощных нижних ветвей и, прислонившись спиной к стволу, принимался подбирать какую-нибудь незамысловатую мелодию. Голос его разносился по всей деревне.

Позднее, когда Бахман влюбился в Тубу, младшую сестру путевого обходчика Махара, ему пришлось взбираться повыше и петь куда громче — Махар с семьей жил возле железной дороги, примерно в полукилометре от деревни.

Зато, обручившись с Тубу, Бахман вообще перестал лазить на дерево. Парень уже не бренчал что есть силы, а сидел под деревом и, полузакрыв глаза, тихонько касался струн, извлекая из саза негромкую грустную мелодию. Знатоки утверждали, что именно в это время Бахман достиг наибольших успехов. Теперь и Исфендияру нравилось слушать Бахмана, не то что раньше, когда он «кричал петухом», одну за другой ломая о струны косточки.

Кузнец и сам пытался наигрывать что-нибудь немудреное, а когда сыновья ушли, все чаще стал снимать саз со стены. Достанет из футляра, сядет возле тополя, облюбованного Бахманом, прислоняясь спиной к его шершавому стволу, и тихонько перебирает струны… Песня звучит грустно, да и неудивительно — старик поет песню так, как она звучит сейчас в его сердце…

* * *

В деревне был фельдшер Хаджи, Хромой Хаджи, как его называли многие. Фельдшер действительно хромал на левую ногу — она у него от рождения была намного короче правой. Парень он был одинокий, бесприютный — ни жены, ни отца с матерью, ни дома; ютился в амбулатории — единственной комнатушке, которую выделило правление под медицину; там же за ситцевой занавеской стояла и его кровать. По утрам, перекинув через плечо видавшую виды санитарную сумку, зашитую разноцветными нитками, а кое-где даже скрепленную проволокой, фельдшер начинал обход. Прежде всего он спешил к чабану Абдулле — делать перевязку его сыну. Потом, припадая на короткую левую ногу, ковылял из бригады в бригаду, из звена в звено, из одного полевого стана в другой. Бинтовал руки, пораненные во время работы, мазал йодом ссадины, раздавал больным малярией хину, причем никогда не забывал помечать все это в тетради учета, которую всегда носил при себе в брезентовой сумке.

Вечером, когда садилось солнце, Хаджи отправлялся к болоту и надолго исчезал в зарослях камыша. Раздвинув густые камыши, можно было увидеть, как он, стоя по пояс в воде, посыпал известью листву. Известь в борьбе против комаров — это было открытием Хаджи, во всех других деревнях болота обрабатывались мазутом.

Еще в самом начале войны, отправившись зачем-то на станцию, Хаджи приметил груду мешков с известью. Брошенная в поле, под открытым небом, известь не раз уже, видимо, намокала, мешки прогорели, порвались, и куски слипшегося белого порошка рассыпались по земле. Трава, припудренная известью, почернела, и Хаджи сразу сообразил: раз известь так действует на растительность, ею можно обрабатывать болото — камыши засохнут и негде будет гнездиться комарам…

Фельдшер попытался узнать, кому принадлежат мешки с известью, но это ему не удалось. Вдоль железнодорожного полотна немало было свалено всякого добра: мешки со жмыхом, химические удобрения, какие-то ящики… Лежали они здесь с начала войны, и никто даже понятия не имел, чьи это грузы и есть ли у них хозяева.

Хаджи переговорил с начальником станции и огрызком карандаша, которым делал пометки в тетради учета, написал следующую расписку:

«Мной, Хаджи Дашдемир-оглы, жителем деревни Курбанлы, получено тринадцатого февраля 1942 года сто шестьдесят мешков извести для использования вышеуказанной в целях противомалярийной профилактики».

Хаджи отдал начальнику станции расписку, привел из деревни трактор с прицепом и перевез мешки поближе к болоту. Потом он собрал по домам старые, облезлые паласы и накрыл ими мешки, чтобы известь не промокла под дождем. С тех пор Хаджи каждый вечер приходил к болоту и посыпал известью камыши. Ему не только никто ни разу не предложил помощи, но ни один человек даже не полюбопытствовал, чем это он там занимается на болоте. Ну а в самом деле, кому это нужно — лезть в трясину, где тучами ходят комары, чтобы взглянуть на хромого чудака, который часами топчется в камышах, занимаясь каким-то непонятным делом.

Один только Исфендияр не мог оставаться равнодушным, глядя, как мучается фельдшер. Надо сказать, он даже чувствовал себя немного виноватым перед ним. Причина, по которой возникло это ощущение, на первый взгляд могла показаться забавной, хотя, если смотреть глубже, обстоятельства, сблизившие Исфендияра и фельдшера, были вовсе не такими уж веселыми.

Года за четыре до войны Хаджи пришел как-то в кузницу и, смущенно улыбаясь, попросил старика высватать за него Пери, сестру обходчика Махара: ты, мол, аксакал, уважаемый человек, тебе не откажут. Бедняга был бесконечно далек от мирских дел и понятия не имел, что девушка, которую он просил Исфендияра высватать ему, давно уже обручена со старшим сыном этого самого Исфендияра.

Год спустя, на свадьбе Пери и Рахмана, Хаджи, захмелев с непривычки, обнял Исфендияра и сказал ему с отчаянной храбростью: «Ладно, старшую сестру ты за сына отдал, высватай мне тогда младшую! Будь отцом родным, дядя Исфендияр. По гроб жизни должником твоим буду!» Несчастный и на этот раз промахнулся: Тубу, младшая сестра обходчика, тоже была просватана — она давно уже была невестой Бахмана, младшего сына Исфендияра!

С тех пор, встречая старого кузнеца, Хаджи всякий раз смущенно опускал голову и мялся, не зная, что сказать. Всеми способами старался он избежать этих встреч, но что можно поделать, если ты единственный фельдшер в деревне, — не станешь же обегать дом кузнеца и отказывать в медицинской помощи из-за своих личных отношений.

Что касается Исфендияра, он, напротив, искал встреч с фельдшером; завидев его, останавливал и подолгу расспрашивал о жизни. Побеседовав о том о сем, старик, прежде чем попрощаться, каждый раз как-то неопределенно вздыхал, переминался с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он все надеется услышать от Хаджи нечто важное.

Фельдшер молчал.

Шли годы. Все оставалось по-прежнему, а Пери одну за другой родила двух девочек, Тубу подарила мужу близнецов. Фельдшеру было уже под сорок, и он, видимо, оставил мысль о женитьбе, во всяком случае, ни к Исфендияру, ни к какому другому аксакалу с просьбой о сватовстве не обращался. Теперь Хаджи казался еще более одиноким и бесприютным, и, встречая его, Исфендияр всякий раз невольно вздыхал.

Когда сыновья ушли на фронт, старику и вовсе невмоготу стало видеть Хаджи таким обездоленным, и он старался хоть чем-нибудь помочь фельдшеру. По вечерам он нередко шел вместе с ним к болоту, жег сухую траву, дымом отгонял от Хаджи комариные тучи, а заметив, что мешок в руках у фельдшера опустел, подносил ему следующий, чтобы парень не месил попусту трясину. Все чаще Исфендияр стал звать Хаджи к себе в гости.

Едва фельдшер успевал разжечь примус, чтобы сготовить нехитрый холостяцкий ужин, как появлялся дядя Исфендияр и, не говоря ни слова, гасил примус. Это означало, что сегодня Хаджи ужинает у кузнеца. Фельдшер краснел, потел, извинялся, уверял, что идти он никуда не может, что у него гудят ноги, и если он сейчас же не ляжет, то завтра не сможет подняться. Однако не было случая, чтобы Исфендияр принял во внимание хоть какую-нибудь из его отговорок. Чаще всего он, не вступая в споры, брал парня за руку и вел к себе. Они ужинали на расстеленном под тополем паласе, потом старик поднимался, приносил из дома саз и, достав его из футляра, начинал тихонько перебирать струны…

…Был прекрасный июньский вечер. Легкий прохладный ветерок тихонько теребил листву. Невестки стелили кровати. Старый Исфендияр сидел под тополем, прикрывавшим своей плотной листвой почти весь широкий, ровный двор; догорал кизяк, зажженный в нескольких местах, едкий дым, расстилаясь под раскидистыми ветвями тополя, прогонял комаров, тучами вившихся над головой Исфендияра. В комнате горела семилинейная лампа, и балконные столбы широкими полосами темнели на фоне окон; вверху, под крышей, сонно посвистывали ласточки. На вершине тополя пощелкивал одинокий аист. Каждый год прилетал он в свое гнездо, и, такой же одинокий, улетал осенью в теплые края…

За долгие годы жизни Исфендияр привык к этим мирным звукам, он даже уже не слышал и не замечал их; грустный, усталый, сидел он на своем обычном месте и, как всегда, думал о сыновьях. Словно живые, стояли они перед его глазами; вот они с пехлеваном — тот обнимает их, прижимает к могучей груди и что-то взволнованно говорит; вот они уезжают — Рахман целует сначала племянников, потом своих дочурок, Бахман — сначала девочек брата, а потом уж своих близнецов.

О сыновьях Исфендияр мог думать бесконечно, он видел их в самых различных местах, за самыми разными занятиями. То они представлялись отцу дома за столом, то в кузнице, у наковальни, то возле колодца: обнаженные до пояса, они поливают друг друга из ведра и хохочут; он даже слышал, как плещется вода…

Последнее время Исфендияр чаще всего вспоминал сыновей стоящими рядом с пехлеваном. Старику почему-то думалось, что если бы прошлой весной пехлеван не увез полюбившихся ему парней в Баку, они не оказались бы мобилизованными в первый же день войны. Не попали бы они в неразбериху летних месяцев сорок первого года, а, кто знает, может быть, от них, как и от других деревенских парней, до сих пор приходили бы весточки…

Конечно, все могло выйти иначе: и пехлеван мог бы не заехать в деревню, и Рахман с Бахманом могли остаться в толпе, а не хвататься за ту проклятую железку — тут уж случай, судьба, от которой не уйдешь, но Исфендияр не хотел, не мог примириться с такой судьбой. Он сидел под старым тополем, касаясь лопатками его жесткой коры, и смотрел на деревню; редкие огоньки ее мерцали сквозь плотные кольца кизячного дыма, далекие поля уже погрузились во мглу…

Тревожно что-то у него последние дни на душе…

К чему бы это? Случится что или известие какое будет? Вот и в деревне стали замечать — не тот стал Исфендияр. Жалеют… Перешептываются за его спиной…

Остался, бедняга, со снохами… Он и глядеть на них не может: совсем с лица спали… Как вечер — в правление идет, а домой явится — во дворе отсиживается, ждет, пока расстелют постель… С горя старик пропадает…

Что ж, они по-своему правы, так оно и есть… Слаб ты стал, Исфендияр!.. Сердце болеть начало — уж куда дальше! Что ж делать-то? Бросить кузню? Отпустят, конечно. Тогда все правление на дыбы поднялось — не хотели, чтобы он опять к наковальне становился. Срамишь, мол, нас перед людьми: где это видано, на седьмом десятке за молот браться! Хотели даже из другой деревни кузнеца звать… Но старик настоял на своем.

— Ничего, послужу еще людям, сила в руках есть, да и голове легче — работа, она отвлекает…

Сказал и пошел открывать дверь кузни. Вот так… Что же все-таки придумать? Нельзя же часами сидеть под старым тополем и глотать кизячный дым!.. С тоски пропадешь! Работать? Стоять всю ночь у наковальни? А силы где взять? Может, сходить к Гурбану, попросить, чтоб написал в часть? А может, поехать в район к военкому Талыбову — пусть сам напишет… Он знает, куда обращаться…

Углубившись в невеселые мысли, старик не заметил, как, припадая на левую ногу, к колодцу подошел человек. Он появился незаметно, почти неразличимый в густом сумраке. Подошел, остановился в нерешительности, молча, поклонился и тихонько присел на край колодца. И только когда он слабым, хрипловатым голосом смущенно произнес: «Добрый вечер!», старик заметил гостя.

— Ты, Хаджи? Давно сидишь? Иди сюда!

— Да нет, дядя Исфендияр, я так, на минутку… Скучно чего-то стало. Думал, может, играете — послушать… Спокойной ночи, дядя Исфендияр… Я пойду…

— Сыграл бы я тебе, сынок, да не могу… Третий день как зарок дал. Пока Бахман не вернется… Ты уж прости…

Хаджи ушел. Ах, как нехорошо получилось! Как бы не обиделся… Ведь первый раз вот так пришел, сам, а это — хороший признак. Очень хороший. Значит, затягивается его рана. А может, и вовсе зажила… Окликнуть разве? Взять за руку: идем, дескать, посидим, чаю попьем?

Исфендияр стоял у колодца, глядел на темный силуэт человека, который, резко хромая, уходил по широкой, сероватой в сумерках дороге. Стоял и думал. Все из-за этого сна. Вернее, это даже и не сон, только голос он слышал, голос Бахмана. Он задремал тогда в кузне, сидя на табуретке. И вдруг услышал: «Если вечером, возвращаясь из правления, услышишь дома саз, значит, я вернулся».

Он вздрогнул, очнулся и стал думать, к чему бы это, есть ли какой смысл в этих словах. И снова задремал, и снова послышался ему голос Бахмана: «Знай, отец, если струны ослабнут — не миновать беды».

Исфендияр вскочил и, даже не прикрыв кузни, поспешно зашагал домой. Схватив саз, он вынул из футляра и дрожащими пальцами стал пробовать струны. Очень возможно, что они ослабли: почти год миновал с тех пор, как Бахман последний раз натягивал струны. Но струны оказались в порядке, и Исфендияр решил, что это добрый знак. Он вбил гвоздь повыше, так, чтобы не достали ребятишки, повесил саз и строго-настрого наказал невесткам не прикасаться к нему. Для старого Исфендияра это был теперь не просто нарядный, украшенный перламутром инструмент, а некий талисман, обладающий чудесной силой. И он ждал, напряженно ждал, когда эта сила проявит себя. Каждый вечер, приближаясь к дому, старик издали впивался глазами в дверь и затаив дыхание ждал, не слышатся ли звуки саза…

Желтый огонек заметался перед амбулаторией. Это Хаджи разжигал примус. Сядет сейчас, обхватит руками колени и будет задумчиво смотреть на коптящее оранжевое пламя…

Где-то неподалеку, на пустынной дороге, пролегающей меж кукурузными посевами, лениво брешут собаки… Может, все-таки пойти, объяснить?.. Нет, нельзя. Если хоть кто-нибудь узнает о том, что он слышал тогда в кузнице, с Бахманом случится беда.

В этом Исфендияр был твердо уверен.

* * *

В заросших камышом болотцах неумолчно квакали лягушки. Вдоль полотна железной дороги скользнул слабый свет фонаря — шла дрезина. Она приближалась бесшумно, перестук колес заглушался лягушачьим гомоном, и только когда они немножко затихали, стук колес и гудение мотора явственно проступали в тишине. Вдруг скользящий пучок света замер, распластавшись по насыпи, дрезина стала: вдали, за будкой обходчика, маячил красный семафор. С дрезины сошел человек.

Небо сплошь затянуло облаками, темнота стала гуще, плотнее, но и неяркого света фонаря на дрезине было достаточно, чтобы заметить, что прибывший, спустившись с насыпи, быстро зашагал к деревне. В том, что дрезина остановилась у будки обходчика и с нее кто-то сошел, ничего необычного, удивительного не было. Хайра или почтальонша Милли часто возвращались со станции дрезиной — дадут водителю пятерку, и все. Если же на станции останавливался воинский эшелон — а они простаивали там иногда сутками, — женщины, работавшие на хлопковом поле, бросали кетмени и бежали в деревню за молоком, абрикосами, каймаком, тащили все это солдатам. Возвращались они затемно, чаще всего на дрезине…

Словом, в том, что с дрезины сошел человек, не было ничего удивительного. Отчего ж тогда так заколотилось сердце у старого. Исфендияра? Незнакомец был уже еле виден, темный силуэт его исчезал, расплываясь в сумраке, а Исфендияр все стоял, не в силах оторвать от него взгляда. Может, это потому, что на прибывшем была шинель? И не только шинель: когда человек поравнялся с будкой обходчика и свет из окна упал на его фигуру, Исфендияр приметил мешок. Солдат с вещевым мешком за плечами!

Не разбирая дороги, путаясь в цепких кустах улгуна и полыни, Исфендияр бросился за солдатом. Но внезапно силы покинули его, он остановился и, не слыша ничего, кроме сумасшедшего стука сердца, громко закричал:

— Сынок! Эй, сынок! Остановись! Послушай!

Никто не отозвался. Слышно было только, как квакают в камышах неугомонные лягушки и звенят над ухом комары.

— Эй, кто там! Чего не отвечаешь?! Постой!

Снова никакого ответа.

И вдруг совсем явственно послышался всплеск. Недалеко, шагах в ста от Исфендияра, кто-то вошел в воду. Больше старик не сомневался — этот солдат здешний, местный: чужой не пошел бы болотом, а этот топает напрямик, оставив в стороне тропинку.

— Сынок! Стой! Сынок! Подожди! Сынок!..

«Чей же это, а? Вот радости будет! А вдруг…» — думалось ему.

Исфендияр даже мысленно не осмелился произнести слова, которые следовали за этим «вдруг»…

Солдат тем временем пересек болото и вышел на луг. Даже отсюда было слышно, как хлюпает вода у него в сапогах…

Исфендияр повернул обратно. Он больше не бежал, наоборот, осторожно поднимал ноги, цепляющиеся за буйные луговые травы, то и дело останавливался, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в деревне. Если в какой-нибудь дом вернулся солдат, сразу поднимается шум: крики, плач, смех… И собаки давно бы уж брехали как оглашенные… Что-то не слышно… Неужто обманули его старые глаза?.. Исфендияр направился к деревне. Он шел, останавливался, слушал, опять шел, опять останавливался… Лицо его покрылось испариной; сердце билось неровно, то и дело замирало, словно тоже прислушивалось…

Где-то поблизости фыркнул конь. Звякнула в лошадиных зубах уздечка… На краю деревни, в кроне старого тополя, похожего издали на огромный чернеющий стог сена, защелкал аист. И снова тишина…

Конь фыркнул уже совсем рядом. Исфендияр обернулся — прямая легкая фигура возвышалась над широким русским седлом. Старик узнал Гурбана.

— Исфендияр? — окликнул председатель. — Чего это тебя ночью по полям носит? Или телок потерялся?

— Да нет, человек тут один… с дрезины сошел возле будки…

— Какой такой человек?

— Да вроде военный, в шинели… В ту сторону подался, к деревне. Шинель, мешок за спиной… Думаю, солдат…

Дунул ветер, и огонек папиросы, став на секунду ярче, осветил острый кончик носа и большие умные глаза Гурбана. Позвякивая удилами, конь с хрустом жевал траву. Гурбан натянул уздечку, обернулся, бросил взгляд на деревню.

— Не похоже, что солдат… Шум бы подняли.

— Вот и мне сомнительно…

— Выходит, обознался ты, Исфендияр…

— Все может быть… Ох, ох!.. — Голос дрожал, Исфендияр для того и заохал, чтобы скрыть эту дрожь. — Выходит, подвели меня глаза…

— Иди-ка ты, Исфендияр, лучше домой, ложись спать! — Гурбан тронул коня. — А то гляжу, бродит какой-то полуночник…

Как же так? Ведь он сейчас своими глазами видел солдата!.. Шинель, мешок за плечами, даже пилотку на голове — и ту приметил! Вот ведь незадача… Как сквозь землю провалился…

Старик не заметил, что председатель, отъехав немного, повернул коня и, остановившись невдалеке, внимательно смотрит на него; в глазах у Гурбана мерцали отсветы папиросы. Только когда горячее дыхание коня коснулось его щеки, Исфендияр поднял голову.

— Исфендияр! С тобой говорят! Чего молчишь?

Старик почувствовал, как у него загорелись уши. Он наклонился, провел рукой по росистой траве и приложил ко лбу мокрую прохладную ладонь.

— Прости, Гурбан. Что-то я не в себе сегодня… Ты о чем?

— Чего это, говорю, хромой фельдшер вокруг твоего дома вьется?

— Вьется? Как это понимать?

— Говорят, зачастил к тебе. Будто бы сам его и приглашаешь? Так или нет?

Исфендияр настолько был удивлен этим неожиданным вопросом, что у него солдат выскочил из головы.

— Постой, постой… Это ты откуда же знаешь, что он ходит, что я его приглашаю?

— Слухом земля полнится! Но не в том дело. Не води его к себе, Исфендияр!

— Ты что, Гурбан? Ты что это такое говоришь?

— Дело говорю. Не обмишуриться бы тебе с этим хромым чертом! А сейчас — давай-ка домой! Бродишь ночью по степи, дом без хозяина бросил!

Гурбан дернул повод и, резко повернув коня, ударил его каблуками. Глухой топот копыт по мягкой, сочной траве скоро затих вдалеке, а Исфендияр все стоял в растерянности на дороге, пытаясь понять, почему так странно говорил с ним сейчас председатель.

* * *

Председателя сельсовета Гурбана, человека горячего, быстрого и на дело, и на слово, за глаза называли в деревне Гылынч-Гурбаном. Ходили слухи, что в свое время этот малорослый, худощавый человек с маузером в руке один выходил против сотни бандитов. Он пробирался в горы под видом пастуха или дервиша, подходил к бандитскому лагерю на расстояние пистолетного выстрела и, метнувшись за камень, мгновенно выхватывал маузер. Сам Исфендияр ничего этого не видел, но верил каждому слову — все это было очень похоже на Гурбана.

Днем председатель обычно не показывался на улице, сидел у себя в сельсовете или спал, но как только наступала темнота, садился на коня и уже до рассвета не вылезал из седла; с началом войны эти ночные дозоры стали у Гурбана правилом. Иногда среди ночи раздавался вдруг бешеный конский топот. «Опять, значит, сабля из ножен вон», — приподнимая голову с подушки, встревоженно думал Исфендияр. Однако старик твердо знал: Гурбан не такой человек, чтобы попусту горячиться, зря за саблю не схватится. А уж если схватится, так бьет наотмашь. Может, именно поэтому в деревне спокойно: ни воров, ни жуликов… Кругом только о них и разговору: то амбар очистили, то увели лошадей из конюшни, то выломали дверь в товарном вагоне… А у них в деревне все было спокойно, и люди твердо знали: пока Гурбан в седле, ничего дурного не случится.

Стоило только сцепившимся в драке мальчишкам напомнить о Гылынч-Гурбане, как драчуны сразу затихали; если обиженная мужем женщина грозилась пожаловаться председателю — угроза действовала незамедлительно. Этот сухой, неприметный на вид человек, взыскательный и к себе и к другим, давно уже стал для односельчан воплощением справедливости. Разумеется, Гурбан достиг этого не одной только строгостью. Не было дома, куда председатель не заглядывал бы хоть раз в неделю. А что касается семей фронтовиков, тут уж он до всего доходил: безошибочно мог сказать, пшеничный или ячменный хлеб едят в таком-то доме, доится ли корова и есть ли у ребятишек обувь, ходят ли в школу. А стоило какой-нибудь солдатке отлучиться, председатель во всех подробностях знал, куда и зачем ходила женщина и долго ли она отсутствовала. Если Гурбан вдруг переставал наведываться в какой-нибудь дом, можно было не сомневаться, что тому была веская причина.

Конь Гурбана, такой же малорослый и жилистый, как его хозяин, и такой же стремительный и легкий на ходу, давно уже скрылся за домами, чьи камышовые крыши редкими серыми пятнами темнели вдоль железнодорожного полотна, а Исфендияр все стоял и думал.

— Не обмишуриться бы тебе с этим хромым чертом.

Сказал — и был таков.

А как это понять? Если он сейчас же не увидит председателя и не разберется, в чем дело, он до утра глаз не сомкнет!

Гылынч-Гурбан — Гурбан-Сабля.

Слава Богу, легок на помине! Гурбан неожиданно опять вынырнул из темноты и натянул поводья.

— Никак опять ты? — удивленно воскликнул он.

Кузнец поднял руку и схватил коня под уздцы. Сердце тревожно сжалось, потом, словно выравнивая ход, застучало тяжело, медленно… Исфендияр не хотел сразу начинать разговор о фельдшере…

— И чего ты покоя не знаешь? — как ни в чем не бывало бодро спросил Исфендияр.

— А я как раз тебя хотел об этом спросить. Я что? Мое дело привычное — пока все не объеду, мне покоя не будет. Ты-то чего здесь забыл? С утра до вечера в кузне, а ночью по полям слоняешься…

— Так ведь я сказал — человек с дрезины сошел…

— Прости, Исфендияр, что-то не верится.

— Вот это да! Кому ж ты тогда верить будешь, если не мне, старику?!

— Да не знаешь, кому и верить!.. Время такое, война! Жизнь стала тяжелая, люди меняются, глядишь, и у такого почтенного человека, как ты, секретные делишки могут завестись… Я, как представитель местной власти, не могу пройти мимо подобных явлений!

— Бог с тобой, Гурбан, откуда у меня секретные дела?!

— Тогда объясни толком, ради чего торчишь ты здесь столько времени!

— Да я уже тебе сказал: какой-то человек сошел с дрезины…

— Ну ладно, пусть сошел. И пусть идет себе своей дорогой! А тебе-то что здесь стоять? Знаешь небось: в городе после двенадцати — комендантский час!

— То в городе… А нам это ни к чему.

— К сельской местности приказ, конечно, прямого отношения не имеет, тут другие порядки, но, сам понимаешь, время военное. Не имею права допускать, чтоб человек ночью по степи разгуливал! Председатель сельсовета — все равно что комендант, обязан поинтересоваться! Какая такая забота тебя по полям гоняет?

— Забота?.. Забот хватает, да избавит тебя от них бог! Ты вот сейчас насчет фельдшера намеки строил… Поосторожней, мол, как бы чего не вышло… Сказал, стеганул коня — и с глаз долой, а я стою, столб столбом, и в толк не возьму, о чем ты… Тебя уж и след простыл, глядишь, до деревни доскакал, а я все соображаю, прикидываю, к чему это ты, что за намек… Растолковал бы ты мне, Гурбан!..

Председатель достал из кармана папиросы, коробок, чиркнул спичкой…

Вспыхнувший огонек осветил его худое, темное лицо, большие выразительные глаза, казавшиеся чужими на некрасивом старом лице, покрытом частыми морщинами…

— Скажи, Исфендияр, болтал я когда-нибудь попусту?

— Упаси бог!

Гурбан потянул за поводья; ожидая, когда конь перестанет звякать удилами, приподнялся на стременах, огляделся и сказал, понизив голос:

— Зря мы тут разговор завели! Ночью в степи за версту слышно! Может, к тебе пойдем?

— Мой дом — твой дом! — Исфендияр даже охрип от волнения. — Сам знаешь — такому гостю всегда двери открыты. Только ты сейчас говори, здесь! Не могу я ждать, понимаешь? Да брось ты озираться — кому мы тут нужны? Говори, в чем дело?

— Ладно, слушай! Не доверяю я Хромому. Слышал кое-что насчет него… Войне радуется твой Хаджи! Перед войной, говорит, я жизни не видел, а теперь дело по-другому пойдет. Половина мужиков безногие вернутся, если вернутся… Будет, говорит, и на моей улице праздник — какую пожелаю, такую и возьму: захочу — вдову, захочу — девушку!

— Вранье! — Исфендияр даже руками замахал. — И кто такое выдумывает, чтоб у него язык отсох!

— Значит, не веришь?

— Нет.

Гурбан пососал папиросу, снова огляделся по сторонам.

Старик ждал, подняв на председателя глаза.

— Понимаешь, Исфендияр… меняются люди. Нельзя нынче сердцем все мерить.

— Ты про Хаджи хотел…

Гурбан в сердцах швырнул на землю окурок.

— Ладно, давай напрямик! Интерес имеет Хромой к твоему дому! К твоим невесткам!

Так и есть! Исфендияр уже начал догадываться, что услышит что-нибудь в этом духе. Значит, дошло до председателя, что Хаджи хотел сватать их…

— Как я тебя уважаю, Исфендияр, об этом толковать не приходится… — Гурбан говорил задумчиво, даже грустно. — Пятьдесят лет молот в руках держишь! В деревне колеса не отыщешь, чтоб не ты шину натягивал. Любую лопату возьми, любой кетмень — все через твои руки прошло. Замечательный мастер, отец двух сыновей-фронтовиков — я, Исфендияр, честью твоей дорожу как своей собственной! И охранять ее буду как зеницу ока!

Старик вздохнул и, словно опасаясь рассердить Гурбана, несмело коснулся ладонью его руки, лежавшей на луке седла.

— Да с чего ж ты это взял-то, Гурбан? Что-то не верится мне…

Гурбан резко отдернул руку.

— Я тебе все сказал! Слов на ветер не бросаю — ты знаешь!

У Исфендияра перехватило дух.

— Значит, говоришь… шашни завел Хаджи с моими невестками?

— Я этого не видел! Греха на душу брать не буду!

— Не видел? А чего ж говоришь? Я точно знаю, Хаджи — честный человек! Несчастный — другое дело! Невезучий!.. Помнишь, весной решение вынесли на правлении — дать ему коня, чтоб в бригады ездил?.. Дали. Лошадь как лошадь, ничего особенного, а он, как увидел коня под седлом, чуть не заплакал от радости. И опять не повезло парню! Сыпал в камышах известку эту проклятую, чтоб ей пропасть, — я неподалеку был, мешки подносил, — смотрим, а голова-то у коня раздулась — пень пнем! Пропала животина! Я тогда на правлении говорил: другого, мол, коня надо, а он…

— А он отказался, — раздраженно перебил старика Гурбан. — Я, говорит, невезучий, одного коня змея ужалила, другого волки съедят. Это мне все известно, не пойму только, с чего тебя на этот разговор повело?..

Старик вдруг потерял нить рассуждений, смешался… Он смотрел на недовольное лицо председателя, затененное длинным козырьком кожаной фуражки, и чувствовал, что глаза его наливаются слезами…

— Непонятный ты человек, Исфендияр. — Гурбан покачал головой. — Тебе толкуют: осторожней, мол, подозрительный он человек, честь твоя пострадать может, а ты? Защищать его от меня взялся?! Ну как с тобой после этого говорить?!

Старик молчал. Он стоял, уставившись глазами в землю, и машинально, сам того не замечая, помахивал рукой, отгоняя комаров, тучами вившихся вокруг его головы. Как же это выходит? Речь-то о нем идет, о его благополучии… Не дай бог, Хаджи и вправду замыслил недоброе. И как же это он ни разу не подумал — а вдруг неспроста к ним фельдшер зачастил?..

Сейчас только Исфендияру пришло в голову, что, может, он и сам хитрил все это время, не без задней мысли старался обласкать Хаджи: не сможет, мол, парень перешагнуть через дружбу, не станет зариться на невесток! Конечно, так оно и было! И Хаджи чувствовал это. Потому и краснел до слез, глаза прятал, потел от смущения. Гурбан уже закурил новую папиросу и посасывал ее короткими торопливыми затяжками… Он вроде бы и не хотел курить, а просто дымил, отгоняя комаров…

— Ты уж прости, Исфендияр, что не спешился я, не пристало с тобой, не сходя с коня, разговаривать… Я, понимаешь…

— Нет! — не слушая председателя, вдруг выкрикнул старик. — Не верю! — повторил он, не замечая, что кричит. — Враки! Чтоб такой человек хлеб-соль мою предал! Не верю!

— Ты что орешь? — Гурбан вздрогнул и настороженно огляделся по сторонам. — Потише не можешь?

— Не могу! Такое на человека сказать! Говори, откуда твое подозрение! Видел что?!

— Я уже сказал, — злобным шепотом ответил Гурбан, наклонившись к старику, чтобы тот мог расслышать его слова. — Видеть я ничего не видел!

— С чего ж тогда взъелся на парня?

— Чутье имею, ясно? Ты погляди, как он ходит: глаза в землю, тише воды, ниже травы! Вечно один, как сыч! Вон деревня-то — двести домов, а хоть раз зашел он к кому, кроме как по делу? А к тебе зачастил! Дня не пройдет, чтоб не наведался!

— Так ведь я сам его приглашал!

Гурбан пожал плечами.

— Ну, знаешь… Больше мне сказать нечего… С поличным я его не поймал — врать не стану!

Старик пристально поглядел на председателя — и вдруг, облегченно вздохнув, рассмеялся громко и весело.

— Чего ж ты мне голову морочишь? Чуть богу душу не отдал! Об одном только прошу тебя, Гурбан, — старик сразу посерьезнел, — если что знаешь, не скрывай! Детьми твоими заклинаю!

Гурбан затянулся и не сразу выпустил дым.

— Если бы у меня были дети, — он хрипло засмеялся, — я бы не хуже тебя в каждом пне теперь солдата видел! — И, наклонившись, он хлопнул кузнеца по плечу. — Стареешь, Исфендияр!

Темная степь с поблескивающими тут и там озерками, звездное небо, затянутое рваными облаками, деревня, спокойно спящая под камышовыми крышами, — безысходной тоской повеяло вдруг от всего этого на Исфендияра. Большего горя, чем бездетность, старик не мог себе представить — и, сообразив, что он сказал Гурбану, сразу забыл и солдата, и фельдшера.

— Прости! — тихо сказал Исфендияр. — Запамятовал… Видно, и впрямь старею.

Конь шел не спеша, пощипывая траву. Исфендияр держался за влажную от росы луку председателева седла, глядел снизу-вверх на светящийся кончик папиросы и все говорил, говорил…

— Брось ты эти мысли, Гурбан! Пусть ты осторожный, бдительный, или как там говорится, только Хаджи ты зря на подозрение взял! Это же золото, а не человек! А дело свое как знает! У сына Абдуллы в трех местах нога была сломана — вылечил! Не всякий врач такое сумеет! Теперь другое смотри: и дед мой, и отец, и жена-покойница — все от лихорадки до срока в землю легли… Говорят, нет на свете врага страшней Гитлера. А я так понимаю: комары эти проклятущие самому Гитлеру не уступят. А Хаджи один на один с ними сражается! Думаешь, легко в болото с комарами да змеями! Я понимаю, Гурбан, ты хочешь как лучше… Вся деревня знает, что ты не для себя, для людей живешь, может, потому и ростом не взял…

— Ну, взял — не взял… это к делу не идет! Уж какой есть! — Гурбан снова хлопнул его по плечу. — Вот что, Исфендияр: хватит про фельдшера! Не стоит он долгого разговора! А между прочим, будет тебе известно: сколько ни было на свете великих людей, все собой невысокие. Кроме одного — громадного роста был мужчина!

Исфендияру обязательно надо было убедить Гурбана, но раз человек сказал «хватит» — значит, хватит.

— И кто ж он такой был? — без всякого интереса спросил Исфендияр.

— Царь Петр Первый! Слыхал? Хотя откуда тебе?.. Я и сам-то не знал, Талыбов просветил. Позавчера в военкомат ездил — вздумалось мне чего-то, взял да и нацепил все свои регалии. Военком глянул — удивился. «Не знал, говорит, что ты у нас такой знаменитый!» Что ж, думаю, не знал, так знай! А он давай мне великих людей перечислять, какие только были, и все это с усмешечкой. Одним словом, дураком меня выставил. Ладно, думаю, давай, только не забывай, друг, что с Гылынч-Гурбаном дело имеешь. Разговариваем о том, о сем, все чинно, благородно, а я потихонечку прижался к нему, кобуру открыл и — раз! — пушку его к себе в карман! Вечером заглянул к нему — сидит, бедняга, лица на нем нет, позеленел весь. Ничего, думаю, пускай… Так и привез домой.

Гурбан достал из кармана браунинг, подбросил его на ладони.

— Что, хороша штуковина?

Старик скосил глаза, молча, взглянул на «штуковину», пожал плечами.

— Не носил бы ты при себе, Гурбан!

— Это почему? — Председатель сунул револьвер в карман. — Что будет?

— Опасное дело. Не приведи бог, рассердишься на кого да пальнешь! А пуля — она проворная, обратно не воротишь!

Гурбан снова вытащил браунинг, внимательно оглядел его.

— Зря тревожишься, Исфендияр! Оружие для меня дело привычное. Мне браунинг — что тебе молот! Случалось, небось, доведет какой-нибудь бригадир, ты ж его по башке молотом не трахал?

— Упаси Бог! И как такое на ум может прийти?

— Да я к примеру!.. Нет, Исфендияр, если оружие в умных руках, от него вреда не будет. Хуже, когда человек у него во власти, вот тогда и вправду плохо дело!..

Зацепившись ногой за куст, старик наклонился, сорвал ветку и неторопливыми движениями стал отгонять комаров.

— Это как же понимать, Гурбан?

— А вот так, Исфендияр… Самому довелось под маузером походить, потому и говорю. Не я его, он меня на людей гнал….

— Это известно. В народе про то немало толкуют…

— Про что?

— Про тебя. Как ты бандитов громил.

— Да?.. — Гурбан промычал что-то неопределенное и умолк. Лаская взглядом браунинг, подбросил его на ладони, спрятал в карман… — Да, поищет теперь военком свою пушечку!.. Страху натерпится, бедняга!.. Ничего! Зато как принесу да выложу на стол — целовать будет, в гости звать! Знаешь, что я ему тогда скажу? Доказать, мол, хотел, майор Талыбов, что я и вправду не так-то прост… Как полагаешь?

Но старик не слушал председателя. Он глядел на светящееся в темноте окно амбулатории и думал о своем.

— Несправедливо ты, Гурбан, о фельдшере судишь…

— Я ведь сказал уже — хватит! — Гурбан и впрямь не на шутку рассердился. — Вот, понимаешь, дался ему этот хромой! Не зови его к себе, и дело с концом! Иди ложись! Спокойной ночи!

— И тебе также. Куда ты теперь направишься?

— Как обычно, проеду, посмотрю… — Гурбан тронул коня. Потом потянул за узду, остановился и, обернувшись, внимательно посмотрел на старика. — Растревожил ты мне душу, Исфендияр. Несешь невесть что! Солдата какого-то выдумал… Знаешь, что: поступай как знаешь, води дружбу с кем хочешь, об одном прошу — не таись от меня!

— Бог с тобой, Гурбан! Чего мне таиться!..

— Ладно, ладно! Иди, ложись, завтра ведь не гулять! Посмотри на себя — больной совсем! И задумываться стал. Вчера вечером иду мимо, гляжу — под деревом сидишь. Я здороваюсь как положено, а ты и ухом не ведешь — задумался. Думать да сокрушаться — пользы мало! Надежду надо иметь! Ведь товарищ Сталин как сказал: будет и на нашей улице праздник!

— Золотые слова, Гурбан, да услышит тебя бог! Только надеждой и живем! А вот не задумываться мне никак невозможно…

— Ладно, Исфендияр, иди домой! Завтра вечером зайду, посидим, потолкуем… С утра-то мне в военкомат. Опять небось повестки лежат. Двадцать четвертый год на учет брать будут. Скоро одни ребятишки в колхозе останутся!

Гурбан уехал. Старик глядел на светящийся огонек папиросы — порывистый ветер то и дело сдувал с нее легкие искорки — и думал, что если бы председатель тоже проводил на войну сыновей, не смог бы он так думать ни о нем, Исфендияре, ни о других…

Снова вспомнился ему давешний солдат. Должно быть, и вправду глаза подвели… Появись в деревне фронтовик, сейчас бы такой переполох поднялся… Двести домов, а горе и радость у всех одни… Солдат! С фронта! Да тут бы и шум, и музыка…

Исфендияр наклонился, провел рукой по росистой траве, приложил ладонь ко лбу… Лоб горел, а спине было холодно, его всего трясло как в лихорадке…

* * *

A-а! Вот оно!.. Он знал, знал… Не обмануло отцовское сердце! Куртка сползла у Исфендияра с плеч, но он не нагнулся, не поднял… Домой! Там, на краю деревни, в его доме, звучит саз…

Сколько лет уже он не бегал! Дыхание вырывалось с хрипом, во рту пересохло, грудь разрывалась от боли… Но Исфендияр все бежал, бежал… Сын вернулся! Это он, Бахман! Сбылся, значит, сон! Не зря он дал зарок, не зря ждал…

Исфендияр добежал до калитки. Перед глазами все плыло, качалось… Огромный темный тополь наклонился ему навстречу, протягивая шумящие ветви; рыжее пламя, вырываясь из самоварной трубы, металось под порывами ветра из стороны в сторону…

Что же это, господи? Словно кинжалом бьет под лопатку! Но Исфендияр не остановился. Струны саза звучали все ближе, ближе… Ничего не видя перед собой, шатаясь, Исфендияр шел к дому…

Значит, вернулся… Пришел его младшенький… Совсем так, как виделось Исфендияру в мечтах. Вошел нежданно-негаданно, расцеловал детей, жену, невестку — соседей решил не поднимать среди ночи, — достал со стены саз, вытащил из футляра, прижал к груди и заиграл, призывая отца…

Качаясь, старик подошел к двери, толкнул ее и перешагнул порог.

Саз висел на стене, высоко, так, чтобы не достали дети… Старшая невестка, склонившись над тазиком, мыла голову одной из девочек. Вихрастые, голопузые близнецы, так похожие на его сыновей в детстве, сидели на тахте, мать крошила хлеб в стоявшие перед ними тарелки с молоком. Все это Исфендияр видел неясно, сквозь туман. В ушах у него все еще звучала музыка… Старик снова взглянул на саз, потом на невесток, на внуков… И вдруг все стихло. Стало темно. Исфендияр упал.

* * *

Открыв глаза, он вначале увидел лицо Хаджи, худое, усталое, сероватая бородка, похожая на комок спутанной шерсти; над маленькими, глубоко запавшими глазами — кустистые серые брови. «До чего же ты некрасив, бедняга!» — невольно подумалось Исфендияру.

Никогда раньше кузнец не видел фельдшера так близко. Может быть, поэтому ему прежде всего и пришла в голову эта мысль. Но, мелькнув в сознании, она сразу исчезла, и Исфендияр вспомнил все: солдата, сошедшего с дрезины, Гурбана с его тяжелым, непонятным разговором, голос Бахмана, раздавшийся вдруг в тишине ночи, и саз, преспокойно висящий на стене…

— Что скажешь, Хаджи? — кузнец невесело улыбнулся. — Сплоховал старый Исфендияр?

— Я еще с вечера приметил, что вроде плохо вы выглядите, — отводя глаза, негромко проговорил фельдшер. — Хорошо еще, что я неподалеку оказался.

— А что? Спета была бы моя песенка?

— Не дай Бог, дядя Исфендияр…

— Где дети-то? Не вижу их.

Невестки подошли поближе. Они улыбались, смущенно хлопая влажными ресницами. «Букашки» и оба мальчика жались к их ногам, хватались за подол. Глаза у детей были испуганные, настороженные…

На дворе залаяла собака, ей ответила другая, третья… Старик приподнял голову, взглянул на невесток — надо же разузнать, в чем дело, но, вспомнив, как обманулся совсем недавно, сердито нахмурил брови и опустил голову на подушку. Семилинейная лампа, вокруг которой роем кружились бабочки, стояла вблизи, на подоконнике, и в ее ярком свете можно было различить синеву на впалых стариковских висках; лицо было бледно, с мертвенным желтоватым отливом. Никто, кроме фельдшера, не замечал этих тревожных примет, зато Хаджи не отводил взгляда от Исфендияра, напряженно раздумывая о том, как сообщить этому тяжело больному старику, что ему придется долго пролежать в постели. Надо бы, конечно, сказать невесткам, да не хочется пугать… Как они сейчас рыдали у изголовья свекра!.. Да он и сам не знал, чем все это кончится.

Исфендияр повернул голову, пальцем поманил к себе внучат. Погладил влажные еще головки девочек, мальчиков усадил возле себя — одного по правую, другого по левую сторону.

— А ну, — бодро сказал он, — помните-ка дедушке руки, совсем пальцы застыли!

Склонив лохматые головенки, близнецы деловито принялись за работу.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес Исфендияр, чувствуя, как смягчается, уходит из груди боль, — и ребятишкам дело нашлось! — Он подмигнул Хаджи и отвернулся, пряча улыбку.

Шум на улице становился все громче. Исфендияру показалось, что кличут его невесток… А может, все-таки пришел кто-то… Видел же он; солдатская шинель, пилотка, мешок за спиной… Ну конечно, кричат! Что они, оглохли?! Да нет… Если бы они слышали шум и крики, как слышит их он, давно бы уже выбежали во двор… Вот опять: «Муштулук!» Снова, как тогда, когда до слуха его донесся звук саза, у Исфендияра тяжко забилось сердце, перед глазами все поплыло. И легкое облачко бабочек, порхающих вокруг лампы, стало вдруг плотным, темным…

— Так, Хаджи… Крепко, значит, напугал я внучат…

Фельдшер молчал. В руках у него поблескивал никелем шприц с длинной иглой…

Шприц этот Исфендияр почему-то видел отчетливо, хотя все остальное — бабочки, фигуры невесток, детские личики, — покачиваясь, расплывались в тумане…

— Это что ж такое, Хаджи? Никак лошадиной иглой колоть меня собрался? Я тебе…

— Эй, Пери! Тубу! Дядя Исфендияр! Муштулук давайте…

Исфендияр умолк. Это же совсем близко, у ворот. Наклонившись, фельдшер одной рукой доставал что-то из брезентовой сумки, в другой держал шприц — он даже не поднял головы. Невестки молча глядели друг на друга.

Старик не выдержал:

— Да что же это вы столбами стоите?! Зовут ведь! Совсем оглохли бабы!

Невестки метнулись к двери — бедняжки даже представить себе не могли, что их мягкий, обходительный свекор может так кричать.

— А ты что — не слышишь? — сердито окликнул он фельдшера.

Хаджи целиком был поглощен делом. Завернув Исфендияру рукав, он кончиками пальцев ощупывал литые мускулы, отыскивая место помягче, чтобы, смазав кожу йодом, вонзить туда иглу. Заметив, что больной раздражен, он отнял руку и заглянул ему в лицо.

— Ты что, дядя Исфендияр?

— Неужели, говорю, не слышишь? Кричат во дворе!

— На ухо я туговат стал… Как начал по болотам лазить, так уши и заложило, — усталым, спокойным голосом объяснил Хаджи. — Одни уши и были в порядке, а теперь и те никуда… Железное у тебя тело! Расслабь, пожалуйста, руку, иглу воткнуть невозможно.

— Да постой ты! — дрожащим от напряжения голосом перебил его Исфендияр. — Молчи!

— Пери! Тубу! — снова послышалось с улицы. — Где вы? Горло разодрала, кричавши! Тащите подарок! Поглядим, на что вы расщедритесь!

Кричала Милли, письмоносец. Эта худая, некрасивая девушка была круглой сиротой, жила у дяди. Когда того призвали в армию, Милли поставили письмоносцем. Письмоносец из сироты получился рьяный. Особенно старалась Милли, когда новости были веселые. Если приходило долгожданное письмо с фронта или, больше того, солдат возвращался домой, она как угорелая носилась от дома к дому, требуя подарков за добрую весть. Поговаривали, что Милли неплохо наживается на новостях — в сундуке у нее и тридцаток, и полсотенных, и добра всякого, а о чае и сахаре и говорить нечего.

Осторожно отстранив внуков, Исфендияр приподнялся, сбросил одеяло и, опираясь рукой о подушку, как был в одном белье, встал с постели. Надо разузнать, в чем дело!

Если Милли требует муштулук, значит, кто-то приехал! Не обращая внимания на фельдшера, негромко, но настойчиво повторявшего ему что-то, Исфендияр напялил штаны и, кряхтя, протянул руку за сапогами.

— Ну, Гурбан, кто прав? Я говорил — солдат приехал! Кому ж еще?.. В шинели, мешок за плечами, сошел с дрезины и — прямиком по болоту!.. Померещилось, говоришь. Вот тебе и померещилось!..

Влажный от колесной мази сапог скользил, вырывался из рук. Хаджи молча смотрел на трясущиеся от слабости старческие руки, не пытаясь вникнуть в то, что говорил Исфендияр.

Вошла Пери и быстро достала что-то из-под груды сложенных в нише постелей. Изнемогая от слабости, чувствуя, что не натянуть ему эти проклятые сапоги, старик поднял красное, набрякшее лицо и спросил, отдуваясь:

— Кто там, дочка? Кто приехал?

— Селим, брат Беневши! — ответила невестка и заспешила к двери.

— Селим? Ну что же, Селим так Селим! — кузнец разочарованно вздохнул и снова взялся за сапог. — И Селим не чужой, тоже на наших глазах вырос… Значит, еще один вернулся живой-здоровый… И слава богу! Ведь что получается-то: Гурбан говорит, одни ребятишки в колхозе остаются… А так все-таки кто-то уйдет, а кто-то и вернется. Бог, он все знает: где прибавит, а где и отбавит… Ты что, сынок, стоишь словно неживой? Или не рад?

— Почему не рад? Такому нельзя не радоваться!

— Что-то по лицу у тебя незаметно!

Фельдшер устало пожал плечами.

— У меня всегда так: и горе, и радость — все внутри остается. — Он вдруг опустил голову, и лицо его стало медленно заливаться краской.

Вошли невестки. Щеки у женщин разрумянились, глаза возбужденно блестели.

— Сейчас, доченьки, сейчас… Оденемся и пойдем… Поздравим с благополучным возвращением, поговорим… Дали что-нибудь сироте, доченьки?

— А как же? Келагай подарили.

— Правильно сделали. Случится в районе быть, специально возьму для нее что-нибудь, может, еще когда дарить придется… А не расспросили вы девушку — совсем Салим приехал или в отпуск?

— В отпуск, отец.

— А за что ж ему отпуск дали?

— Раненый он. Три месяца в госпитале отлежал, теперь отпустили домой, на поправку. На полгода, говорят…

— На полгода?.. Ну что же, и то хлеб… Сейчас такое время, не то что полгода — месяц, день, и тому цены нет! Ну что ж вы стоите, доченьки, снаряжайте ребятишек, всей семьей отправимся… Сегодня у Беневши праздник, а завтра, глядишь, и в наш дом солнышко заглянет… Товарищ Сталин как указывал? Будет и на нашей улице праздник! От Селима-то тоже вроде бы письма не приходили?..

— Не приходили, отец… Долго не приходили…

— Ну, вот видишь? Значит, и так бывает: не пишет, не пишет, да вдруг сам объявится! А вы мокроту развели…

— Да мы ничего, отец… Ты сам все переживал…

— Значит, выходит, вы умные, вам все понятно, а я, старик, не уразумею, что к чему? Здорово! Ну ладно, хватит разговоров! Собирайте ребят! Да нарядите получше, глаженое чтоб все было! А то глянет Селим — вот, скажет, без отцов-то и присмотреть за детишками некому… У, чтоб тебя! Не лезет, проклятый!..

Старик бросил сапог и, вытерев рукавом лоб, сердито взглянул на фельдшера.

— Чего глядишь? Не видишь — замучился старик? Не лезут окаянные! Ноги, что ли, распухли, чтоб им пусто было! Ничего! В галошах шлепать буду — все равно пойду! Мыслимое ли дело — с войны человек приехал! Да пособи ты, ради бога! Будь человеком!

Фельдшер, с недовольным видом наблюдавший за суматошными сборами женщин, обернулся к нему и негромко сказал:

— Нельзя тебе вставать, дядя Исфендияр!

Старик даже рот открыл от удивления.

— Ты что городишь? Как это — не вставать? Должен же я его с приездом поздравить!

— Правильно, дядя Исфендияр, поздравить нужно, да вставать-то тебе нельзя. После приступа необходимо лежать!

— Это как?

— У тебя были сердечные спазмы, — терпеливо объяснил фельдшер. — Тебе не то что в гости — с постели нельзя подниматься! Опять приступ может быть!..

— Надо же… И сколько мне в постели лежать?

— Самое малое — неделю… Ты прости, дядя Исфендияр, мне это и самому неприятно — тебе перечить. Но поскольку я опыт имею в таких делах… Раньше, чем через неделю вставать никак нельзя…

Старик усмехнулся.

— Значит, так: семьдесят лет не болел, а как прихватило — сразу в постель? Неделю на боку лежать?!

— Не на боку, на спине.

— Да какая же разница?!

— Большая, дядя Исфендияр. Ляжешь на левый бок — сердце прижмешь, боль начнется.

Исфендияр весело расхохотался.

— И где только ты этим премудростям научился?

— В училище, дядя Исфендияр. У меня хороший учитель был. В годах уже, вроде тебя, и врач замечательный!

— И он тебя учил, что, если на боку лежать, сердце болеть будет?

— Он меня многому учил, дядя Исфендияр. Шесть месяцев курс читал, про болезни сердца очень подробно объяснял.

Старик засмеялся, покрутил головой.

— Оно, может, и правда насчет левого-то бока, только это немцев касается. А нашему брату на каком боку ни лежи — вреда не будет! Помоги-ка сапоги натянуть!

— Нет, дядя Исфендияр. Сердись не сердись, помогать не буду!

— Что ж мне — босому шлепать?! — старик начал сердиться.

— Ни босому, ни обутому! Ты лежать должен!

— Надо же! — Старик в изумлении всплеснул руками. — Не думал, что ты такой упрямый! Оказывается, и у нашего Хаджи зубки есть! Ну, как знаешь!.. Дочка! Чего ты там в углу ковыряешься, подойди, помоги сапоги надеть! С фельдшером, я вижу, не столковаться! Иди сюда!

Обе невестки поспешили к постели. И тут фельдшер сделал такое, во что Исфендияр никогда не поверил бы, не случись это у него на глазах. Хаджи сумрачно глянул на женщин и резким движением отстранил их:

— Не вмешивайтесь!

— Вот это да!

Кузнецу невольно пришли на ум слова Гурбана о том, что Хаджи только с виду тихоня, но следом за этими словами в памяти тотчас же начали всплывать другие его слова, которые вспоминать не хотелось. Исфендияр постарался отогнать неприятные мысли.

— Так… Значит, силой будешь держать меня в постели?

— Как же можно силой?.. Я только прошу…

— Да, силой-то у тебя и не вышло бы!.. — Старик добродушно ухмыльнулся. — Жидковат ты против меня! Ладно, ты молодец, дело свое знаешь! Спасибо, сынок, за заботу. Но только за меня ты зря опасаешься. Я мужчина прочный. Не припомню, когда болел… Случилось раз воспаление легких — думаешь, я в постели отлеживался? Пошел в кузню, помахал молотом — вся боль потом вышла!

— Воспаление легких — совсем другая болезнь. А здесь сердце, дядя Исфендияр! Оно может не выдержать… Не вставай, прошу тебя! Я схожу к Беневше, объясню ей, что ты не можешь подняться, пусть Селим…

— Что?! — Старик решительно схватился за сапог. — Думай, что говоришь! Из-за какого-то старика джигит, фронтовик, раненый человек должен терпеть беспокойство! Да за солдата сотню таких, как я, не жалко!

Исфендияру удалось наконец всунуть ногу в сапог, он повеселел, оживился.

— Семьдесят лет по земле топаю — и ничего! Ну с какой стати я буду прохлаждаться? Сердце, видишь ли, сжалось! Да пусть сжимается, мне-то что! Нет, Хаджи, парень ты хороший, и к делу своему с душой, слов нет, но тут оплошал… Не обижайся, я тебе по-свойски — насчет меня ты маху дал! Да если ты мне, старику, добра желаешь, хочешь, чтобы скорей в силу вошел, сам должен сказать: «Иди, дядя Исфендияр! Иди! Как же там без тебя?» Подумай только — ведь ни одно доброе дело без Исфендияра не обошлось: свадьба ли, другой какой праздник… А тут сосед с фронта пришел, а Исфендияр будет в четырех стенах сидеть?! И все из-за того, что ослаб малость? Эй, хозяйки, долго копаться будете? Сейчас только идти. Пока не все собрались, сядем, поговорим. Кто знает, может, у него и для нас добрая весточка припасена?

Дядя Исфендияр встал и решительно направился к двери, довольный, что удалось наконец натянуть и второй сапог.

* * *

…На этот раз, придя в себя после обморока, Исфендияр увидел не фельдшера, а темное лицо Гурбана, сплошь усеянное морщинами. Грудь болела нестерпимо, то и дело ударяло под лопатку…

— Да… Занемог, выходит, старый, а?.. И впрямь занемог? — Исфендияр не узнал своего голоса: казалось, эти слова произнес не он, а кто-то другой — так не похож был этот слабый, жалобный стон на хрипловатый бас Исфендияра.

Старик повернул голову, беспокойным взглядом обвел комнату, отыскивая внуков и невесток. Они стояли в стороне. «Председателя стесняются», — подумал Исфендияр. Он хотел поднять руку, чтобы знаком подозвать женщин, но рука оказалась непомерно тяжелой, не легче молота, которым он орудовал в кузнице. «Что ж это, — встревожился старик, — и голоса нет, и руку поднять не могу…»

— Доченьки, подойдите ко мне!

Женщины, окруженные испуганно примолкшими ребятишками, молча приблизились к постели.

— Вы уж не больно за меня беспокойтесь, — неуверенно начал старик. — Слышите, дочки… — Исфендияр с трудом перевел дух, — шума зря поднимать не нужно… Не знаете вы своего свекра — Исфендияра не так-то просто положить на лопатки! Пока ребята не вернутся, я богу душу отдавать не собираюсь!

Невестки слушали молча, смотрели в землю — рядом сидел Гурбан.

— Слышите, что говорю?

— Слышим, отец.

— Ну и ладно. А сейчас ставьте самовар — гость-то у нас какой!

Гость почему-то молчал. Он сидел на краю тахты, сдвинув на глаза фуражку с красной звездочкой на околыше, и курил, углубленный в свои мысли. Исфендияр смотрел на густые, медленно рассеивающиеся клубы дыма и вспоминал, как все это случилось…

Селим сидел в переднем углу, у стены, пестро разукрашенной вышивками и картинками. Он курил, облокотившись на маленький столик. На кроватях, на подоконниках и просто на покрытом кошмой полу сидело множество гостей: женщины, ребятишки — все они не отрывали глаз от солдата.

Когда Исфендияр и сопровождающие его невестки и внуки вошли в комнату, все поднялись с мест. Встал и Селим. Исфендияр видел его словно в тумане — сердце стискивала нестерпимая боль, в голове мутилось…

Он стоял в дверях, глядел на невысокого, широкоплечего солдата и чувствовал, что сейчас упадет… Что он говорил Селиму, что тот ему отвечал — этого Исфендияр не помнит. Ему подали табуретку.

— Садитесь, дядя Исфендияр, садитесь! — настойчиво повторял женский голос над самым его ухом… Скорей всего, это была Беневша… Исфендияр сел. Смотреть на Селима он не мог. Вообще-то, если уж говорить по совести, Селим кузнецу никогда не нравился. «Пустой парень, болтун», — ничего другого Исфендияр не мог бы сказать о Селиме. Но то было до войны… Сейчас перед ним был совсем другой человек. Еще в дверях, мельком глянув на Селима, старик поразился: вместо развязного, нагловатого парня, который всегда был ему не по душе, перед Исфендияром стоял ладный, подтянутый солдат — ни дать ни взять его Бахман!

Женщины наперебой расспрашивали о чем-то Селима, тот отвечал, но Исфендияр не мог разобрать ни единого слова, все сливалось в многоголосый, ровный гул… Он уловил только одно: Хаджи уехал за лекарством — пробираясь болотом, Селим сбил повязку, рана открылась, и фельдшер, вскочив на чьего-то коня, поскакал на станцию. Женщины хотели сами перевязать рану, но Селим не дает, ждет фельдшера… Больше Исфендияру ничего не удалось расслышать…

И вдруг среди монотонного гудения голосов кто-то громко назвал его имя: Милли, почтальонша. Она смотрела на Исфендияра с какой-то неприятной откровенностью, глаза у нее странно поблескивали — первый раз Исфендияр видел у Милли такие глаза.

— Что тебе, дочка?

Касаясь сидящих на полу голыми, исцарапанными о колючки ногами, девушка протискалась к Исфендияру и, присев рядом, боком привалилась к старику.

Это ему не понравилось.

— Келагаем от меня не откупишься, дядя Исфендияр! — Милли захихикала.

— Чего же ты хочешь?

— Шелковое платье!

— Ладно, куплю.

— А чего это ты такой мрачный? — развязно продолжала Милли. — А, дядя Исфендияр? Чего хмуришься? Селим тебе такое известие привез!..

Сердце у Исфендияра сжалось и замерло, стиснутое болью.

— Какое… известие?.. — Исфендияр с трудом выдавил из себя эти слова, хотя они прозвучали почти спокойно.

— Такое известие! Живы, говорит, твои ребята! Слыхал?

Она заглянула ему в лицо, обдав резким винным запахом. Вот оно что! Исфендияр не раз уже слышал, что женщины начали пить. Получит солдатка «черное письмо», складываются и посылают Хайру на станцию. Потом пьют тайком — «горе облегчают». Поговаривали, что и Милли нередко подносят стаканчик — вместо муштулука. Он-то не верил: не пойдут, мол, наши женщины на такое. Вот и сейчас: уж на что от Милли вином несет — никакого сомнения, а ему не верится… Правда, не до того ему сейчас, дай бог на табуретке удержаться…

— Я знал, — чужим голосом прохрипел Исфендияр, обеими руками вцепившись в края табуретки. — Сердце чуяло… Когда же он видел парней-то моих? Дочка, ты приходи ко мне в дом, бери, что по нраву придется: тряпки там какие или что!.. А платье шелковое — само собой! Куплю! Все куплю! Корову продам, коли надо! Как невесту тебя разряжу! Где ж он их видел-то?..

— Да ты что, не слышишь? Слушай!

В ушах стоял шум: размеренно, словно волна о берег, кровь била в виски. Старик прижал ладони к лицу, смежил веки, стараясь понять, вникнуть в смысл того, что говорит о его сыновьях Селим…

— Кузнецами они оба — и Рахман, и Бахман… Лошадей куют. Маршалу Буденному коня ковали…

Старик отнял руки от лица, обернулся к Селиму, но не увидел ничего, кроме густых клубов дыма…

— Везет дяде Исфендияру! Самому Буденному сыновья коня куют!

— Хм… Как же это — куют?.. — Старик не мог скрыть разочарования. — На такой войне, и вдруг — коней ковать? Не могли мои сыновья на это согласиться… Нет, сынок, тут, наверно, ошибка вышла… Ты как: сам их видел или рассказывал кто?

— Люди говорили…

Люди… Сам, значит, не видел… Безотчетное раздражение все сильнее охватывало Исфендияра:

— А кто ж тебе говорил? Когда?

— Русский один, дядя Исфендияр. Месяца два назад разговор был…

«Месяца два… — мгновенно прикинул в уме Исфендияр. — А писем нет уже полгода…»

— Я в разведку ходил, дядя Исфендияр… На ту сторону, в тыл врага. Встретился с одним русским парнем. Зашел у нас разговор, он и говорит: «А у нас, говорит, в части твои земляки служат, два брата. Они, мол, и до войны кузнецами были, и сейчас при кузнице…» Ну, я первым делом — как зовут. «Имен я, говорит, их не знаю, но ребята приметные, силы громадной… Младший еще на сазе играет, и голос у него замечательный…»

Милли, качнувшись, уперлась рукой в колено Исфендияра и заглянула в глаза.

— Как же это… — услышал он громкий шепот. — Где же Бахман саз в России возьмет? Ведь он свой дома оставил, на стенке… Чего несет… — Милли всхлипнула. — Ишь муштулук получить хочет!

По комнате прошло движение. Женщины перешептывались, обеспокоенно поглядывали друг на друга…

А Исфендияр по-прежнему не мог ничего различить, колеблющаяся завеса дыма скрывала от него все лица. И вдруг ему показалось, что дым рассеялся…

В ярком свете тридцатилинейной лампы, доставленной сюда по случаю торжества из кабинета Гурбана, Исфендияр увидел множество глаз, устремленных на Селима. Солдат сидел, опустив голову, и кузнец ясно видел, как багровеют, наливаются кровью его уши.

Сейчас он был похож на того, прежнего Селима…

Исфендияр отпихнул девушку и, не в силах разогнуться от боли, обернулся, взглядом отыскивая невесток. Они беззвучно плакали, опустив келагаи на самые глаза.

«Букашки» и близнецы удивленно поглядывали то на мать, то на тетку и никак не могли сообразить, зачем они плачут, когда дядя солдат принес добрые вести…

Старик с усилием поднялся и пошел к двери. У порога он обернулся и бросил взгляд на солдата. Селим сидел не шевелясь, низко опустив голову. Беневша, красивая, статная молодуха, стояла возле брата, положив руку ему на плечо, и смущенно и в то же время укоризненно глядела на Исфендияра. «Ну, чего тебе? — говорил ее взгляд. — Что он тебе сделал плохого?» Старик отвернулся, вздохнул. Кто-то взял его под руку. Больше Исфендияр ничего не помнил — перешагнув порог, он тут же упал на землю…

* * *

— Что молчишь, Гурбан?

— Думаю…

— Тоже нашел занятие! Мыслями долгов не заплатишь! Давай садись поближе, разговор есть!

— Завтра разговоры будут, Исфендияр. Вернусь из военкомата — потолкуем. Нам с тобой как следует потолковать надо. А пока — будь здоров!

— Ну как же так? Невестки самовар развели…

— Спасибо, Исфендияр, в другой раз. Сейчас в район надо послать за доктором. Врач тебе нужен.

— Мой врач при мне, — Исфендияр обвел взглядом комнату, отыскивая Хаджи: фельдшера не было. Кузнец приподнял голову, заглянул через открытую дверь во двор, освещенный пламенем, вырывающимся из самоварной трубы; ни под тополем, ни у колодца Хаджи не было видно. — Где же он? Или со станции не вернулся?

Гурбан бросил на пол окурок и придавил его концом сапога.

— Тебе его лучше не видеть, Исфендияр!

Исфендияру вдруг не хватило воздуха. С усилием подняв руку, он отбросил с груди тяжелое, толстое одеяло.

Боль сильнее стиснула сердце. На это Исфендияр не обратил внимания — к боли он притерпелся, — но пальцы! Какое странное ощущение — словно не своя, а чужая, жесткая рука коснулась его груди!

Неудобно выгнув шею, Исфендияр заглянул председателю в глаза, затененные длинным козырьком фуражки.

— Почему ж мне его не видеть?!

— Об этом уже был разговор…

— Да Господи! Неужели не убедил я тебя? Ведь сказал же я: оставь его, Гурбан!..

— Рад бы оставить, да не могу…

— Убей меня бог — не понимаю! Какая же за ним провинность?!

— Провинность серьезная. Такого богатыря, как ты, чуть на тот свет не отправил!

— Он? Меня?

— Тебя. Ну ничего… Если не дай бог что случится, не миновать Хромому трибунала!

— Что ты городишь, Гурбан? Хаджи виноват в моей болезни?!

— Не Хаджи, а Хромой!

— Пускай Хромой! Пускай будет хромой, кривой, глухой, безногий! Причем тут моя болезнь?!

Гурбан закурил новую папиросу, отодвинулся в угол тахты и окинул Исфендияра озабоченным взглядом.

— Лежи ты, ради бога! Не подымайся! И головой не верти! Объяснять я сейчас ничего тебе не буду.

— Не будешь? — Исфендияр даже задохнулся от негодования. — Да!.. Выходит, правда война людей калечит! Видать, и тебя прихватило! Виляешь, выкручиваешься…

— Да не дергайся ты! — Гурбан болезненно поморщился. — Ложись!

— Лечь-то я лягу! Только поднимусь ли?.. Если так дело пойдет, пожалуй, не встать!..

Ничего не ответив, Гурбан наклонился, укрыл старика одеялом, глубоко затянулся и, отвернувшись, выпустил дым в сторону.

— Эх, Исфендияр, — председатель бросил взгляд на открытую дверь и заговорил вполголоса, словно сообщал важную и не очень утешительную новость, — хороший ты человек! Можно сказать — золотой человек!.. И всех на свою мерку меряешь… А люди знаешь какие стали? Второй год война… а если еще год протянется? Пораскинешь вот так мозгами — тошно становится!.. Ведь в каждом дьявол сидит! Каждый…

— Значит, по-твоему, и в фельдшере дьявол? — нетерпеливо перебил Исфендияр.

— Еще какой! В нем, брат, сам шайтан засел! Я давно приметил… Исфендияр безнадежно покрутил головой: не убедить, ни за что не убедить ему этого человека!

— Почему же я-то этого шайтана не вижу, Гурбан?

— Тебе не увидеть, ты святой! Сердцем людей меряешь, а это — мерка обманная!

— А какая же верная, Гурбан? — старик в сердцах отбросил одеяло.

— Верная? Умом!

— Выходит, меня умом бог обидел?

— Не в том смысле, Исфендияр! Тебе что — ты лицо частное. А я — власть, за людей отвечаю! Ведь жизни не вижу! А что поделаешь — долг! Сейчас первое дело бдительность, осторожность! Чуть ослабил поводья — беда! Слыхал небось, как с Хайрой получилось. Оштрафовать я ее хотел, спекулянтку, — куда там! Набежали со всех сторон аксакалы: пожалей, мол, старуха трех сыновей на фронт проводила! А чертова баба туда же фокус выкинула — три тысячи на танк внесла… Ладно, думаю, может, одумается… Как же, одумается такая! Знаешь, что натворила? Запрягла ночью арбу — и за вином! Целую бочку привезла, в сено затолкала, в самую середину! Раздобыла где-то граммофон, назвала к себе молодых солдаток, позакрывали окна-двери — и давай! Сначала песни пели, а как разомлели солдатки от песен, поить их начала! Спаивает баб, стерва! Пропадут!

— Это точно, Гурбан, дело опасное… — задумчиво подтвердил старик.

— Вот я и говорю… Вино — это такое дело… Я, Исфендияр, насчет одной девки мнение твое хочу знать…

— Постой, Гурбан, — старик с усилием поднял руку, — мы же насчет фельдшера толковали…

— Вот еще дался он тебе, чтоб ему пусто было!.. Насчет Хромого я тебе все растолкую, не беспокойся. Ты сперва вот что скажи: есть у нас в деревне девка-сирота, та, что письма разносит… Как ты насчет нее полагаешь?

— Не понравилась она мне сегодня… — Исфендияр вздохнул.

— А что? — Гурбан затянулся и взглянул на него со спокойной уверенностью человека, не сомневающегося в неопровержимости собственных выводов. — Чем она тебе не понравилась?

— Пьяная была. Последнее дело: девка — и вином несет! Не иначе к Хайре в сети попала.

— Хм… Значит, только это?..

— Чего ж еще?.. Дальше уж вроде некуда… А вообще сказать — бесстыжая девчонка: что пройдет, что сядет — и все не как порядочная!

— И все?

— Больше вроде ничего такого…

— Ничего? Эх, Исфендияр, мало же тебе известно! А вот Гылынч-Гурбан знает! На то он здесь и поставлен! Так вот, Исфендияр, в сироте этой голоногой тоже дьявол сидит! Да еще какой! Миллионерша она!

— Ты что, Гурбан, в своем уме?

— Я знал, что усомнишься, — председатель усмехнулся. — Не веришь, значит?..

— Да как же не верить, если ты говоришь?.. Только… Люди ей, конечно, немало дарят…

— Дарят! Обманом берет!

— Обманом?

— Именно! Поступил на днях сигнал — я сначала не поверил. Ладно, думаю, посмотрим… Прошу Беневшу, чтоб вызвала девку к себе, задержала бы на часок-другой… Та, конечно, вызвала, а я тем временем пришел, отпер ее сундучок… И что, думаешь, я там увидел?

— Деньги?

— Нет! Письма! Целая груда!

— Письма? С фронта?

— Именно! Читала — и в сундук!

— Постой, постой, Гурбан!.. Позови-ка невестку, пусть еще одну подушку сунет под голову! Значит, она письма прятала? Выждет время, а потом достанет — и гони муштулук?!

— Нет… Я ее еще не допросил. Но, полагаю, что она письма припрячет. Ну, два, три письма, а потом, когда люди уж совсем заждутся, то несет куда надо: нате, мол, радуйтесь, а мне — подарок!

— Надо же! И как у нее руки не отсохли! Чтоб ей счастья не знать!

— Ну, если все это подтвердится — счастья ей не видать, это уж точно! Письма я все обратно сложил, как были, на хозяйку цыкнул, чтоб не болтала. Думаю, не скажет, побоится… Выслежу, дознаюсь, кто девку подбил на такое дело: одной бы ей вовек не додуматься! — Гурбан взял вторую подушку, подложил ее Исфендияру в изголовье. — Так удобно?

— Удобно. Слушай, Гурбан, а когда ты письма в руках держал, читал ты их?

— Штуки три просмотрел так, мельком… — Эти слова Гурбан пробормотал еле внятно, усиленно дымя папиросой…

— А как там… от моих?.. — Старик умолк, сразу вспомнив «добрую весть», которую пришлось ему выслушать от Селима… Да к чему спрашивать — достаточно было взглянуть на Гурбана, чтобы понять, что в сундучке у Милли не припасено для него ничего хорошего…

— Такие-то дела… — негромко сказал Гурбан. — Ну как, согласен, что не зря я осторожным стал?

— Не знаю, Гурбан… В одном ты прав — губит война людей! Губит!

Со двора послышался мужской голос. Гурбан взглянул на дверь и поднялся.

— Вроде пришел кто-то… Засиделся я. До завтра, Исфендияр. За доктором надо послать!

— Да сядь, ради бога! Какой еще доктор! Ты ведь так и не сказал про Хаджи…

— Опять ты о нем! Давай-ка положи голову на подушку! Вот так. И лежи. Не время нам сейчас о фельдшере разговаривать! Станешь на ноги — потолкуем!

Гурбан решительно направился к выходу, едва не столкнувшись в дверях с высоким худощавым человеком, — это был обходчик Махар, старший брат Исфендияровых невесток.

Если бы старик мог разглядеть лицо Махара, он заметил бы, что сват чем-то встревожен. Но Исфендияру был виден только силуэт вошедшего, и, не придав появлению Махара особого значения, он протянул к председателю дрожащую от напряжения руку:

— Постой, Гурбан! Нельзя так!..

Председатель обернулся.

— Вернись, Гурбан! Подойди поближе! Хочешь знать, как моя болезнь, муки мои называются? Ожидание! Жду, жду… второй год жду! Ты-то хоть не томи, не могу я больше! Говори, что Хаджи сделал!

Гурбан молча, направился к постели. Лицо у него было мрачное, сосредоточенное.

— Прикрой дверь! — не оглядываясь, бросил он.

Махар тотчас отступил назад, закрыв за собой дверь.

— Издалека придется начинать… — Гурбан устало взглянул на старика. — Тебе уже семьдесят, мне за пятьдесят… Знаем друг друга как свои пять пальцев. Правильно?

— Надо думать…

— И какой я человек, какой председатель, кого я караю, кому помогаю — все это ты знаешь не хуже меня! Так ведь?

— Да ты о деле говори, о деле!

— Так вот, о деле. Я знаю точно: Хромой виноват и должен быть наказан!

— В чем же его вина?!

— Вот пристал! Не хотел я заводить этого разговора… Но что поделаешь — вынудил ты меня! Ладно! Помнишь, пять лет назад Хромой просил тебя высватать за него сестру обходчика? Было такое дело?

— Было… А откуда знаешь?

— Эх, Исфендияр, давно бы пора тебе знать: не может быть тайн от Гылынч-Гурбана… Так вот… Через год на свадьбе, когда Рахман женился, Хромой тебе что сболтнул спьяну? «Ладно, мол, старшую твой сын у меня отнял, я не в обиде, высватай только мне младшую!» Было это?

Исфендияр со вздохом покачал головой.

— Быть-то было, только к чему старое ворошить?

— Надо. — Гурбан говорил спокойно, веско. — Ты мне сейчас на один вопрос ответь, и на этом покончим: ты отдыхать будешь, а я пойду врача добывать. Почему Хромой до сих пор бобылем живет? А?

Но Исфендияр не мог уже отвечать. Боль снова стала невыносимой, он дышал с трудом, перед глазами качались и расплывались какие-то круги… Собрав все силы, старик перевел дух и хрипло зашептал:

— Ах, Гурбан, Гурбан… Где у тебя глаза! Ты говоришь — дьявол… Не дьявол в нем, Гурбан… В Хромом Хаджи ангельской красоты человек, такой, что ты и представить себе не можешь!.. Почему, говоришь, бобылем живет… Чего ж тут не понять? Обида у него… Пери не удалось сосватать, младшую надумал взять — опять не вышло… Вот он и решил: значит, на роду мне так написано. Ты другое скажи: тычет он людям в глаза своей бедой? Нет! Служит он людям, Гурбан. Как верный раб… Вылезет вечером из болота, а руки — как подушки, вспухли все от комаров… И так каждый вечер… И ведь никто не заставляет… Вот какой он человек!.. И на такого парня поклеп возводить!.. Вожу, говоришь, его к себе… В гости приглашаю… Да я, если не посижу с ним вечером, не потолкую, мне сна нет, словно камень какой на душе… Говоришь, за невесток моих тревожишься, за честь их? Да они с посторонним слова не вымолвят. И голоса-то их никто не слышал, все шепотом… Разве за таких можно опасаться? Эх, Гурбан, Гурбан!..

Кузнец хотел еще что-то сказать, но сил не хватило…

Председатель смотрел на его напряженное, потемневшее лицо, на блестящий от испарины лоб и молча хмурил брови. Бросил на землю папиросу, сердито растоптал ее каблуком… Потом закурил новую и, не сказав больше ни слова, пошел к двери…

Старик молчал. Хотелось закрыть глаза, хоть на миг забыть обо всем…

— Дядя Исфендияр! — послышался в комнате взволнованный мужской голос. — Как же это так? — Голос у Махара был негромкий, чуть-чуть дрожащий, как и у его сестер. — Председатель фельдшера в сарай запер! Говорит, будто он тебе вредный укол нарочно сделал! Как же так, дядя Исфендияр?!

Старик молчал. Ни отвечать, ни возмущаться не было сил… Он лежал, закрыв глаза, и с тоской думал о том, что зря он все это говорил, напрасно пытался убедить Гурбана.

* * *

Врач, вызванный из района, приехал завтра под вечер. Больного дома не оказалось — дядя Исфендияр обычным своим тяжеловатым шагом подходил в это время к правлению.

У стены, дымя чубуками, сидели рядком старики. Кузнец поклонился, приветствуя сверстников. Сегодня они были у него дома: слух о том, что Исфендияру опять стало плохо и его уложили в постель, быстро распространился по деревне. Гости перебивали друг друга, шумели, сердились и всеми силами старались успокоить Исфендияра и доказать ему, что Селим сказал правду. Сейчас стариков словно подменили: завидев Исфендияра, они лишь кивками ответили на приветствие и проводили его неодобрительными взглядами. Нетрудно было понять, что появление Исфендияра прервало оживленный разговор. Говорили, конечно, о фельдшере, о его, Исфендияра, невестках, о чести солдатских семей и о том, что не зря, видно, Гурбан посадил Хромого в подвал. Возможно, нашлись и такие, которые открыто осудили бы его дружбу с Хаджи… Иначе почему бы им молчать — совсем это сейчас не пристало, следовало бы выразить радость: как-никак вчера два раза падал замертво, а вот — на ногах!

Из коридора слышался монотонный женский голос. Сводку читала не Беневша — ее, видимо, отпустили сегодня, брат приехал. Заходить Исфендияр не стал, он миновал правление и напрямик зашагал на пригорок, к «арестантскому сараю», как называли в деревне полуразвалившуюся ветхую халупу, темнеющую невдалеке у дороги.

«Арестантский сарай» давно уже пустовал. И все гордились этим: и сельчане, и сам Гурбан, а больше всех старый кузнец. Каждый раз, завидев издали эту никому теперь не нужную постройку, Исфендияр мысленно хвалил председателя. Перед сараем Исфендияр остановился, оглядел дверь. Она была заперта. Гурбан только прикрыл ее, продев в петлю щепку. Впрочем, это было понятно — замок оказался бы ни к чему. Со вчерашнего вечера, с той самой минуты, когда Махар рассказал ему, что председатель посадил Хаджи в сарай, каждого, кто появлялся в комнате, Исфендияр просил об одном — отпереть сарай и выпустить парня на волю. Но никто не соглашался это сделать. Как можно выпустить фельдшера, если сам Гурбан запер его в сарае?!

Старик вытащил щепку, швырнул ее на землю и в сердцах толкнул дверь ногой…

Внутри было темно и тихо. Пахло прелой соломой.

— Хаджи!.. Где ты, сынок?

Никто не ответил.

Вытянув перед собой руки, Исфендияр сделал несколько шагов.

— Ты что, заснул?

Хаджи не спал. Он смотрел на темнеющий в проеме двери знакомый силуэт и изо всех сил стискивал зубы, стараясь сдержать подступившие слезы.

Но это ему не удалось. Хаджи шагнул навстречу Исфендияру, припал к его плечу и заплакал.

— Как же так, дядя Исфендияр, — говорил он, всхлипывая, как ребенок. — Как я теперь жить буду, людям в глаза глядеть?! Сам Гурбан в сарай посадил! Справедливый, неподкупный!.. За что он меня опозорил?!

— Хватит! — строго сказал старик и взял фельдшера за руку. — Не о чем тут долго толковать! И слезы лить не с чего!

— Как же так не с чего, дядя Исфендияр? Ведь пятнадцать лет работал! Ревматизм нажил в болоте, ноги сгубил! Оглох совсем, слышу хуже тебя, старика! И все… все прахом пошло!..

Перед правлением уже собралась толпа: старики, женщины, ребятишки… Все не отрывая глаз смотрели на двоих людей, стоявших возле «арестантского сарая»…

Жмурясь от яркого света, фельдшер достал платок и трясущимися руками стал вытирать глаза.

— Смотри, дядя Исфендияр! Смотри, как глядят! — И, не сдержавшись, Хаджи снова всхлипнул.

— Может, хватит? — Старик укоризненно покачал головой и взял фельдшера под руку.

— Смешно ведь: не доктор больного ведет, а больной — доктора!

Они спустились под горку, прошли мимо правления и, не глядя на притихшую толпу, направились к дому Исфендияра.

— Не думай больше об этом, сынок, — терпеливо повторял кузнец. — Ошибся Гурбан.

— Случается… Понять бы мне только, какая его муха укусила: всех стал брать на подозрение! Да и люди вслед за ним… Как-никак заслуженный человек, ему от всех доверие… Ну ничего, Исфендияр тоже не первый год в деревне живет…

В домах по обеим сторонам улицы открывались двери, хлопали ставни… На дорогу ложились полосы света, в них метались тени беспокойно двигавшихся людей. Исфендияр не смотрел по сторонам. Он и так знал, что односельчане в смятении: поражены и даже оскорблены его поведением. Не в силах они понять, почему эти два человека идут рядом, плечом к плечу, и старик держит под руку молодого…

— Ну ладно! — Исфендияр вздохнул. — Все забудется, все на свое место встанет!..

И вдруг он остановился — в полосе света, падавшей из окна какого-то дома, стояла на дороге Милли и, не отрываясь, глядела на него. Потом она сорвалась с места, подбежала к Исфендияру, схватила его за руки и, бормоча что-то непонятное, стала осыпать их поцелуями.

Старик удивленно смотрел на девушку и, не скрывая брезгливости, старался высвободить из ее рук свои.

— Ты что, дочка? Чего ты хочешь-то, не пойму!

— Прости, дядя Исфендияр. Прости, ради бога! Виновата я перед тобой. Напоили меня вчера бабы. Вот я и наговорила… А ты… а с тобой случился припадок!..

Старик вздохнул.

— Припадок — что?.. В припадке ты не повинна… Тут болезнь виновата. Я тебе, дочка, другого простить не могу! — Он невольно взглянул на Хаджи, подумал секунду и решительно обернулся к девушке: — Пойдем! Покажешь мне письма!

— Какие, дядя Исфендияр?!

— Те, что в сундуке заперты!

Свет, падавший из окна, был достаточно ярок, чтоб увидеть, как побледнела Милли.

— Кто тебе сказал про них, дядя Исфендияр?..

— Кто бы ни сказал! Пойдем, дочка!.. Я должен прочитать письма!

— Не нужно! Не надо тебе их читать! Не надо!..

У Исфендияра перехватило дух. Сердце замерло и рванулось, подстегнутое острой болью…

— Показывай письма!

— Нет, нет! — Она в исступлении трясла головой.

— Давай ключ! Давай, тебе говорят!

— Дядя Исфендияр! Не надо! Это плохие письма! Плохие!

Старик стоял перед девушкой, переминаясь с ноги на ногу.

— Никому их не покажу! Никому!

Исфендияр взял девушку за руки, отнял их от лица и несколько мгновений молча глядел ей в глаза. Глаза были красные, мутные от слез и от вчерашнего хмеля, но он, старый, умный человек, не мог не видеть их ясной, прозрачной чистоты.

— Никому! Никому! Я сожгу их! — уже шепотом повторила Милли.

— Так… — чуть слышно сказал Исфендияр, с трудом переводя дух. — Значит, там… — Он не договорил.

Милли снова закрыла лицо руками и бросилась куда-то в темноту, меж домами…

Сразу позабыв и Хаджи и все, что перед этим произошло, Исфендияр сделал было несколько шагов за девушкой, потом повернулся и, тяжело волоча ноги, медленно пошел к дому…

…Окно было распахнуто настежь, на подоконнике горела семилинейная лампа. На балконе, под самой крышей, сонно посвистывали ласточки… Сколько времени просидел он под тополем, касаясь лопатками его шершавой коры, Исфендияр не знал… Издали, оттуда, где была железная дорога, послышался знакомый перестук колеи — шла дрезина. Старик даже не взглянул в ту сторону.

Кто-то неслышно приблизился и остановился возле колодца. Посидел несколько минут, встал…

Старик обернулся.

— Уходишь?

— Надо идти, дядя Исфендияр… Спокойной ночи…

— Постой, сынок… подожди. Принеси-ка мне саз… Он там, на стенке…

Сабир Ахмедли (1930–2009)

ПЕРЕД ВЗЛЕТОМ

© Перевод С. Мамедзаде

В поселок приехал новый учитель. Учитель был коренным местным жителем, и многие еще помнили худощавого, смуглого паренька, каким он уезжал в город. Пять лет учебы в институте очень изменили его, и в поселке он был принят как совершенно новый человек. Каждое утро, направляясь по единственной улице в школу, он чувствовал на себе любопытные взгляды земляков. В первые дни в небогатом событиями местечке только и было разговоров, что о новом педагоге. Больше всех о нем говорили, конечно, дети — перебивая друг друга, они смело рассуждали о его знаниях, слегка досадовали на строгость и требовательность, рассказывали о том, как уважает учителя директор. Учитель, конечно, знал об этих разговорах, но виду не подавал.

— Главное — работа, — говорил он себе и со щедростью молодости отдавал детям все приобретенные в институте знания.

Очень скоро он стал любимцем всей школы. В том классе, где он стал классным руководителем, было двадцать учеников. За первой партой сидел ладный, широкоплечий паренек с густыми бровями и не по годам серьезными глазами — один из лучших учеников в школе. Когда никто в классе не мог ответить на вопрос учителя, взгляды невольно обращались к нему, и он вставал и отвечал ровным, спокойным голосом. Летели дни, месяцы, и в отношениях между учителем и учеником появилась невидимая и неосознанная неприязнь, которая стала внутренне отдалять их от всего класса. По-прежнему ученик был предельно внимателен на уроках. И любой свой промах, каждое неловкое движение или сказанное невпопад слово учитель читал в ровных, сохраняющих неизменное выражение спокойствия глазах ученика.

Учитель был доволен жизнью, ему нравилась его работа, и только странные отношения, установившиеся между ним и этим учеником, тревожили его. Каждый раз, когда он смотрел на него, в нем возникало чувство какой-то неосознанной вины. Внешне никаких причин для беспокойства не было. На уроках ученик сидел всегда в одной и той же позе — подперев рукой щеку, он внимательно слушал учителя. Но было в этом внимании что-то такое, что когда он встречал взгляд мальчика, то невольно отводил глаза. Ему казалось, что мальчик собрал всю свою волю, сконцентрировал все свое внимание, чтобы заглянуть ему в душу, прочесть то, что скрыто от всех. Постепенно учитель стал сторониться своего ученика. С каждым днем он все больше сознавал, как под воздействием какой-то неведомой силы исчезает та непринужденность, которую всегда чувствовал, ведя урок в классе. После занятий учитель возвращался домой, но даже по дороге продолжал думать о своем ученике. «Ну что случилось? — спрашивал он себя. — Он самый дисциплинированный и способный в классе мальчик. И ты любишь, ценишь его. Когда отвечает он, ты спокоен, ты отдыхаешь… Уж не завидуешь ли ты ему? Тому, что он, скорее всего, оставит в жизни более заметный, яркий след, чем ты. Нет! Что угодно, только не это!»

Учитель был молод и преподавал первый год. Но за этот год он понял одну истину: он никогда не должен завидовать ученику. Ученик — это воспитанник учителя, будь он стар или молод. И хороший ученик — это гордость учителя. И необходимо соблюдать дистанцию.

…Шли последние дни учебного года. В учительской классные руководители вместе с другими преподавателями ставили годовые оценки, подводили итоги. Разговор вертелся вокруг тех учеников, которые получили по всем предметам отличные оценки. Худощавый, энергичный, не по годам молодо выглядевший математик сказал, имея в виду того ученика:

— С чистой совестью вывожу ему пятерку.

По обыкновению, скупой на слова старик-завуч, покачав головой, неожиданно вставил:

— Отличный ученик, но очень уж высокомерен, — и, словно удивившись своей собственной смелости, заерзал на месте и умолк. Затем поднял голову и окинул взглядом собравшихся в комнате. Смущение старика передалось и молодому учителю. Завуч словно прочел его мысли. Но он не решался высказать свое мнение, не желая чернить ученика, который был способнее многих, был гордостью школы. А может быть, он не хотел согласиться с оценкой завуча, подсознательно чувствуя и находя в этом пареньке какие-то черты, роднящие их. Слова старого учителя неожиданно положили конец спорам. В учительской наступила тягостная тишина.

Вечером, по дороге домой, молодой учитель встретил группу своих учеников. Лучший ученик шел чуть впереди своих товарищей. Ребята поздоровались с учителем. Поздоровался и тот — гордо и чуть снисходительно. «Откуда в нем это самомнение? — думал учитель. — А может, это не самомнение? Может быть, это просто выражение веры, возникшей от сознания своей необыкновенности, неординарности, от осознания своей силы? Ну нет! Вера в свои силы не должна принижать других. А в этом широкоплечем парне, гордо вышагивающем впереди своих товарищей, ясно выражено сознание своего превосходства над другими. Я должен уничтожить его высокомерие. Я не могу допустить, чтобы он отдалился от людей, остался в одиночестве. Учитель, ты воспитываешь человека будущего. Пусть он будет простым, чистым и добрым. Очень легко двойку превратить в тройку, а четверку — в пятерку. Можно за месяц подтянуть самого отстающего ученика. Но ни один искусный врач не в силах исцелить духовного калеку, человека с червоточиной в душе. Учитель! Только ты в силах излечить его!»

Спор с самим собой взволновал его. Он понимал, что воспитание требует спокойствия, терпения, такта. Нужны месяцы, а может быть, и годы. Но почему он так взволнован? Может, он разглядел в этом ученике самого себя, каким он был раньше? Вот возможно. Но решение уничтожить самомнение мальчика было бесповоротным.

Прошел год. Никем не видимая, не допускаемая даже в мыслях и словно забытая самим учителем, эта скрытая борьба вновь вспыхнула в новом году. С наступлением осени старшие классы были направлены на уборку хлопка в один из крупных колхозов на берегу Аракса. С первого дня для учеников — да и для учителей тоже — началась новая жизнь, совершенно не похожая на прежнюю. Молодой учитель поселился в одной комнате с двумя коллегами. Утром просыпались все сразу. Учителя и ученики носили из канала воду, умывались. Девушки и ребята разводили во дворе огонь, готовили чай. После завтрака ученики группами отправлялись в поле. Ребята собирали хлопок, учителя помогали им. Молодому учителю нравилась эта обстановка. Больше того, он понимал, что именно в такой обстановке в отношениях учителя с учеником возникают настоящее уважение, настоящая привязанность и любовь. Единственное, что беспокоило учителя, это то, что ребята оторвались от книг и занятий. Жизнь в колхозе, полная трудовых забот, отодвинула на второй план все, что казалось таким важным в школе. И только на одном ученике никак не отразились эти перемены. Даже походка его осталась неизменной. Прямая горделивая осанка, ровный спокойный взгляд. Держался особняком, старался никогда ни во что не вмешиваться. Даже в поле, надевая нагрудник и собирая хлопок, он умудрялся оставаться таким же, как прежде — внимательным, усердным учеником.

Однажды учитель отпустил ребят с поля раньше обычного. Оставалось несколько корзин с хлопком, учитель думал с помощью шофера быстро погрузить их в машину и догнать учеников. Уже вечерело, когда подошла машина. Шофер оказался не из трудолюбивых. Он вышел из машины и, отойдя в сторонку, закурил сигарету. Учитель, не зная, что предпринять, оглянулся по сторонам. К нему неторопливо подошел лучший ученик. Корзины, что и говорить, были тяжелые. Тужась под их тяжестью, они кое-как погрузили их в машину. Возвращались с поля, когда было уже совсем темно. Мальчик шел рядом, стараясь не отставать от учителя.

— Тебе нравится такая жизнь? — спросил учитель.

— Нравится, — ответил парень, словно отвечая заученный урок.

— Не устаешь на работе?

— Нет.

— И тебе действительно нравится здесь?

— Жизнь как жизнь. Не совсем нормальная, правда… Мне кажется, что в отношениях учителей с учениками не должно быть такой свободы. Ученикам рано держаться на равной ноге с учителем.

Этот паренек считал, что между людьми должен быть справедливый барьер, который нельзя нарушать. Ему казалось, что эта граница нарушена и только он, единственный, понимает это и хочет сохранить ее.

— Почему ты сторонишься ребят? — спросил учитель.

— Я близок с ними, насколько это возможно.

— По-моему, ты несколько высокомерен.

— Такой уж у меня характер.

— Характер можно изменить.

— Характер изменить трудно. Особенно если в этом нет нужды.

— Преимущества нашей нынешней жизни в том, что она связывает, сближает, как-то роднит нас. Как учителей, так и учеников. Напрасно ты не хочешь понять это.

— Кому что нравится, — сказал мальчик и умолк, всем своим видом показывая, что не намерен продолжать спор. «Тебе не нравится эта жизнь. Потому что это равенство, эта свобода в отношениях с учителями доступны для всех. Именно поэтому они тебе не по душе. Ты не хочешь быть равным с другими!»

Однажды вечером все ученики и педагоги собрались в одном из классов. Не хватило стульев, и некоторые устроились прямо на полу. Один из ребят играл на таре, черненькая, похожая на цыганку девушка озорно подыгрывала ему на бубне. Один за другим ребята входили в круг и кружились в медленном танце. Молодой учитель сидел рядом с таристом и глядел в неосвещенный угол комнаты, где стоял тот парень в кругу нескольких своих товарищей. Лиц их не было видно. Они не принимали участия в танце, лишь изредка хлопали особенно удачливому танцору. Парень стоял, опершись рукой о косяк двери, всем своим видом показывая непричастность и полное равнодушие к происходящему. Он глядел так, словно все происходящее в этой комнате — дешевое зрелище, а он только сторонний наблюдатель. Учитель физкультуры подошел к этой группе, приглашая ребят на танец. Они отнекивались. Учитель взял двух учеников под руки и вывел их на середину комнаты. Парень, не меняя позы, с плохо скрытым презрением глядел на своих товарищей.

Когда кончился танец, и ребята вернулись на прежнее место, учитель физкультуры вновь направился в их угол. На этот раз он пригласил этого лучшего ученика. Несмотря на все просьбы, парень отказался выйти на середину комнаты. Ребята загалдели:

— Пусть станцует!

— Он отлично танцует!

— Нет, он не может. Еще никто не видел, как он танцует, — заспорили ребята.

Смеясь, учитель физкультуры чуть ли не силой выволок его на середину комнаты. Он встал в центре круга и посмотрел на молодого учителя.

— Танцуй! — сказал кто-то из ребят.

— Я не умею.

— Танцуй!

— Я не умею.

Комната разделилась на два враждующих лагеря — а парень остался одиноким по-прежнему.

— Как же, боится уронить свое профессорское достоинство! — не выдержав, сказал молодой учитель.

— Я не профессор.

— Ну значит, будешь им.

— Да, буду! — сказал ученик, властно оглядев всех, и вышел из комнаты.

Откровенный вызов, прозвучавший в его ответе, задел всех присутствующих. Своим ответом он словно говорил: «Да, я выше вас всех. Я не могу участвовать в ваших дешевых представлениях. Да, я буду профессором. Ты не смог им стать, ты уже никогда им не станешь, а я стану!». Его дерзость не оскорбила учителя. Сила убежденности мальчика в своей необыкновенности потрясла его.

Вскоре ребята вернулись в школу. Первый урок молодой учитель проводил в своем классе. Когда он вошел в класс, ученики все как один поднялись из-за парт. Учитель удовлетворенно оглядел ребят. Крепкие, загоревшие, они словно не вмещались в эту комнату. Он чувствовал, что ребята очень соскучились по школе. Но когда он остановил взгляд на передней парте, ему показалось, что между ним и классом выросло препятствие в виде глыбы льда.

Шли дни, но лед в отношениях учителя с лучшим учеником так и не таял. Стремление учить, воспитывать, отдавать все лучшее своим ученикам не заглохло в учителе. Только это стремление не относилось к этому ученику. Учитель был непреклонен в своей неприязни к нему. «Эгоизм, — рассуждал про себя учитель, — это раковая опухоль. Безжалостная болезнь, охватывающая не только тебя, но и все вокруг. Эти девятнадцать человек, каждый день заполняющие класс, чувствуют себя ниже одного человека. Его презрительное превосходство подавляет их достоинство, сковывает инициативу. Надо сделать так, чтоб они почувствовали свою силу, поверили в себя. Тогда в классе не будет места превосходству кого бы то ни было».

Учитель всеми силами старался подтянуть отстающих учеников. Он часто вызывал их к доске, занимался с ними после уроков. Лучший же ученик внешне оставался неизменным. Можно было даже подумать, что он доволен этим удивительным соперничеством с учителем. Но в последнее время чувствовалось, что в глубине души он стал бояться и сторониться учителя. Наступила самая ответственная пора, приближались выпускные экзамены. Первый экзамен был письменный. То, что лучший ученик писал блестящие сочинения, было известно всем. Он мыслил широко и содержательно. Но иногда, торопясь записать мысль, пропускал буквы или даже проглатывал целые фразы.

Пришла весна, поселок оделся в зелень, в школе впервые за долгое время раскрылись окна. Классы наполнились светом и теплом. До экзаменов оставалось совсем мало времени. В учительской обсуждали кандидатуры будущих медалистов. Все в один голос называли имя лучшего ученика. И только молодой учитель высказался неопределенно:

— Все покажут экзамены…

Решительнее всех высказался старик-завуч.

— Золотая медаль не дается одному ученику. Это прежде всего итог труда всех учеников и нас, учителей.

— Совершенно верно, — подтвердил учитель.

— Я не знаю, что у вас приключилось там, на уборке хлопка, я понимаю, он высокомерен, тщеславен, заносчив, но медали достоин.

Теперь в спор включился учитель математики.

— Знаешь, давай говорить откровенно. Ты и сам ведь несколько заносчив. Все-таки не забывай, что он еще мальчик. Столько людей хотят знать твое решение, а ты возомнил о себе бог знает что. — Почувствовав, что переборщил, математик постарался смягчить свои слова: — Мальчик-то сирота. Дядя воспитывает его. Надо ему помочь. Ну, ответил тебе не так, ничего страшного. Да он, наверное, и сам теперь переживает.

Другие учителя, видно, и не собирались возражать математику.

Но молодой учитель стоял на своем:

— Вера в свои силы, глубокая убежденность, что тебя ждет яркая, полная свершений жизнь, гордость, рожденная этой убежденностью и верой, — естественны и прекрасны. Но иное дело, когда человек переоценивает свои силы и способности. Гордость в нем неотделима от высокомерия. Вместо того чтобы увидеть и уничтожить это высокомерие, мы награждаем его золотой медалью и отправляем во взрослую жизнь… Он уйдет, но куда, по какой дороге?.. Высокомерие сделает его слепым, отдалит от товарищей, друзей. Не даст возможности увидеть, оценить силу, способности других. Весь мир покажется ему всего лишь фоном, оттеняющим его персону. Он будет чувствовать себя выше всех людей — знакомых и незнакомых. Так пройдут годы. И наступит миг, когда он уверует в то, что достиг тех высот, которые недоступны ни одному смертному, не подозревая даже о своем падении. И это не будет простой ошибкой — это будет трагедией. Большой трагедией… Может, и я был таким, может, и я был заносчивым, высокомерным. И может, прав был этот ученик, когда говорил: «Ты не смог стать профессором, а я стану». Может, прав математик, который сказал: «Ты и сам несколько заносчив». Но я снова повторяю: прежде чем дать ему золотую медаль, мы должны понять, куда, какими путями пойдет он по жизни.

В ясное майское утро ученики собрались в школе. Они пришли необыкновенно торжественные, приодетые. А лучший ученик пришел один с тем же деланным спокойствием на лице. Поздоровался с учителями, сидевшими на веранде, прошел в класс. Прозвонил звонок, и экзамены начались. Учитель написал на доске темы. Ученики склонились над своими тетрадями.

Вечером учитель, устроившись в пустом классе на втором этаже, стал проверять работы. Он очень волновался за своих учеников. Осторожно приоткрыв дверь, в комнату вошел завуч.

— Можно? — сказал он, виновато улыбаясь. Потом присел рядом с учителем, снял кепку, вытер пот со лба. С грустью оглядев стол, стопки ученических работ, он сказал: — Проверяешь… Ну, как написали?

И только уходя, виновато кося глазами, объяснил причину своего неожиданного визита:

— Ты проверял его работу?

— Еще нет, — ответил учитель.

Старый педагог откашлялся и, словно переборов себя, сказал:

— Все-таки тяжелое у него было детство. Без отца ведь рос парень. Сейчас у него дома все в страшной тревоге. Очень прошу тебя, не будь особенно строгим к нему.

— Он хочет медали?

— Нет, отнюдь нет. Он боится, что срежется. Он говорит, что где-то пропустил букву, а какую-то фразу написал неправильно.

Завуч, словно скинув с себя тяжелый груз, облегченно вздохнул и вышел. И почему-то после его ухода молодого учителя охватила непонятная грусть. «Что это за просьба? Откуда этот страх?» Он мог ожидать любой просьбы, но только не этой. Он даже не допускал и мысли о таком повороте событий. Учитель отыскал работу лучшего ученика и, увлекшись чтением, не заметил, как отложил в сторону ручку.

Иси Меликзаде (1934–1995)

ТАЛИСМАН

© Перевод Д. Каракмазли

В Борчалы Агарагим провел всего одну ночь.

Тоже глупость, ей-богу, — вчера приехал, а сегодня кати обратно. Хоть бы денька три погостить здесь, отдохнуть от бакинского шума, от городской суеты, подышать чистым воздухом, попить вкусной родниковой воды. Когда он, нехотя подойдя к машине, сел за руль, теща снова стала его упрашивать, чтоб не уезжал, но ей ответила Перване: «Нельзя, мама. В понедельник у него дела».

«Плевал я и на их дела, и на понедельник!» — тронув машину, мысленно выругался Агарагим, но тут же подумал, что не очень-то на них плюнешь, в понедельник он должен принимать экзамены у заочников…

Агарагим глядел на плоские сероватые холмы, тянувшиеся вдоль шоссе, и думал, какая это, в сущности, мука — часами одному сидеть вот так, за рулем. Когда ехали в Борчалы и рядом были жена и дочка, те же самые холмы не казались такими безрадостно-серыми, и дорога не была такой закрученной, и асфальт не так слепил глаза. Колеса, и те шуршали иначе, а сейчас прямо как фонтан какой — плещет, баюкает, сон навевает. Подумать только: больше четырехсот километров! Крути и крути баранку… Агарагим сразу затосковал, но тут же одернул себя: нельзя четыреста километров тосковать да злиться — сердце лопнет. Успокоиться надо, чем-то отвлечься. А в конце концов, подумаешь — далеко!.. «Жигули» новые, что им четыреста километров? Колеса шумят? Включи приемник. Запусти магнитофон. Какого черта приобретал ты тогда японский магнитофон, тысячу отвалил спекулянту?

Агарагим нажал клавишу, и грубоватый низкий голос турецкой певицы, похожий на голос подвыпившего мужчины, наполнил салон, заглушив водопадное журчание колес.

Агарагим слушал грустную песню, и мысли у него были невеселые. Да… Целый месяц куковать одному в трехкомнатной бакинской квартире. Целый месяц — ни жены, ни дочки. Сам себе чай вскипяти, сам обед свари, сделай уборку, на базар съезди… Ну, допустим, зайдет иногда старший брат, ну и что — все равно одиночество есть одиночество.

Каждый год повторяется одно и то же. Перване, как кончились в школе занятия, берет дочку — и к своим, в Борчалы, а он один торчит в Баку в ожидании отпуска. Этим летом впервые отправил семью не поездом, а сам отвез на новеньких «Жигулях». Хорошая вещь машина, где захотел, там и остановился — отдыхай себе. И езжай куда хочешь: в горы, в сад, в лес… Вот только характер у Перване, трудно с ней — вроде бы молодая женщина, а чтоб куда-нибудь на курорт… Он бы куда хочешь жену повез, хоть за границу. Путевку достать — раз плюнуть, позвонил, и все. Так нет же, ей не надо ничего, кроме Борчалы.

— Но, понимаешь, старики так ждут! Побуду с ними два месяца в году, для них это счастье. Ведь у них никого, кроме нас! Ну сам подумай!

Агарагим прекрасно понимал жену. Конечно, два месяца в году погостить у родителей, порадовать стариков — хорошее, благое дело. И все же сейчас он пришел к решению: нельзя до такой степени быть под башмаком у жены, больше он не согласен весь отпуск торчать в Борчалы. Раньше хоть машины не было, руки были связаны, теперь, слава богу, и машина есть, и деньги. Погостили у стариков недельку-другую, ну и хватит, сели в «Жигули» — и в путь, смотреть новые места. А иначе чего ради покупать машину? Кучу денег потратили!

«Вы уж меня простите, дорогие тесть с тещей, но я хочу жить своим умом».

Агарагим облегченно вздохнул, как человек, пришедший наконец к трудному решению, поглядел на дорогу и увидел, что подъезжает к Казаху. Впереди стоял памятник-самолет, он так сверкал на солнце, что казалось: это не самолет, а крылатое солнце опустилось на постамент. Это был памятник первому летчику-азербайджанцу.

Молодцы казахчане, не забыли в повседневной суете о погибшем герое-земляке!

Возле памятника дорога разветвлялась. Налево уходило главное шоссе — на Казах; это была его, Агарагима, дорога. Направо уходила дорога поуже, и на ней вдалеке желтело что-то похожее на копну сена: Агарагим разглядел, что это не копна, а грузовая машина, так заваленная сеном, что не видно было даже кабины.

Подъехав к развилке, Агарагим выключил магнитофон, сбавил скорость, объехал стоящую у развилки машину, и вдруг — удар!.. Правое стекло разбилось, осыпав осколками сиденье. Сперва Агарагим не понял, что случилось, а когда понял, почувствовал вдруг такую боль, будто в спину ему вонзили нож. Он с трудом вылез из машины, ноги его не слушались.

Правое переднее крыло было смято, передняя дверца вогнута внутрь, правый фонарь разбит вдребезги. Еще не придя в себя, с бьющимся сердцем Агарагим взглянул на грузовую машину. У подножки кабины, замерев от ужаса, стоял тщедушный парнишка. Он был настолько худ и хлипок, что, если б не черные, в ниточку, усы, можно было бы подумать — мальчишка.

Боль не отпускала, руки тряслись, коленки подгибались.

— Ты что же наделал, а?! — сказал Агарагим, и ему показалось, что слова эти не выговорились — застряли где-то внутри.

Но парень его услышал.

— Не знаю, дядя, — сказал он дрожащим голосом. — Не видел! Ей-богу, не видел!

От роду он такой глазастый или от страха глаза вытаращил? А ведь, пожалуй, и у него сейчас глаза не меньше. Бывало, в жизни туго приходилось, и страшные моменты случались, но эта боль!.. Такой боли Агарагим не испытывал никогда. Хотелось лечь прямо тут. И лег бы, если б не замухрышка этот. При нем Агарагим не мог разрешить себе расслабиться. Ну вот что делать? Изматерить этого недоноска или излупить его? И откуда она на его голову, эта машина с сеном?!

И тут Агарагим поневоле вспомнил Перване. Сколько раз жена говорила ему: «Повесь в машине талисман: от сглаза охранит и от беды спасет». Разумеется, Агарагим не верил ни в сглазы, ни в талисманы, ни в прочие подобные глупости, а вот сейчас впервые пожалел, что не послушался жену.

— Ты что, слепой? — спросил Агарагим, стараясь не показывать, что его всего колотит. — Не видел, что я еду?

— Не видел! В том-то и дело. У меня заднего зеркала нет… Да еще сено… Хотел свернуть… — Немного осмелев, паренек подошел ближе. — Слава богу, хоть вы целы. — Он оглядел смятое крыло, вдавленную дверцу. — Это мы выправим. Клянусь! Только, дядя… Не поднимай скандала! А? Ради бога!

Агарагим поглядел по сторонам. Всегда такое движение, а тут, как назло, пусто. Никого, чтоб засвидетельствовать, что он, Агарагим, нисколько не виноват в происшедшем.

Парень тоже поглядел вокруг.

— Дядя! Уедем, пока зеваки не собрались! — он глядел на Агарагима большими испуганными глазами.

Агарагим покачал головой.

— Будем ждать автоинспектора.

— Зачем? Починю я твою машину! Все расходы на мне. Починю! Даже и следа не останется.

Но Агарагим прекрасно понимал, что машине прежней не быть, и это приводило его в бешенство. Наорать бы как следует на этого разиню, но голос Агарагима звучал мягко, укоризненно, и он сам не понимал, почему. От бессилия перед случившимся, от собственной слабости Агарагиму хотелось реветь.

— Что ты тут выправишь? — сказал он, махнув рукой. — Изуродовал машину. А я завтра в Баку должен быть. Ну что теперь делать?

Парень молчал. Сказать ему было нечего.

— А может, поедем к нам? — неуверенно проговорил он. — Сегодня же и починим.

Агарагим не ответил, и парень чуточку осмелел:

— Дядя! Ну что тебе проку, если я из одной беды — да в другую?.. У меня и так все ни к черту… Отнимать у человека кусок хлеба?.. Прошу тебя, едем. Пока не набежали… — Парень затравленно огляделся. — Езжай за мной, а? — Он встал на подножку грузовика. — И не сомневайся ты, ради бога, все будет в порядке.

Агарагим был как не пробудившийся от сна, когда еще не совсем воспринимаешь окружающее. Ехать за машиной или ждать? Кого ждать, чего ждать? Автоинспекцию? До вечера тут проторчишь. Да что проку от инспекции? Не дадут же они ему новую машину. А этот заморыш, может, и впрямь починит? Да…

Грузовик постепенно удалялся. Агарагим смотрел ему вслед, не зная, на что решиться. И ехать за парнем было глупо, и здесь торчать совершенно бессмысленно. Сам не понимая как, Агарагим оказался в машине. И вдруг грузовик исчез из виду. Агарагим нажал на стартер.

«Еще удерет, чего доброго!..» Но машина остановилась за поворотом дороги, и парень, высунувшись из кабины, махал ему рукой, мол, сворачивай!

Они проехали несколько деревень, почти сливающихся одна с другой. Потом с асфальтированной дороги свернули на узкую грунтовую. У самой деревни Агарагим увидел дощечку с названием, бросил на нее косой взгляд: «Алпоуд», вздохнул и покачал головой. «Уж если деревня так называется, можно себе представить ее обитателей. Алпоуд — надо же!..»

Они въехали во двор, обнесенный живой изгородью. Парень выпрыгнул из машины.

— Добро пожаловать! — сказал он, подходя к Агарагиму, уныло сидевшему за рулем. И, обернувшись к дому, крикнул: — Мама! У нас гость!

Агарагим вылез из машины и увидел, что на веранде на деревянном топчане сидит тучная пожилая женщина. Женщина взяла лежащую рядом косынку, повязала голову и, кряхтя, поднялась.

— Милости просим! — сказала она, выйдя на крыльцо.

Двигалась женщина трудно, будто стреноженная — казалось, ноги не в силах выдержать тучное ее тело. Длинное широкое платье делало женщину еще массивней. Подойдя, она протянула Агарагиму руку и, тяжело дыша, сказала:

— Здравствуй, дорогой!

Агарагим молча кивнул. Зачем ему вступать в беседу с незнакомыми людьми. Если б не этот поганец с сеном, он, может, никогда в жизни и не узнал бы, что есть на свете деревня Алпоуд, не увидел бы эту толстуху с ее брюхом, мощными складками, свисающим под платьем, с ее огромными, тяжко колышущимися грудями. И жил бы, горя не знал. Обитают эти люди в одной с ним стране или на другом материке — в Африке, например — ему от того ни холодно, ни жарко.

— Проходи, пожалуйста! — приветливо повторила женщина, видя, что Агарагим остановился в нерешительности. У нее было совершенно круглое темное лицо, грубоватое, похожее на мужское, один глаз до половины затянут был белой пленкой.

Агарагим что-то пробормотал себе под нос.

— Невестушка! — крикнула хозяйка, обернувшись к дому. — Стул гостю!

Молодая женщина появилась так быстро, будто со стулом в руках стояла наготове за дверью. Проворно поставила стул под грушей и так же быстро вернулась в дом.

Агарагим подозрительно огляделся: почему они так встречают незнакомого человека? Поискал глазами парня. Тот стоял возле грузовика и сосредоточенно курил, к нему жалась девочка лет трех; держа в руках куколку, она снизу-вверх смотрела на парня, но тот, похоже, не замечал ее. Агарагим тоже не понял, откуда взялся ребенок. Впрочем, размышлять об этом было некогда, нужно было как можно быстрей привести в порядок машину.

Носком ботинка парень придавил окурок и, раскинув руки, пошел к поклевывающим зерно курам. Куры, кудахча, бросились за хлев. Через минуту парень появился с двумя петушками в руках.

У Агарагима пересохло во рту, внутри горело; казалось, в тот момент, когда машины столкнулись, в животе у него вспыхнул огонь и теперь медленно поджаривал его изнутри.

— Воды не найдется? — спросил Агарагим, когда парень прирезал петушков. — Попить…

— Конечно! — парень просиял. — Сейчас! Хоть пей, хоть плавай! — И, взбежав на веранду, он налил из кувшина стакан воды.

Отвернувшись, Агарагим жадно пил, и ему казалось, что, протекая внутрь, вода шипит там, как на раскаленных углях. Он мог бы выпить еще, но лишний раз говорить с ними не хотелось. Возвратил парню стакан, хотел было поблагодарить, но тоже не стал.

— Как тебя зовут, дядя? — несмело спросил парень.

Агарагим нехотя назвал себя.

— А меня зовут Биннет. — Парень улыбнулся, словно радуясь состоявшемуся знакомству. — Ты тут пока отдохни, а я за мастером… Только бы дома застать! Его же на части рвут. Любую машину может. И выправит сам, и покрасит… Такой мастер!

Агарагим промолчал скептически. Не верилось, чтобы в деревне с названием Алпоуд мог оказаться хороший мастер.

Биннет поднялся на веранду и что-то сказал дремавшей на топчане женщине. Та заохала, хлопнув ладонями по коленкам.

— Да не ругайся ты! — бросил парень, сбегая по ступенькам. — Я ж не нарочно.

Биннет ушел, а Агарагим уселся под грушей. От нечего делать оглядел двор и отметил, что он большой, даже очень. Правда, кроме дома и старого хлева, других строений нет. За домом тянулся сад с фруктовыми деревьями, тоже большой, можно было подумать — колхозный.

Хозяин такого сада не должен сидеть без денег. Вон у них и кур бессчетное количество. А раз хлев, значит, и корова есть, а может, и буйволица, овцы… Не бедняки, одним словом.

Молодая хозяйка поставила перед Агарагимом табуретку, накрытую чистой салфеткой. Принесла чай в армуду.

Ни разу даже краешком глаза не взглянула она на гостя. Зато он успел рассмотреть ее — и диву давался, что в деревне с названием Алпоуд может жить такая красавица. Губы — как спелая вишня, глаза ясные, чистые. Быстрые движения, высокая грудь…

Присев на корточки возле веранды, молодая женщина стала ощипывать петушков. Агарагим искоса поглядывал на нее.

И эта красотка — жена Биннета? И чего ради она вышла за такого плюгаша?

Стоя возле «Жигулей», девчушка ныла, выпрашивая что-то. Женщина оставила работу, подошла к ребенку и осторожно отворила дверцу. Девочка мигом сунулась в машину и вскарабкалась на переднее сиденье. Агарагим разозлился: «Надо же! Как своим добром распоряжаются!»

К чаю он не притронулся. Томясь бездельем, встал, подошел к «Жигулям». Взглянуть не на машину, на нее глядеть было нечего. На девочку. В машине было жарко, но девочка сидела смирно, замерев с куклой в руках. Она была похожа на отца, особенно глаза — огромные, как черешни. Короткие кудрявые волосы вились у нее мелко, как у новорожденного ягненка. А кукла… Кукла была необыкновенная — Агарагим отродясь таких не видал. Тряпочная голова надета была на палочку, на круглом лице нарисованы нос, рот, глаза… Плеч у куклы не было, на их месте были приделаны пышные рукава. Платье сшито было из нарядной гофрированной ткани, и Агарагим почему-то подумал, что эту смешную куклу смастерила красивая женщина с красными, как спелая вишня, губами.

— Ты откуда сам-то, сынок?

Агарагим вздрогнул и обернулся. За спиной у него, тяжело переводя дух, стояла толстая женщина.

— Я бакинец.

— Служишь там?

— Преподаю в строительном институте… Физику.

— И слава богу! — Видимо, женщине тяжело было стоять. Упираясь руками, она опустилась на траву. — Мать, отец есть?

— Нет, только старший брат.

— Тоже служит?

— Да, — ответил Агарагим и почувствовал, что сказал мало, пусть не думают, что он сирота какой-нибудь. — Высокий пост занимает, — прибавил Агарагим.

— Дай бог еще выше подняться!

Агарагим понимал, что хозяйка пытается завести разговор, хочет сказать что-то ему — иначе не притащилась бы на другой конец двора, едва передвигая ноги.

— Женатый, сынок?

— Да. И дочка есть… Пять лет…

Женщина поглядела на «Жигули», вздохнула.

— Чтоб у него руки отсохли!.. — Она покачала головой. — И что за невезучий парень! Как родился — одни только беды. До десяти лет всеми болезнями переболел, всеми!.. Говорили, не выживет — выжил… А толку? Вон какой получился. Наказал бог… У других дети выучатся, на должность поступают. Этому и ученье-то никак не давалось. И то сказать, отца нет, чтоб палкой к ученью приохотить, раз сам не желает. Пять годочков ему было, погиб наш кормилец. Отару перегонял… А я что ж… В совхозе работала — не в совхозе, тогда еще колхоз был, — уйдешь утром, вернешься затемно…

Агарагим спросил — и чего взбрело на ум? — сколько Биннету лет.

— Ему-то?.. Стало быть, так… — вслух начала подсчитывать старуха. — Старшему моему, Эфенди, сорок исполнилось. Дочка младше его — в соседнее село замуж выдана, четверо детей уже, — она, стало быть, на три годочка моложе. А Биннет через три года после нее родился.

Получалось, что Биннету тридцать пять лет. «Всего на три года младше меня, — подумал Агарагим, — а зовет дядей. Плюгавый, щупленький — маленькая собачка до веку щенок».

Женщина вздохнула, обратив лицо к небу. Агарагим подумал, что ее затянутый пленкой глаз ничего не видит и что, наверное, второй глаз постигнет та же участь.

— Уж натерпелась я, пока их вырастила… Теперь-то на пенсии, двадцать три рубля получаю… Да хоть бы и не получала… Много ли мне надо? Эфенди в совхозе трактористом работает, свой дом, мать не оставляет, возьми всевышний от моей жизни да ему прибавь! И на дочку жаловаться грех. А вот этот… — Уголком косынки женщина вытерла слезу, скатившуюся из здорового глаза. — Ноги-то у меня, видишь… Ревматизм замучил… И он, несчастный, век мой укорачивает…

У Агарагима не было ни малейшего желания выслушивать ее жалобы. Зная себя, он боялся смягчиться, пожалеть парня. Раздраженно взглянув на часы, он хотел отойти, но женщина, почувствовав его намерение, шмыгнула носом и снова заговорила:

— Работать никак не приладится. Сперва в совхозе работал, потом на железную дорогу подался. Потом уж Эфенди к себе его взял, на тракторе обучил… И оттуда сбежал. Бросил трактор. Слонялся, слонялся. Слава богу, в армию взяли. Вернулся, бумагу привез — шофер, выучили там. Дали ему в совхозе старенький грузовик. Ничего, одумался вроде, стал работать. Что ж, думаем, раз такое дело, женить надо парня. Высватали ему хорошую девушку, — старуха кивнула на веранду. — Дочку ему родила, вон в твоей машине сидит — забавляется… Вторым тяжелая ходила, а тут опять ему, невезучему, беда: машина перевернулась. Подбили его спекулянты, глупого, деньгами заманили… Нагрузили капустой машину, да и погнали ночью в Армению. Только, видно, Бог-то следил за ними, свалилась машина в ущелье. Один аферист руку сломал, другой ногу покалечил, а наш хоть бы нос раскровенил!.. Посадили, год дали. А невестка, как посадили его, давай горевать!.. С утра и до ночи льет и льет слезы, никак успокоиться не может. Горевала, горевала — и мертвенького родила… Мальчик был…

Агарагим взглянул на невестку хозяйки и подумал: как же должен быть ненавистен он этой женщине, если даже не взглянула ни разу, «здравствуйте» не сказала. И эта, толстая, тоже зла на него, беду в дом принес. Он едва удержался, чтобы не начать оправдываться, объяснять, что ни в чем не виноват, что, желай он им зла, он их Биннета инспектору немедленно передал бы. Вот тогда уж помучился бы…

— Пришел из тюрьмы, — вздохнув, продолжала старуха, — просил, уговаривал, чего только не делал, чтоб машину дали. Дали!.. Только машиной-то не назовешь, дыра на дыре, заплата на заплате. День работает, пять дней чинит… Сегодня утром и говорит мне: выходной, мол, поеду, сенца привезу скотине. А я как чувствовала, не надо, говорю, сынок. Я сон плохой видела. Да и знаю, всегда же с ним что-нибудь… Поехал. Ну вот, что теперь делать с ним? Где у него деньги за ремонт платить?

У Агарагима кончалось терпение. Солнце уже ушло со двора и виднелось лишь вдалеке на горах. Немного погодя оно скроется за вершиной, упирающейся в самое небо, и наступит вечер.

Старуха взглянула на него, вздохнула и, с трудом переставляя непослушные ноги, направилась к дому. Видимо, все сказала, что хотела. Теперь уж как гость решит.

Взревывая и отчаянно дымя, во двор ворвался «Москвич».

— Слава богу! — выпалил Биннет, выскакивая из машины. — Вот он, Аждар!.. Нашел…

Сидевший за рулем человек отворил дверцу машины, спустил ноги и, как старому другу, во весь рот улыбнулся Агарагиму; спереди у него было всего три зуба — два снизу, один вверху. Голубовато-мутные, пьяные глазки его светились радушием. Он был такой же тощий, такой же невидный, как Биннет, и так же трудно было определить его возраст.

— Ну, выходи же, ей-богу! — поторопил его Биннет.

— Добро пожаловать… Дорогой гость… — держась рукой за дверцу, с трудом выговорил Аждар. Шагнул вперед и протянул Агарагиму руку. — Ты не тужи, браток… Машина… Это я мигом… Эта машина? Эта, да? — Аждар, пошатываясь, направился к «Жигулям».

Биннет вынул из машины дочку, стряхнул с сиденья осколки стекла.

Упершись одной рукой в бок, Аждар пристально рассматривал «Жигули», а Агарагим тем временем оглядывал его «Москвич». Битый, погнутый, весь в заплатах… Ни задних сидений, ни стекол в дверцах; на ходу неплохо продувает — не машина, а словно утильсырье. Не верилось, чтоб хозяин такой машины был мастером по ремонту автомобилей.

— Так… — Аждар внимательно оглядел побитые места. — Это пустяки… — сказал он Биннету. — Ерунда, слово даю, ерунда. — Он уселся на траву и вытянул ноги. — Я… Это… Закурить… Хочу, — и он сунул в рот «Аврору».

— Слушай, да он же пьян! — шепотом сказал Биннету Агарагим.

— А он всегда такой, — таким же шепотом ответил Биннет. — Он же на винном заводе работал… Только он все равно… Он соображения не теряет. Он, знаешь… Он за пятерых один сделает и не охнет. Руки золотые. Ты не волнуйся, он ее за час поправит. Как новая будет!

— Эй!.. Биннет, — Аждар глубоко затянулся и оперся на локти, — чего там шепчетесь? Он думает, пьяный? Ха, пьяный!.. Я Аждар, не кто-нибудь… Ведро выпью, а иголочное ушко прострелю. Ты скажи ему, гостю, скажи. Скажи, это Аждар! — он стукнул себя кулаком в грудь.

— Да я уж сказал, — Биннет засмеялся.

— Ну тогда водички принеси, нутро горит.

Биннет пошел за водой. Аждар, послюнив палец, загасил папиросу, бросил окурок через плечо и сел.

— Браток… Ты… Это… Ты не горюй. Ясно? Чего горевать, если есть Аждар? Сейчас… Как новая будет… Со склада… Биннет мне родня, ясно?.. Я все сделаю… И ни копейки… Ясно? С родственников не беру… Деньги… Что они, деньги? — Он вздохнул, поскреб заросший щетиной подбородок, взглянул на «Жигули», потом на небо, потом повернулся и поднял глаза на гору за деревней. — Вон гора, видишь?.. Гокезен называется… Не слыхал?.. Видишь, вершина?.. Как пика. А я залезу! Точно говорю — залезу! Просто времени нет… Залезу и шибану там стаканчик!

Обливая шею и грудь, Аждар с наслаждением выпил принесенную Биннетом воду. Агарагим облизал губы, но просить воды не стал.

— Ну… господи благослови!

Аждар поднялся, достал из багажника «Москвича» деревянную кувалду и лом. Можно было подумать, что лом этот годами валялся где-то в грязи, столько на нем было ржавчины. Встав на колени возле машины, Аждар поставил лом под поврежденное крыло. Ударил снаружи кувалдой разок, другой. Крыло, затрещав, лопнуло по всей длине. Аждар отпрянул.

— Э-э-э!.. Что ж это такое? Треснуло… Не металл, а бумага… Я не виноват…

Агарагим кинул яростный взгляд на Биннета. Сейчас он был раздосадован больше, чем когда Биннет повредил ему машину. Он чуть не отшвырнул Аждара от «Жигулей».

Аждар сам отошел в сторону. Бросил лом и кувалду.

— Чего-то руки дрожат… — Он усмехнулся. — Давай, Биннет, принеси немножко.

Биннет побежал в дом, а Аждар снова опустился на траву.

— Поправим… — сказал он. — Тут главное — терпенье… Про трещину ты не думай. Залатаем — будет как новенькая. Аждар — это Аждар. Я, правда, больше по грузовым… С этими… Не приходилось… Ничего… Ты, главное, не сомневайся, — Аждар все бормотал, бормотал, и чувствовалось, что уговаривает он не столько клиента, сколько себя самого.

Появился Биннет: в одной руке стакан водки, в другой помидор. Аждар принял у него из рук водку и помидор.

— Мне пятьдесят два, — сказал он, глядя на водку, — тридцать два года с ней дружбу веду… Думаешь, я почему не влез на гору? Влезу! Клятву дал… Что выпью там, на горе! Господи, прости меня, грешного!.. — Он обратил лицо к небу. — Прости и помилуй. Ты знаешь, нету на мне больших грехов… А если мелочь какая… Ну их на водку спиши…

Он отпил полстакана, сморщившись, откусил от помидорины и проглотил, не жуя.

Биннет не смел взглянуть на Агарагима. Он мысленно молил бога, чтоб тот надоумил Аждара, чтобы Аждар сделал, выручил бы его из беды.

А Агарагим молчал, с омерзением поглядывая на Биннета. Нашел кому доверить!.. Ничтожество! Жарища, а этот мозгляк вон какую кепку напялил!.. Надо же, с кем судьба свела!

Аждар расстегнул сатиновый пиджак, почесал впалую грудь. Майки на нем не было. Ребра торчали наперечет, живот, казалось, прирос к позвоночнику.

— Ну, господи благослови! — Аждар поднялся с земли, взял в руки лом, кувалду. — Начнем… — сказал он, но видно было, что начинать ему очень не хочется.

— Не надо, — сказал Агарагим.

У Аждара будто гора с плеч свалилась, та самая, которую он столько лет собирался покорить. Но он не показал виду.

— Чего, браток? Давай! Я это мигом…

Но тут уж Агарагим не выдержал.

— Хватит! — выкрикнул он. — Не умеешь — не берись! Хуже только машину изувечишь. А ты!.. — Он обернулся к Биннету. — Взрослый человек! Чего ты меня сюда притащил? Поиздеваться решил?! Я тебе такое устрою! Хочешь? Это я запросто!

— Ну зачем?.. Ну что ты… — Биннет испуганно хлопал глазами. — Вышло так… С кем не бывает? Я за братом послал, приедет, решим, как что…

— Они решат! А я завтра в Баку должен быть! Понимаешь ты это?

— Ну… Раз мастер тебя не устраивает, может, в Баку починишь… Скажи сколько. Я заплачу.

Агарагим медлил, боясь назвать сумму. Он понятия не имел, во сколько может обойтись ремонт.

— Тысячу! — бросил он, не глядя на Биннета.

— Да ты что?! — Аждар швырнул лом и кувалду. — За что ж тут тысячу брать?!

— За что? Машина новая, четырех месяцев не ездил!

— Пускай новая, но тыщу… — Аждар покрутил головой.

— Тысячу, — повторил Агарагим, тоном своим показывая, что не собирается устраивать торговлю.

Застегивая сатиновый пиджак, Аждар направился к веранде. Сел на топчан к хозяйке и стал что-то говорить ей, разводя руками.

Биннет молча стоял перед Агарагимом. Курил, лихорадочно затягиваясь сигаретой. Наконец поднял голову, спросил несмело:

— Может, сбавишь? А, дядя?

— Я уже и сказал точка! — Агарагим повысил голос.

Отворилась калитка, и во двор вошел невысокий коренастый человек, обритый наголо. Он шел, чуть раскачиваясь, помахивая руками… В нем не было ни малейшего сходства с Биннетом, но Агарагим сразу догадался, что это и есть Эфенди, старший брат.

— С приездом! — приветливо сказал Эфенди и крепко сжал руку Агарагима твердой и жесткой рукой. — А чего это ты стоишь? Эй, мама! Кто же так гостя встречает?! Где ваши хлеб-соль? Где стол накрытый?

Он поднялся на веранду. Аждар, сокрушенно качая головой, что-то тихо проговорил ему. Мать запричитала, ударяя себя по коленям, и, похоже, это не понравилось Эфенди.

— Перестань! — раздраженно бросил он. — Слава богу, я еще не умер. Жрать давайте быстрее, с голоду помираем!.. Невестушка, ты где там запропастилась?

Молодая женщина поспешно вышла на веранду. Эфенди взглянул на нее и ладонью похлопал по столу. Молодая женщина мгновенно исчезла в комнате, и Агарагим понял, что в этом доме Эфенди — хозяин и слово его — закон.

Принеся белоснежную скатерть, женщина ею накрыла стол.

— Поднимайся сюда! — позвал Агарагима Эфенди. — Я вижу, они тебя совсем довели… А ты, — он обернулся к стоявшему в стороне брату, — пойди и принеси Аждаров саз. Пускай побренчит, послушаем…

На веранде было нежарко. Солнце село, жара спала…

Агарагим пил чай и думал: хорошо, что пришел этот Эфенди. С его появлением он как-то сразу перестал беспокоиться, на сердце стало легко, неизвестно откуда взялась вдруг уверенность, что все образуется, обойдется. Он смотрел на румяные щеки Эфенди, на его густые кустистые брови, на потрескавшиеся толстые пальцы — и думал, что вот такой человек может все.

Биннет принес саз и пристроился с краю стола. С тех пор как пришел брат, он не проронил ни слова. Говорили Аждар и Эфенди. Толковали о том о сем, обо всем на свете, только не о разбитых «Жигулях».

Молодая хозяйка принесла большую миску куриной чихиртмы — из тех самых петушков, — поставила графин красного вина и бутылку водки. Накрыла на стол и снова исчезла.

Эфенди стал разливать вино по стаканам.

— А ты, дорогой, — он взглянул на Аждара, — прикладывался уже сегодня?

— А как же! — Аждар усмехнулся, показав три передних зуба.

— Губишь себя. Не бросишь водку, так и помрешь, не достигнув своего желания. Ну да мы твою заботу на себя примем: тело твое снесем на гору, зароем там, а на могилу ведро водки поставим.

— Вот за это спасибо! — Аждар весело потер руки. — Договорились: помру раньше тебя — сделаешь, как обещал! — Он поднял стакан. — За здоровье нашего гостя! Пусть всегда светлым будет его путь, пусть лает его собака, пусть пылает в его доме очаг! — В несколько глотков Аждар опустошил стакан.

Биннет поднял свой только после того, как Эфенди сделал ему разрешающий знак. Выпил, но еды в рот не взял, ни крошки.

Агарагим был голоден, но что-то стояло в горле, мешало есть, он с трудом проглотил кусок, другой. Он все ждал, когда Эфенди скажет ему наконец:

— Ешь спокойно, о деньгах не волнуйся. Деньги здесь, у меня в кармане.

Но Эфенди вел себя так, будто здесь все свои и собрались случайно. Не спросил его даже, кто он, откуда, куда ехал.

Было уже поздно, но свет не зажигали: луна светила так ярко, что все было отчетливо видно.

Биннет то и дело поднимался из-за стола и уходил куда-то. Сперва Агарагим думал, что он так, может быть, по нужде, но потом увидал, что из-за утла, за которым скрылся Биннет, поднимается дымок: не решаясь закурить при старшем брате, Биннет подальше уходил с папиросой.

Аждар вынул саз из чехла, приник к нему подбородком и закрыл глаза…

Агарагим не очень-то жаловал саз, годами не слышал его и не скучал. Но игра Аждара потрясла его. Немыслимо было поверить, что грязные, потрескавшиеся пальцы жалкого, тощего, погибающего от водки мужичонки, могут извлекать из саза эти поразительные звуки. Почему-то Агарагим вспомнил дочку, жену — и ему захотелось плакать…

Биннет, не отрываясь, смотрел на своего гостя. Он видел нежную кожу чисто выбритого лица, такую белую и прозрачную, словно ее никогда не касался луч солнца. Видел волосы, черные, густые, волнистые. Светлые глаза гостя были ясны и красивы, как у молоденькой девушки. Он был высок и широк в плечах — и из него вполне можно было бы выкроить трех таких, как Биннет. Сорочка на нем была белоснежная, накрахмаленный воротник ее стоял прямо, Биннет подумал, что ни разу в жизни не надевал он такой белоснежной, такой твердо накрахмаленной сорочки. Гость был красив, и Биннету казалось, что сердце у такого человека должно быть так же прекрасно, как лицо.

«Ну зачем ему эта тысяча? Да будь я хоть наполовину так красив, имей я сто машин, я бы все сто разбил и не охнул. Тысячу запросил! Неужели совести нет? И половины за глаза хватит!» — додумалось ему.

— Эфенди, дорогой, послушай вот это… Сам сочинил, называется «Вершина Койезен». — Аждар заиграл новую мелодию, но, взяв несколько аккордов, отложил саз. — Ох, судьба-судьбинушка!.. И когда только взберусь на свою вершину?

Ему никто не ответил. Разговор за столом не клеился.

Аждар вылил в рот остаток водки, скривился, крякнул.

— Эфенди, а Эфенди! Тыщу-то где возьмешь?

— Помалкивай! — беззлобно прикрикнул на него Эфенди. — Против смерти средства нет, а это… Был бы ты жив-здоров, а все остальное устроится! — Он провел ладонью по бритой макушке, усмехнулся. — Аждар, а сколько стоит твоя машина?

— Машина? — Аждар пожал плечами. — Разве это машина? Собаку на веревке не затащишь, а я вот ничего, езжу… Ладно… Ты скажи, где тыщу возьмешь?

Агарагима передернуло. Никакого такта у людей, такие вопросы можно и без него было бы обсудить. Эфенди-то не поддерживает разговор, а этот пьянчуга никак не угомонится.

— Нет, ты скажи! Если даже Биннет весь дом свой на базар принесет, никто тыщи не даст! Тыща рублей! Это ж подумать!..

— Чего пристал? — Лицо у Эфенди слегка покраснело. — Слава богу, не нищие. У Биннета корова есть, два теленка. У меня в доме ковры найдутся. Сестра у нас есть, любого брата стоит, она поможет. Только бы гость наш обождал немножко.

«И обожду, — решил Агарагим. — Завтра дам срочную телеграмму, что задерживаюсь».

— Сказал бы матери, — Аждар толкнул в бок Биннета. — Пусть хинкал сготовит, утром посидели бы, поели… — Он с трудом сосредоточил взгляд на лице Агарагима. — Ты когда-нибудь ел хинкал с курутом?

— Ел в Борчалы…

— В Борчалы!.. — Аждар покрутил головой. — Такой, как в Казахе готовят, ты нигде есть не мог… Только… Условие… Хинкал под кизиловую… Ясно? Ну, я пошел, пускай детишки не думают, что пропал их отец… — Он стукнул себя в грудь кулаком. — Я Аждар! Ясно?! Аждар! И я влезу на эту гору!.. Могилой отца клянусь, влезу! Хоть на четвереньках, а вскарабкаюсь! Меня не зря Аждаром зовут!..

Он, спотыкаясь, спустился по ступенькам, и долго еще со двора доносился его голос: «Меня не зря Аждаром зовут! Да, Аждаром!.. Аждаром!».

Эфенди взял Агарагима под руку, отвел в сторону.

— Ну, дорогой, ложись и спи спокойно. Как ты сказал, так и будет.

— Вы только поймите меня, — не желая сдаваться, сказал Агарагим. — Машина же совершенно новая… Не обижайтесь…

— Какая может быть обида? Ты на нас в обиде не будь, мы кругом виноваты… Задержали, обеспокоили… Зато утром хинкалом тебя угостим. А деньги… Все будет в порядке. Ну, будь здоров! Спокойной ночи!

Агарагим попросил, чтоб ему постелили во дворе. Из комнаты вынесли койку с металлической сеткой и поставили под грушей.

Агарагим лег, как был одетый, даже туфли не снял. Только сейчас он почувствовал, как устал, все тело ныло, голова была тяжелая, но сон почему-то не приходил. В другое время он с наслаждением выспался бы на воздухе, под деревом, а сейчас лежал, уставившись в ясное небо с сиявшими на нем звездами, и слушал, как гудит у него в ушах…

Такая большая деревня — и ни звука, словно ее со всеми домами и жителями опустили в глубокий колодец. Корова и телята, привязанные возле хлева, жевали жвачку и изредка постегивали себя хвостами по бокам. Агарагиму вдруг начало казаться, что вокруг никого, одна только мертвая пустыня, и утро здесь никогда не наступит, и солнце не встанет из-за гор, и он так и будет вечно лежать под деревом, не в силах выбраться из-под сверкающих золотистых звезд.

В саду прокричал удод, где-то далеко ему отозвался другой. Агарагим сел и стал слушать их перекличку. Потом повернулся, взглянул на террасу. Толстуха спала на своем топчане и, несмотря на жару, кажется, закуталась с головой… И тут в тишине Агарагим уловил какой-то тихий ноющий звук. Это не птица. И не из сада слышится — с веранды. Он напряженно прислушался. Кто-то плакал. Затаившись, давясь рыданиями, чтоб не было слышно. Женщина на веранде была неподвижна, но Агарагим уже знал: плачет она. Завтра Биннет поведет на базар корову или телят, а деньги на покупку коровы та женщина собирала по копеечке, отрывая от себя. Да и Эфенди не просто будет продать пару ковров. Полгода копи — в пять минут выброси. А почему? Да потому что так захотел этот бакинец. И ничего не поделаешь. Биннет только-только вылез из одной истории — и если опять накроется, машины ему не видать, как своих ушей. Вот мать и плачет. А может, не плачет, может, ему показалось? Нет, точно. Вот повернулась… Плач затих… Легла лицом к стене… И опять плачет под одеялом.

Агарагим подумал, что, кроме маленькой кудрявой девчушки, никто сейчас не спит в этом доме. Там, за закрытой дверью, Биннет и его красавица жена лежат рядом и глядят в потолок. Глядят и молчат. Биннет курит, прикуривая одну папиросу от другой, жена плачет. Плачет, покусывая яркие, как вишни, губы, и в душе проклинает Агарагима: «Чтоб жена твоя мертвого родила!»

У него запершило, зажгло в груди. Когда жжение захватило грудь, он услышал плач девочки. Она будет плакать завтра, когда увидит, что корова не пришла из стада: она станет просить молока, а мать прижмет к груди ее кудрявую головку и тоже заплачет. Будет плакать, плакать, а потом, через несколько месяцев, родит мертвого мальчика.

Агарагиму вдруг стало нехорошо. Заныло в груди под костью, тяжесть сдавила сердце.

Слыша, как оно колотится в ушах, Агарагим встал и направился к машине…

Когда «Жигули» проезжали мимо дома, женщина на веранде испуганно вскочила. Агарагим не видел ее лица, но уверен был, что глаза женщины вытаращены от удивления.

В белом свете луны отчетливо была видна каждая выбоина на дороге. Край неба постепенно светлел… От свежего влажного воздуха в машине запотели стекла. Сквозь разбитое переднее стекло врывался прохладный ветерок, приятно остужая лицо.

Подъезжая к памятнику, похожему на летящую птицу, где его «Жигули» ударила машина Биннета, Агарагим взглянул на часы — четыре. Искоса посмотрел на переднее сиденье и улыбнулся: безрукая куколка в ярком платье. «Вот мне и талисман», — подумал Агарагим и ощутил вдруг, что боль, давившая в груди под костью, исчезла.

И нажал кнопку магнитофона.

Юсиф Самедоглу (1935–1998)

ВЕСНОЙ В ЖЕМЧУЖНОМ ОВРАГЕ

© Перевод Г. Кахраманова

Руководитель реанимационной бригады сидел в тенистом уголке двора и вытирал с лица обильный — словно после бани — пот. И дыхание он переводил с трудом, как после парной.

«Поди ж нелегкое это дело — человека из мертвых воскрешать», — подумала тетушка Саялы, с благоговением и суеверным ужасом поглядывая из-за бревенчатого строения на толстого краснолицего доктора в очках, обмахивающегося платком. Она ни на минуту не забывала, что сообщил ей сельский фельдшер — врач этот, что так некрасиво и обыденно потел и отдувался недалеко от старухи, приехал из Баку, чтобы оживить свояченицу Салахова, которая в машине опрокинулась в кювет и была на волосок от смерти. Да что там на волосок! Девушка была мертва, да, да, по-настоящему мертва, мертвее не бывает. Понятно? И вот этот загадочный, таинственный врач… да! Ведь сельский фельдшер еще вот что говорил: он самый главный во всем Баку из тех врачей, кто оживляет мертвых. Так-то! И он, значит, приехал, чтобы… Будь благословен Аллах!.. Что творится-то, а? Конечно, и Салахов человек не маленький. Его знают во всех окрестных селах и в самом райцентре, даже в Баку знают. Но вот как-то так произошло, что свояченица такого уважаемого человека села в машину какого-то типа, и тот тип уж и старался, так выкобенивался перед нею, гнал машину как сумасшедший, а ехали они к роднику, на так называемый интимный пикничок.

Вот и опрокинулись в овраг. О том, куда, зачем, с кем ехала свояченица Салахова, в селе говорилось шепотом — все-таки родственница такого человека, не годится кричать об этом на каждом углу. А фельдшер — прибрал бы его Господь, прости господи, может, на небе на что и сгодится, ни богу свечка, ни черту кочерга, ни в животине, ни в людях не разбирается, олух! Хорошо хоть догадались позвонить в Баку, чтобы приехал этот толстый, в очках, не то не дожила бы бедняжка до утра. Помоги нам, Аллах, помоги и им всем, всех жалко, все дети человеческие, и Салахову помоги, и его свояченице, и доктору, главному из тех, кто мертвых оживляет, всем помоги…

Тетушка Саялы с автафой в руке спустилась во двор к нужнику, когда только начинало светать. И тут она услышала прямо над головой гул, подняла голову — и высоко в небе увидела вертолет серой стрекозой в предутреннем тумане.

Потом узнала у соседей — на том вертолете прибыл доктор. И фельдшер говорит, не какой-нибудь там простой доктор, а самый что ни на есть оживляющий мертвых. Тетушка Саялы была и обрадована этим известием, и напугана одновременно. Что же это такое? Оживляет мертвых, то есть… вопреки воле Всевышнего. Не понравится такое Господу. Спаси и помилуй, все мы несмышленые дети твои, Господи! С другой стороны — ведь жалко девушку, эта самая свояченица Салахова такая раскрасавица, да такая хорошенькая, пригоженькая, да такая статная — глаз не оторвешь. Аллаху не могло понравиться и то, что умирает такая молодая, и без нее на земле уж достаточно было смертей и крови, сколько молодых жизней было загублено. И еще тетушка Саялы радовалась тому, что, может, наконец-то… Но нет, не нужно вслух, она суеверна, вдруг скажешь — и не удастся… Но вот уже полгода лежит старик дома и тает день ото дня, желтеет, худеет, смотреть нельзя без боли сердечной… А этот олух фельдшер… Да что там… Если кто и поможет мужу, то разве что только такой солидный, уважаемый доктор из самого Баку. Торопливо собралась тетушка Саялы и направилась прямиком в фельдшерский пункт, может, эти врачи из Баку выпишут какие-нибудь лекарства или там уколы ее старику.

Фельдшер тоже стоял во дворе, но он стоял, в отличие от Саялы, прямо под солнцем и, раскрыв от жары рот, глядел на врача. И тетушка Саялы заметила благоговение в глазах фельдшера, подобострастно глядящего на доктора. Казалось, взгляни доктор недовольно, и тот расшибется в лепешку, но сделает все для этого человека. И Саялы не знала, что поделать: подойти к самому доктору не хватало решимости, так же как и окликнуть этого олуха, фельдшера, забывшего закрыть рот и ловящего каждый жест врача. Фельдшер по случаю приема дорогого гостя был в белых брюках, шерстяной рубашке, а на запястье у него поблескивали циферблатом огромные — с блюдце, не меньше — часы. Кто бы ни приезжал в село из райкома, исполкома и так далее — фельдшер всегда оставался верен своей привычке: влезал в парадные белые брюки и перехватывал запястье браслетом этих фантастических часов. Старался таким образом стереть границу между городом и деревней. И подобострастно, вот как сейчас, глядел в рот гостям, готовый исполнить любые их поручения. Но вот чтобы помочь старику тетушки Саялы, так тут его нет, чтоб его черти!.. Продает людям всякие гадкие пилюли, но ни один больной от них не поправлялся еще — все выздоравливали сами по себе, как срок подойдет. Понятно? Нет, у этого человека определенно тяжелая нога. Хоть бы сейчас он поглядел в сторону тетушки Саялы… Ну погляди, погляди, олух окаянный!..

Фельдшер, словно услышав вопль души старухи, чуть повернув голову, увидел тетушку Саялы. Рот его прикрылся, бровь дернулась кверху, он еле заметно вопросительно качнул головой — что, мол, делаешь тут, старуха?

Саялы показала глазами на врача, потом повела головой в сторону своего дома, поманила пальцем фельдшера и в сердцах зашипела: «Ух, чтоб тебя, стоит, как вбитый, иди же, иди!..»

Фельдшер опасливо покосился на врача — вдруг он упустил какой-то его жест, но врач был спокоен и, видимо, еще долго не собирался тревожить фельдшера, и тогда тот медленно направился в сторону тетушки Саялы.

— Ну как, оживил? — спросила шепотом тетушка Саялы.

— А ты как думала! — сказал фельдшер с гордостью, словно свояченица Салахова и в самом деле была мертва и оживил ее не кто иной, как он сам, этот олух, который не может разделить корм для двух ослов.

— Слава богу! — перевела дух тетушка Саялы. — Буду твоей жертвой, Махмуд, скажи ему, пусть и нам даст хоть один из этих правительственных уколов. Может, у него остались лишние?..

Фельдшер удивленно уставился на нее:

— Какой укол, старая?..

— Укол, чтобы, значит, нашему старику…

— Да ты что, в своем уме?..

— Да стану я твоей жертвой, Махмуд, Не задарма же прошу. Ты только возьми у него один-единственный, малюсенький укол, а уж я что надо сделаю, окажу ему должное уважение, а? — тетушка Саялы так жалостливо взглянула на него, что фельдшер отвел глаза.

— Боже мой! — вздохнул он. — Старая женщина, и ума-то не научила, даже не думаешь, что говоришь…

Тут к ним подошел врач, и фельдшер был вынужден оборвать свою речь. Он живо отступил в сторону, уступая место врачу напротив Саялы, которая суетливо поправляла шаль на голове. Врач внимательно поглядел на старуху.

— Добро пожаловать, сынок, в наше село, — вежливо обратилась Саялы к врачу. — Дай бог тебе здоровья, долгой жизни. Как хорошо, что ты приехал.

— Вы, мамаша, кажется, родственница пострадавшей?

— Нет, уважаемый, не то чтобы родственница… Хотя в сельской местности все друг другу приходятся родственниками. И, кроме того, товарищ Салахов такой человек, дай бог ему здоровья, что грех не волноваться даже за самых дальних его родных… Но дело не в нем, — продолжала старуха, и теперь голос у нее охрип от волнения и задрожал. — Да перейдут ко мне твои боли, сынок, да жить тебе здоровым до глубокой старости, старик у меня заболел, еще с прошлого Навруз-байрама не поднимается с постели. Спасибо Махмуду — делает все, что может, но ничего не помогает.

Врач обернулся к фельдшеру:

— Чем болен?

— Боли такие, — ответил фельдшер, — в легких.

— А сколько ему лет?

— За семьдесят перевалило, сынок, перейму твои печали. Если б не эта проклятая болезнь… Крепкий был старик, — сказала Саялы, — ужасно его мучают боли, до рассвета глаз не смыкает. Стану я жертвой твоей, дохтур, дал бы ты хоть самый малюсенький из тех уколов, что привез, сделали б старику. Дело богоугодное. Мучается бедняга, смотреть жалко. Он ведь тоже был на службе государственной, служил с честью-совестью, строил колхозы, бандитов ловил…

— Делаете морфий? — снова обратился врач к фельдшеру.

— Я уже устал выпрашивать… Пишу куда надо, но никакого толку… Не посылают. Да что морфий?.. Элементарных лекарств нет…

— Так вот, поди скажи там медсестрам, что я просил дать, возьми две ампулы, — потом врач обернулся к Саялы, — сделайте ему укол — боли утихнут. Не беспокойся, мать, все будет в порядке… — И врач торопливой, деловой походкой удалился.

Саялы от счастья застыла, не в силах выговорить ни слова. Только через некоторое время она будто бы очнулась, в сердцах хлопнула себя по груди.

— Ах, убей меня аллах! Даже не поблагодарила его, — и обратилась к подошедшему фельдшеру: — Как же теперь быть, а, Махмуд?

— Никак, — хмуро отозвался тот, — ты иди домой, а я следом за тобой, вот только шприц захвачу.

Словно на крыльях возвращалась старая Саялы домой. Удивительно легкой казалась она себе, на удивление подвижной, и улыбка тихая, светлая не сходила с ее лица. Те, кто встречались ей по пути, в недоумении провожали ее взглядом — уж не свихнулась ли, случаем, старая? Но никого не замечала тетушка Саялы. Где уж им знать, что это надежда, большая, огромная, как жизнь, окрылила старуху, подарила ей эту тихую улыбку, которую уже давно никто не видел на ее потемневшем лице. Но сердце, между тем, старое сердце тетушки Саялы билось загнанным зверьком, и казалось, еще немного — выскочит оно из груди, и она нет-нет, да и молилась про себя: «Помоги мне, Боже, помоги мне дойти до дому, доведи меня до дому, Боже, дай обрадовать старика…»

И вот она дома. Сердце все еще бешено бьется. Улыбка все еще не растаяла на лице, все еще продолжают светиться за спиной старухи Саялы невидимые крылья… Войдя в дом, она услышала тихие стоны старика. Он лежал на боку, и рука его беспомощно свисала с кровати. Она поглядела на эту руку — высохшую, обессиленную, а ведь совсем недавно — такую сильную, крепкую, ухватистую, теперь же похожую на куриную лапку, поглядела, и ком подкатил к горлу старухи. Она присела возле кровати старика.

— Черкес, а Черкес! — громко позвала она.

— Чего орешь? — отозвался он тихо. — Не глухой, слышу.

Услышав его знакомый спокойный голос, она порадовалась неосознанно, теплая волна обдала сердце, и тут же затосковала Саялы — у старика только голос и оставался таким, каким был.

— Я с дохтуром говорила, что из Баку приехал. Сказал, что вылечит тебя. Дал этому олуху, Махмуду, тот самый укол, что свояченице Салахова делал, когда оживлял ее. Сейчас Махмуд придет. Дохтур сказал, как старику твоему этот укол сделают, так тут же, говорит, он встанет на ноги.

— А он знает, кто я?

— Еще бы! Как только я назвала тебя, он так и сказал: «Кто же не знает Черкеса из Жемчужного Оврага?!»

Тетушка взяла в свои сильные руки, исхудавшие, потемневшие кисти мужа и стала их поочередно массировать, продолжая рассказывать:

— Сказал еще, что до сих пор в Баку не знали, что ты болен, а то бы его давно прислали сюда, к нам… Да что говорить! Если уж мертвых оживляют, так что для них твоя болезнь… Раз плюнуть.

Черкес больше ничего не спрашивал. Тетушка Саялы за последнее время, а если точнее, за последние два месяца привыкла к этим его внезапным переходам от расспросов к молчанию. Старик этими расспросами словно заглушал приступы боли. А когда боль ненадолго отпускала, и старик впадал в забытье, прекращался рой вопросов; тетушка Саялы садилась на маленький коврик у его постели и начинала осторожно массировать ему руки. В такие минуты под тихие стоны старика тетушка Саялы вспоминала разное из своей жизни — веселое и грустное, тяжелые дни замужества и свои молодые годы в девичестве. Вся жизнь ее была как на ладони — проста и понятна, но лишь одного не могла понять она, лишь одно не давало ей покоя: откуда эта болезнь у ее старика, почему именно Черкес должен был ею заболеть, такой ужасной болезнью, которая в первые дни, когда еще муж был на ногах и только начинал ощущать приступы боли (на что не обратил сперва внимания), коварно подкралась, потом уложила его в больницу, все больше и больше мучила, высушивала, истязала его? Почему именно он? Когда Черкес возвратился из районной больницы, фельдшер, разведя беспомощно руками, сообщил тетушке Саялы: «Это, старая, такая болезнь, что только помоги ему Бог». Так выходило, по его словам, что это божья кара постигла старика? И чем же это мы его прогневали? Кому причинили зло, или, может, чей хлеб, честно заработанный, отняли? Если каждому воздается по делам его, то почему же эта болезнь не настигла, скажем, бывшего председателя исполкома, чтобы его Аллах прибрал?! Ведь столько зла он причинил людям! Но разве такой олух, такой захудалый фельдшеришко мог ответить на подобные вопросы? Что можно ожидать от такого? Но иной раз внутренний голос говорил тетушке Саялы, что фельдшер прав, и это кара божья, правда, неизвестно, за что, но разве дано нам знать?.. Неисповедимы пути твои, Господи…

А твердо знала тетушка Саялы лишь одно: ее старик, ее Черкес — это единственное, что еще привязывало старуху к этой земле, что удерживало ее в этой жизни, будто глоток воздуха он для нее, не будь его, и Саялы не жить на этом свете…

Пришел фельдшер Махмуд — и не успел войти, как спросил:

— Что это тут так темно?

Вместо Саялы, которая совсем уж было собралась съязвить что-нибудь в ответ, отозвался разбуженный голосом фельдшера Черкес:

— Без света мне и боль как будто потише кажется… Вот и задернули занавески.

— О каких болях толкуешь, ай, киши! Я такое лекарство тебе принес, что от одного укола почувствуешь себя семнадцатилетним юношей… Боюсь даже, как бы не привел ты в дом молодую после этого.

И фельдшер от души рассмеялся своей шутке. Черкес сдержанно улыбнулся. Улыбнулась даже тетушка Саялы, раздраженная поначалу приходом фельдшера.

— Ты только поставь его на ноги, — сказала она шутливо. — А я уж на все согласна.

Махмуд положил свой чемоданчик на стол, потер руки, как бы фокусник какой, раскрыл чемоданчик, достал оттуда блестящую железную коробочку, из коробочки извлек ампулу и поднял ее над головой, чтобы проверить содержимое — как раз к тому узенькому светлому лучику с перепархивающими пылинками в нем, что пробивался сквозь щель задернутой занавески. Старик следил за каждым его движением, а когда Махмуд извлек на свет ампулу, не сдержался:

— Клянусь твоей головой, Махмуд, такого лекарства я еще не видал.

Саялы подошла к Махмуду, прищурив глаза, поглядела на ампулу в его руках.

— Махмуд, — подозрительным, недоверчивым шепотом спросила она, — это что же, то самое лекарство, что делали свояченице Салахова?

— А как же! — с готовностью отозвался Махмуд.

Но Черкес все же расслышал шепот старухи — и тут снова не сдержался, заговорил:

— Ай, Махмуд, ради праха твоих предков, скажи честно, не обманывай старика. Она говорит, что девушка была почти мертва… Что, неужели ее на самом деле оживили?

— А как же! — обернулся к нему Махмуд. — Совсем, бедняжка, была мертва. Голова была оторвана от тела, тело оторвано от ног, а он пришел, все аккуратно промыл, продезинфицировал и пришил все по местам, теперь как новенькая будет, считай, второй раз на свет родилась.

— А укол? — Саялы заметно заволновалась.

— Ну конечно, перво-наперво укол сделал, — не растерялся Махмуд. — Как же без укола?

— Слава тебе, Аллах! — Саялы в суеверном ужасе воздела руки к небу. — Все в твоей власти, Всемогущий.

Настроение у Черкеса было отличное, будто бы с той минуты, как явился Махмуд, боли навсегда оставили старика. Он даже пробовал шутить. Но осторожно, самую малость, не нужно испытывать судьбу — вдруг вернутся боли…

— Махмуд, а не из тех ли это уколов, что ты делал корове Садыха? Придется вам тогда готовиться к поминкам.

— Ай, киши, что ты говоришь! — суеверно подергав себя за мочку уха и причмокивая, возмутилась старуха. — Упаси нас Аллах!

— Это после свадьбы сына Гачака, — невозмутимо отозвался Махмуд. — У меня такое творилось с головой… Откуда мне было знать, что за укол ей нужен, животина ведь, говорить не может, поди догадайся, что у нее болит… По-нашему ни бэ ни мэ, — Махмуд улыбнулся.

— Садых после того случая честил тебя на чем свет, — продолжал старик. — Говорят, ты сначала на нем самом хотел попробовать этот укол… Это верно?

— Откуда мне знать?.. Мальчишка прибежал ихний, срочно, говорит, иди к нам. Я даже толком не понял, кто же болен — Садых или его корова? Хорошо, что ему не сделал укола…

— Убил бы?

— Еще как! Был бы Садых мертвее своей коровы…

Черкес засмеялся слабым хриплым смехом:

— Шутник ты, Махмуд!

Махмуд обратился к Саялы:

— Принеси тазик, руки помыть.

Черкес, ловящий каждый жест и слово фельдшера, на этот раз, не расслышав, заволновался:

— Чего он, старая?

— Ничего, руки хочет помыть.

Она принесла тазик. Стала поливать на руки Махмуда, который тщательно мыл каждый палец в отдельности, потом так же тщательно, насухо вытер руки, осторожно отломил горлышко ампулы и заполнил ее содержимым предварительно прокипяченный шприц. Потом подошел к постели старика.

— Помоги бог, — пролепетала старушка, торопливо подошла к старику и стала суетливо закатывать рукав его рубашки.

— Может, не туда будет, старая? — сказал Черкес. Тетушка Саялы взглянула на Махмуда. Тот качнул головой.

— В руку, в руку… Этот укол не делают в мягкое место.

— Еще бы! — поддержала его тетушка Саялы. — Это ведь из тех уколов, что делали свояченице Салахова, если не в руку, то куда же еще?

— Да, ты права, — сказал старик с радостной улыбкой.

Старики как будто года ждали с радостно бьющимися сердцами, Махмуд поглядел на их посветлевшие лица и озабоченно нахмурился. Да, чего уж там… Что старики, что дети… Разве повернется язык, чтоб сказать им горькую правду, отнять только что родившуюся надежду?

Сделав укол, Махмуд взглянул на свои часы. Аккуратно сложил шприц в металлическую блестящую коробочку, а коробочку уложил в чемоданчик. Неторопливо закрыл чемоданчик. Чувствовалось, что он намеренно тянет время. И тут он услышал дрожащий, скованный страхом голос тетушки Саялы:

— Махмуд, старик плачет!

Махмуд резко обернулся к больному. Старик глядел на него благодарным, ясным, не обезображенным болью взглядом.

— От радости плачу, сынок, — тихо отозвался он. — Кажется, и правда, боль выходит из моего тела.

Махмуд снова взглянул на часы — не прошло еще и пяти минут.

— Это еще что! — сказал он. — Вечером я приду, сделаем еще укол. Ночью спать будешь как младенец.

Как только фельдшер ушел, Черкес обратился к жене:

— Слышь, никак Махмуд ушел не в настроении?

— Видно, устал, — отозвалась та. — Не шутка, с утра носится за тем дохтуром… Черкес, как ты? Утихла боль?..

— Будто помолодел, жена… А что, снег на улице?

— Что ты, родной! — тетушка Саялы хлопнула себя по ноге. — В такое время года откуда взяться снегу? В Жемчужный Овраг пришла весна, родной, весна…

Она подошла к нему, подогнула одеяло со всех сторон.

— Я бы чаю выпил.

— Сделать сладкий? — тетушка Саялы с надеждой взглянула на пожелтевшее, страшно исхудавшее лицо мужа — уж сколько месяцев тот ничего сладкого ни есть, ни пить не мог.

— Да.

— Слава тебе господи!

Тетушка Саялы уже выходила из комнаты, когда старик ее окликнул:

— Знаешь, я сейчас подумал… Надо бы тебе этих уколов взять хотя бы пяток, или десяток, если б дал…

— Откуда ж мне знать?.. Вдруг бы дохтуру не понравилось, что я много прошу.

— А что, он бесплатно дал?

— А как же! — тетушку Саялы кольнуло в сердце тяжелое предчувствие — она начинала понимать, что что-то сделала не так, не так надо было говорить с очкастым доктором, наверняка теперь такое лекарство — большая редкость. Ах, чтоб тебя, Саялы!..

— Сколько там у нас денег, старая?

— Семьдесят рублей.

— Оставь двадцать. Пятьдесят возьми и отнеси тому дохтуру. Или поговори сначала с Махмудом, посоветуйся… Нет, лучше отнеси, отдай тому… Так, говоришь, узнал он меня? — Черкес взглянул в глаза старухе.

Тетушка Саялы не выдержала его взгляда, опустила глаза, но, чтобы развеять его подозрения, торопливо проговорила:

— И даже очень просто! Говорит, нет в Баку такого человека, чтобы не знал Черкеса из Жемчужного. Передай от меня большой привет, говорит…

— Ну так, не теряй времени… Иди…

Тетушка Саялы достала из-под стола старый обшарпанный чемодан, больше похожий на сундук, раскрыла его и вытащила деньги, лежащие среди наволочек и простыней, аккуратно сложенные, отсчитала пятьдесят рублей: три десятки, четыре пятерки.

— Может, сначала приготовить тебе чай?

— Нет, не задерживайся. Чай потом…

На пороге старик еще раз окликнул ее:

— Ай, Саялы!

— Чего? — она поглядела на его неузнаваемо изменившееся, до боли родное лицо.

— Беспокою тебя… Ты уж прости…

Горячий комок подкатил к горлу Саялы. Задыхаясь от этого комка, она захлопнула за собой дверь.

Тетушка Саялы и теперь торопилась изо всех сил, но не надежда на этот раз подкрепляла ее, не было за плечами светлых крыльев, а шла она торопливо, угнетаемая чувством собственной оплошности, подгоняемая страхом, шла, спотыкаясь о камни, попадая в рытвины ногами, царапая их о придорожные колючки, шла, задыхаясь, держась за сердце, бешено бьющее в старую обвисшую грудь, нашла после долгих поисков тропинку, что была спрятана меж камней, огромных обломков Черной горы… Теперь отсюда рукой подать до фельдшерского пункта на обочине шоссе. И тут она услышала знакомый гул над головой. Подняла голову — и, ахнув, узнала вертолет — большую стрекозу, что видела на рассвете. Свались сейчас на тетушку Саялы столько же обломков Черной горы, сколько их похоронило под собой тропинку, она бы испугалась меньше, но вертолет… Что-то оборвалось внутри у старухи — ей даже показалось, что она услышала тихий, тоскующий, короткий звук: дзынь! — и упало… Она почему-то вдруг вспомнила о деньгах, вытащила их. Побе́жала вслед вертолету, зажав в кулаке пятьдесят рублей — три десятки, четыре пятерки. Она бежала, задыхаясь, жадно ловя ртом воздух. Вертолет неумолимо уменьшался, и тогда из сведенного судорогой рта старухи полетел в небо вслед вертолету вопль:

— Подожди, остановись, дохтур!.. Черкес из Жемчужного помирает! Помоги! Он тоже служил государству! Колхозы строил, бандитов ловил! Стой!.. Помоги!!!

И тут она, задыхаясь, упала на зеленую, остро пахнущую солнцем весеннюю травку. А вертолет растаял в далекой синеве, исчез… Потом тетушка Саялы услышала треск сверчков в траве и поняла, что вертолет давно улетел. Все. Нет его. Она села на траве, согнула дрожащие колени, обхватила их тонкими, почерневшими от старости и тяжелой работы руками, и тут вдруг в памяти отчетливо всплыла худая, обтянутая кожей, свисающая с кровати рука старика, а в своей руке она ощутила деньги, вспомнила — три десятки, четыре пятерки — и почувствовала на своих старых щеках непривычные, горячие и тихие слезы…

Максуд Ибрагимбеков (род.1935)

УЮТНОЕ МЕСТО В СКВЕРЕ

— Убрать! — зычным голосом крикнул Агасаф-ага, усаживая в кресло очередного посетителя. Это был его постоянный клиент, добросовестно прождавший в очереди к своему мастеру добрых два часа. — Я тебя еще в прошлую пятницу ждал, — он со всеми своими постоянными клиентами разговаривал на ты, — думаю, что это его все нет…

— В Кировабад ездил, в командировку…

— В Кировабаде хаш хороший подают, настоящий, — сказал Агасаф-ага мечтательным голосом, — он желтый, жирный, прозрачный, и кусочки желудка они в него кладут. В Азербайджане теперь только в Кировабаде и умеют хаш готовить… Не больно?.. В Баку вообще ничего хорошего не съешь. Недавно пошел хаш кушать в хинкальную около вокзала. Принесли, я заведующему говорю: «Слушай, как тебе не стыдно, это разве хаш?» Плюнул и ушел.

— Хаш надо дома готовить, — сказал клиент.

— У жены от запаха чеснока голова потом болит, — с сожалением признался Агасаф-ага. — Она нервная… Голову мыть будем?

Агасаф-ага сунул голову клиента под душ. Предварительно он взболтал во флаконе шампунь и, вылив немного душистой жидкости себе на ладонь, с наслаждением понюхал ее. Капроновая щетка описывала круг за кругом в мыльной пене на голове, парикмахер несколько раз намылил густые волосы; мыл он головы клиентам всегда очень тщательно и сам же покряхтывал в это время от удовольствия.

— Компресс! Прибор! — крикнул Агасаф-ага и, подоткнув свежую салфетку за воротник клиента, наклонился к его лицу. — Ай-яй-яй! — сказал Агасаф-ага. — Ты что же это такое раздражение себе устроил? У тебя кожа хорошая. Такая кожа одна на десять тысяч бывает, а ты ее портишь. Наверное, опять электробритвой бреешься? Я так и подумал. От электробритвы добра не жди. Это сейчас на них мода, а посмотришь через два-три года — все опять начнут бриться старым способом… Не больно? Я знаю, что не больно, на всякий случай спрашиваю. Вчера газету читал… Снова о Кеннеди пишут, столько времени прошло, а все пишут. Ты не знаешь, эти журналисты каждый раз за это деньги получают? А? Вот-вот. Пиши не пиши, а я точно знаю, кто его убил… Вот как, по-твоему, его Джонсон убил?

— Я бы сказал, — ответил, осторожно шевеля намыленными губами, клиент, — но боюсь, его посадят…

— Кого? Джонсона? Никогда не посадят, он сейчас президент. Но я тебе точно скажу, его убил Джонсон. — Агасаф-ага обтер о салфетку бритву. — Ты знаешь, где я раньше жил? Я раньше жил на 4-й Параллельной, это потом я квартиру на Монтино получил. А у меня сосед там был, Давуд. Три раза в тюрьме сидел. Родственники собрались, позвали его в мечеть, заставили на Коране поклясться, что он больше не будет дурными делами заниматься. Давуд поклялся. И правда, другим человеком стал. Открыл себе мастерскую, стал чинить туфли. Виски прямые или косые сделать? Пожалуйста, но тебе прямые больше идут. Так прямые или косые? Ха… С утра до вечера Давуд туфли чинит, все довольны. Потом как-то раз прихожу с работы, говорят: Давуда посадили. Что такое, за что посадили?! Человека ножом ударил. Суд был. Прокурор смеется, судья смеется, народ смеется — дали три года. Оказывается, к нему в мастерскую клиент пришел, а мастерская маленькая, и доставил большую неприятность. Давуд утверждал, что клиент ему назло это сделал, а клиент на суде матерью поклялся, что нечаянно. Дали Давуду три года. Ты понимаешь, такой, как Давуд, рано или поздно что-нибудь обязательно сделает. Он опять сейчас туфли чинит, а я все равно знаю, что рано или поздно он что-то натворит. От таких, как Давуд, добра не жди…

— Подожди, подожди, — удивился клиент, — а причем здесь Джонсон?

— Копия он Давуда, — торжественным голосом сказал Агасаф-ага, — я, как увидел его портрет, понял, что от этого человека добра не жди. До чего похожи! — Агасаф-ага уже водил пенящейся струей одеколона, бьющей из пульверизатора, по гладко выбритому лицу клиента. — Пудру я тебе не советую, дорогой, пусть кожа дышит. — Он не глядя сунул деньги в карман халата. — Приходи почаще, я тебе всегда рад.

В дверях стояла очередь из пяти-шести человек. Очередь игнорировала выкрики «Следующий!» и приглашающие взмахи полотенцами других парикмахеров. Очередь состояла из постоянных клиентов Агасаф-аги.

— Антракт на пять-шесть-семь минут, — бодрым голосом объявил, подойдя к очереди, Агасаф-ага и скрылся за занавешенной красной бархатной портьерой дверью в соседнюю с залом комнату. Здесь он сел на стул и, задрав ноги, положил их на специально прибитую для этой цели к стене полку — у него на ногах были расширены вены, и это давало о себе знать каждые полтора-два часа работы. Агасаф-ага представил себе, как отхлынула из набрякших на ногах лиловых вен кровь, и тихо застонал от удовольствия. Он с трудом открыл глаза, когда в комнату вошел парикмахер, работающий за соседним с Агасаф-агой креслом. Это был молодой человек, недавно вернувшийся из армии. Жил он в одном доме с Агасаф-агой, и по этой причине Агасаф-ага считал своей обязанностью учить его ремеслу и вообще уму-разуму.

— Не нравишься ты мне сегодня, Газанфар, — не поворачивая головы, внушительно сказал Агасаф-ага. — У меня сердце кровью обливалось, когда ты брил доктора. Ты не видел, что у него волосы на лице жесткие? Видел? Так намыль ему лицо, а поверх мыла сделай горячий компресс, а потом еще раз намыль… Ты знаешь, какой звук был, когда ты его брил? Как будто по железу напильником водили. Разве это хорошо? Он тебе кто? Он тебе враг? Или он тебе фальшивые деньги платит?

— Он молчал, даже виду не подал, — ответил сконфуженный Газанфар. — Ни разу не сказал, что бритва его беспокоит…

— И не скажет, — немедленно подхватил Агасаф-ага. — Зачем ему говорить? Он в следующий раз пойдет к другому мастеру. К тебе больше не сядет. Уж будь уверен, я в твоем возрасте уже имел постоянных клиентов. И тебе пора.

— Вы другое дело, — сказал Газанфар. — У вас талант, это все парикмахеры в Баку знают. Божий дар.

— У парикмахера талант один, — недовольным голосом в который раз напомнил ему польщенный Агасаф-ага. — Это — старание. И еще внимание. Если ты запомнил, какому клиенту какой одеколон нравится, горячий ли компресс он любит после бритья или холодный, то этот клиент два часа будет в очереди стоять, лишь бы в твое кресло сесть. И самое главное, чтобы не чувствовал, что ты торопишься, когда с ним работаешь. Это — обида. И потом, разговаривать с ним надо, спрашивать, не беспокоит ли его бритва. А ты говоришь: «Я брею, он молчит». А он, может быть, стесняется…

Агасаф-ага прошествовал в зал мимо почтительно замершего у двери Газанфара и подошел к креслу, в котором терпеливо дожидался его молодой человек с роскошной прической а-ля битлз.

— Сегодня только затылок, — попросил он, — и побрить.

— Усы трогать будем?

— Можно, — преодолев некоторое внутреннее сопротивление, сказал юноша, — только самые кончики подстригите, над губой.

Агасаф-ага кивнул головой и принялся священнодействовать.

Уже после первых его пассов на лице парня появилось блаженное выражение, и он застыл в сладкой дреме.

— Зря я человека обидел, — вслух подумал Агасаф-ага.

— Кого обидел? — встрепенулся парень.

— Джонсона, — сказал Агасаф-ага с огорчением. — Он пожилой человек, больной, а я про него непроверенные вещи говорю. А может, и правда… Тысячу раз себе слово давал, пока в газетах не было — сам не выдумывай. Я очень политикой увлекаюсь. Люблю политику.

После работы Агасаф-ага и Газанфар из парикмахерской выходили обычно вместе.

Так было и на этот раз. До вокзальной станции метро они шли, если была хорошая погода, пешком. Агасаф-ага объяснил раз и навсегда Газанфару, что хождение пешком может избавить человека от такой неприятности, как диабет.

— Вечером на бульваре видел — солидные люди прогуливаются? У них, ты думаешь, персональных машин нет? Есть! И личные, и персональные. А почему он каждый вечер пешком ходит? Потому что ему жить хочется. Не хочет диабетом болеть, инфаркта стремится избежать. Это и понятно: все у такого человека есть — деньги, квартира, машина. А здоровья нет. Хе-хе. Вот так-то.

Газанфар почтительно слушал и кивал головой. К Агасаф-аге он относился с благоговением.

Они остановились перед хинкальной у вокзала. Агасаф-ага говорил, что перед приходом домой умный человек должен всегда пообедать. «Совершенно неизвестно, — говорил Агасаф-ага, — что ждет человека дома. Если жена приготовила вкусный обед, я его съем после любой шашлычной и хинкальной, а если она ничего не приготовила к приходу мужа?!»

Газанфар знал, что у Агасаф-аги существует реальная возможность пообедать только до прихода домой.

Они спустились в подвал хинкальной. Буфетчик вышел из-за стойки и почтительно пожал им руки.

— Шашлык не советую, — шепнул он Агасаф-аге, — мясо жесткое. Хинкал хороший сегодня.

— Два хинкала, — заказал Агасаф-ага. — Два дай, а два держи наготове горячими, как кончим — подашь. И триста граммов водки.

Они съели по две порции отличного хинкала, выпив при этом по триста граммов. Водку они запивали пивом. Агасаф-ага утверждал, что если водку или коньяк непременно сразу же запивать водой или пивом, то у человека никогда не будет рака пищевода. Вообще Агасаф-ага прекрасно разбирался в медицине.

— Я очень хотел стать врачом, — сказал Агасаф-ага Газанфару, — но потом понял, что я парикмахер, что в этом деле я мастер. Ты понимаешь, — говорил он, захмелевший, — у меня прекрасная специальность. Я мастер Агасаф-ага. Меня все знают, и я себя уважаю, а на остальных я плевать хотел.

Газанфар знал, что Агасаф-ага под «остальными» подразумевал жену, которую боялся зеленым страхом.

Газанфар попытался было расплатиться, но Агасаф-ага, грозно выкатив на него глаза, сказал официанту:

— Тебе сколько раз надо говорить, что, когда этот ребенок со мной, денег у него не бери. — Он сунул ему деньги и, пошатываясь от сытной еды и водки, в сопровождении почтительно поддерживающего его под руку официанта вышел на воздух.

Дойдя до своего подъезда, Агасаф-ага пригласил Газанфара подняться к нему. Когда тот попробовал было отказаться, Агасаф-ага сердито проворчал, что старших надо слушаться, и Газанфар покорно поплелся вслед за ним на третий этаж.

У Агасаф-аги была большая трехкомнатная квартира, в которой жили кроме него жена и двое детей — Самид и Фазиль. Комнаты были обставлены очень хорошей мебелью, за ней Агасаф-ага сам ездил в Москву.

Дверь Агасаф-ага открыл своим ключом. Они прошли в столовую. Со стола не была убрана посуда. Совсем недавно пообедали за ним, видно, человек пять-шесть. Агасаф-ага подошел к книжному шкафу и достал с него нарды.

— Сейчас я выясню, как ты играешь, — пообещал он Газанфару. И когда тот стал расставлять шашки, прошел на кухню.

— Дай нам чаю, — сказал он жене. — Гости были?

— Коллеги из школы, — сказала жена. — Что, опять в нарды играть будете? Кошмар какой!

Газанфар знал, что гостей жена Агасаф-аги приглашает тогда, когда его нет дома. Она, видно, стеснялась присутствия мужа. Жена Агасаф-аги имела высшее образование — окончила заочное отделение педагогического института. На время ее учебы Агасаф-ага нанял домработницу и каждый вечер выходил в сквер по соседству прогуливаться с детьми. Сразу же после окончания института она очень переменилась к мужу, в обращении к нему теперь явно чувствовался оттенок пренебрежения. Преподавала она английский. Как ей это удавалось, Газанфар не знал, по его глубокому убеждению, она не умела говорить правильно ни на азербайджанском, ни на русском, ни тем более на английском. В школу в центре города ее устроил через своего постоянного клиента — заместителя министра — Агасаф-ага.

Газанфар и Агасаф-ага молча играли в нарды. Агасаф-ага дома становился необычно молчаливым. Жена принесла и со стуком поставила перед ними по стакану чаю, Агасаф-ага смерил ее взглядом, но жена, не обратив на это никакого внимания, прошла в другую комнату и принялась куда-то звонить по телефону.

— Ты права, дорогая, — донесся ее голос, — это, конечно, не нерпа, ворса не та, скорее это под кобылу…

— Не ворса, а ворс, — усмехнулся пятнадцатилетний сын Самид.

— Я тебе тысячу раз говорила, — сказала мать, прикрывая ладонью трубку, — мне замечаний не делай.

— Так правильно же ворс, — не унимался Самид. — А сегодня утром ты сказала «купила кило барашки», а нужно говорить «баранины».

— Кто даст сахар к чаю? — страдальческим голосом крикнул Агасаф-ага. — Я же с работы пришел!

— Ты что, не слышишь, что я по телефону разговариваю? — сказала жена, заглядывая в столовую. — Возьми сам, если тебе нужно, я не служанка!

Агасаф-ага изо всех сил ударил по столу. Шашки и кости на доске подпрыгнули и покатились по паркету.

— Это чей дом?! — неистово закричал Агасаф-ага. — Почему ты со мной так разговариваешь? Я что — вор, убийца? Почему ты со мной так разговариваешь, я спрашиваю!

Газанфар встал и, ступая на цыпочках, вышел из квартиры. До него уже на лестничной площадке донеслось:

— Я тебе тоже тысячу раз говорила, что этому парикмахеру нечего делать в моем доме. Не води его!

— Не твой дом, а мой! Кого хочу, того и приглашаю!

Это был ежедневный, обыкновенный скандал. Он утих так же внезапно, как начался.

Агасаф-ага прошел в спальню и, надев пижаму, с наслаждением лег на кровать. Он лежал и чувствовал, как пульсирует кровь в набухших венах, и ему было необыкновенно приятно. И мысли текли ровные, привычные. Он думал о жене и никак не мог понять, чем она недовольна.

«Как будто зарабатываю больше всех соседей в доме. Ни в чем отказу нет. Летом в Кисловодск хочешь — пожалуйста, хоть на три месяца, хоть на четыре. Коллегам угощение — хоть каждый день. Все есть. Чего она хочет? Мужчина что должен делать? Зарабатывать! Больше меня же ни один сукин сын не зарабатывает! Скорее всего, дело в их наследственности — и мать ее покойная, прости господи, такая стерва была. Все дело в этом».

Эта мысль восстановила наконец душевное равновесие. Агасаф-ага повернулся на правый бок и совсем уж собрался задремать, когда его коснулась рука Самида.

— Что, мой родной, — спросил Агасаф-ага, — что, мой хороший? — Он очень любил своих детей, и самое плохое настроение Агасаф-ага улетучивалось при виде их.

— Папа, — сказал Самид. — Мне деньги нужны.

— Сколько? — осведомился Агасаф-ага.

— Честно говоря, мне нужно пять рублей. Но я буду рад, если ты дашь три…

— Почему три? — удивился отец. — Я тебе дам пять.

Он порылся в кармане и протянул сыну пятерку.

— А для чего тебе деньги?

— Так… — неопределенно протянул Самид. — Ну, мяч хотим купить настоящий футбольный.

— А ты почему такой грустный сегодня? — сказал Агасаф-ага молча стоявшему в стороне восьмилетнему Фазилю. — На и тебе рубль, мороженое купишь. Как в школе дела? — уже погружаясь в дрему, спросил он у Самида.

— Хорошо, — бодрым голосом ответил сын.

— Мама говорила, что у тебя двойка по этому… Ну как его… Все время забываю название этого предмета. Очень важный предмет… Трио… Или четырео…

— Тригонометрия, — засмеялся сын. — Все хорошо. Ты, папа, не беспокойся.

Агасаф-ага закончил воспитательную беседу, поцеловал обоих сыновей и заснул было уже окончательно, когда в спальню вошла жена.

— Мы сегодня идем в кино! — заявила она мужу.

— На какой сеанс? — замирая, спросил Агасаф-ага.

— На десять.

— Еще время есть, — обрадовался Агасаф-ага. — Час посплю, а потом пойдем, слава богу, кинотеатр рядом.

— Нет, — отрезала жена. — Мы идем в центр, в кинотеатр «Азербайджан». Так что ты встань, побрейся, приведи себя в порядок.

— Слушай, — взмолился Агасаф-ага. — я устал, у меня ноги болят, неужели мы не можем сходить в кино в мой выходной?

— Хочу смотреть фильм, как все люди, в первый день, а сегодня премьера.

— Не пойду я в кино, — закричал Агасаф-ага. — Я в этом доме умирать буду, а тебе наплевать на это.

— Да хватит вам, — сказал, входя в спальню, Самид. — Надоело уже, перестаньте, соседи над вами смеются…

— Видишь, — пожаловалась сыну жена, — вся моя вина в том, что я пытаюсь этого человека вытащить в кино! И еще я виновата, что он работает в парикмахерской. Я виновата!

Самид безнадежно махнул рукой и вышел.

Агасаф-ага надел свой лучший костюм и коричневый югославский плащ. Жена оглядела его критическим взором и заставила переобуть туфли. Кроме этого, она заставила его сменить запонки. Теперь ее, кажется, все удовлетворяло. Она вытащила из шифоньера пальто и попросила мужа подержать его. С недавних пор она перед выходом каждый раз стала просить, чтобы муж помогал ей одеться.

У них были хорошие места — в десятом ряду. Агасаф-ага был уже доволен, что они пришли в кино. Он с удовольствием оглядел жену: она была прекрасно одета, в ушах серьги, на холеных руках браслет, кольца, и не какая-нибудь подделка, а все настоящее, все как надо. Агасаф-ага очень любил делать ценные подарки жене, заработок позволял ему это делать почти каждый год.

— Конечно, хорошо, что мы пришли в этот кинотеатр. Здесь акустика хорошая и публика всегда очень приличная бывает, — Агасаф-ага показал жене на пару, пробирающуюся к своим местам. — Это вице-президент Академии наук, — шепнул он на ухо жене.

Вице-президент, поравнявшись с ними, приветливо поздоровался с Агасаф-агой.

— Это генерал Мамедов, — сказал Агасаф-ага, пожав руку следующего своего знакомого.

Знакомых у Агасаф-аги оказалось много, и все они очень тепло здоровались с ним.

— Откуда ты их всех знаешь? — спросила жена.

— Я их всех знаю, они меня очень уважают.

Жена презрительно пожала плечами.

Как только начался фильм, Агасаф-ага забрал у жены пальто, чтобы ей было удобнее смотреть, и, купив две порции мороженого, с удовольствием стал откусывать от хрустящего стаканчика. Ему было очень приятно, ноги не болели, фильм был, кажется, интересным, мороженое холодило язык.

Сзади засмеялись.

— Перестань чавкать, — шепотом сказала ему жена.

Теперь Агасаф-ага ел беззвучно, но на экран уже не смотрел. Когда они пришли домой, дети спали. Агасаф-ага прошел в детскую. Он не дыша смотрел на детей, и к сердцу его, как и каждый раз, когда он видел своих детей, прилила теплая волна нежности. «Моя копия», — он поправил одеяло на раскрывшемся младшем и, поцеловав обоих, вышел из комнаты. Спать ему не хотелось. Агасаф-ага накинул плащ и вышел на улицу.

В сквере, прямо перед домом, Агасаф-ага сел на свое постоянное место. Обычно он приходил сюда после скандалов с женой. На соседней скамейке сидели двое — они самозабвенно целовались, абсолютно не интересуясь, какое впечатление это производит на Агасаф-агу. Агасаф-ага смущенно отвел глаза и поймал себя на том, что ему хочется подойти и сказать парню: «Слушай, у твоей девушки очень уж короткое платье». Хотя да ну его, еще обидится, потом решил он.

«Сейчас они целуются, — он ощутил внезапно прихлынувшую горечь, — а потом, когда поженятся, я посмотрю на них, захотят ли они целоваться в сквере… Эх… Я тоже целовался».

Агасаф-ага вспомнил жену, и ему стало очень грустно.

Приходу Газанфара он обрадовался. Газанфар сел рядом.

— Не спится? — спросил Газанфар.

— Ты на нее не обижайся, — попросил Агасаф-ага. — Она неплохой человек, только нервная очень.

— Да я не обижаюсь, — сказал Газанфар. — Мне ведь за вас обидно. Вы меня извините, но вы такой мастер, весь город вас знает, все вас уважают. С другой стороны, и человек вы добрый, а хуже всех живете. Она же вас не уважает. Кричит на вас при людях. Подумаешь — институт окончила. На ваши деньги ведь окончила. А что бы она без вас была?

Агасаф-ага на мгновение даже онемел от такой дерзости Газанфара.

— Слушай, ты как со мной разговариваешь?! Честное слово, если бы я не относился к тебе как к сыну, никогда бы тебе этого не простил. Молод ты еще, ничего не понимаешь, жена — это пустяки, а самое главное в жизни — это дети. Вот у меня два сына… Вырастут, будут моими друзьями, будут меня понимать, любить меня будут, во всем советоваться со мной. Сейчас они, конечно, с матерью больше дружат, она их воспитывает, возится с ними, а когда вырастут… Понял?

Газанфар недоверчиво пожал плечами.

— Ты поверь… Я сейчас все терплю ради них…

— Жизнь проходит, — сказал Газанфар.

— Жизнь еще впереди… Ну, ладно, поздно уже… Пошли домой… Завтра рано вставать.

Пара на соседней скамейке, на минуту сделав перерыв, между перерывами посмотрела вслед друзьям.

Утром Агасаф-ага, как всегда, встал раньше всех. Тихо ступая, он прошел на кухню и здесь тщательно проделал упражнения утренней гимнастики. Несколько движений он сделал с килограммовыми гантелями старшего сына. Потом, нажарив несколько ломтей хлеба и заварив крепкий, настоящий цейлонский чай, с аппетитом позавтракал. Уже одетый, Агасаф-ага прошел в спальню — жена только проснулась.

— Ты помнишь, что сегодня Самиду исполняется шестнадцать?

— Ай-яй-яй! — сказал Агасаф-ага и пошел в детскую.

— Поздравляю! Будь самым счастливым, самым умным, чтобы и я, глядя на тебя, радовался. Гости к тебе придут?

Самид кивнул.

— Молодец. К хорошему человеку всегда должны ходить гости. В нашем доме все поместятся.

Агасаф-ага в прекрасном настроении спустился во двор. Здесь его уже ждал Газанфар.

Приятно возбужденный, Агасаф-ага говорил по дороге Газанфару:

— А ты, оказывается, совершенно не разбираешься в жизни… «Жена уважает — не уважает…» Слушай, какая мне разница, уважает она меня или нет?.. Плевать я хотел на все в мире… Самое главное, что у меня хорошие дети… Мои будущие друзья. Это самое главное. Вот твоя жена тебя уважает?

— Уважает, — сказал Газанфар. — И всю жизнь будет уважать. И я для нее самый главный человек в мире…

Агасаф-ага с сожалением посмотрел на него и, засмеявшись, махнул рукой:

— Молодой!.. Какой ты еще молодой!

В перерыв Агасаф-ага завтракать в кафе не пошел, так как потратил время на покупку шести бутылок шампанского. Завтрака, принесенного Газанфаром из дому, хватило на двоих. Они сидели в служебной комнате и с удовольствием ели долму, запивая ее мацони из бутылки, которую Газанфар достал из чемоданчика.

— Это каждый день твоя жена готовит такие завтраки? — спросил Агасаф-ага.

Газанфар кивнул головой.

— Хорошо готовит, — сказал Агасаф-ага, — только смотри, располнеешь. Ну, пора и за работу. Спасибо.

Агасаф-ага почти каждому клиенту рассказывал, что сегодня его старшему сыну исполняется шестнадцать лет, что к нему в гости придет почти весь класс, в котором он учится. Он сначала не хотел покупать им вина, но потом решил, что никакой беды не будет, если дети выпьют по рюмочке шампанского, и это гораздо лучше, нежели они будут пить втихомолку.

Клиенты поздравляли и уверяли: действительно, вреда не будет, и это прекрасно, что у Агасаф-аги такой взрослый сын.

По радио объявили концерт Зейнаб Ханларовой. Разговоры тотчас замолкли. Во время концерта в парикмахерской разговаривать было не принято.

— Как она поет! — вздохнул Агасаф-ага, а когда певица спела тесниф, он даже прослезился. Агасаф-ага был в общем-то сентиментальным человеком. — Кто знает, — спросил он, — она замужем?

Никто в парикмахерской этого не знал.

— Говорят, она жена Муслима Магомаева, — робко предложил свою версию один из молодых парикмахеров.

— Я всегда жду, — саркастически улыбаясь, сказал ему Агасаф-ага, — что ты скажешь умное! Как они могут быть мужем и женой, ты разве не слышишь по радио, что они совершенно разные? Они оба очень хорошие, но оба очень разные.

— А почему вас интересует, замужем ли она? — клиент повернул к нему намыленное лицо.

— Хочу пожелать ей хороших детей, она людям радость приносит. Пусть и она счастлива будет.

На этом разговор об искусстве закончился. Агасаф-ага посмотрел на часы и заторопился. Он с нетерпением подождал, пока Газанфар добреет толстого полковника, и, скинув халат, вышел на улицу.

В Баку уже чувствовалась ранняя весна. Наступили сумерки. В вечернем воздухе стоял неуловимый аромат акации. Агасаф-ага отдал сумку с шампанским Газанфару и неторопливо шел, с наслаждением вдыхая воздух.

— Немного надо все-таки человеку, — сказал он Газанфару. — Лишь бы все здоровы были, остальное пустяки. Видишь, опять весна наступила. Интересно, сколько их еще будет у нас…

Во дворе Газанфар поздравил Агасаф-агу с днем рождения сына.

— Спасибо, — поблагодарил Агасаф-ага. — Даст бог, за здоровье твоих сыновей выпьем. Пора уже, пора.

Агасаф-ага открыл своим ключом дверь и прошел в квартиру. Столовая была убрана, все было готово к приходу гостей. На кухне Самид толок в ступке сахар. Жена возилась у плиты.

— Почему я должна говорить отцу? Ты сам уже взрослый. Сам и скажи. Ничего в этом особенного нет.

— О чем это вы? — спросил, появляясь в дверях кухни, Агасаф-ага.

— Да так, — сказала жена.

Агасаф-ага поел здесь же, на кухне. Он ел плов, очень хороший плов, приготовленный женой специально ко дню рождения сына. Плов был сварен по всем правилам, каждая рисинка отдельно, обильно полит маслом, с желтыми прожилками шафрана. Агасаф-ага налил себе из початой бутылки коньяка полстакана и, подняв тост за здоровье сына и за счастье всей своей семьи, медленно выпил.

— Я пойду, полежу немного до прихода гостей, — решил он.

Войдя в спальню, он обнаружил, что кроватей нет.

— Дети здесь будут танцевать, кровати мы сложили в детской, — сказала жена. — Слушай, Самид хотел попросить тебя кое о чем, но не решается…

— Нечего ему стесняться, — улыбнулся Агасаф-ага, — мы не должны друг друга стесняться… Что тебе, сынок?

— Пап, ты понимаешь, я пригласил почти весь наш класс, ты же сам разрешил, и ребят и девочек… А они тебя стесняются… Ты не мог бы куда-нибудь в гости пойти, до двенадцати?.. Только ты не обижайся…

— А чего здесь обидного? — сказала мать. — Я тоже только подам на стол, а потом уйду на кухню или к соседям. Во всех домах так делают… И нечего обижаться.

— Что вы меня уговариваете… — успокоил их Агасаф-ага. — Что я, сам не понимаю, что я буду стеснять гостей… У вас свои интересы, у меня свои. Я все равно собирался пойти погулять…

Сквер перед домом был освещен мягким светом неоновых ламп. Дул очень приятный теплый весенний ветерок. Это был тот самый ветерок весны, который заставляет поэтов писать стихи, хорошие или плохие, а влюбленных говорить слова, все подлинное значение которых они осознают только осенью или же никогда не осознают. Агасаф-ага сидел на своем обычном месте, было приятно сидеть так и смотреть, как играют дети…

Потом дети ушли, и появились люди постарше, которые в основном только и занимались тем, что целовались. И никто не обращал внимания на этого толстого некрасивого человека с одутловатым лицом… А может быть, все дело было и не в Агасаф-аге, люди весною в скверах делаются такими эгоистичными… Потом пришел Газанфар и молча сел рядом. И если бы за ними кто-нибудь наблюдал, он бы увидел, как эти два человека обрадовались друг другу… Но скажите на милость, кому это нужно — за кем-то наблюдать в такой чудесный весенний вечер?

— Хорошо мне, — сказал Агасаф-ага, — сегодня моему сыну исполнилось шестнадцать лет… Дай бог, Газанфар, и тебе испытать когда-нибудь это. Ты знаешь, у меня в Пиршагах на берегу моря есть кусок земли. Я уже много лет мечтаю построить там дом. Я тебе клянусь, что в ближайшие годы его построю. Ты приедешь, посмотришь… Сыновья мои подрастут, будем вместе на охоту ходить, рыбу ловить. Каждый вечер со своими сыновьями буду беседовать о жизни, о политике… Ты же знаешь — я люблю говорить о политике… И каждый вечер за мой стол в этом доме будут садиться гости… И для всех у меня и у моих сыновей всегда найдется и приветливое слово, и кусок хлеба, и мягкая постель…

Агасаф-ага говорил и говорил, а Газанфар слушал и не перебивал, потому что чувствовал, что Агасаф-ага очень верит в то, что говорит, а нельзя разубеждать человека, когда он очень во что-то верит, ибо это есть большой и тяжелый грех.

Фарман Керимзаде (1937–1989)

СВАДЕБНЫЙ БАРАШЕК

© Перевод М. Гусейнзаде

По бревну, перекинутому через ручей, шел баран с круто завитыми, спиралевидными рогами. Шерсть его была выкрашена хной, рога повязаны красной лентой. На шее в жирных складках был привязан медный колокольчик. И вышагивал он очень важно, с достоинством. Курдюк его тяжело покачивался, казалось, что баран сейчас свалится. Но он, словно цирковой пехлеван[1], без особого труда нес эту тяжесть. Колокольчик зазвенел сильнее. Баран словно предупреждал встречных: «Любоваться мною вы можете, но не стойте на дороге. Я ведь все равно пробью ее себе. Я хоть баран избалованный, но храбрый».

Мухаммед-киши устало шел за бараном. Лицо его заросло бородой, выглядело утомленным и озабоченным. Держа посох на плече, он шел, неторопливо передвигая ноги. Он вел барана с пастбища. Узкие улочки деревни были сжаты с обеих сторон стенами домов. В сердцах тех, кто ее строил, билось только одно-единственное: «Путник, если есть у тебя что-либо черное на уме, ступай себе дальше, проходи мимо! Если же чисты помыслы твои, стучись в любую дверь».

Баран тащил свой курдюк и ни в какую дверь сворачивать не желал. Этот нарядный баран только и знал, что есть, набираться жиру да бодаться — да как пройти к дому Мухаммеда-киши. Душа у него была чиста, и взгляд по чужим дворам не бегал. Мухаммед-киши еле поспевал за толстозадым бараном, тащившим свою «пудовку». Баран был молод, с ног до головы — сила и красота. А Мухаммед-киши был уже стар. Жизнь его перевалила, как солнце, через гору и шла на закат. Он никуда не хотел спешить. Была у него сейчас лишь одна забота, одно желание, но оно все же не исполнялось. Одна из дверей открылась. Из нее выглянула старуха в черном. Увидев барана, она закрыла дверь. Баран не обратил на нее никакого внимания: какие у него с ней могут быть дела! Он прошел мимо, старуха осмелела, вышла на улицу. Мухаммед-киши, увидев ее, хотел пройти мимо, как и баран. В сердцах он проворчал: «Сглазит барана, того и гляди. Очень уж у нее дурной глаз. Взглянет разок — скала надвое расколется, камень треснет».

— Ай, Мухаммед, баран-то твой вон как отъелся! Зарежешь — кавурмы на всю зиму хватит. До весны прокормишь ребятишек своих.

Мухаммед-киши воткнул палку свою посреди дороги, облокотился на нее, нагнулся вперед.

— Насчет кавурмы я раздумал.

— Отчего? Война идет. Голод начинается, что дети есть будут?

— Придумаем чего-нибудь, не пропадем. Я клятву дал: Рашид вернется с войны — зарежу этого барана в его честь.

— Говорят, война еще долго будет.

— Перестань каркать-то, старая.

— В чем моя вина, Мухаммед, я говорю только то, что слышала. Немец под Москвой стоит. Дай-то бог, чтоб поскорей его прогнали.

— Свинью бранью от корма не отгонишь. Наши ребята выросли в деревне, на свежем хлебе с маслом и медом. Как быки здоровые. Они им такого перцу зададут, хоть куда. Рашид долго возиться с ними не станет. У него просто: раз — и свернул им шею.

Старуха искала, с кем бы поболтать. Она присела на тутовый пень.

— Сделай одолжение, присядь…

Баран рогами открыл дверь во двор и, ступая по шуршащей листве, направился к овчарне. Дверь со стуком затворилась. Хозяйка, моловшая крупу в ручной мельнице, взглянула на барана, повеселела и продолжала свою работу с еще большим старанием; крупа косо посыпалась из горлышка мельницы на скатерть. Около овчарни ягненок, повиливая курдючком, сосал вымя матери. Мухаммед-киши, проводив барана до дому, вернулся и присел рядом со старухой Машараф. Вынул из кармана пиджака кусок дерева и, обстрогав, придал ему форму ложки. Осколком стекла стал шлифовать. Изготовив за день несколько таких ложек, Мухаммед-киши раздавал их соседям. Старухе Машараф перевалило за восемьдесят, но зрение у нее было все еще острым. Она связала столько носков, что руки ее двигались почти машинально, не ошибались ни в одной петле.

— Слышал, Мухаммед, чего сын мельника Хабиба пишет? Но сначала скажи-ка, какая столица-то у немцев этих?

— Берлин.

— Так вот, стало быть, пишет он, что не вернется до тех пор, пока не перемелет наше зерно на мельнице того города. А Хабиб отписал ему, мол, не стоит, сынок, зерно наше поганить.

— Послушай, Машараф, для чего тебе эти носки?

— Вижу каждый день твоего барашка, вспоминаю Рашида… Иногда ты и его приводил с собой.

— Да, он любил побороться, и ребята его побаивались.

— Носки я вяжу Рашиду. Зима на носу. Те края холодные, пошлешь Рашиду.

Мухаммед-киши сунул ложку в карман и поднялся.

— Брось болтать, старая. Война не бывает больше трех-четырех месяцев. Не сегодня завтра дети наши вернутся, а ты про зиму какую-то толкуешь, носки вяжешь… Война должна скоро кончиться. Что ж, по-твоему, зря я готовлю барана?

— Да услышит аллах слова твои.

Близилась осень. Ночи становились все чернее. Куда ушла луна, куда пропали звезды? Что с того, что война? Разве должны были ночи превратиться в кромешную тьму? В такие ночи Мухаммед-киши верхом объезжал улицы, ездил по опустевшим полям. Однажды, завидев свет в окне у старухи Машараф, он остановил лошадь и постучал кнутом в окно.

— Машараф, эй, Машараф!

В окне показалась старуха.

— Чего тебе? С фронта, что ли, кто вернулся?

— Занавесь окно, чтоб света с улицы не видно было.

— Чего это вдруг? Что случилось, Мухаммед?

— А что как аэроплан ихний пролетит?

— Сдурел ты, что ль? Чего он тут потерял?

— Сказано тебе, занавесь.

Старуха наглухо закрыла окно, опустила занавеску, прибавила огонь в лампе и, придвинувшись к нему, принялась вязать. Мухаммед-киши выбрался за деревню и ехал полем. Вдруг он услышал далекий гул, доносившийся сверху, из черного неба, где на большой высоте шли самолеты. Едва заслышав этот звук, Мухаммед-киши бросил папиросу, тщательно загасил ее. Держа лошадь за узду, он долго глядел в небо, прислушиваясь к гулу, который постепенно удалялся и затихал.

— Это были наши, — сказал он вслух. Потом посмотрел в сторону деревни. Света нигде не было. Намотав уздечку на руку, он прилег под стогом. — Вздремну-ка я чуток, Гашга, потом съездим, поглядим на виноградники….

Ему снился сон. Все вокруг вдруг озарилось ярким светом. Стали видны какие-то края, места, похожие на эти, какие-то горы, сопки. Рашид поднялся из окопа во весь рост и пошел вперед. И вдруг остался один. А перед ним остановился худой, рыжий, очкастый фашист с закатанными рукавами. Фашист поднял автомат. Выпустил всю обойму Рашиду в грудь. Пули, словно жареные зерна, ударившись об него, посыпались на землю. На сей раз автомат поднял Рашид. Его пули, так же ударившись о фашиста, посыпались на землю. Тогда оба они отшвырнули автоматы. Фашист сказал:

— Давай бороться.

Рашид согласился.

— Дай только и я засучу рукава.

Фашист уперся руками в бока. Рашид проворно закатал рукава гимнастерки. Они яростно схватились. Боролись долго. Фашист не хотел давать Рашиду отдышаться, был худой, но выносливый. Лошадь пощипывала траву, а уздечка по-прежнему была на руке Мухаммед-киши. Он бормотал во сне:

— Дай подножку, подножку дай. Он гнилой внутри.

Те схватились снова. Вдруг откуда ни возьмись появился баран с колокольчиком на шее. Нацелившись рогами, он хотел боднуть фашиста, тот живо отскочил и, выскользнув из рук Рашида, убежал… Баран прогнал его. Рашид, подняв руки к небу, рассмеялся… Мухаммед-киши проснулся. Стало холодно. Он встал на ноги и увидел, что лошадь неспокойна, бьет копытами, навострила уши.

— Никак волка почуяла, Гашга.

Взяв двустволку, он пальнул разок в воздух, потом сел на лошадь и поехал. Стало светать. Из-за горы вставала луна. Быть может, после сна Мухаммеда-киши она хотела вернуться в эти края… Среди виноградников, рядом с навесом, горел костер. У костра, протянув руки к огню, сидел мужчина. Отблески пламени бегали по его лицу и одежде. На столбе, подпиравшем навес, висели ружье, переметная сумка, рядом со столбом в землю был наполовину закопан большой глиняный кувшин. Мухаммед-киши привязал лошадь к столбу.

— Адыгезал, это что еще за костер?

— Продрог я совсем, Мухаммед.

— А ну, погаси сейчас же.

— Почему?

— Немецкий аэроплан увидит, бомбу сбросит.

— Делать немцу нечего, как искать больного Адыгезала.

— Не варит, я смотрю, у тебя башка-то. Ты мозгами пораскинь маленько: чего ради врагу переть-то оттуда? А за нефтью бакинской, за солью нахичеванской? И выпить они ой не дураки. Вот и тянутся к соку нашего винограда — а то, как же ты думал?

Мухаммед-киши взял заступ и стал засыпать костер землей.

— Да только он ведать не ведает, что не гоним мы вина из винограда, а сушим его, в плов кладем, бекмес из него варим.

Костер погас. Остались на земле лишь тени Мухаммеда-киши, Адыгезала, навеса и лошади. Лошадь помахивала хвостом, Адыгезал устраивался под навесом, Мухаммед-киши смотрел куда-то вверх.

— Слышь, Адыгезал, я сон хороший видел. Конец Итлеру будет.

— Имя-то какое… собачье.

— Не зря назвали. Знали, что взбесится, как собака, вот и назвали.

— Мать не назовет так свое дитя.

— О чем ты говоришь? Какая, к черту, мать?! Вон как они детей своих на войну-то гонят… Слышь-ка, Адыгезал, кажись, волк вокруг деревни кружит?

— Да, вчера унес одного ягненка.

— Видать, это волчье отродье оттуда же.

— Откуда?

— От итлеров этих.

Адыгезал засмеялся.

— Ложись-ка ты спать, Мухаммед.

— Какой к черту сон? До утра буду объезжать стерню. Сказывают, они человека забросить могут.

Когда Мухаммед-киши пальнул из ружья, волк изменил свой путь и побежал в деревню. Вспрыгнул на дувал, оттуда на крышу. Сунул морду в дымоход овчарни и прыгнул вниз. Из овчарни раздалось сдавленное блеяние. Потом все стихло…

Когда рассвело, Мухаммед-киши направился в деревню. Никаких подозрительных звуков он не слыхал, белого парашюта в небе не видел. Он подумал, что и эта ночь прошла спокойно. Поджигать стога никого не сбросили. Теперь можно выгонять барана на пастбище. Баран будет пастись, а он, положив голову на какой-нибудь камень, хорошенько поспит. Перекусив, он возблагодарил аллаха. Затем поднялся и пошел к овчарне. Открыв дверь, он остолбенел. Посередине овчарни сидел волк и, оскалившись, смотрел на него. Он быстро закрыл дверь.

— Чтоб ослепнуть тому, кто меня сглазил!

Надевшая одну на другую несколько юбок жена его развешивала на веревке белье. Не оборачиваясь, она спросила:

— Кому шлешь проклятия, Мухаммед?

— Дурному глазу! Волк загрыз нашего барана.

Белье выпало из ее рук.

— Кого же мы зарежем, когда придет Рашид?

Мухаммед-киши сел и схватился за голову. Казалось, что и сын не вернется с фронта, что и жена с детьми навсегда бросили его, что сломались опоры этого старого дома, что осела его крыша. Деревенские ребятишки откуда-то прослышали о случившемся и разнесли по всему селу весть: «Дядя Мухаммед волка поймал».

…Люди собрались у него во дворе. Больше всего было детей, были и старики, и женщины. Несколько ребятишек влезли на крышу овчарни и заглядывали через дымоход. Один из них кричал:

— Он похож на собаку. А бедного барана сожрал так, что одни рога остались.

Человек в шапке с длинным козырьком, в поношенной одежде присел рядом с Мухаммедом-киши и так же, как и он, задумался. Как будто волк сожрал и его барана.

— Плохо дело, родной!

— Видно, судьба, Мусеиб-муаллим.

— Да, плохо дело.

— О баране я не жалею. Дело не в нем. Рашид с товарищами вернется с войны. Вот я и держал, растил барана для этого дня.

— Да, плохо. Волк там, внутри?

— Там.

— Что ты намерен с ним делать?

— Мариновать буду. Я ему такую кару придумаю — свою могилу собственными глазами увидит.

— Накажи его, накажи.

Жители деревни между собой называли его «Мусеиб-муаллим с дырявым животом». Но этого никто не видел. Потому что Мусеиб-муаллим был человеком стыдливым. Не купался летом в реке, не мылся в общем отделении бани, расположенной в большой деревне на том берегу реки. Было несколько человек, которые уверяли, что у него кишки видать, словно видели их собственными глазами. А еще были и такие, что и сердце видели. Когда началась война, его вызвали в военкомат. Здесь все становились в чем мать родила перед женщиной в очках. Все в этих краях хорошо знали доктора Гохар. Она, как мать, осмотрев этих людей, записывала что-то в свою тетрадку. Когда пришла очередь Мусеиб-муаллима, он стал перед ней в одежде. Доктор Гохар многозначительно посмотрела на военного комиссара. И тот прикрикнул на Мусеиб-муаллима. Деревенские ребята были сконфужены. Они стали шептаться насчет того, что комиссар, видно, не знает, что перед ним учитель. Мусеиб-муаллим сказал:

— Я ведь учитель…

— Ты должен для всех быть примером.

— В чем?

— Много не разговаривай, раздевайся.

— Я разденусь. Пусть тогда эти дети выйдут. Я им преподавал. И еще: пусть врач снимет очки.

— Почему так? Ребята тебя не стесняются, а ты будешь их стесняться? А во-вторых, врач без очков плохо видит. Фронту нужны солдаты.

Когда речь зашла о фронте, Мусеиб-муаллим разделся. Ребята отвернулись, врач вышла, его осмотрел сам комиссар.

— Слушай, а у тебя и впрямь грыжа…

— А ты как думал, разве станут зря языком молоть?! Но ты все-таки пошлешь меня на фронт. Хотя бы газеты почитаю.

— Одевайся, твой стыд скрывала одежда, не буду тебя посылать.

— Нет, пошлешь!

— Не пошлю.

— Ребята, которых я учу, пойдут под пули, а я здесь останусь?!

Мусеиб-муаллим стоял и долго смотрел на комиссара. Глаза у него наполнились слезами.

— Стало быть, я не годен?

Комиссар почувствовал, что задел его, смягчился.

— Учитель, на войну посылают здоровых людей. Что ж ты хочешь, чтоб мы послали на врага больного учителя, вроде тебя? Пусть уж воюют эти молодые.

Мусеиб-муаллим вернулся в село. Вел свои уроки. Большинство писем, приходивших в деревню, давали прочитывать ему. Однажды прочел он письмо и от Рашида. И Мухаммед-киши уважал его. Когда он прослышал об истории с волком, у него мелькнула одна мысль. И сейчас он хотел произнести ее вслух, но не осмелился.

— Так значит, говоришь, накажешь его?

— Не наказывать?

— Накажи, накажи. Я за него заступаться не стану. Ему любой кары мало.

— Похоже, ты что-то придумал, Мусеиб-муаллим.

— Да нет, ничего особенного.

— Говори, не робей.

Когда Мусеиб-муаллим обращался к кому-нибудь, кто был старше него годами, он краснел как помидор.

— Я подумал, может быть, ты подаришь его школе.

— Будешь преподавать ему, уму-разуму учить?

— Нет, просто буду показывать на уроке зоологии.

— Волка они не видали?

— Видали. Но я им буду говорить, что волк — тот же фашист, никакой разницы нет.

Мухаммед-киши покачал головой.

— Не оскверняй зверей наших гор.

Мусеиб-муаллим был мягкий, добрый человек. Однажды дети разрушили в школе ласточкино гнездо, и он, обидевшись, два дня не приходил на занятия. Если при нем резали курицу, делали укол ребенку, он, отвернувшись, закрывал глаза и затыкал пальцами уши. Может быть, ему жалко волка, но почему тогда не жалко барана, не жаль трудов Мухаммеда-киши?

— Не смотри, что я учитель, волка я сам накажу.

Во дворе в это время стоял страшный галдеж. Все отталкивали друг друга, чтобы заглянуть в щели между досками двери. Мальчишка на крыше сообщал о каждом движении волка:

— Облизывает рот, язык какой здоровый. Спрятал язык. Ходит из угла в угол. Быстро ходит. Спина выгнута. Да у него хвоста-то нет. Есть, есть, к животу прижал.

Во двор вошел человек. Под мышкой он держал папку, из которой выглядывали бумаги, сколотые в обтрепанных, загнутых углах железной булавкой. В деревне его звали Десятка Гейдар. Поверх нагрудного кармана у него красовалось несколько значков. Один из них висел на цепочке. Изображенный на нем человек стрелял по круглым мишеням. Ячменное зерно насаживали на иглу, ставили в тридцати шагах, и Гейдар, едва прицелившись, сбивал его из своего дробовика. В первый же день войны он ушел на фронт, но вскоре вернулся. Рассказывал, что был там снайпером. Клал фашиста наповал каждой пулей. А одному генералу всадил ее в самый глаз. Но они вставляют глаза из стекла. Вскоре после возвращения Гейдара в село привезли кино. Показывали фашистов. У одного из них на глазах поблескивали круглые стекла, он смотрел через пенсне. Пронесся слух, что его так разукрасил Десятка Гейдар. Со стороны Десятка выглядел вполне здоровым. Но иногда у него случались припадки. Как-то на фронте он влез на сосну и стрелял оттуда. В этот момент в основание дерева угодил артиллерийский снаряд, и Гейдара откопали на следующий день. А сейчас он нашел себе занятие: собирал кожи, шкуры, разную утварь.

Когда Гейдар присел рядом с Мухаммедом-киши, тот уже придумал:

— Ты пришел кстати, Десятка.

— Значит, правду люди говорят?

— Все так и есть, как тебе сказали.

— Чего ж сидишь-то? Дай-ка шлепну его через дымоход, и дело с концом. Сдерем с него кожу, сдашь в нашу контору, и я выложу тебе пятьсот рублей на бочку.

Мухаммед-киши покачал головой.

— Нет, Десятка, я приготовил ему другое. Тебе нужна его шкура, а мне он сам.

— Ты меня слушай, старик. Пятьсот рублей на улице не валяются. Это десять кило хлеба.

— Я живу не ради куска хлеба. Собери-ка ты молодежь, схватим волка.

Каждый взял палку. Первым в овчарню вошел сам Мухаммед-киши. Волк ощетинился, как кошка, испугавшаяся собаки. Шерсть у него была грубая, свалявшаяся, светло-серого цвета. Он не ворчал, стиснул челюсти. Словно хотел сказать, что не виноват — во всем, что произошло, виноваты эти зубы. Волк стал пятиться. Это еще больше расхрабрило людей, и на волка посыпались удары. Мухаммед-киши, улучив момент, приставил рогатину палки к горлу волка.

— Эй, ребята, хватит. Десятка, подержи-ка палку.

Десятка схватился за палку. Мухаммед-киши нашел колокольчик, лежавший среди останков барана, и, подойдя к волку, привязал ему на шею.

— Эй, ребята, хватайте-ка его за ноги — и в мешок!

Волка запихали в мешок. Каждый ухватился за него, и мешок вынесли во двор. Мухаммед-киши привел лошадь, и, когда волка взваливали на седло, Гашга, видимо, почуяла. Стала тревожно бить копытами. Хозяин ее, натянув узду, сказал:

— Спокойно, Гашга, мы его связали.

Взойдя на пригорок, группа остановилась.

— Давайте-ка спустим его.

— Чего няньчиться-то? Скинь его, и все тут.

— Нет, вы еще дети, не понимаете ничего. Осторожненько кладите его на землю.

Мешок стянули, и волк с завязанными ногами остался на земле.

Лошадь, увидев его, отпрянула, поднялась на дыбы и, вырвав узду из рук Мусеиб-муаллима, понеслась в сторону деревни. Мухаммед-киши ногой столкнул волка вниз по склону. Волк покатился кубарем, звеня колокольчиком. Остановившись далеко внизу, он вскочил на ноги и помчался, яростно крутя головой, пытаясь схватить колокольчик зубами, избавиться от него, но не доставал. Десятка Гейдар бил себя по колену рукой и, хохоча, приговаривал:

— Ай да дядя Мухаммед! Теперь я понял, что ты задумал.

— Слушай, Гейдар. У нас окромя тебя охотников нет. Убьешь его — тогда на меня не обижайся…

В эту ночь Мухаммед-киши опять спал под стогом. Во сне он снова увидел горы, увидел Рашида один на один с рыжим, очкастым, жилистым немцем. Оба они обливались потом. Вдруг он услышал звон колокольчика. Вскрикнув, он хотел предупредить Рашида, кричал, звал его, но сын не слышал. Фашист же услышал звон колокольчика. Хотел было убежать, но то был волк. Волк схватил Рашида за ногу и потащил…

И старик проснулся. Гашга тянулась мордой к траве и натягивала повод, намотанный на руку Мухаммед-киши. Он взобрался в седло и поехал в деревню. Уже светало. Пастух Сартиб гнал скотину. Остановившись у дома старухи Машараф, он что-то рассказывал ей.

— Вдруг слышу — колокольчик звенит. Коровы стали, рога опустили. Только это я подбегаю, гляжу — а на пригорке сидит волк дяди Мухаммеда. Подлизывается, как кошка, увидевшая мясо. Не выйдет, братец, думаю, никто тебе больше не поможет.

Мухаммед-киши слышал его слова.

— Чей волк, говоришь?

— Вру, что ли? Услужил ты божьей твари и выпустил на волю. Однажды этот несчастный примкнул к волчьей стае. Так они его в тот же день прогнали, сказали, ты ступай, мол, себе, позванивай колокольчиком…

Его слова были для Мухаммеда-киши, как масло по сердцу.

— Бог про волка знать не знает. Как и про дурной глаз.

Старуха Машараф поняла, в чей огород этот камушек, и, ворча, удалилась к себе во двор.

— Чтоб ослепнуть дурному глазу!

— Слышь-ка, Сартиб, ты погляди за волком-то, чего он делать станет.

— А чего ему делать: к какой животине ни подкрадется, та враз и убегает.

Мухаммед-киши отправился домой. У него оставались еще четыре овцы и два молоденьких барашка. Погибшего барана он держал отдельно от них, чтобы тот не исхудал. Через неделю от Рашида пришло письмо. Он писал о том, что порезал ножом палец, когда чистил картошку. Товарищи стали над ним подтрунивать. Мол, у всех раны боевые, а у него — кухонные. И он попросился на передовую. Поступок сына обрадовал отца, но мать забеспокоилась.

— Место мужчины — в бою. Знал бы я раньше, что он картошку чистит, вернул бы его назад. У людей дети вон какие герои, а мой поваром работает.

— Ты себя не шибко-то в грудь бей. Прежнее место у него было хорошее. А теперь под пулю золотую полез.

— Будет тебе болтать-то. Я еще ни в чьей тени не прятался и сыну не позволю. Лучше слепая дочь, сидящая дома, чем сын, прячущийся на задворках.

Жена, почувствовав настроение мужа, замолчала. Подумала: «С тех пор как привязал колокольчик к волку, от радости в облаках витает». Мухаммед-киши сунул письмо в карман, вышел на улицу и зашагал в сторону виноградников. Все должны знать о том, что Рашида послали на передовую. Но он не знал, что это слово означает. Понимал, что слово это хорошее, достойное, возвышающее. Мусеиб-муаллим тоже оказался здесь. Он сидел рядом с навесом и удрученно просматривал газеты.

— Дядя Мухаммед, сам военный комиссар ушел на фронт. Я тоже хочу подать заявление, чтоб меня отправили. Совесть не позволяет просто так вот сидеть. Дезертиром себя чувствую.

— Если так плохи дела, то и я с тобой. Не гляди, что старик.

— Нет, дядя Мухаммед, у тебя сын воюет.

— Когда дело касается чести, и отец должен идти за сыном. Но я за ребят наших спокоен. Дадут фашистам прикурить — поскорее бы.

Они встали и направились в сад. Сартиб неподалеку пас коров. В руке он держал виноградную гроздь и отщипывал от нее. Увидев старика, он улыбнулся.

— Слышь, отец, чего за волком своим не смотришь?

— А что случилось? — Мухаммеду-киши шутить было некогда. Он думал о том, что сказал ему Мусеиб-муаллим.

— А чего может случиться? Деваться-то ему теперь некуда, вот и кружил вчера, как лиса вокруг виноградников.

Однажды вечером Сартиб привез на ишаке труп волка. Кликнул старика:

— Забирай. Скопытился. Еще немного, и шакалы от него ничего бы не оставили.

Волк совсем уже не был похож на того, что попал когда-то в овчарню. Тот был упитанным, здоровым, глаза сверкали, а этот был кожа да кости, с облезлой шкурой, потухшими глазами. Сартиб стащил его наземь.

— Поразвлеклись хоть как-то. Одно удовольствие было с волком твоим. Последнее время приходил и сидел около стада. Вперит глаза в меня… А я про себя, сукин ты сын, думаю, жнешь, что посеял. Даже бегать у него сил не было.

— Ладно, а где ж его колокольчик?

— Услужил он ему, нечего сказать. Может, я его себе оставлю, а? Хочу привязать к козе Гафара, она у меня стадо водит.

— Давай сюда, он мне нужен. Помоги-ка мне освежевать волка.

Ребятишки окружили их. Среди них нагишом стоял карапуз лет трех-четырех.

— Не бойся, малыш, он дохлый. Помочись-ка сюда.

Мальчуган словно ждал этого…

Сартиб спросил:

— А это зачем?

— Обычай, сынок. Когда убьют волка, всегда так делают. Много на свете злых людей. Кого смажут волчьим жиром, так тот на самого родного человека волком глядеть начнет.

Прошли осенние дожди, и травы зазеленели. По утрам их покрывал иней. С гор дул холодный ветер; на их вершинах от времени до времени вздымались столбы снежной пыли. Деревья становились черными. Мухаммед-киши все время проводил на жнивье. Приходил сюда каждое утро. Побеги осенней травы напоминали молодой лук. Старик и сейчас возвращался оттуда. По бревну, перекинутому через ручей, прошел молодой барашек. Он был выкрашен хной, на шее у него весело покачивался колокольчик. Шел он очень важно. Словно говорил своей походкой: «Прочь с дороги. Это иду я. Погодите немного, и у меня будут крутые рога и жирный курдюк. Я стану сильным бараном».

Анар (род. 1938)

НАВАЖДЕНИЕ

© Перевод Ч. Абдуллаев

Первый крик.

Возможно, то плач

перед наваждением

дней грядущих.

Последняя тишь —

покой от усталости жизни,

прохладная тень.

Расул Рза

Доктор Орудж был доволен жизнью, на здоровье никогда не жаловался. Ему было под сорок пять, но он до сих пор даже гриппом ни разу не болел, и заботы семьи его не очень обременяли. Жена его — Пакиза, на шесть лет старше его, была домовитой хозяйкой. Дом содержала в чистоте и порядке, готовила вкусно. Сама же была нетребовательна, без претензий — словно ягненок. Никогда не допекала мужа вопросами — куда и зачем пошел и почему так поздно явился… Орудж по утрам пил на кухне свой хорошо заваренный чай, ел яичко всмятку или яичницу, хлеб с маслом и сыром.

И одежду его Пакиза тоже содержала в идеальном порядке. Рубашка, костюм и галстук всегда свежевыглажены, туфли протерты, а если пуговицы на плаще были вечером расшатаны, утром уже он находил их крепко закрепленными.

И сыном был доволен. Окончил среднюю школу с золотой медалью. И в вуз поступил, можно сказать, своими силами. Хотя, конечно, и Орудж не дремал — слегка, как говорится, подсобил. Когда сын учился на втором курсе, Орудж вновь немножко помог и перевел его во Второй медицинский институт в Москве. Каждую неделю сын теперь звонит родителям, по праздникам шлет им поздравительные открытки. Но и Орудж не забывает о сыне, в начале каждого месяца высылает ему определенную сумму денег.

Орудж был известным в городе врачом — психиатром. Он любил свою профессию. К странностям пациентов относился снисходительно, с пониманием, не сторонился своих больных, а если ему удавалось кому-то помочь, был искренне рад. Ну, а если больной был совсем безнадежен, то старался не принимать это близко к сердцу — ведь их излечение не зависит от него, доктора Оруджа… Такие болезни ведь вообще не излечиваются. Конечно, у этого вопроса была и материальная сторона, и доктор Орудж не обязан был терпеть угрызения совести, оттого что его благополучие зиждилось на несчастье других — это его профессия, его работа. Он был специалистом высокого класса, прекрасно владеющим своим ремеслом. И это вполне в порядке вещей, если он облегчает чью-то незавидную участь, кого-то излечивает, кого-то обследует или даже подтверждает чью-то безнадежность — и затем со спокойной совестью берет свою законную плату. И если его так называемая законная плата оказывается несоизмеримо выше его собственной зарплаты, ну что ж… Значит, это обусловлено его заслугами, именем, знаниями. Ведь и то правда, что больные, вернее их родственники, ищут не других, а именно доктора Оруджа, они хотят попасть именно к нему на прием, готовы заплатить за услуги любую сумму. Помимо больницы, доктор Орудж два дня в неделю принимал больных у себя дома. Одним словом, в течение последних десяти-пятнадцати лет у доктора не было ровным счетом никаких материальных проблем. Получив четырехкомнатную квартиру в кооперативном доме, выходящую окнами на море, заново ее отремонтировал, пол устлал дорогим паркетом, сделал арочные проходы между комнатами, потолок и стены разукрасил лепными узорами. Комнаты, кухню, прихожую обставил импортной мебелью. Шкафы заполнил хрустальными вазами, всевозможной посудой из дорогого стекла, источавшей ослепительный блеск. Кроме того, Орудж имел три телевизора, два видео, проигрыватели с обычными и лазерными дисками. В зарубежные поездки отправлялся с видеокамерой. У него была автомашина «Волга» со стереомагнитофоном и дача в Мардакянах. И как раз все его беды впоследствии и начались именно с дачи.

Поначалу все шло хорошо. Вот уже пять лет как Орудж пользовался этой дачей. До известных событий восемьдесят восьмого года этот участок принадлежал одному армянскому врачу, переехавшему затем в Москву. Позднее Орудж достроил второй этаж, переоборудовал баню в сауну, обставил дом новой мебелью. Вместе с Пакизой он проводил на даче июль и август. И сын отдыхал там недели две, приезжая на каникулы из Москвы. Остальные месяцы в году Орудж наведывался на дачу один. То есть не то чтобы совсем один… В пятницу, после работы, проводив последних пациентов, Орудж ехал домой, переодевался, садился в «Волгу» и отправлялся туда. С тех пор как начались его отношения с Офелией, она каждую субботу приходила к нему на дачу, они весь день проводили вместе. И не только день. Офелия заранее предупреждала родителей о своем якобы дежурстве и оставалась с Оруджем на всю ночь. Правда, поначалу Оруджа немножко мучила совесть, особенно когда он вместе с Офелией с аппетитом поедал вкусные завтраки Пакизы, аккуратно сложенные в целлофановые мешочки, — жареное мясо, долму, курицу, зелень, помидоры, фрукты, запивая все это вином. Но постепенно это вошло в привычку, и угрызений совести как не бывало. В воскресенье Офелия просыпалась первой. Вставала, заваривала чай. Затем они вместе завтракали, затем Офелия уходила. А Орудж, взяв лопату, разрыхлял почву у корней фруктовых деревьев, поливал их из шланга. Часов в двенадцать приезжали друзья. С вечера Мехти приготавливал бастурму. Пока нанизывали мясо на шомполы, разводили костер, Орудж с друзьями отдыхал в сауне, попивая пиво, играя в нарды. Затем они выходили и принимались за шашлык из ребер барашка. Произносили друг о друге нескончаемые велеречивые тосты. Ближе к вечеру они начинали истощаться, друзья уставали и, сев в машины, разъезжались по домам. А Орудж, включив видео, садился смотреть какой-нибудь американский детектив. Свою коллекцию порнографических фильмов он также хранил на даче. Только этого не хватало, чтоб Пакиза смотрела подобные фильмы. Однако что касается Офелии, с ней он смотрел их с удовольствием. Сексуальные сцены на экране еще больше возбуждали их похоть.

Возвратившись в понедельник утром в город, Орудж чувствовал в своем теле легкость, свободу от стрессов и был готов начать новую трудовую неделю. Дома он сменял одежду и отправлялся на работу. Итак, днем — работа, понедельник и вторник — прием больных на дому, в среду вечером — преферанс у Мехти. В равной мере выигрывал и проигрывал. Впрочем, и играли-то не на какие-то там высокие ставки, а просто так, ради развлечения и удовольствия. Ну а по четвергам ходил помянуть усопших. Иногда даже в два-три места. Родных и знакомых было у него немало. И надо делить с ними горе и радость. С двумя-тремя близкими друзьями порой говорили о политике. Впрочем, она их интересовала в той мере, насколько влияла на благополучие их семей. Они были молоды и любили жизнь. И, конечно, женщин… Стремились урвать от жизни как можно больше. И, если было возможно, старались держаться подальше от политики. Не верили ни в одного из лидеров, молниеносно сменяющих друг друга… Действительно ли те лидеры были заинтересованы в окончании войны — или просто, заигрывая с народом, думали прежде всего о своих интересах? Стоило кому-то из них прийти к власти, как он тут же стремился урвать кусок пожирнее, прибрать к рукам все что можно.

Оруджу на жизнь хватало с лихвой. Ну а излишка он не хотел, понимал, что лишние запросы опасны, за них, чего доброго, и головой поплатиться можно. Он, чтоб чувствовать вкус жизни, имеет все, что человеку надо. И даже двадцатилетнюю Офелию, похожую на русалку. Офелия, совсем молодая, работала медсестрой в их клинике, была разведена с мужем. Как говорится, не сошлись характерами. Их брак не продлился и года. Орудж давно приметил Офелию, хотя у него были все возможности выбрать себе девушку и покрасивей ее. У него было все, что может привлечь женщину: рост, обаяние, со вкусом подобранная одежда, бойкое остроумие, напористость, деньги, дача, машина. Однако выбор его пал именно на Офелию.

Возможно, по той простой причине, что молодая женщина жила в Шувелянах, недалеко от дачи Оруджа. Об этом он узнал случайно. Как-то, возвращаясь в город, на станции увидел ее, спешащую на электричку. Орудж остановил машину и предложил ее подвезти. Так он узнал, что Офелия живет чуть ли не по соседству. Дача Оруджа находилась как раз недалеко от станции — между базаром и магазином, в конце укромного переулка, и потому появления молодой женщины в этих местах никто бы не заметил. Сворачивая в переулок и выходя из него, можно было быть совершенно уверенным, что тебя никто не увидит. Одним словом, полная конспирация. Орудж хоть и не желал себе в этом признаваться, однако знал, что в зарождении его отношений с Офелией это обстоятельство имело немаловажное значение. Во всяком случае их связь длилась уже три года. И поскольку они виделись не так часто — два-три раза в месяц, друг другу еще не надоели. Конечно, вначале Орудж был несколько обеспокоен, как бы это приятное времяпрепровождение не перешло для Офелии в нечто более серьезное… Однако вскоре успокоился, убедившись, что Офелия — благоразумная девушка и правильно понимает их отношения, довольствуясь тем, что есть — приятными мгновениями встреч, дорогими подарками. По всей видимости, ничего другого она и не желала, и не ждала.

И все это, вместе взятое: его работа, пациенты, лечение, материальное благосостояние, покой в семье, мечты о будущем сына, свежий воздух дачи, работа в саду, субботы, проведенные с Офелией, дружеские пирушки, преферанс, нарды, видеофильмы, — ограждало Оруджа от всех волнений жизни. И ему, собственно, не было дела, что там, за стеной его окрестности — как течет, вскипает, вспенивается жизнь, льется ли кровь, текут ли слезы… Возможно, что даже неосознанно срабатывал инстинкт самосохранения. Таким способом Орудж как бы предохранял себя от превратностей судьбы, несовершенства мира, которое еще никому не удавалось исправить, Оруджу тем более. Это была своеобразная форма спасения, желание жить беспечно и весело в этом недолговечном мире, куда мы заброшены не по своей воле.

Орудж не жаловался ни на здоровье, ни на сон. Обычно ложился в одиннадцать или половине двенадцатого, вставал в семь, самое позднее в половине восьмого: делал зарядку, мылся под холодным душем — летом и зимой, в любую погоду. Но в последнее время что-то напала на него бессонница. В полночь вдруг проснется и не спит до утра, ворочается с боку на бок. В голову лезет всякая чертовщина. Накатывает вдруг ужас от того, что жизнь неуклонно движется к закату — до пятидесяти рукой подать… а после — болезни, старость, ледяное дыхание небытия. Сколько там впереди осталось? Всего лишь чуток. Что будет после? Ничего… Орудж был воспитан атеистом и в существование того света, можно сказать, не верил — ни в рай, ни в преисподнюю. Как врач знал, из какого состава веществ состоит человек и в какой последовательности идет разрушение. Что же касается так называемого духа, он связан с активностью правого и левого полушария головного мозга, который действует согласно своим биологическим функциям. А от мозга также ничего не остается, все подвержено тлению. Все разговоры о потусторонней жизни, даже те, которым придается научный вид, — химера, сказки. Все это миф, пустые мечты, суеверие и только. Есть только этот мир, который мы видим, слышим, чувствуем. И мир этот длится, сказано, «всего лишь пять дней». Так отчего эти дни должны быть черными? Если ты сильный и волевой человек, сумей скрасить их в тот цвет, который тебе больше по душе. И живи себе на здоровье в этом цвете до самой старости. Оруджу казалось, что это ему удается! Но теперь эта ограда, эта стена, которую он сам же возвел, грозила обвалиться и разнести вал, за которым бурлило море жизни. И она как Хазар, чей уровень воды неожиданно вдруг стал расти, вздыбливаясь, грозя снести дамбу, потопить бульвар, деревья, дома… Общественная жизнь — митинги, забастовки, война в Карабахе, грызня за власть, смена государственного строя — оказывали свое влияние и на профессию Оруджа. Увеличилось число душевнобольных, появились новые виды различных маний и нервно-психических болезней. Родственники под благовидным предлогом приводили кого-либо из больных членов своей семьи к Оруджу на прием. Пятьдесят процентов этих пациентов были больны «карабахской проблемой». «Дайте мне возможность, и я за два часа разрешу карабахский узел», — так примерно говорили многие из них. Были и такие, которые собирались все разрешить за двадцать дней или, скажем, за двадцать минут. Совершенно многих охватил новый психоз. Во всех отношениях здоровые люди вдруг заболевали дотоле неизвестной ложной иллюзией, своего рода манией величия — верой в свои возможности разрешить карабахскую проблему. Им казалось, что из-за того, что они обладают этим секретом, они преследуются со стороны Москвы, КГБ. Один даже настойчиво и на полном серьезе уверял, что у Старовойтовой есть связь с инопланетянами, которых ей удалось перетянуть на сторону армян, и что теперь, поскольку пациент об этом осведомлен, за ним следят из космоса. Немало было и таких, в ком развилась болезнь на почве страха. Однажды привели к нему пациента, который вбил себе в голову, что Мингечаурская плотина вскоре взорвется, вода затопит пол-Азербайджана и от их народа ничего не останется. Другой узнал откуда-то, что дача Оруджа раньше принадлежала армянину, и пришел предупредить что тот, уезжая, якобы опрыскал специальным ядовитым химическим препаратом стены дома, кору деревьев. Этого нельзя, мол, почувствовать сразу — этот яд без цвета, без запаха. Но надышавшись им, человек заболевает и умирает в течение двух-трех месяцев. Тогда Орудж напомнил этому человеку, что он там живет уже пять лет. «Ну и что? — ответил тот. — В зависимости от особенностей организма болезнь может проявиться не сразу. Так что мой вам совет — сожгите сад, дом, деревья… Все, что там есть, и сами больше никогда туда не ступайте ногой».

Когда Орудж впервые увидел Балами, то решил, что и он его пациент, поскольку тот пришел, записавшись к нему на прием. Когда подошла очередь, в кабинет вошел коренастый смуглый мужчина средних лет с очень узким лбом. Кустистые брови, тяжело нависая над покрасневшими белками глаз, делали его облик тяжелым и страшным. Орудж, окинув его профессиональным взглядом, решил, что у него олигофрения, и тотчас подумал, что человек этот похож своим внешним видом на профессионального убийцу.

— На что жалуетесь? — спросил он, как всегда.

— На вас…

— Что?

— У меня есть жалоба на вас.

Но подобными ответами Оруджа не так-то легко было сбить с толку, поскольку он уже не раз встречался с манией, направленной лично против него. Решил начать с другого конца.

— Ваше имя? — спросил он, хотя на карточке оно и так значилось.

— Балами, по фамилии Дадашев. Я не болен. У меня на вас жалоба. Вы захватили мою дачу.

Орудж тотчас припомнил армянина, с которым был хорошо знаком.

— Ошибаетесь, — ответил он, — дача эта принадлежала одному армянскому врачу, который затем переехал в Москву.

— Не я, а вы ошибаетесь. До армянина эта дача принадлежала мне, точнее моему отцу, а до него — моему деду. Дача, на которой вы живете, — земля моих предков. Возможно, вы слыхали такое имя — Мешади Дадаш, так вот это мой дед. Я пришел просить вас возвратить мне мою дачу. Время теперь подходящее, каждый стремится вернуть принадлежавшее ему ранее имущество, и будет лучше для вас, если вы также вернете нашу дачу по доброй воле. Мне бы не хотелось, чтоб между нами из-за этого возникли споры, раздоры. Все, что я сказал, сущая правда. Здесь не может быть другого выхода.

— Мне эту дачу выделил трест дачного хозяйства. Обратитесь туда.

— Я не собираюсь никуда обращаться. Во-первых, потому что у меня на руках нет никаких документов, купчей и так далее, подтверждающих мои слова, во-вторых, вы известный ученый, врач… Вряд ли у вас отберут и передадут мне…

— Тогда что вы от меня хотите?

— Вот того и хочу, чтобы вы добровольно возвратили мне мою дачу.

У Оруджа чуть было не сорвалось с языка: «Вы в своем уме?», но он вовремя сдержался. Как психиатр не имел права на подобный тон.

— Хорошо, — сказал Орудж. — Я живу на этой даче уже пять лет, достроил второй этаж, сделал другие ремонтные работы. Где же тогда вы были все это время? Почему только сейчас очнулись?

— Это не имеет значения. Вы потратились, ну что ж, мы это обговорим и возвратим ваши затраты. Но и вы должны будете вернуть мою дачу. Я старший сын в семье, и эта дача принадлежит мне. Я прав? Я ведь предлагаю честную сделку?

— Нет, не честную, — посмотрев на часы, сказал Орудж. — У меня нет времени на пустые разговоры. Меня ждут больные. Всего хорошего.

— Значит, не возвращаете мне дачу?

— Нет.

— Почему?

— Не вижу смысла говорить, объяснять это. Дачу я получил законным путем, она моя, и я там буду жить.

— Нет, я не позволю вам там жить. Вы и дня там не останетесь.

— Почему? Вы ее подожжете или танк поставите у ворот?

— Это мое дело.

— Ну хорошо, а если я сообщу в милицию, что вы меня шантажируете?

— Я как раз этого и добиваюсь… Хочу, чтобы по вашей жалобе меня поймали и посадили за решетку. Сейчас уже время другое. Вас все знают. Представляете, какой ажиотаж поднимется в газетах. Да вас заставят кровью плакать. Будут говорить, мол, известный ученый, врач отобрал у бедного сельчанина дачу, в тюрьму его запрятал, оставил его детей сиротами.

У Оруджа лопнуло терпение.

— Знаете что? Пока я не взял вас за шиворот и не вышвырнул, убирайтесь — и чтоб я вас здесь не видел больше.

Балами спокойно встал, хмуро и тяжело глядя:

— Ну что ж. У меня два сына. Старшему Гусейнаге — двадцать один, младшему Гасанаге — девятнадцать. Если мне самому не удастся возвратить мою дачу, это сделают мои сыновья. Бог не терпит, если кто-то на чужое добро зарится. Не бойтесь людей, бога побойтесь, — закончил Балами свою тираду и, спокойно направившись к дверям, вышел.

Это случилось в пятницу. Назавтра Орудж должен был встретиться с Офелией. Но он позвонил ей:

— Завтра я буду занят и не поеду на дачу. Встретимся на следующей неделе.

Офелия, молча выслушав, ничего не ответила.

* * *

Однако и на следующей неделе Орудж, найдя причину, вновь известил Офелию о том, что не поедет на дачу. И не поехал. Отказался не только от ночи любви, но и от дружеской компании. Друзья удивились. Он же, оправдываясь, говорил, что, мол, отключили газ и свет на даче.

Мехти сказал:

— Я сейчас же позвоню Сеидаге, и тот пошлет человека, он тебе все исправит.

— Нет, не стоит, я уже говорил с мастером. Тот должен прийти и отремонтировать что нужно. На следующей неделе, даст бог, встретимся.

— Кстати, и про высоковольтную линию не забудь сказать, пусть уберет ее с территории дачи.

Через сад Оруджа проходила высоковольтная линия, Мехти ее имел в виду. Не дай бог при сильном ветре линия могла сорваться. Орудж и сам думал позвать мастера и попросить его убрать с территории дачи высоковольтную линию. Однако все откладывал — недосуг было.

Орудж не боялся Балами. Опасался лишь, что тот может выследить его и Офелию, затем сообщить родителям девушки, ославить ее на все село. Ну а если бы он поехал и не сообщил Офелии, она могла бы прослышать об этом и огорчиться, подумав, что Орудж ее избегает, пресытился ею, хочет положить конец их отношениям. Во всяком случае, он не ездил на дачу недели две. Но как-то, не удержавшись, спросил у Офелии, знает ли она человека по имени Балами Дадашев из их села, мол, приходил к нему такой пациент.

— Ему лечиться надо, — пояснил он девушке, — а он только раз был и потом пропал.

— Балами? — переспросила Офелия. — Да конечно я его знаю. Пять лет в тюрьме просидел, только вышел.

— Вот как? И за что его посадили?

— Кажется, за убийство. Говорили, он буфетчика убил. Но не могли доказать. Балами в буфете напился и избил его. Но все дело в том, что буфетчик не на работе умер, а пришел домой и в ту же ночь скончался от разрыва сердца. Да и буфетчика, собственно, Агакул избил, а Балами только раза два двинул его головой. В общем, дали ему пять лет. Вот и вышел теперь. В то время все село об этом говорило.

Через две недели Орудж несколько успокоился, показалось, что не было никакого Балами, что ему дурной сон приснился. И потому напрасно он откладывает встречу с Офелией, с друзьями. Сегодня пятница, завтра он обязательно договорится с Офелией и поедет на дачу, а в воскресенье позовет друзей на шашлык.

С такими вот приятными мыслями он вошел в спальню, когда раздался телефонный звонок.

— Алло?

— Здравствуйте, это Балами.

— Кто?

— Балами. Я был у вас месяц назад, вспомнили? По поводу дачи. Ну вы пришли к какому-нибудь решению?

Орудж хотел швырнуть трубку, но воздержался.

— Как вы узнали мой телефон?

— Разве это трудно? Я и адресок ваш знаю. Ну хорошо, что вы решили?

— Я уже сказал вам. И прошу меня больше не беспокоить.

— Хорошо. Но у меня к вам просьба, возьмите карандаш, бумагу и запишите.

— Что?

— Сейчас скажу, пишите!

Он продиктовал Оруджу шесть номеров, и Орудж, сам удивляясь своему послушанию, записал.

— Ну как, записали?

— Что это за номер?

— Мой телефон. Когда решитесь вернуть мне дачу, позвоните.

Орудж нервозно положил трубку, хотел смять и выбросить бумажку с телефоном, однако, как под гипнозом, свернул ее и положил в карман.

Утром Офелия сама подошла к нему. Воровато оглядываясь в коридоре, спросила шепотом:

— Не соскучился никак еще? Завтра увидимся?

— Завтра не могу. На следующей неделе.

Однако Орудж на дачу не поехал и в следующую субботу. Как-то раз подошла к нему Офелия и попросила разрешения на два часа раньше уйти с работы. Ей необходимо быть на поминках.

— Пожалуйста. А кто у вас умер?

— Сосед. Я с дочкой его дружу. — Вдруг, как бы о чем-то вспомнив: — Вахсей, чуть не забыла. Ведь и ты его знаешь?

— Кого?

— Ну, того, кто умер. Он приходил к тебе, и ты еще справлялся о нем.

Орудж почувствовал, что сердце его забилось сильнее.

— Балами?

— Да… Балами… У него случился обширный инфаркт. Вот и умер.

Нельзя радоваться ничьей смерти, это грех. Но в тот момент после известия о смерти Балами Орудж будто почувствовал какое-то облегчение, будто с души камень свалился.

Утром, увидев Офелию, сказал торопливо.

— Завтра еду на дачу. Жду тебя там.

А Пакизе сказал:

— Давно я на даче не был. Завтра хочу поехать.

Пакиза знала, как быть. Аккуратно вложила в тендир чурек, котлеты, разместила в пакетах картошку, вареные яйца, сыр, масло, яблоки, зелень — рейхан, тархун, редиску… Все это сложила в большую плетеную корзину. Минеральную воду, алкогольные напитки не было необходимо брать. Их на даче было в избытке.

Орудж, надев дачный костюм — синие джинсы фирмы «Филипс», туфли — «адидас», простившись с Пакизой, спустился с корзиной в гараж. Вывел свою «Волгу» на шоссе и включил магнитофон. Звучали песни Ажды Пекан, Ибрагима Татлысеса, Сезен Аксу, и в памяти Оруджа оживали картины того, что должно произойти через два-три часа в его дачном домике. Приятная дрожь охватывала все его тело. Он представлял себе, как немного времени спустя подойдет к приоткрытым воротам и, оглядев переулок, будет с нетерпением ожидать Офелию. Вот мелькнет зеленый плащ, раздастся поспешный стук каблуков… Еще шаг, и Офелия бросится в его объятия. Орудж одной рукой закроет ворота, другой будет гладить ее волосы, шею, затем возьмет девушку на руки, внесет в дом. Раздевшись, они войдут в сауну. После горячих паров станут под холодный душ, обнимутся. Еще не остывший пар, холодная вода, смывающая пот, пахучий шампунь — все это стремительно сольется, и два тела соединятся в одно. Затем они будут пить коньяк, слушать музыку, смотреть порнографические фильмы. Конечно, подобные картины Офелия соглашалась смотреть разве что под воздействием коньячных паров. Потому что они сами, тут же, и даже еще более изощренно, повторят эротические сцены, увиденные на экране.

Месяц без Офелии еще сильнее разжег, распалил его воображение. Стараясь догнать время, увеличил скорость. Можно подумать, что в его это власти было — передвинуть часы, поспеть раньше времени к грядущим событиям. Вспоминая запах духов Офелии, ее прикосновения, ласки, шепот, любовные стоны, он торопился, спешил. Проезжая мимо двухэтажного дома, где жила Офелия, он представил себе, как она готовится к встрече — меняет нижнее белье, надевает чулки, душится… И голова его при этом слегка кружилась, глаза заволакивала пелена томления и нетерпения. Въехав в переулок, он вышел из машины и, вдев ключ в массивный замок, отворил двойные ворота. Затем он вошел на территорию дачи, запер ее изнутри и отворил дверь, находящуюся на первом этаже. Вынес корзину из машины, сложил продукты в холодильник, затопил печь, зажег свет, включил телевизор.

Был теплый апрельский день. Бросив плащ на перила балкона, Орудж немного погулял во дворе, осмотрел сад, полюбовался на море, видневшееся вдалеке, и затем поднялся на второй этаж в спальню, где у него стояло видео. У дверей обмер: внутри замка торчал ключ. Орудж не верил глазам. От дома, ворот и комнат было два ключа, и оба находились у Оруджа. Один — в сейфе, другой — у него в кармане. И если оба ключа у него, тогда откуда взялся третий?

Ключ вдруг стал тихонько в замке поворачиваться, значит, внутри кто-то был и этот кто-то открывал ключом дверь. Орудж оцепенел от ужаса — кто бы это мог быть? Он почувствовал, как его прошибает холодный пот. Ключ, сделав полный оборот в замке, остановился. Вытянув руку, Орудж толкнул дверь и вошел внутрь. Вздрогнул — внутри находился человек довольно странного облика. С желтыми волосами, желтой щетиной на щеках — словом, все у него было желтое, даже ресницы. «Альбинос», — догадался про себя Орудж. Взяв себя в руки, спросил:

— Ты кто? Что ты здесь делаешь?

— Я Гусейнага, — ответил альбинос. — Старший сын Балами. Я пришел в свой отчий дом. А ты здесь что делаешь?

Оруджу кровь ударила в голову; как смел этот наглый альбинос, это страшилище войти в его дом, разлечься на его кровати, на той самой кровати, где он занимался любовью с Офелией и пережил и будет еще переживать незабываемо восхитительные мгновения; разлегся, даже не потрудившись снять туфли, смял, осквернил подушки, одеяла.

— Убирайся отсюда! — не своим голосом заорал на него Орудж. Но тут же осознал, что уже не в силах владеть собой, вскипел как мальчишка.

Гусейнага не тронулся с места.

— С чего ты взял, что это твой отцовский дом? — напустился на него Орудж. — Это я его выстроил.

Гусейнага не тронулся с места.

Орудж решил, что если понадобится пустить в ход силу, он, пожалуй, легко справится с этим щуплым наглецом. Хоть он и старше его годами почти вдвое, однако не потерял спортивную форму. Но только этого еще не хватало, чтоб Орудж, один из уважаемых людей в городе, известный врач, ученый, полез драться с каким-то проходимцем и сопляком.

Однако время шло, скоро должна была прийти Офелия. Она не должна была увидеть здесь Гусейнагу, а тот вообще не должен был увидеть ее. До ее прихода Орудж во что бы то ни стало должен выставить вон этого непрошеного гостя. По возможности мягко он сказал:

— Сынок, эти вопросы так не решаются. Я и твоему отцу объяснил. Мне эту дачу выделил трест дачного хозяйства. И вы туда обратитесь, идите, куда хотите, подавайте жалобу в суд. Мы ведь не в джунглях живем, чтобы каждый мог прийти и захватить то, что ему нравится. Если сейчас позвоню в милицию, тебя заберут, посадят в тюрьму. С какими такими намерениями ты влез в чужой дом? Откуда взял ключи?

Гусейнага стоял молча, без движения, уставясь желтыми глазами прямо Оруджу в глаза. Под этим колючим взглядом, испытывая чувство растерянности и неприязни, Орудж не знал, как ему поступить.

— Ну, хорошо, довольно. Уходи отсюда, а ключи я забираю. И чтоб больше и духа твоего здесь не было, не смей и близко подходить к моему дому. Понятно? А если тебе что-то неясно, зайдешь ко мне в городе — поговорим.

Но когда Орудж протянул руку, чтобы забрать ключи, в глазах Гусейнаги зажглась холодная искра, рот скривился. Запустив руку под кровать, Гусейнага вытащил оттуда лопату, ту самую, которой Орудж разрыхлял корни деревьев в саду. Видно, Гусейнага заранее ее туда припрятал. Но с какой целью? Схватившись за древко, Гусейнага бросился на Оруджа, целясь острием ему в голову. Все, что было после, Орудж помнил смутно, как кошмарный сон, как кадры из фильмов ужасов. Реакция его была мгновенна. Не ожидая удара Гусейнаги, он молниеносно метнулся на противника, одной рукой схватил его за запястье, а другой — за древко лопаты. Правым коленом с силой пнул альбиноса между ног. От боли Гусейнага закричал, рука его ослабла, и Орудж смог отобрать у него лопату. Но в этот момент Гусейнага, собравшись с силами, ударил Оруджа кулаком. Орудж от боли чуть не лишился рассудка, свет в глазах его померк, терпение лопнуло, и он, уже не владея собой, поднял лопату и со всего маху ударил Гусейнагу по черепу. В ту же секунду, как это бывает в фильмах, быстрые кадры сменились на медленные. Гусейнага повалился на пол, из разбитой головы потекла кровь, взгляд заледенел. Орудж, как врач, сразу понял, что произошло; Гусейнага умер. И его убил он, Орудж. К тому же в своем собственном доме, то есть в доме Оруджа, на даче, которую он, Орудж, выстроил. И теперь здесь, в этой комнате — мертвец. Труп молодого человека двадцати одного года. Его кровь испачкала кровать, стены, пол. Лопата также была вся в крови. В последние годы чтение Оруджа состояло сплошь из детективных романов. И по видео насмотрелся их вдоволь. И поэтому, видя, что произошло, первое, что он сделал, — вытащил носовой платок и тщательно протер рукоятку лопаты, на которой ясно остались следы его рук. В детективных романах именно так и поступали. Затем он хотел вытереть кровь с острия лопаты, но почему-то не вытер. Если на рукоятке нет следов его рук, какой вред от крови? Все равно поймут, что Гусейнага убит лопатой. Но кто убил? Пусть ищут. Вначале пусть найдут ответ на вопрос — что здесь делал Гусейнага? С какой целью пробрался на чужую дачу? Как вошел в эту комнату? Откуда взял ключи? Украл ли? Но это невозможно, оба ключа у Оруджа. Снял слепок и сделал себе новый ключ? Возможно, но с какой целью? Нагло пробраться в чужой дом, улечься на чужую постель — можно ли таким образом стать владельцем дачи? Ведь мы не в джунглях живем, в конце концов есть законы.

Да… До этой минуты закон был на стороне Оруджа. После того, что случилось, каковы бы ни были мотивы, закон отвернется от него. Убит человек, и убил его Орудж. Это он совершил преступление, он обвиняемый, виновный, преступник. Конечно, все это так только в том случае, если смогут раскрыть это преступление, доказать его вину. Нет, он должен бежать, спасаться. Ну а если дело раскроется — все отрицать, нет, он в тот день не был на даче. Но тогда следователь может задать вопрос: «Откуда вы знаете, в какой именно день?».

Нет-нет, надо быть предельно осторожным, ни в коем случае нельзя говорить, в какой день. Надо говорит: меня не было на даче целый месяц. Именно так надо говорить. И в самом деле. Вот уже почти месяц меня здесь не было, если не считать этот злополучный день. Нет, я и сегодня здесь не был. Кто знает, что я был на даче? Пакиза? Ничего страшного, вернусь домой и скажу — мол, передумал, не поехал на дачу. Вспомнил, что вечером в городе у меня дела. Так… Еще кто знает? Офелия? О господи, через полчаса она будет здесь. Надо скорее отсюда сматываться. Ничего, она придет, постучит, уйдет. В понедельник что-нибудь придумаю, извинюсь, пообещаю, что увидимся на следующей неделе. Но сможет ли он увидеться с ней на следующей неделе, сможет ли вернуться на эту дачу? Ну, а если он не придет сюда никогда, как раскроется это дело? Кому придет в голову, что здесь на даче находится мертвец? Во всяком случае ясно одно — надо поскорее уходить отсюда. С древка лопаты следы он вытер и хватит, а больше ниоткуда вытирать не следует — ни с дверей, ни с мебели. Здесь его дом. Здесь должны быть его следы. А определить, какие это следы, новые или старые, невозможно. Правда, при драке могла у него пуговица там какая-нибудь сорваться или что-нибудь выпасть из кармана. Или волос с головы мог упасть — надо хорошенько все проверить.

Орудж еще раз внимательно осмотрел комнату: Гусейнага бездыханно лежал возле кровати. Из раны в голове все еще текла кровь, образуя лужицы на одеяле, стекая на пол… На виске, желтых волосах альбиноса кровь, постепенно свертываясь, засыхала. Возле мертвеца валялась окровавленная лопата.

Других предметов, указывающих на недавнюю борьбу, здесь не было. Во всяком случае ничего подозрительного Оруджу на глаза не попалось. В последний раз окинув взором комнату, вышел. Захлопнув дверь, торопливо спустился по ступеням, сошел вниз, выключил телевизор, потушил печь, закрыл ключом дверь, вывел машину из ворот. «Самое главное — спокойствие. Меня здесь никто не видел. Меня здесь не было, — внушал себе Орудж. — Надо скорее уезжать».

Машина, набирая скорость, отдалялась от дачи километр за километром. Мысли Оруджа, толкаясь друг о друга, лихорадочно бились, сплетались в узел в воспаленной голове. Мозг сверлила мысль — не допустил ли он какой ошибки, не оставил ли он на месте преступления улики? Он вдруг вспомнил, что второпях не взял ключи от верхней комнаты. Как он теперь сможет доказать, что эти ключи не его! Если есть два ключа, почему не мог быть третий? Надо вернуться, забрать. Хотя нет, это рискованно, он может кого-то встретить. Офелию, например, и тогда еще хуже запутается. Проезжая мимо аэропорта, он вдруг вспомнил, что оставил в холодильнике продукты. Экспертиза с легкостью установит, что их сегодня туда положили, и таким образом точно установят его пребывание на даче. Как назло, даже газета, в которую была завернута зелень, с датой сегодняшнего дня. По этим приметам ничего не стоит определить, что Орудж был на даче именно сегодня, 5 апреля. Вернуться — значило подвергнуть себя риску быть разоблаченным, а не вернуться и оставить продукты в холодильнике — значило подвергнуть себя еще большему риску. Орудж повернул машину назад. Только бы не встретить Офелию. Спустя минут восемь он вновь попал в свой переулок. Машину оставил во дворе, а сам вошел в дом. Вытащил все продукты из холодильника, а также хлеб из кастрюли, и все это вновь положил в корзину. Мокрые газеты вытащил из мусорки, по одной опустил в туалет. Оставаться далее было опасно. С минуты на минуту могла прийти Офелия и увидеть машину во дворе. Она поймет, что Орудж на даче, и станет стучать в ворота. И тогда он вынужден будет впустить ее и все рассказать. Но такое разве возможно рассказать? А если он не откроет ворота, Офелия, чего доброго, и сама поймет, что что-то случилось, и встревожится. А чем может кончиться ее тревога? Сколько времени прождет Офелия у ворот? Хотя, может быть, она пришла и ушла уже, когда Орудж был в дороге. Он отсутствовал на даче пятнадцать-двадцать минут. И за это время Офелия могла вполне зайти, прийти, возвратиться. Боже, хоть бы так оно и было на самом деле!

Оставив корзину во дворе, Орудж взбежал на второй этаж, поскользнувшись, чуть было не слетел с лестницы. «Только этого не хватало, чтоб ногу сломать», — подумал он в сердцах. Вытащив ключи, кончиком ноги приоткрыл дверь и заглянул внутрь: мертвец, лопата, кровать… Только вот кровавая лужа на полу еще больше расплылась…

Он поспешно прикрыл дверь ногой, звук захлопнутой двери оглушил. Орудж вздрогнул, ему показалось, что этот звук мог услышать не только он, но его могли слышать далеко окрест. Ключ от верхней комнаты — третий ключ — он бросил в колодец.

«Семья Гусейнаги ничего не знает о происшедшей трагедии, — подумал Орудж. — А стоит ей узнать, поднимется нечто невообразимое. Ведь еще и семи дней не прошло со смерти Балами, а теперь вот и старший сын его ушел из жизни, да еще таким образом. Вот это трагедия так трагедия. Страшная трагедия. Жуткая…»

И то, что он сам, Орудж, напрямую причастен к этой трагедии, никак не укладывалось в голове. Разве он, Орудж, виноват? Разве он затеял этот бессмысленный спор? Разве он пошел в дом Балами, а не этот Гусейнага нагло вторгся к нему? Если бы Орудж не перехватил лопату, она тогда опустилась бы ему на голову. И теперь в верхней комнате, возле кровати лежал бы не Гусейнага, а он, Орудж, с проломленным черепом. Что он должен был сделать? Он защищал себя́. Ну что ж, раз так, отчего ты не заявишь в милицию и не расскажешь все как есть? Уж не от того ли, что все выглядит не совсем правдоподобно? И даже если ему поверят, как он сможет обо всем этом рассказать? Даже если дело передадут в суд и его оправдают, все равно у него на лбу до скончания дней будет клеймо «убийца». Это означает конец всему — уважению в обществе, карьере, работе.

Выехав из переулка на шоссе, он мысленно перебирал все за и против и, наконец, окончательно пришел к единому выводу — мол, правильно поступает, что не заявляет в милицию. И потом — то, что произошло, нельзя назвать преступлением, это скорее несчастный случай, на месте которого не осталось никаких следов. Ни единой зацепки. Если он правильно себя поведет, никто его, Оруджа, не посмеет и не сможет, главное, обвинить в убийстве. Самое главное — не потерять самообладания, выдержки; вести себя так, словно ничего не произошло, словно он ни о чем не ведает…

Орудж поведет себя как надо, он профессиональный психиатр и умеет владеть собой. Ни один изощренный следователь не выведет его из себя. А в том, что рано или поздно ему придется держать ответ перед правосудием, у него не было сомнений. Даже если подтвердится версия, что это несчастный случай, все равно к нему обратятся, хотя бы для наведения справок: кто в тот день был на даче? У кого еще мог быть ключ? Знает ли он этого человека? Видел ли он его раньше? Были у него какие-либо отношения с его семьей?

На все эти вопросы он без запинки должен будет дать точные, исчерпывающие ответы. Да, и еще надо обеспечить себе алиби.

Направив машину к больнице, бросил на ходу удивленному сторожу:

— У меня здесь бумаги остались, должен их взять. Весь день работал и вдруг обнаружил, что часть бумаг оставил на работе.

И то, что сторож справился у него о времени, было как нельзя кстати. Орудж назвал не то время, которое показывали часы, а то, когда он находился за сорок два километра от того места, где они сейчас стояли, то есть время, когда он, размахнувшись опустил лопату на голову Гусейнаги. Выйдя из больницы, зашел в магазин и, купив там зубную пасту, справился у продавца о его самочувствии. Вошел затем в аптеку и спросил валокордин. Услышав в ответ «у нас нет», взорвался:

— А что у вас вообще есть? Что ни спросишь — нет. Час назад я заходил и спрашивал аспирин, и опять вы ответили «нет». Что это за аптека, если в ней даже аспирина нет?

Аптекарь, знавший Оруджа, удивился:

— Доктор, аспирин у нас есть. Кто вам сказал, что его нет?

— Не знаю… Здесь молодая девушка сидела, она сказала.

* * *

Когда Орудж открыл дверь своим ключом и вошел, Пакиза удивилась:

— А ты разве не на даче?

— Нет, сегодня не ездил, вспомнил по дороге, что послезавтра у меня доклад, а материалы все дома и в больнице. Сегодня я должен буду поработать до утра. А ты, пожалуйста, освободи корзину, поставь все в холодильник, чтоб продукты не испортились.

Сцену эту Орудж сыграл довольно естественно и сам собой остался доволен. Однако при этом всего его била мелкая дрожь. Никак не мог совладать с собой, успокоиться. То, что произошло два часа назад, не выходило у него из головы. Принял душ, вначале горячий, затем холодный. Наполнив ванну водой, залез в нее, лег на спину, расслабился — подумал, если вскрыть себе вены в теплой воде, то это приятный конец, без боли незаметно отходишь в мир иной, подальше от того кошмара, который его теперь окружал. Однако он тотчас подавил в себе эти мысли… Рассердился на себя — какого дьявола? Пролежав полчаса в ванне, вышел, высушил феном волосы. Казалось, немного успокоился. Пакиза принесла ему крепкий чай с лимоном.

— Тебе звонили. Я сказала, что ты купаешься.

— Кто звонил? — спросил Орудж.

— Сказал — Балами.

— Кто?

— Балами.

Орудж почувствовал, как чуть не остановилось сердце. Балами! Балами, который вот уже несколько дней как умер. Отец Гусейнаги, которого он три часа назад убил?!

Безусловно, этот звонок связан с происшествием на даче. Может, это не сам Балами, а кто-либо из членов его семьи. Во всяком случае этот звонок неспроста.

Пакиза, сменив остывший чай, спросила:

— Ты не голоден?

Внимание Пакизы, ее услужливость, ласковый голос несколько утешили Оруджа — он знал, что бы с ним ни случилось, Пакиза его не покинет, не предаст. Даже если его посадят в тюрьму (о ужас, и это не исключено), Пакиза — его последняя опора. Он не надеялся на подобную преданность даже со стороны сына, не говоря о других своих родственниках и друзьях. Об Офелии в этом смысле он даже вообще не думал. С облегчением подумал про себя: «Хорошо, что не встретился с ней».

— Ты не голоден? С утра ничего не ел… — снова спросила Пакиза.

И правда, с утра и маковой росинки в рту не было. Но есть все равно не хотелось, не было аппетита, не было желания даже смотреть телевизор. Да и что нового он мог показать, разве что выдать новую порцию мрачных истеричных сообщений. И газеты — так же. Со страниц лились ушаты клеветы друг на друга, строки, напичканные смертью, кровью, злобой. Ему хотелось, закрыть глаза и ни о чем не думать, ни о чем не слышать, никого не видеть. Хорошо бы было вообще отойти от суеты жизни и где-нибудь в прохладной тени, в тишине забыться и найти покой. Он смертельно устал от всего — от голосов, лиц, слов, мыслей. Устал от себя и от людей. Устал от больных, устал от здоровых. Он жаждал одного — тишины без конца и края. Последней тишины. Нет, не того, что мы зовем концом. На это у него не хватило бы силы воли. Он не смог бы даже вскрыть вены в теплой ванне. Вот было бы хорошо, если бы можно было умереть во сне, без мучений, страха, ужаса. Просто уснуть и не проснуться…

Отпив глоток чая, закрыл глаза. В голову лезла всякая чертовщина. Вновь и вновь оживала в памяти роковая встреча на даче. Ни о чем другом уже не мог думать.

Чтоб отвлечь себя от этих ужасных мыслей, попытался вспомнить свои шальные любовные игры с Офелией. Однако при одном воспоминании об этом его замутило. Детство вспомнил — лес, родник… Вспомнил, как входил босиком в прохладные воды реки… И незаметно задремал.

Его разбудил дверной звонок. Собственно, это и не было звонком, а была нежная журчащая мелодия. Орудж привез этот звонок из Турции. Однако сейчас, то ли потому что нервы его были туго натянуты, Оруджу показалось, что возле его уха, прогудев, промчался скорый поезд.

Вскочил, подошел к двери. Обычно он заглядывал в глазок и уж потом открывал. А тут, словно бес попутал, не спрашивая, кто, открыл дверь. На лестничной площадке стоял не кто иной, как Балами.

* * *

Позднее Орудж и сам удивился, как это у него сердце не разорвалось. Ведь перед ним стоял человек, которого он считал мертвым. Человек, сына которого три часа назад он убил. Значит, он жив и пришел отомстить за сына. Но Балами не был похож на мстителя. Лицо его выражало спокойствие, и на нем блуждало даже нечто похожее на улыбку. Это последнее обстоятельство особенно озадачило Оруджа. Он и предполагать не мог, что Балами, этот человек с тяжелым, каменным взглядом, умеет улыбаться. Однако, чего только не бывает на свете. Перед ним стоял человек с тем же лицом, какое, он вспомнил, было и раньше — со смуглой кожей, узким лбом, мохнатыми бровями — но и все так изменилось в этом лице, на нем появилась какая-та доброта, приветливость, улыбка.

— Это я недавно звонил вам. Жена сказала, что вы купаетесь. Вот я и подумал, раз купается, значит дома будет. Тем более что и погода холодная, хазри подул. В такую погоду, если искупаться и выйти, пожалуй, можно и воспаление легких заработать. Словом — с легким паром. Подумал, не худо бы навестить доктора. Не прогонит же… Можно войти?

— Прошу, — сдержанно пригласил Орудж.

Балами снял в прихожей куртку, ботинки и прошел в дом. В голове у Оруджа мысли роились, с быстротой молнии сменяя друг друга.

Так ведь Балами умер. Кто же ему сказал об этом? Офелия! Может, она имела в виду совсем другого человека? Разве на свете один Балами? Хорошо. Допустим, это ясно. Умер не Балами, а кто-то другой. А этот Балами — живее живого — встал и пришел ко мне. Значит, ничего не знает о сыне? Если бы он подозревал Оруджа, то не вел бы себя с ним так миролюбиво. Ведь каких-то три часа назад он потерял сына. А может, слегка на этой почве тронулся?

Орудж профессиональным взглядом оглядел Балами, заглянув ему прямо в глаза, проследил за движениями рук… Нет, Балами не был похож на душевнобольного, во всяком случае ничего не знает о произошедшей трагедии с сыном. Зачем тогда пришел к нему? С какой целью?

Балами с прежней добродушной улыбкой оглядел залу. «Может, теперь он глаз положил на мою квартиру, — с неприязнью подумал Орудж. — Может, это новое психическое заболевание — зариться на чужое добро».

Пакиза принесла чай и положила перед Балами. Тот сказал, не поднимая головы:

— Спасибо, сестра.

Отпив глоток чая, Балами вновь оценивающим взглядом оглядел комнату.

— Странная штука — жизнь, — начал он издалека. — Меня не было здесь две недели, в Иран ездил. Дай бог, чтобы и тебе пришлось побывать на могиле святого имама в Мешхеде. Только сегодня вернулся, сразу решил зайти к вам. Было у меня в душе желание одно, вот я и загадал его на могиле святого. Я пришел сказать: у меня уже нет никаких претензий к вам. Я дарю вам эту дачу. Побывав на святом месте, я просветлел, будто святой имам сам мне посоветовал — «оставь ты это дело, пусть живет и здравствует твой единоверец на этой даче. Ведь жил же там армянин, а ты молчал. Ну и пусть теперь там твой брат мусульманин живет. К чему эти распри? И у тебя, Балами, слава богу, есть все, что надо для жизни, — дом, двор, семья, дети. Что было, то сплыло. И нечего о том поминать». Одним словом, пришел я к вам с миром — сказать: живите себе на этой даче на здоровье.

Как сказал Вахид:

Вахид! На этом свете лишь любовь к созиданию — быль,

все остальное в мире — пыль.

Орудж в ужасе представил себе, как Балами, вернувшись в дом, станет искать сына. И рано или поздно найдет его. И один бог знает, что тогда будет.

Балами, выпив чай, встал. Орудж с легкостью, которая даже ему самому показалось странной, предложил:

— Посиди еще, Балами, куда ты так спешишь? Выпей еще чаю. А может, хочешь перекусить?

— Да нет, спасибо. Я должен идти. Дети дома ждут.

— И сколько их у тебя? — спросил Орудж умышленно. Мол, и понятия не имеет, сколько у него детей, и тем как бы подтверждает свою непричастность к смерти Гусейнаги.

— Я ведь вам уже говорил, — ответил Балами. — У меня два сына и дочь. Старший — Гусейнага, младший — Гасанага.

Орудж про себя подумал: «Был Гусейнага». Нет теперь старшего, остался только младший. Однако Балами пока этого не знал. Он улыбался. Орудж знал. На улыбку Балами должен был отвечать улыбкой. Балами, попрощавшись, ушел. В ту ночь Орудж до утра не спал. В воскресенье утром был взвинчен и сидел будто на иголках. От каждого телефонного звонка вздрагивал, все ждал, что вот-вот ворвется к нему разъяренный Балами или, того хуже, придут за ним из милиции. Но за целый день в дверь никто не постучал. Было два-три пустяковых телефонных звонка. Звонила соседка, спрашивала, идет или нет вода; просто знакомая, справлявшаяся об их самочувствии; и, наконец, кто-то посторонний, спутавший номер.

Ночью, проснувшись, вновь до рассвета не спал. В шесть утра встал, принял душ. Побрился лезвием «Филипс», нехотя перекусил, выпил стакан чаю и пошел на работу. Подойдя к больнице, увидел у ворот знакомую фигуру. Это была Офелия. «Профессор, вам письмо», — сказала она и протянула ему конверт. Письмо было запечатано, однако внутри было пусто. Орудж не удивился, он был уже знаком с подобной конспирацией, к которой прибегала Офелия, дабы скрыть от посторонних их отношения. Сказала, понизив голос:

— Прости, ради бога, в тот день я не смогла прийти. У матери давление подскочило, и мне пришлось ей делать уколы. Не сердишься?

— Конечно, нет, — ответил Орудж и обрадовался в душе, что с Офелией все так гладко сошло. Затем вспомнил о своем алиби:

— И я должен перед тобой извиниться. У меня неожиданно всплыло тут одно дело, и я не смог поехать. Ни в тот день, ни на следующий. Признаться, я переживал, что ты придешь и наткнешься на закрытую дверь. Так что хорошо, что ты не пришла. — Поспешно поправившись: — Но то, что у твоей матери давление подскочило, это, конечно, нехорошо. Как сейчас?

— Утром измерила, было нормальным. — Офелия выглядела расстроенной. — Значит, и тебя не было? А я, сумасшедшая, места себе не находила, думала, ты будешь беспокоиться.

Беседа их несколько затянулась, и проходящие сослуживцы стали многозначительно их оглядывать. Вероятно, их отношения для многих не были секретом.

Орудж, приняв двух-трех пациентов, устал. Он чувствовал, что не может ни на чем сосредоточиться.

— Что-то у меня голова разболелась, — сказал ассистенту. — Я, пожалуй, пойду.

Дома он почувствовал себя еще хуже. В больнице жалобы пациентов хоть как-то отвлекали его от своих проблем, здесь же, дома, молчаливость безропотной Пакизы не рассеивала его одиночества, тоски. Орудж был неспокоен, раздражен, чувствовал стеснение в груди, от любого шороха тревожно вздрагивал, ожидая ужасного разоблачения. После жуткого происшествия на даче прошло уже три дня. Почему же до сих пор Балами молчит, не поднимает шума? А может, он уже как раз ищет своего исчезнувшего сына, поднял тревогу, сообщил милиции? В таком случае они нападут на след и придут на дачу к Оруджу. Ведь, без сомнения, Гусейнага был посвящен в отцовские планы возвращения дачи. И поскольку он не виделся с ним после его приезда из Мешхеда, Гусейнага не мог знать об изменении намерений отца. Если Балами сообщил уже в милицию об исчезновении сына, он, вероятно, сообщил и о том, что побывал у Оруджа. И тогда, без сомнения, ниточка, потянется к нему, к Оруджу. И конечно, его тогда непременно вызовут, хотя бы на допрос. И потом, если он вообще не будет ездить на дачу, это опять-таки покажется подозрительным. Рано или поздно Орудж все равно должен будет поехать туда, и тогда он вынужден будет сообщить в милицию о том, что на даче у него находится мертвец. Труп, который стал, вероятно, уже гнить и разлагаться, распространяя вонь. Если даже они сами его не обнаружат, то через месяц, самое большее через два, он должен будет сообщить об этом в милицию. Конечно, не раскрывая суть дела. Но этот месяц, полтора, он будет ежедневно, ежечасно, ежесекундно себя грызть. Сможет ли он это вынести? Ведь на свете нет ничего тяжелее неясности. Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Вдруг он понял, что может позвонить Балами. Хорошо, что не выбросил номер его телефона. «Ну допустим, позвоню, — думал он, — что скажу?» Сколько ни размышлял, не мог найти какой-нибудь повод. Что у него может быть общего с Балами? Можно позвонить и дать отбой. Во всяком случае, он услышит его голос, а голос, как известно, может многое сказать о настроении и состоянии человека. Но если он позвонит и даст отбой, как бы чего-нибудь из этого не вышло… Может, телефон Оруджа уже под наблюдением и прослушивается?

— Ну ты, друг, совсем, ей-богу, рехнулся, стал мнителен не в меру, — урезонил он себя.

Поднял трубку, набрал номер. Чуть погодя в трубке раздался мужской голос. Это был голос Балами, Орудж узнал его. Голос был спокоен.

— Да, слушаю. Кто это?

Орудж молчал. Балами вновь: «Алло?»

Голос Балами не был похож на голос человека, который говорит из дома, погруженного в траур. «Отчего он спокоен — куда пропал Гусейнага?» — мысленно спрашивал себя Орудж. Он думал до вечера и наконец нашел подходящий повод. Он решил позвонить и спросить у Балами о поездке в Иран — мол, друг мой тоже собирается туда съездить и хочет узнать, во сколько обходится поездка. Конечно, повод был пустяковый, но ничего другого не приходило на ум. Вечером в девять часов позвонил. Трубку вновь взял Балами. Орудж, подавив волнение, произнес:

— Здравствуй, Балами, это доктор Орудж.

— А… Орудж муаллим, рад слышать вас. Как вы? Какими судьбами? — голос Балами звучал бодро и даже, можно сказать, радостно. Никакого беспокойства.

Орудж начал издалека, рассказал о друге, который якобы собирается в Иран, и, услыхав исчерпывающий ответ на свой вопрос, наконец набравшись духу, спросил:

— Ну как вообще вы, Балами? Как ваши дети?

— Спасибо. Живем с божьей помощью. Гасанага в саду работает, Гусейнага отвез цветы на продажу в Москву.

Орудж догадался, что Балами, как и многие другие сельчане Апшерона, выращивает в парнике гвоздики, затем отвозит их на продажу в Москву. Видно, поэтому не беспокоится о Гусейнаге, думает, что тот в Москве. Орудж понимал всю неосторожность своего вопроса, который впоследствии может обернуться против него, родить подозрения, однако, не удержавшись, решил порасспросить:

— А когда Гусейнага уехал в Москву?

— Вчера.

Орудж, услыхав это, чуть не выронил телефонную трубку из рук. Поспешно простившись, повесил ее на рычаг. Странное чувство охватило его. Не знал, радоваться ли? Для радости причина была. Вся семья была жива и здорова, и Орудж никому из них не причинил зла. Но тогда кого же он убил? Кто этот альбинос? До него только сейчас дошло, что у такого смуглого человека, как Балами, навряд ли может быть такой белобрысый сын. Это не был Гусейнага. Орудж как врач не сомневался в том, что он умер. Если же он все же не умер, а был только ранен, затем пришел в себя, встал и пошел домой, то и в этом случае инцидент не исчерпан. Навряд ли он сможет забыть смертельный удар Оруджа. Значит, этот мерзавец на даче не был Гусейнагой. Ну и слава богу… Но тогда кто это был? Ему он представился как Гусейнага — сын Балами, он знал о его споре с Балами по поводу дачи. Какую цель преследовал? С одной стороны, Орудж был рад что Гусейнага жив, с другой же — его продолжал мучить секрет загадочного происшествия. Кого он убил? Зачем этот человек пришел в дом Оруджа? Что бы там ни было, во всяком случае ясно одно — Орудж убил человека, и при одной мысли о том, что все это может открыться, его обуревал смертельный страх! Мог ли он поделиться с кем-то этой тяжестью, которая на него навалилась? Ни с кем. И в эту ночь он также не спал до утра. А утром, бреясь и увидев в зеркале свое осунувшееся лицо, запавшие воспаленные глаза, понял, что не в силах уже переносить эту неизвестность, эту муку. Еще одна такая ночь, и он сойдет с ума. Ведь в таком состоянии он не может ни работать, ни отдыхать. Да и Пакиза скоро все поймет. При одном взгляде на него становится ясно, что с ним что-то происходит. Пока что он отделывается выдуманной головной болью, бессонницей. Нервы Оруджа совсем расшатались. Во всяком случае, ему надо было быть предельно осторожным, чтоб не выдать себя, не сорваться. Ясно, что он убил не сына Балами. Значит, мотивы злого умысла отпадают. Если бы Гусейнага был убит, Балами непременно обвинил бы Оруджа и отомстил за смерть сына. А тот мертвец на даче — неизвестно кто. Конечно, Орудж не должен брать на себя это преступление. Но он не может месяцами сидеть и ждать, пока милиция обнаружит труп. Может, альбинос был просто бродягой, которого никто искать не станет… И потом, скоро лето, наступит жара, и волей-неволей ему все равно придется ехать на дачу, и тогда это происшествие всплывет наружу в еще более ужасающем виде. Произведя вскрытие, обнаружат точное время убийства, и тогда факт, что он не был на даче в течение двух-трех месяцев, вызовет подозрение, поскольку ранее он ездил туда чуть не каждую неделю. И Пакиза об этом знала, и друзья его знали… не говоря об Офелии. Кстати, если он и далее будет воздерживаться от встреч с ней, это вызовет дополнительные сложности в их взаимоотношениях. С какой стороны ни посмотреть — все плохо. Он сегодня же поедет на дачу и все разрешит, сообщив в милицию, что обнаружил на даче труп неизвестного человека. Чтоб выйти сухим из воды, надо не терять самообладания. Вести себя так, словно он тут ни при чем. А его волнение и растерянность будут выглядеть естественно. Еще бы — ты приезжаешь на дачу и находишь у себя дома чей-то труп.

Как тут не растеряться, не впасть в панику? Прямо сегодня же надо ехать, чтобы положить конец этой странной и страшной неопределенности. Пакизе пока ничего не надо говорить. Он все ей расскажет, как только вернется, и конечно, он ей расскажет ту версию, что и в милиции. А сейчас надо придумать причину для поездки на дачу. Он скажет — новое колесо для машины купил и оставил на даче. А затем, мол, поднялся на второй этаж за кассетами и увидел там…

День был холодный, ветреный. Он остановил машину в переулке, а сам пошел во двор. Огляделся. Никаких изменений во дворе не было: тутовник, инжир, высоковольтная линия, идущая над садом, двухэтажный дом. Двери первого этажа он не стал открывать. Сразу поднялся на второй этаж, вошел в прихожую, подошел к дверям. В дверях вновь торчал ключ. Глаза Оруджа расширились от ужаса, ведь он бросил его в колодец. Или это другой ключ? Ключ крутанулся в замке до отказа и остановился. Дверь отворилась. Сердце Оруджа учащенно забилось, он еле сдерживал себя, чтоб не потерять сознание — в глазах потемнело, голова закружилась.

На полу не было никаких следов крови, ни окровавленной лопаты, ни трупа. Альбинос, жив и здоров, лежал на кровати. Ни на лбу, ни на черепе, нигде у него не было следов от раны. Увидев Оруджа, не спеша поднялся.

— Это ты? Ты опять здесь? — глухо спросил Орудж. — Кто ты такой, в конце концов?

— Я Гусейнага, старший сын Балами. Я пришел в свой отцовский дом, — четким голосом ответил альбинос.

Орудж уже слышал эти слова. И слова Гусейнаги, и его взгляд, и движения, и жесты — все было повтором того, что уже произошло. И самое жуткое было то, что Орудж знал, как будут дальше развиваться события, неумолимо двигавшиеся к своей развязке. И он, Орудж, не в силах был это предотвратить. Будто это не он, а кто-то другой повторял его голосом слова, сказанные четыре дня назад:

— Убирайся отсюда.

По собственному желанию Орудж смог добавить только одну лишь строчку в свой этот текст: «Не вводи меня в грех».

Гусейнага молчал, то есть молчал тот, кто выдавал себя за Гусейнагу. И Орудж, как заведенный, продолжал повторять слова, уже сказанные им в тот день: «Это моя дача. Это я ее построил. Мне ее выделил трест дачного хозяйства… И твоему отцу я это говорил…»

Альбинос молчал. Ужасная минута откуда-то извне неумолимо мчалась на них, как скорый поезд. Орудж, прищурясь, посмотрел под кровать, зная, что там находится лопата, которой суждено сыграть роковую роль в их поединке. До ужасного конца оставались считанные секунды, Гусейнага, вытащив лопату, бросился на Оруджа. Орудж не испугался за свою жизнь, он знал, что опередит альбиноса. Он боялся другого — желал он того или нет, но он должен будет убить молодого человека, стоящего напротив. Схватясь за древко, каждый тянул лопату в свою сторону, но едва подоспела роковая минута, когда все это должно было случиться, лопата очутилась в руках Оруджа. И когда альбинос ударил его кулаком, Орудж, размахнувшись, острием лопаты ударил альбиноса по черепу. Тот упал. Кровь, как и в тот день, потекла на одеяло, на пол. Орудж вышел из комнаты. На этот раз он уже не вытащил платок и не вытер своих следов с рукоятки. Это было бессмысленно. Он сейчас ни о чем уже не мог думать и не мог ничего понять. Он твердо знал, что не сошел с ума, что психика его не нарушена. Однако этому необъяснимому явлению не мог найти никакого разумного объяснения. Вспомнил вычитанную в одной из книг фантастическую гипотезу о том, что порой человек может наперед предвидеть, почувствовать, пережить то, что с ним должно случиться в будущем. Возможно, это и есть подобное явление. И то, что случилось сегодня, он уже четыре дня назад пережил.

«Значит, все, что случилось в тот день, мне померещилось», — решил Орудж. Если это так, то, может, и сегодняшнее преступление — сон, и все это ему только мерещится…

Ему вдруг вспомнилось, как один из пациентов его предостерегал: мол, армянин, уезжая в Москву, околдовал дачу, обрызгал ядом корни деревьев, стены дома. Возможно, во всем этом есть доля правды и не такой уж это бред. Галлюцинация, вызванная этим веществом, налицо… И науке также известно воздействие галлюциногенных веществ на мозг. Да и разве события последних лет не явились таким вот ядом, который сбил всех нас с толку, заставил нас сомневаться в собственных силах. И потом, кто сказал, что человек знаком со всеми секретами природы колдовства. У этой жизни столько еще неразгаданных тайн. И сегодняшний случай — один из них. На секунду Оруджу показалось, что и в саду что-то изменилось, что-то произошло и это что-то — очень важное, оно имеет прямое, самое существенное отношение к его жизни. Это вопрос жизни и смерти Оруджа. Но что это, он не мог понять, а когда понял, было уже поздно.

* * *

Сильный порыв ветра сорвал высоковольтную линию в саду. Двор от дождя был весь мокрый. Но крыльцо под кровлей оставалось сухим. И когда Орудж с первого этажа сухого крыльца ступил на мокрую землю, он тотчас превратился в горящую головешку.

* * *

Труп Оруджа нашли два дня спустя. В клинике проходило важное совещание. И поскольку Оруджа ни дома, ни на работе не было, за ним послали человека на дачу. Это был шофер Мехти. Тот поехал и увидел у ворот машину Оруджа. Стал стучать. Никто ему не открывал. Тогда, перепрыгнув через забор, он очутился во дворе. Двор уже к тому времени просох. Шофер Мехди не сразу понял, что лежащая на земле черная головешка — это и есть Орудж. Он сообщил родным, коллегам, те приехали и отвезли тело Оруджа в город.

Как полагается, в газетах вышел некролог. В последний путь провожали Оруджа из больницы. Его похоронили на аллее почетного захоронения. Присутствовали члены семьи (сын прилетел из Москвы), родственники, друзья, сотрудники, соседи, знакомые. Притулясь, в уголке беззвучно плакала Офелия.

И Балами с двумя сыновьями — Гусейнагой и Гасанагой — проводили Оруджа до самой могилы.

Шахмар (1939–1989)

ПОТЕРЯ

© Перевод Д. Каракмазли

Это сколько же лет мы с Акпером не встречались? Лет десять, пятнадцать? А может, больше, может, меньше? Не знаю. Но кто бы мог подумать, что я его встречу здесь — на этом кишащем людьми базаре, в этот час, в этот миг, в десяти метрах от себя, продающего черешни за стойкой. Неисповедимы пути Господни, не правда ли?

Я еще издали приметил гору крупных блестящих черешен, поражающих своей необыкновенной окраской — белизной, краснотой, красотой… (Бай, бай…) И как только увидел… Я знал, что эти черешни дорого стоят, и потому и не стал бы и спрашивать, не куплю. Но все же подошел к тому месту, где продавалась черешня, просто так подошел, полюбоваться, посмотреть. Созерцать красоту — богоугодное дело. Ну и ну, и кого же я увидел? Как бы вы подумали? Акпера! Обнялись.

— Как ты, дружище?

Ответил:

— Хорошо!

— Какими судьбами?

Он, смеясь, показал на черешни.

— Ну хорошо, ты приезжаешь в город, на базар — а к нам зачем не заходишь?

— Я заходил.

— К нам?

— Нет, к тебе на работу. Сказали, ты в Ленкорани. — Да… Я был там, на гастролях, — ответил я с видом человека провинившегося. Я был виноват уж тем, что был в тот момент в Ленкорани.

Покупатели подходили к стойке, спрашивали: «Почем черешня?»

Словом, Акпера ждали.

— У тебя есть сетка? — в его голосе звучали и искренность, и требование, и приказ.

— Ты что делаешь?

— Кладу детям черешни.

— Нет, нет, нет…

— Да, да, да…

Выйдя с базара с сеткой в руках, я украдкой, радостно оглядывал сетку, прикинул мысленно, что в ней порядка четырех килограммов. Может быть, и пять? Охо… Остался в выигрыше на двадцать манатов. Поймав себя на этих мыслях, смутился: «Астафруллах… Прости Всевышний… Понимаю, вести такие подсчеты нехорошо… Но что поделаешь? Все мы человеки… Не справляюсь со своими чувствами…»

И потом, мой большеглазый худенький (в худобе он пошел в маму) сыночек любит пробовать нубар, первые весенние ягоды. Помню, в детстве и я был таким. Хотя не знаю…

Дома я положил сетку с черешней на стол. Сказал:

— Ешьте, приятного аппетита, я ведь вас не на улице нашел. Видите, забочусь.

Когда я увидел удивленные глаза жены, успокоил ее:

Не бойся. Я не пьян. Не выбросил деньги на ветер…

— Откуда черешни?

— Черешни мне дал мой названный брат — Акпер.

— Какой Акпер?

— Высокий, широкоплечий, человек с открытым взором… желтокожий Акпер (шутка). Ба-а… Теперь и меня не узнаешь? Я о нем сто раз тебе рассказывал. Друг детства, все равно что брат. Готовься, послезавтра он придет к нам в гости, я его пригласил.

Жена:

— Может быть, тебе надо подготовиться? Это ведь не просто знакомый или сосед, а ты отлично готовишь кебаб…

— Я сам тоже о себе такого же мнения, — шутливо, самодовольно ответил я жене. — И поэтому купил два кило баранины — ребрышки, мясо с груди, ноги — знакомый мясник угодил.

Когда запах кебаба окутал двор и когда соседи позвали своих детей в дом, а я к себе, к жене, к жизни почувствовал раздражение, пришел Акпер. Он вошел, широко улыбаясь, выставив вперед грудь, в глазах его лучился свет, чистота, решительность. Такое выражение присуще человеку процветающему.

Акпер, показывая на моего одиннадцатилетнего сына, спросил:

— Это Чингиз?

— Да, — ответил я, гордясь сыном.

Акпер поцеловал его в теку:

— Ну, как ты поживаешь, сынок?

Затем, спросив его, в каком классе он учится, чем увлекается, передал ему сверток, сказав:

— Отнеси в дом.

Акпер еще не знал о нашем втором сыне. А второй сын в это время, не ведая о жизни, о своем имени, безмерной любви отца и матери к нему, посапывая, спал в своей маленькой кроватке.

Акпер, глядя на то, как я, задыхаясь от жара и дыма, готовлю кебаб перед мангалом, с укоризной:

— Что ты, право, ей-богу, так хлопочешь, я перед уходом поел.

Я обиделся. В душе подумал: «Если ты к нам шел, зачем же ты ел и пил?» А вслух сказал:

— Ну что же… если ты даже поел, ничего страшного, еще раз поешь в доме брата, это ни тебе, ни нам вреда не принесет.

— Так-то оно так… — Засмеялся и затем предложил, мол, тогда давай посидим во дворе.

Однако тут вмешалась жена:

— В доме уже стол накрыт…

У моей жены в характере мне в особенности нравится ее гостеприимство. В любое время суток — хоть днем, хоть ночью, кто бы нашу дверь ни открыл, хоть родственник, хоть чужой, — она примет гостя, как надо. Вроде ведь не должна это делать, а все-таки делает. Мне доставляло удовольствие думать, что в этом есть и моя заслуга, мол, это мое воспитание. Но иногда, чтобы быть искренним перед своей совестью, я отдавал себе отчет в том, что не только воспитание формирует человека, а важно иметь благородство в крови. У моей жены это есть. А что касается человека вообще, то, помимо благородства, не мешает иметь и кое-что в кармане. Один покойный мой друг, переворачивая свои карманы, говорил: «Клянусь, в карманах моих пусто. А если в карманах пусто, то и в голове пусто».

Когда Акпер проходил к почетному месту за столом, он вдруг увидел нашего малыша. По правде говоря, когда он хотел сесть и, что-то вспомнив, засмеялся, я с испугом посмотрел на малыша, боясь, что тот проснется. Клянусь светом, не нарочно посмотрел. Уловив мой взгляд, Акпер увидел ребенка.

— Безбожник ты этакий, это уже у тебя второй?

Чтобы лучше видеть ребенка, он нагнулся над люлькой:

— Сколько ему?

— Двадцать дней.

— Ва-а, а мне почему не сказали?

— Вообще-то пока сорок дней не пройдет, малыша нельзя никому показывать… Сглазить можно…

— Я на такие вещи не обращаю внимания.

— Да? Не знаю… так принято…

Акпер полез в карман, вытащив оттуда пачку денег, нагнувшись, положил пятьдесят манатов в детскую кроватку.

— Что ты делаешь? Не надо! — запротестовал я. — Не позорь нас, обижусь, клянусь, обижусь…

Я знал, что никто — ни Акпер, ни жена, ни мой пятилетний сын — не подумают, что я пригласил Акпера ради этих 50 манат. Но тем не менее, на душе у меня стало муторно, как говорится, кошки заскребли. Мне и в голову такая мысль не пришла бы, но пришла… Эта мысль — вопрос: «Ты Акпера ради этих пятидесяти манат позвал?». То ли в моих глазах, то ли в руках, то ли в дыхании, то ли чем-то еще от меня, но эта мысль непроизвольно проявилась и стала мешать моей внутренней свободе.

Мысль была нехорошей. И чтобы ее развеять, следовало заглушить, требовалось как следует выпить водки.

Акпер попросил не наливать ему много.

— Я уже пил сегодня, — сказал он.

Подняв бокал, я заметил:

— Ты хорошо поступил, что пришел в шалаш брата.

И чтоб всегда приходил, наполнил ему один бокал…

Теперь мы уже готовы были расчувствоваться, как бы нанизать на нитку далекие воспоминания.

Но, повернув лицо к Акперу, я вдруг понял, что не смогу говорить. Акпер это понял еще раньше меня. И, вероятно, поэтому он обратился с просьбой к моей жене:

— Ты знаешь, сестра, с каких пор я с Исмаилом дружу?

Повернув лицо ко мне:

— Айя, сколько лет мы уже побратимы?

В тоне вопроса, помимо родственных чувств, я почувствовал еще что-то — едва уловимое. Но что? Было ли это чувство превосходства или же просто хвастовство? Не знаю.

«Да… Пять кило черешен и 50 манатов… Есть от чего возгордиться, — невольно горько подумал я. — И это теперь, когда никто даже не здоровается бесплатно».

Ответил наугад:

— Не помню. Кажется, мы познакомились в восьмом классе. Или девятом?..

В голосе Акпера, в повороте головы, в блеске глаз все же явно читалось превосходство. Нет, он не должен так подчеркивать свое превосходство возле моего сына, который быстро все улавливает и вполне уже в состоянии отличить хорошее от плохого; возле моей жены, которая очень близко принимает все, что относится к моей персоне. Ну что ж… Я постараюсь отыграться…

— Агабаджи, — начал Акпер, — я тогда шестой класс закончил, перешел в седьмой. Мы были на эйлаге. Вдоль дороги, ведущей в Аран, я пас скот. И вдруг возле ослика я увидел мальчика одних со мной лет. Он боязливо озирался вокруг. Было ясно, что он чего-то боится. А у меня в руках, клянусь богом, была палка длиной в мой рост. Думаю, вот сейчас огрею его этой палкой, он бросит своего ослика, побежит. Я приготовился, встал на краю дороги. Громко:

— Ты кто?

Я нарочно повысил голос, чтобы этот мальчик среагировал, и ответил бы дерзостью. Тогда бы я обязательно огрел его палкой. Однако мальчик не обиделся, какое там… Жалостливо откликнулся:

— Я из Балчилы, из Балчилы иду.

Я спросил:

— А твой ослик тоже из Балчилы?

— Да, — ответил он, — он тоже из Балчилы.

И затем, опустив шею, умоляюще:

— Ты похож на моего двоюродного братца, давай станем друзьями.

А у меня сердце мягкое, руки сразу же опустились. Сказал:

— Давай.

И этот самый мальчик — это и есть Исмаил.

Акпер улыбнулся. Его чистая светлая улыбка располагала. Подумал: «Друг, даже эта твоя улыбка не спасет тебя от меня. Держись!».

— Ты поговорил, теперь давай я поговорю, — предложил я.

Начиная свой рассказ, я старался не глядеть в глаза Акпера, чтоб не сбиться.

— Это событие, о котором я хотел рассказать, случилось довольно давно… — начал я. Но, взглянув на свою жену, я на мгновение умолк. Мы с ней всегда говорили не столько друг с другом, сколько со всеми. Рассказывали о счастливых событиях жизни, о мелких бытовых происшествиях и других эпизодах. Поэтому, чтоб не сбиться, я решил говорить, глядя на блюдо перед собой, но обращаясь к Акперу:

— В то время наш эйлаг располагался выше, чем ваш. В Союгбулаге. В те годы наше село славилось не пчеловодством. Это ты, брат, выдумал. В гуще леса я, тайно от егеря, собирал в лесу балки и затем, на заре, на каталке отвозил их в долину. Усталый и довольный проделанной работой, я, насвистывая, направлялся к своему шалашу. Отчего-то в то лето я считал себя силачом. Всем сочувствовал — своей старенькой бабушке, высохшим деревьям, хромой лошади, мутным родникам, бесприютным облакам в безбрежье неба… В тот вечер сердце мое было не на месте, оно сжималось, окрашиваясь в смесь радости и сладкой грусти. Причина такого состояния души мне и самому была не вполне ясна. И в этот момент я увидел тебя. Слово «увидел» не передает значение того, что я почувствовал. Сноп света, родившись в мозгу, вспыхнул вдруг, окутав твой образ, навсегда врезавшийся мне в память. И именно тогда у меня родилась мысль относительно тебя и твоего облика. Клянусь, эту мысль можно было смело назвать открытием (смейся, смейся). Хочешь знать, что это за открытие? Ты стоял возле куста боярышника (если этот куст не высох, если его не срубили, то я мог бы и сегодня показать его тебе). Итак, ты стоял у боярышника, втянув голову в плечи. А на голове у тебя была старая большая шапка, натянутая чуть ли не на глаза. Твой пиджак и брюки были так потерты, что с трудом верилось, что некогда они были новыми. А на ногах у тебя были чарыки. Так выглядел твой внешний вид, твоя одежда. А если взять твой физический облик, то его можно разделить на две части. Это, к примеру, как делят страну согласно климату, почве и так далее. Впрочем, и мой облик, если так можно выразиться, связан с таким же делением (смейся, почему не смеешься?). Части твоего тела отличались. Я эти отличия сразу уловил. Я мог их и не увидеть, как мы иной раз не замечаем порой многие вещи или же делаем вид, что не видим их, проходим мимо. Но чтобы не увидеть эти отличия, надо было быть слепым. Я же, увидев эти отличия, был потрясен. Нет, нет, я имею в виду не то, что одно плечо у тебя выше другого. Я имел в виду то, что один глаз у тебя смотрел вправо, другой — влево. Один — на юг, другой — на север. Один — на горы, другой — в долину. Я имею в виду даже не это. Дело было в другом. Твоя правая сторона — плечо, рука, часть лица (надо бы сказать — правое ухо)… Словом, правая сторона твоего тела была отважней, если можно так сказать, левой стороны; правый глаз в сравнении с левым смотрел все же прямо. Твоя левая сторона, начиная с левого глаза и до левой ноги, была более беспомощной, боязливой. Казалось, что она вот-вот истает. Твоя правая сторона ее придерживала, не давала ей рассыпаться (бедняга — правая сторона, находилась в нагрузке). Не знаю, обращал ли ты внимание на то, что в бою человек всегда выдвигает вперед правое плечо. А когда он боится, то бежит, поворачивается через левое плечо. И потом, левая сторона твоей одежды была в гораздо больших заплатах, левый край штанины, левая пола пиджака, в отличие от правой, были короче и еще более истрепаны. Левый глаз больше правого (и сейчас он больше), и в нем был сосредоточен страх всего мира. С тех пор меня всегда волнует один вопрос: отчего левая сторона человека так труслива, так не отважна? Возможно, мы инстинктивно оберегаем сердце, или, может, левое полушарие нашего мозга более чувствительно к окружающей среде? В тот момент между твоей правой стороной и левой шло жестокое сражение, что называется, не на жизнь, а на смерть. Твоя левая сторона говорила — беги, правая приказывала — стой. В этом сражении от меня зависело, кому присудить победу. Тогда в степи мне стало жаль твою левую сторону, и в тоже время я на нее обозлился. В своем сердце я крепко выразился по поводу левой стороны, сказал, что это за жизнь, эй, левая сторона, смотрю на тебя, и честное слово: руки-ноги слабеют, жить не хочется, хоть иди и веревку на шею накинь…

Акпер расхохотался. И этот его смех был чище родника. Какое там превосходство…

— Правую сторону я не то чтобы пожалел, просто я ей посочувствовал, как игиду, который попал в безвыходное положение. Потому что левая сторона (эта негодяйка) не дает правой стороне спокойно вздохнуть, теребит, надоедает, изводит. Почувствовал, что в такое трудное время не помочь правой стороне — не по-мужски. И потому я тогда пожалел твой левый бок, захотел его поддержать, как младшего брата, которого зря несправедливо обидели. Давай-ка лучше станем друзьями, бедный левый бок, чувствительный бок.

Акпер засмеялся.

— Впрочем, мой рассказ — наполовину правда, наполовину выдумка. Эта история случилась в моем воображении, в моих мыслях и что-то сдвинула с места. Будто сон, который мне приснился давным-давно, много лет назад и напугал меня тогда до смерти, затем, каким-то странным образом, годы спустя, вновь приснился.

И когда я завершил эту тему, послышался голос Акпера.

— О, да ты поэт, — сказал он и спешно вытер салфеткой губы. — Агабаджи, Агабаджи, идите сюда, я вам тоже расскажу одну историю, которая врезалась мне в память. (Обернувшись к Исмаилу.) А то, что я давеча тебе говорил, это так — ради шутки. Никогда не забуду, как 20 лет назад юный сын моей тети, которого я горячо любил, тяжело заболел. Причем болезнь его была неизлечимой. Однажды, когда я пришел к ним, он, плача, пожаловался — мол, меня не повезли в Баку, там бы меня вылечили. Мне стало жаль его. Я сказал, приготовься, завтра я тебя возьму в Баку. И тетя, и моя мать, и родственники, и братья — все меня осудили, сказали: «Понапрасну ни себя, ни этого беднягу не мучай. Это гиблое дело». Я сказал, пусть хоть последняя надежда в его душе останется. Наутро мы отправились в путь. Бедняга выглядел настолько плохо, что, глядя на него, можно было испугаться. Казалось, еще чуть-чуть — и его кости на щеках прорвут желтую кожицу. Его взгляд в глубине глазниц лихорадочно горел, наполняясь слезами. Мы решили поехать на поезде. В наш вагон до Баку никто не сел. То ли по той причине, что в поезде было мало пассажиров, то ли оттого что спутник мой выглядел устрашающе. Вагоновожатая также несколько издали с прохладцей спросила: «Билеты есть?». Когда я, взяв машину, поехал по больницам, то понял, что мои родные были правы — что я напрасно привез парня.

«Прием окончен, завтра, завтра…» — говорили врачи. Требовали направление. А в гостиницу попасть было и того хуже. Везде нам говорили — мест нет. Самочувствие юноши ухудшилось. Его стал бить озноб, он не переставая кашлял. Когда я уже не знал, что делать, вдруг вспомнил про своего дядю. Сказал шоферу: езжай по такому-то адресу. Поехали. Расплатившись с таксистом, я взял юношу за руку и пришел к дяде. Дядя в то время занимал приличную должность.

— А теперь?

Акпер улыбнулся.

— Теперь он директор какого-то захудалого треста. Семейный. Жену его зовут Зиньят-ханум, что означает «роскошь». Дядя шутливо звал ее ханум-хатун. Этим он хотел сказать, что жене его роскошь к лицу. Дверь нам открыла сама Зиньят-ханум. Увидев рядом со мной изможденного юношу с пожелтевшим лицом, она тотчас закрыла дверь и дальше говорила уже за дверью: «Вашего дяди дома нет, у нас гостит моя сестра, я сама болею, обострение зоба, наш телевизор не показывает, моего племянника забрали в армию, время позднее» и прочее.

Мы тихонько спускались по лестнице, я сожалел, что отпустил такси. Однако, выйдя из блока, увидел, что машина стоит на месте. Открыв дверцу, я усадил в нее халаоглу — сына тети. Шофер спросил, куда теперь надо ехать? Я ответил ему, мол, не знаю, друг, в этом городе я постучал в последнюю дверь надежды, выражаясь фигурально. У нас уже не осталось мест, куда мы могли бы заехать, может быть, вы знаете такое место? «Нет, не знаю», — ответил шофер. И в этот момент я вспомнил вдруг про Исмаила. Агабаджи, ты знаешь, если бы я в тот момент нашел миллион, так бы не обрадовался. Сказал водителю: «Езжай по этому адресу». Приехали, видим: Исмаил пока не спит, книгу читает. Тогда он жил в съемной тесной каморке по улице Вагифа. У этой комнаты было три угла, как у старых солдатских писем. В комнате стоял маленький столик и старый скрипящий диван. На этот диван мы и уложили больного, укрыв его одеялом. Затем Исмаил откуда-то достал пол-литра молока; согрев его, мы дали халаоглу попить. Немного погодя он вспотел и сразу же после этого уснул. А мы двое до утра не сомкнули глаз. Стоило больному зашевелиться, как мы его тотчас поили то чаем, то молоком, то тутовым бекмезом. (Да будет пухом тебе земля, Угрия-нене — бекмез, который ты мне присылала в годы учебы, здорово мне помогал.) В то утро и Исмаил также должен был сдавать экзамен. Так ли? — обратился он ко мне. Я кивнул головой.

— И на столе стоял осколок зеркала, покрытый газетой. Я спросил, мол, зачем зеркальце газетой прикрываешь? Ты смутился, ответил, мол, зеркальце мешает тебе сосредоточиться. Утром мы взяли халаоглу и отвезли его в республиканскую больницу. Однако неделю спустя я вынужден был его выписать. Врачи сказали, что он доживает последние дни, что нужно забрать его, чтоб он хотя бы у себя дома богу душу отдал. Через два дня халаоглу скончался. Когда он умирал, я был возле него. Он сказал: «Халаоглу, ухожу с этого света, меня призывают ангелы. Но я ухожу должником. Поблагодаришь за меня своего бакинского друга». Да… Исмаил таков! Он человек с золотым характером, Агбачи. Желаю, чтобы и его сыновья были на него похожи.

Эти слова, как масло, разлились и в моей душе, а также в душе жены и сына.

После ухода Акпера жена сказала:

— Друг твой — хороший человек. По глазам видно.

И еще она сказала, что, мол, ты сам хороший, потому и друг твой хороший.

Глядя на сына, я кивнул:

— Конечно…

Ночью я не мог уснуть. Часы показывали двенадцать, затем час. Встал, вышел во двор. Не мог понять, зачем Акпер выдумал эту ложь? Или он решил надо мной поиздеваться? Да нет… Ни в глазах, ни в голосе не было тайного намерения. Может? Что может? Значит, выходит, что я произвожу жалкое впечатление, что он решил возле моей жены, сына поднять мои акции? Но того, что он рассказал, не было… Это была неправда.

Чтобы успокоить себя, я стал похлопывать себя по колену:

— Постой, постой… Может, Акпер с кем-то меня перепутал? Он не видел меня в годы учебы, как же он тогда так точно описал мою комнату, скрипучий диван (когда вспоминаю этот диван, и сейчас еще чувствую боль в боках), молоко (да, я тогда каждый день покупал пол-литра молока), бекмез… Откуда это все он знает? Знал он и то, что к экзаменам я готовился по ночам. А осколок зеркала, покрытый газетой? Зачем я закрывал зеркало? Я закрывал его, чтоб не видеть, что левый мой глаз больше правого. Но, тем не менее, того, что рассказал Акпер, не было. Клянусь всеми святыми — не было. Наша память, воспоминания, восприятие неотделимы от нашего мышления. Они с нами до тех пор, пока не гаснет наш ум. Так ли это? Наверное, так. Но может ли быть, чтобы каким-то образом какой-то эпизод жизни, произошедший с нами в прошлом, начисто был стерт в нашем мозгу? И затем, как бы мы ни напрягали свою память, никак бы его не вспомнили. Но, если вдруг нам все же удается, как говорится, шайтану ногу сломать, позабытый эпизод нашей жизни вдруг ярко вспыхивает в мозгу… Но если такого вообще не было, то как об этом можно вспомнить? Что ж… Тогда следует считать, что это произошло не с тобой, а с кем-то другим. А может быть, эта история ему приснилась? Я не видел этот сон… Или видел?.. Нет, это не мой сон…

Но я, сорокатрехлетний Исмаил, хотел бы, чтобы та история, которую рассказал Акпер, все же произошла со мной, вернее с тем молодым улыбчивым человеком, каким я был двадцать лет назад. Исмаил, двадцатилетний, где ты? Если бы с тобой действительно произошла та история, которую о тебе рассказал Акпер, разве ты мог бы ее забыть? Никогда… Даже случись со мной после этого тысяча самых разнообразных происшествий. Тогда откуда взялась эта история? Откуда?..

Азер Абдулла (род. 1940)

ПОЕЗД, ШЕДШИЙ В ГАМАРЛИ…

Рассказ-быль

© Перевод С. Мамедзаде

События, о которых идет речь, происходили в семидесятые годы.

В ту осень уродился небывалый урожай репчатого лука. Гурты золотисто-желтого ядреного лука, насыпанные по краям полей, привлекали взоры проезжавших в автобусах и поездах людей, долго и приветно шелестели вослед.

Доехав до райцентра, они сошли с утлого «козла» и пересели в новенький «Икарус» с огромными окнами и мягкими высокими креслами, покрытыми чистыми чехлами. Агали отодвинул шторки у окон, стало светлее. Впереди сидели его жена с пятилетней дочуркой, за ними — он сам с отцом. Все было по душе Агали — и то, что всю дорогу от села до райцентра жена молча и безотрывно смотрела в окно, не проявляя интереса к сидевшим вокруг молодицам, и прозрачные по краям искрящиеся бантики в каштановых косичках дочурки, и залитый светом салон, и комфорт. «Эх, кабы автобус шел прямо до Мегри», — мечтательно подумал он. Но больше всего Агали радовался за отца. Месяц тому назад ему пришлось, взяв больного отца в охапку, посадить в машину, затем на поезд, везти до глухого села, где он учительствовал. В санатории поблизости села отец принимал ванны. Каждый день Агали с женой и дочкой навещал старика. Купил ему трость с резным орнаментом, заказал красивую каракулевую папаху; санаторный дантист, местная знаменитость, вставил отцу пять золотых коронок — как и обещал Агали. А самое главное — ноги у отца «расходились», он мог уже сам потихоньку ходить с тросточкой.

Агали всем сердцем рвался домой. Когда доедут, он сам помчится вперед и сообщит о возвращении отца. Мать выйдет на эйван и ахнет: надо же, отец сам без посторонней помощи топает на своих двоих от орехового дерева до порога. Ну конечно, сельчане валом повалят навестить аксакала.

Листва абрикосовых деревьев, выстроившихся вдоль широкого шоссе, отливала золотом. Шофер затормозил на очередной остановке.

Шнур шелковой занавески развязался, и занавеска сползла, закрыв пол-окна. Старик пытался кончиком трости отдернуть шторку, но она вновь и вновь соскакивала. Агали потеребил жену и, когда та обернулась, он глазами показал на отца и спросил: «Что ты делаешь, отец?» Жена, пряча улыбку, отвернулась. Старик, упорно продолжая попытки отодвинуть занавеску, улыбался: «Глянь, какой лук уродился!» Агали проследил за его взглядом, желтый луковичный холмик остался позади; краешком глаза посмотрел на оживившееся родное лицо, мерцающие сквозь губы золотые зубы, прокуренные редеющие усы и очень идущую отцу каракулевую папаху. «Интересно, чем его приворожили эти гурты лука?» И вдруг перед глазами Агали всплыл далекий день детства, со всеми звуками, запахами, отчетливой импрессией. Он вновь всмотрелся в отца, и у него не осталось ни тени сомнения, что радость, которой светилось лицо старика, его воодушевление — отзвук того далекого сентябрьского дня.

Вот он, Агали десятилетний, вскарабкавшись на срез орехового дерева, окруженного плотным подростом, раздвинув листву, любуется распахнувшимся простором: горы, под которыми змейкой вьется река Мегри и тянется грунтовая дорога; доставая из кармана кизиловые ягоды, уминает кисло-сладкую мякоть и, зажимая косточки между пальцами, «постреливает» ими. Отсюда как на ладони видны террасы посевов репчатого лука. На лужайках, на нивах мельтешат школьницы в цветастых платьицах, похожие на пестрых бабочек, звонкие голоса поющих девчонок, мальчишеский ор и свист… Выкопанные хвостатые луковки собирают, кузовок за кузовком, корзина за корзиной, у грядок, там их подсекают, перебирают и выставляют на солнцепек.

Полдень. Агали сперва увидал школьную учительницу Зульфию со связкой ядреных луковиц в руках, приближающуюся к нему. От неожиданности чуть смешался. Глянул в другую сторону — из-за посадок тутовника внезапно выходит отец. Хотел было отпустить отогнутую ветку, «замаскироваться». В душе молил аллаха, как бы отец не накричал, стал выговаривать учительнице за связку колхозного лука. Зульфия-муаллима провела у них в классе всего-навсего один урок. Но этого оказалось достаточно, чтобы Агали почувствовал, что Зульфия-муаллима красивее всех — и грудастой классной руководительницы, и школьных девчонок, и прочих школьных учительниц, и слывшей первой красавицей на селе Семайи, работавшей в клубе. Агали казалось, что отец был волен накричать на всех колхозниц, выбранить всех учительниц в школе, кроме Зульфии-муаллимы.

Зульфия-муаллима была особенная, не похожая ни на кого — и осанкой, и одеждой, и грацией. От сельских матрон пахло потом, скисшим молоком, они, осерчав, срывались на крик, бранились, корчили кислую мину, смотрели тучей. А от Зульфии-муаллимы исходило благоухание, она светилась добротой, улыбкой, и голос у нее был мягкий, бархатный, и Агали помнил, как она погладила его по голове белыми ласковыми руками.

Отец, ответив на приветствие Зульфии-муаллимы, тихо сказал: «Вам — можно…»

Агали осторожно раздвинул листья. Учительница стояла перед отцом, смущенно улыбаясь, что-то говорила, и злополучная связка лука покачивалась у нее в руке. Отец сказал: «Велю вечером подсобить… Мешочек… В чем будет нужда…» Со стороны поля показались колхозницы. Отец напоследок добавил: «Не надо стесняться…» И поспешил удалиться.

Агали никогда не видел, чтобы отец говорил так доверительно, мягко, ласково с кем-либо, даже дома с матерью…

Да, все было прекрасно, но с утра его беспокоила одна забота: он опасался, что билетов на поезд «Ереван — Баку» в кассе не окажется. Его не пугало ни то, что следующий поезд «Ереван — Кафан» прибывал в райцентр за полночь, ни то, найдется ли попутная машина до села. Он опасался, что в этом ночном поезде они нарвутся на хулиганствующих юнцов. Это опасение не давало ему покоя, как тупая зубная боль.

Войдя в здание вокзала и минуя кассы, он направился в зал ожидания, за ним по пятам шли жена с дочуркой. У дверей обернулся. Отец подходил к входу с противоположной стороны. «Отец! Отец», — позвал он, отец оглянулся на голос, но не остановился. Агали поостерегся окликнуть его на родном языке, на сей раз подал знак рукой, мол, иди к нам. Старик, что-то ответив, направился к ресторану.

Причиной его глухой тревоги, с утра закравшейся в сердце, была и память о пережитом в этом зале ожидания страхе. Четырнадцатилетним подростком он вместе с дядей поехал в Ереван к отцу, который учился на курсах усовершенствования председателей колхоза. Спустя несколько дней, провожая его домой, отец вверил его в том же зале ожидания попечению землячки из Мегри и ушел, не дождавшись отправления поезда. Землячка, оставив его у своих пожиток, узелков, куда-то отлучилась. И вдруг двери ресторана с грохотом распахнулись, и толпа молодых ребят, сцепившихся, толкающихся, хлынула в зал ожидания. Началась драка — кто за кого, кто против кого, невозможно было разобрать. Разгоряченные парни в сумятице подчас по ошибке мутузили, пинали своих, сцепившихся ребят с разодранными рубашками, с расквашенными лицами, красными от тумаков лицами; клубок перекатывался с одного конца просторного зала в другой. Иные из ожидавших поезда успели выскочить из зала, другие увязли в этой каше и угодили под удары, третьи, заслонив головы руками, прижались к стене, скукожились по углам. Странно, что при этой заварухе не было слышно ни криков, ни ругани, ничего, кроме хлопанья затрещин, шмяканья кулаков, топота ног. Словно крутили немое кино. Вверх взлетали чьи-то шапки, ботинки. Когда Агали, пробравшийся к дверям, хотел прошмыгнуть на площадь, от «эпицентра» мордобоя отделились четверо дерущихся и, тузя друг друга, приблизились к нему. Пиджак одного из них, выпроставшись, остался в руках другого, а обладатель пиджака пулей сиганул через дверь. Агали прижался к стене. Парни — у кого в руках нож, у кого — разбитая бутылка из-под лимонада — ринулись за беглецом и, пробегая мимо Агали, метнули на него взгляд налитых кровью глаз. «Эпицентр» драки, несколько раз сместившись, достиг Агали. Кем-то брошенный стакан пролетел мимо и, ударившись об стену, разбился вдребезги. Агали инстинктивно почувствовал, что стоит ему побежать, трепыхнуться, обхватить голову руками, громилы сочтут его чужим и поколотят.

Парень, получивший удар по голове лимонадной бутылкой, потерял равновесие, зашатался, и сразу на него обрушился град тумаков, пинков. Обхватив голову, парень распластался и, уже лежащий, скрючился от пинка и ухватился за живот. Тут в зал заглянул кто-то и крикнул: «Зек! Зек!» Будто арбитр дал свисток об окончании игры. Мордобойщики поспешили к выходу. В этот момент рослый детина в черной рубашке и черных брюках, в блестящих черных мокасинах на высоких каблуках, пнул ногой, как по мячу, голову парня, распростертого на полу. У избитого шевельнулась рука, но не хватило сил дотянуться до лица. Детина в черном, постукивая каблуками, прошествовал к дверям, как победитель.

«Вокзальный пацан! Подумаешь!» — самодовольно сказал он и покосился на Агали. Обернувшись, коснулся рукой плеча, следовавшего за ним коротышки: «Ардо, давай выйдем с этой стороны».

И они поспешили в сторону ресторана. С той поры минуло немало лет, но каждый раз, когда Агали приходилось покупать билет на этом вокзале, он старался обходить стороной зал ожидания.

Дойдя до отца, он ухватил его за руку, потащил обратно. Но отец воспротивился. «Хочу купить маднагаш, — улыбнулся он. — Мать очень любит этот чурек».

«Опаздываем, — сказал он. — Ты иди, я сам куплю».

На первый поезд билетов не было. Агали приобрел билеты на ночной поезд, несколько успокоившись тем, что взял все места в одном купе.

«Запрем дверь купе до самого конца», — сказал он. Оставив отца с корзинами в зале ожидания, взялся было за перехваченные ремнями чемоданы, но, решив, что отцу не стоит вступать с кем-либо в разговор, сперва отнес корзины в безлюдный закуток на площади, прислонил к скамейке и, вернувшись, тихо сказал: «Ступай и посиди там, а я сейчас вернусь». Взяв чемоданы, кивком подозвал жену с дочкой.

Войдя в купе, поставил чемоданы в проходе. «Дверь не открывайте». Жена заикнулась: «Гумру хочет пи-пи…» Агали нахмурился. «Вот приспичило…» Наклонился к дочурке, смягчил тон: «Туалет закрыт, потерпи немножко, как поезд тронется — отопрут».

Издалека увидел отца, стоявшего у дверей вокзала, опершись на трость, и как бы отстраненно созерцающего вагоны.

«Хоть в ООН отправляй как представителя народов Востока… Надо бы ему и галстук купить…» Подойдя, спросил: «Где корзины?»

«Там», — ответил старик и показал на зал ожидания. «Жди. Мы в девятом вагоне». Забрав корзины и возвращаясь, увидел отца, устремившегося к первому вагону. Кинулся к нему: «Ай киши, что ты вытворяешь?» Потащил назад, старик попытался высвободить руку. Агали чуть было не накричал на него, но сдержался.

«Куда тебя несет? Наш вагон позади, пошли, скоро отправление». Старик уставился на сына с укоризной, и Агали понял, что если не отпустит его руку, старик не сдвинется с места.

«Мы в девятом, идем…» Подхватив вещи, поспешил к вагону. У девятого вагона ошивалась ватага парней. Агали обернулся: отца не было видно. Взяв одну из тяжелых корзин, поднялся в тамбур. Один из ватаги взялся за вторую корзину, картинно ухватился обеими руками, поднял. «Уф, тяжелая!» Агали поблагодарил на ереванском диалекте:

«Мерси, ахбер-джан, шад шнорагалцюн!» (Спасибо, брат, очень благодарен.) Оттащил корзины в угол тамбура, и, соскочив на перрон, побежал за отцом. Старик стоял на перроне, преспокойно наблюдая за снующими людьми. Иные на ходу бросали на него любопытствующие взгляды.

— Ай киши, поезд отправляется, что ты здесь торчишь? — Агали снова потащил его за руку, и опять старик заартачился.

— Спешишь — садись, а меня не тереби!

— Тронется поезд — ведь не угонишься! Ну, что такое на тебя нашло? — взъелся Агали.

— Не суетись.

— Пошли… и лучше помалкивай, а то эти дыга[2] прицепятся…

Отец, пытаясь вырваться из «буксира», все же нехотя последовал за сыном.

— А причем дыга? Что мы им, на любимую мозоль наступили, что ли?

— Ладно, — Агали сжал ему руку. — Молчок.

И тут у него мелькнула мысль: лучше бы снять с головы отца привлекающую внимание каракулевую папаху. Но было уже поздно. Кодла, кучковавшаяся у вагона, уже поглядывала на них. Один из парней, кучерявый, коренастый, показал на отца Агали: «Ара ми сран йеш!» (Ара, смотри на этого.) Худощавый, русоволосый приятель отозвался: «Им арев, са турка!» (Клянусь душой, он турок.) Вся кодла зыркала на них. Самый рослый из них сказал: «Ара, сыранк Гендойи барегамнерна! Гендо, инчес спасум, хими ел битсаин окни, тох бартсрана!» (Ара, это родичи Гендо! Гендо, что стоишь, ну-ка подсоби старику, пусть поднимется.)

Хохотнули. Другой парень вставил на своем языке: «Глянь-ка на его папаху, угадай, сколько яиц в ней поместится». Снова хохот. Агали, чувствуя, что кодла не отвяжется, крикнул, показывая на зал ожидания: «Дгерк! Эндег джартумен мегу-мйусин!» (Ребята, там друг друга колошматят.)

— Где? Кто? Кого? — посыпались вопросы. Агали, затаскивая отца на подножку, торопил: «Шудара! Шудара!» (Скорей, скорей.) Повернулся к кодле: «Гарцумем, меронкы дасерин двецин гаяранцинерин» (По-моему, наши проучили вокзальных ребят.) Старик, обернувшись, хотел было вступить в разговор, но Агали запихнул его в вагон. Часть оравы ринулась к залу ожидания.

Поезд дернулся. Коридор вагона был пуст. Агали повернулся к отцу:

— Какого рожна тебе связываться с ними? Они только и ищут, к кому бы придраться, поулюлюкать, поизгаляться… Как клещ — пристанут, не оторвешь.

Тихонько постучался в дверь своего купе: «Это я, я…» Потом легонько подтолкнул отца, а сам притащил из тамбура корзины, задвинул дверь в купе, перевел дух. Скинул пиджак, шляпу, расслабил галстук, разместил багаж. Погладил дочурку по головке:

— Потерпи, лапушка! Оп-па — поехали, через пару минут отопрут…

Недавние молодчики, побежавшие на «драку», теперь рванулись за набиравшим скорость поездом. Агали задвинул шторку на окне. «Пошли, лапушка», — сказал дочурке. Девочка, глянув на маму, капризно замотала головой. Мать что-то шепнула ей на ушко, но малышка заупрямилась: «Не хочу!» Агали извлек из корзины свертки и разложил на складном столике. Достал ядреный помидор.

— Попробуй, отец, объеденье!

Старик обиженно и сердито вскинул глаза, замотал головой. Сын поднес ему помидорину, вызвав еще большую досаду отца. Он замахнулся тростью. Перехватил трость: «Оставь!» Старик не выпускал.

— Машаллах, у тебя слоновья силища!

Жена метнула укоризненный взгляд: «Ну что ты пристал к человеку?»

Картинно доставая из свертка лук, кинзу, кресс-салат, зелененькие огурчики, Агали пытался приохотить всех, раздразнить аппетит. Поднес отцу благоухающий пучок базилика. «Точь-в-точь как из маминого хозяйства». Хмурь сошла с лица. Наверное, подействовало упоминание о матери. Сын сразу уловил эту перемену в настроении отца. «Вот соль. Порядок. Мамина школа. А вот и сыр. Приставь к зелени — совершенно другой вид…» Протянул отцу ножку курицы. Тот отмахнулся. Но Агали знал, что старик уже смягчился и упрямится только по инерции. Присыпал куриную ножку белоснежной солью. В таких случаях отца надо было кормить улещивая, умасливая. Агали как бы хватился:

— Ах да, как же я запамятовал, ведь мать тебя потчевала грудинкой, а я… — Повернулся к жене. — Подай-ка лаваш, вон тот, поджаренный.

Старик нехотя взял хлеб. Агали ласково сказал дочурке:

— Ты, лапушка, пересядь к матери, пусть дедушка тут расположится.

Помог старику подняться, отставил трость. Когда отец поднес куриную ножку ко рту, сын заговорщицки подмигнул жене — мол, лед тронулся. Жена не могла сдержать улыбку. Отец снизошел и до зелени, и до огурчиков, позволив их даже посолить.

На очередной станции в вагон набилось много народу. Поднялся шум. Проводник пытался утихомирить кого-то. Кто-то заорал на него: «Ты что, не армянин? Старый человек должен без места остаться? Не найдешь — на твоей полке будет спать! Старика ты обязан уважить! Я-то могу и стоя ехать». Состав тронулся, набрал скорость. Агали выждал, пока отец уляжется на полке, завернул объедки в газету, выбросил в окно.

— Похолодало, — сказал он, закрывая окно.

— Долго еще до Гамарли? — спросил отец.

— А зачем тебе Гамарли? — отозвался Агали, надевая костюм. — Схожу за постельным бельем. Не оставляйте дверь открытой.

Вышел в коридор и увидел уставившихся на него недавних перронных удальцов, стоявших поодаль. Хотел пройти мимо, не глядя на них. Один из парней сказал:

— Турка эли (Он же турок).

Другой усомнился — мол, не похоже, что турок. Третий сказал:

— Давай поспорим! Он с «мешади» шел, тот самый и есть.

Агали, сделав вид, что не слышит, хотел пройти мимо. У дверей купе проводника стояли трое пассажиров. Он опасался, что отец, чего доброго, выйдет из купе. Время, пока он дождался своей очереди и получил белье, показалось вечностью. Старик все-таки вышел и стоял напротив купе, опершись на трость, с папахой набекрень. Уставился на парней, улыбаясь, о чем-то спросил у них. Один из них сказал:

— Са шеше, ара, хийа цицагум? (Ара, он чокнутый, что ли, чего лыбится?)

Старик говорил:

— Мер дген вордег гнац? (Куда наш парень ушел?)

— Зугарана гетсал, српелу (Пошел чистить туалет), — съехидничал удалец на кафанском диалекте.

Агали, возвращаясь с бельем, услышал «шутку», но не подал виду. Коротышка из компании сказал:

— Сейчас. — Проходя мимо старика, ногой поддел трость, на которую тот опирался. Трость упала. Качнувшись, старик припал руками к окну.

— Извини, — обернулся коротышка и, подняв трость, протянул старику, но когда тот хотел взять, повесил трость на поручень у окна.

Поравнявшись с кодлой, Агали как ни в чем не бывало сказал им по-армянски:

— Ребята, белье на исходе, спешите.

— Зачем стелить, когда негде спать, — отозвались из компании. Агали дошел до отца, снял трость с поручня и тихо, но приказным твердым тоном сказал: «Войди в купе». Отец уперся, потянулся за тростью. Агали, не меняя тона, процедил:

— Ай киши, войди, ляжем спать, нам надо рано вставать.

Старик ухватился за ручку двери, и его не удалось водворить в купе. Агали с порога кинул белье на нижнюю полку и велел жене: «Стели».

Компания отпускала шпильки, ерничала, ржала. У Агали гудело в ушах. Заслонив собой отца, он незаметно для компании разомкнул судорожно стиснувшие ручку пальцы, ухватил старика за плечо: «Обязательно ты должен выкинуть какой-нибудь фокус…»

Все внимание старика было приковано к компании.

— Что? — рассеянно отозвался он.

Агали пытался подавить злость.

— Не видишь, что за фрукты, им было бы над кем поиздеваться… Старика не проняло. Рванулся, пытаясь высвободиться из рук сына.

— Ара, глянь-ка, чего хочет молла? — донесся голос.

Агали насилу затолкал старика в купе. Но старик высунул голову из-за дверей и спросил по-армянски:

— Ара, где мы сейчас едем? Скоро ли Гамарли?

— Нет. Зангилан! — отозвались из компании. — Сейчас я вам такой театр устрою, до конца жизни запомните. Старика высажу с поезда…

При последних словах Агали прохватила холодная оторопь. Втащил отца в купе, запер дверь. Старик пронзил его сердитым взглядом. Агали опустился на полку и горько усмехнулся:

— Думаешь, они отстанут? Вот увидишь… — Перевел взгляд на жену.

— Не понимаю… на что ему сдалось это Гамарли?

— Дай-то судьба… доведется ли еще проезжать эти края… — печально проговорил старик.

Раздался стук в дверь.

— Кого вам надо? — спросил Агали по-армянски. Стук повторился громче.

— Ара, открой, не съедят же вас! Открывай!

Агали встал, обернулся к жене:

— Ложитесь, накройтесь одеялом с головой.

Жена стала укладывать малышку.

— Ай киши, сядь же, чего маячишь? — попенял отцу Агали и открыл дверь.

— Что ты окрысился на старика, дундук! — сказал рослый детина из компании. — Чего давишь на него? Он с нами потолковать хочет…

— Им дгеса (Это мой сын), — пояснил старик с улыбкой.

— Да, братец, это мой отец, не чужой…

— Какой же он тебе отец? Разве и ты турок? Я-то думал — англичанин. Костюм, галстук… И с каких это пор турки шляпу стали носить?

Агали пытался разрядить напряженность шуткой:

— А как ты догадался, что я англичанин? — И ввернул слова, услышанные от американского туриста. — Плииз… Кам ин ауа… Риспект ту гест из грейт!.. (Пожалуйста, входите… Гостю честь и место…) — Его тирада еще больше распалила детину.

— Не обезьянничай! — Из-за спины детины показалось еще несколько голов. Детина оглянулся на дружков. — Посмотри на выпендреж этого турка… точно только что из Лондона прибыл.

В купе всунулась длинношеяя физиономия.

— Ардо, я его маму… — конец ругательства физиономия договорила в коридоре. — Глянь-ка, сколько свободных мест!

— Купе занято, — миролюбиво улыбнулся Агали. — Везем больного ребенка.

— Дожили, — сказал коротышка. — В поезде «Ереван — Кафан» турки в купе едут, а мы в общем вагоне, вповалку…

— А их-то всего ничего — трое! — раздался еще голос.

— Сукин сын! — рявкнул детина. — Может, вы и собаке, и кошке своей билеты купили?

Агали, потянув отца за рукав, усадил на краешек полки, где улеглись жена с дочуркой.

Четверо из кодлы вломились в купе и расселись на незанятой нижней полке, а двое остались стоять у дверей. Парень, сидевший с края, достал гребешок и стал расчесывать волосы.

— Дай старику, пусть и он причешется, — сказал коротышка.

— Дать-то дам, но после гребешка в карман не положу.

Агали поднялся, обвел взглядом ораву.

— Ребята, здесь женщина, больной ребенок, старый человек… Давайте выйдем, поговорим в коридоре. — И, когда он шагнул в коридор, сидевший напротив двери парень подставил подножку, Агали споткнулся и еле удержался на ногах.

— Чуть не боднул окно… — попытался он отшутиться. И направился в сторону купе проводника. Беря белье, в последнем купе он заметил знакомую землячку-армянку. Заглянув к ней, отозвал в коридор и сказал, что он тоже из Мегри, сын Абдуллы Ахмедова, едет с отцом и женой, и хорошо бы ей перебраться к ним в купе, подальше от туалета.

Теперь у входа в купе стояли трое, коротышка держал в руках трость Абдуллы-киши. Агали, подходя, услышал срывающийся голос отца:

— Сноха моя… с внучкой…

Агали заглянул в купе и вставил реплику:

— Ай киши, ты и о соседке Гюльнисе расскажи… — тем временем он попытался отнять у парня отцову трость, но тот резко рванул трость на себя. Агали почти взмолился:

— Браток, он же без трости — как без ног…

Парень с рубашкой навыпуск выругался:

— Я его ноги… Ардо, кто не вышвырнет трость в окно, тот бл…еныш…

Агали рывком выхватил трость из рук коротышки и вошел в купе.

— Я тебе сейчас покажу, — коротышка, отпихнув подошедшую к двери армянку из крайнего купе, прошмыгнул внутрь и бухнулся возле старика.

— Дурс ари, эсдег ингерухина нысделу! (Выйди, здесь будет сидеть ханум!) — Агали при виде армянки заговорил жестче. Схватив коротышку за руку, с легкостью выставил его в коридор.

Один из торчавших у дверей ободрил коротышку:

— Не тужи, я сейчас его самого вышвырну.

Подошедшая к двери армянка, еще не успевшая разобраться в происходящем, приветила старика:

— О, Ахмедов! Какими судьбами?

Ахмедовым-старшим занялся русоволосый из той же бражки, переворачивая так и сяк медали на груди старика:

— Чьи это железяки? Где их нашел?

— Не нашел, а украл! — вставил парень с рубашкой навыпуск. — Турок же. Они ничего другого не умеют.

— Зачем ты говоришь о том, чего не знаешь? — заступилась армянка. — Я-то помню. После войны к нам в район вернулись два или три земляка в чине капитана. В военной форме, в орденах-медалях, на боку пистолеты… Все любовались на их выправку, походку… Так вот, к вашему сведению, один из них и был товарищ Ахмедов…

Старик благодарно и польщено закивал головой.

— Ара, скажи ей, пусть заткнется, а то уши вянут, — подал голос парень в рубашке навыпуск. — Тоже мне, армянка.

Русоволосый, бесцеремонно сняв папаху с головы старика, надел на свою.

— Подходит, Арам?

Парни заржали.

Женщина восхищенно покачала головой:

— Еще как подходит! Да вы знаете, что это за папаха? Бекская! Верно говорю, товарищ Ахмедов?

— Джишда, джишда (верно, верно), — закивал, улыбаясь, старик. Рослый детина, сорвав папаху с головы русого, нахлобучил на голову молчуна, сидевшего с краю, у двери. Папаха оттопырила тому уши и прикрыла брови. Хохот сотряс купе. Молчун возмущенно сорвал с себя папаху:

— Убери эту погань! — и швырнул в коридор. Парень в рубашке навыпуск носком ноги подкинул папаху и пинком отфутболил в конец коридора.

— Ну разве так можно? — попытался усовестить их Агали. — Как вам не совестно? Он же вам в отцы годится… Представьте себя на моем месте, как бы вы поступили…

Перевел взгляд на женщину-армянку.

— Разве так можно? — Он вскочил с места, и тут детина, сняв с вешалки шляпу Агали, надел ее на голову старика.

— Вот это другое дело!

Снова глумливый хохот.

Армянка потянула Агали за руку, пытаясь усадить.

— И шляпа подходит! — сказал русоволосый.

— Да ему что ни нахлобучь — все подойдет, — заметил парень в рубашке навыпуск. — Кинь сюда, кинь.

Агали взвился:

— Дай-ка пистолет, я их всех перестреляю! — И потянулся к нагрудному карману отца. Старик наглухо оградил карман руками, Агали в душе был доволен отцом: никогда отец так не понимал его, как сейчас.

После рассказа армянки о вернувшихся с войны капитанах с пистолетами на боку при подобной реакции подыгравшего отца кодла должна была принять все за чистую монету.

— Всажу в них все, до последнего патрона!

Армянка сзади обхватила руками Агали:

— Ой! Паду к ногам твоим, не надо!

И, оттаскивая Агали, повернулась к кодле:

— А ну выйдите вон, сукины дети! Жить вам надоело!

— Запасись терпением, гурбанын олум[3]! Сядь, сядь, я сейчас принесу папаху.

С этими словами женщина вышла и накинулась на молодчиков, вытянувшихся вдоль коридора:

— Как вам не стыдно! Разве можно так обращаться со старым человеком? Где папаха, где? — Она устремилась к дальнему концу вагона.

Пассажиры, всполошенные ее криком, повыглядывали из своих купе.

Армянка подняла выпавшую папаху и, отряхивая пыль с нее, повернула обратно. Поравнявшись со своим купе, вполголоса сказала седой попутчице, стоявшей на пороге и с любопытством наблюдавшей за ней:

— Не пойму, что творится с нашими людьми… Когда они одни, ведут себя чин чином, тише воды, ниже травы… Сама деликатность, доброта… А стоит сбиться в толпу — так обязательно заварят какую-нибудь кашу, выкинут пакость… — Она показала движением головы на купе поодаль: — Знаешь, какие это порядочные люди? Парни опозорили нас… Старик в свое время в райкоме работал, председателем колхоза был… У нас в районе все его звали Цов[4].

Агали часто слышал это слово из уст мегринских армян. И каждый раз вспоминал далекий июньский день, когда он с фэзэушными ребятами-армянами рыл канаву на склоне горы в соседнем поселке Охчу. Время шло к полудню, когда они услышали досадующий голос Лерника по прозвищу Хоз (Свинья). «Ара, я их мать… Куда везут такую уйму персиков?!»

Ребята прервали работу и взглянули вниз. По серпантину дороги натужно карабкался грузовик, доверху набитый ящиками с золотистыми, рдеющими персиками. Узнав машину и людей, стоявших по углам кузова, Агали бросил лопату и стремглав помчался вниз по косогору, добежав до машины, на ходу кошкой уцепился за борт, вскарабкался и пробрался к отцу, стоявшему ближе к кабине. Машина выехала на ровное и остановилась. Агали свиделся с односельчанами после долгих месяцев разлуки, и их говор, голоса, шутки окатили сердце теплой волной, столь же чарующие и родные, как пьянящий аромат персиков.

— Давай тащи и для нас! — крикнули с кручи армянские ребята.

Абдулла-киши, глядя на них, обратился к земляку:

— Гашим, посмотри-ка на ребят, у них прямо слюнки текут…

— Каково им… горские люди… — отозвался Гамид, покосившись на выстроившуюся вдоль свежевырытой канавы ватагу. — Месяцами фруктов не видят.

Абдулла-киши жестом подозвал ребят. Те тут же налетели гурьбой. Отец Агали, светясь улыбкой, пошучивая и радуясь, раздал им целый ящик персиков из трех, в которых вез дары своего сада. Выпрямившись, он увидел чуть выше канавы заключенных и стоявшего над ними человека с автоматом. Огляделся по сторонам, взял было опорожненный ящик, но раздумал:

— Нет, этот у соседа занял. Давай-ка подставь подол рубахи, — сказал он сыну и высыпал половину второго ящика.

— Ай киши, хватит, — раздался голос односельчанина. — А то жена тебя домой не пустит.

— Неси, — сказал сыну Абдулла-киши и повернулся к односельчанину:

— Скажу жене, мол, список потерял.

При слове «список» Агали вспомнил страничку домашних заказов, аккуратно записанных сестренкой-пятиклассницей: в первом ряду значились кофта, туфельки, лента, портфель, тетради, резинка, словом, все школьные «причиндалы» к сентябрю, а затем мамины поручения — сахарный песок, мыло, спички… Все это надлежало купить на выручку от продажи персиков.

Ребята кидали друг в друга косточками от персиков. Одна косточка угодила в руку Абдулла-киши.

— Эх вы, голодня! — крикнул на резвившихся приятелей-тештинцев Вачо. — Вы такого отродясь не ели. Даже и не знаете, что это за фрукт. Хоть бы спасибо сказали человеку!

Персики скатывались с подола рубахи. Агали счел нужным заметить Вачо из Тештинца, который был понятливее и совестливее остальных:

«Да ты и сам, Вачо, похоже, не знаешь, как надо есть эти персики. Куснул, как яблоко, обрызгал всего себя соком. Нет, Вачо, надо его осторожно разломить надвое. Это особый персик, из нашего сада. Но ты заслужил еще один персик. За честность и совестливость».

…Поезд дал гудок. Агали выглянул в окно, сокрушенно покачал головой, сказал по-армянски:

— Вордегес, ай Вачо?.. (Где ты, Вачо?)

— Ипрте Мегрум сгаган хай га? Михад эл гавеч (Да разве в Мегри есть настоящие армяне? Ни одного), — сказал детина из ватаги, теперь ошивавшийся в коридоре.

Агали переглянулся с отцом, горько усмехнулся:

— Это еще цветочки…

В купе вошла армянка из Мегри, сдувая пыль с папахи, которую держала в руке.

— Молодо-зелено. Не соображают, — сказала она и вернула папаху старику.

Трое из компании вновь вошли и уселись в купе. Детина уставился на армянку:

— Я сомневаюсь, что ты армянка.

— Может, старика в гости к себе еще поведешь? — съехидничал коротышка.

— Не доводите до того, чтобы я позвала милицию! — возмутилась женщина. — Это ли ваша армянская воспитанность? Он же вам в отцы годится!

— Ах ты, дочь шалавы! Нашла, кого защищать!

— Продажная шкура! — донеслись голоса из коридора.

Агали обвел взглядом парней в купе и тех, кто глазел на них из коридора.

— Ребята, давайте забудем о том, что было. Вам от этого проку никакого. Вам бы впору гулять-веселиться. Пошли в ресторан, приглашаю, отведем душу…

— Много на себя берешь, — взъелся детина.

— Ладно, тогда я схожу за бутылкой, выпьем здесь.

Он торопливо вышел из купе, прошел по вагонам, купейным, плацкартным, общим в надежде увидеть хоть какое родное лицо. Увы, никого из своего села, из окрестных мест, ни одного азербайджанца, ни знакомых-земляков армян, и блюстители порядка — как в воду канули. Пытался было растолковать ситуацию русским пограничникам с автоматами, стоявшим у дверей вагонов, но те никак не реагировали. Его охватил панический страх. На миг показалось, что поезд везет их не в родной край, а куда-то в тартарары, в пропасть, откуда нет возврата. Он боялся, что распоясавшиеся молодчики, обнаглев еще больше, начнут задевать его жену, напугают дочурку.

Возвращаясь, купил в ресторане водку и колбасу. Войдя в свой вагон, увидел мегринскую знакомую, снимавшую узелки с верхней полки в первом купе.

— Дайте я, тетя Аганик.

— Где ты застрял? — вскинулась женщина. — Скорей беги к себе, скорей!

У входа в свое купе он столкнулся в дверях с женой — в глазах слезы, на лице отчаяние.

— Отца выволокли… Затолкали по коридору… Туда… Трость вышвырнули в окно…

Агали, оставив колбасу и прихватив бутылку, помчался по коридору в противоположный конец вагона. Вдруг поезд резко убавил скорость. Агали качнуло назад, вагон огласился шипением. Тамбур был битком набит. Поднявшись на цыпочках, Агали увидел отца у выходной двери вагона.

— Гамарлуна! Гамарлуна! — заорал молодчик из кодлы.

— Чего телишься, старик? — торопил детина, стоявший сбоку у двери.

— Вот же, Гамарли! Сходи!

— Пусть остановится… — выдавил из себя старик, вцепившийся в поручни.

— Отойдите-ка, — высунулся русоволосый. — Вы не мужчины!

— Спихни и скинь, я его породу…

Поезд стал. Агали закричал:

— Отец, не сходи! Врут они! Гамарли давно проехали! Здесь — пустошь! Да где же ваша совесть?!

— Сходи, сходи, — понукала кодла.

— Товарищ капитан, сюда, сюда! — закричал Агали и оттащил за рубаху парня, рвавшегося к отцу. Молодчики на миг осеклись. Один метнул взгляд в коридор.

— Ара, этот сукин сын опять нас морочит! Никакого милиционера нету!

— Он у нас в купе! Сейчас ответите за все! — твердил свое Агали.

Коротышка, прошмыгнув мимо, кинулся в сторону купе. Агали пытался прорваться к отцу, но тщетно, и тут вернувшийся назад коротышка пнул его сзади:

— В жизни не видел такого плутоватого турка! За нос водит нас, ишачий сын! Никакой милиции нету! Ара, скиньте и его!

— Не хочу сходить… Не надо… — бормотал старик, не отрывая рук от поручней.

— А ну-ка отойдите, — растолкал дружков взбешенный русоволосый здоровяк. — С одним стариком не можете управиться.

Коротышка сбил со старика папаху. Агали шарахнул поллитровкой об дверь, ведущую в вагон, поднял осколок бутылки с острыми зубцами и завопил как безумный:

— Всем брюхо распорю! Только троньте!

Молодчики вновь на мгновение смешались. Детина, нависший над стариком, вынул финский нож, во тьме блеснуло лезвие.

— Брось! — приказал он Агали.

Тут подбежала мегринская армянка:

— Поезд подъезжает к Нахичевани! Теперь-то как отвертитесь?

Агали воспрянул духом:

— Да теперь я покажу вам!..

Кто-то из кодлы выглянул из тамбура:

— Да, и впрямь Нахичевань.

Другой ухватился было за стоп-кран, но раздумал.

— Ладно, ребята, пошли.

Открыв дверь в другой вагон, слиняли.

Старик, отняв руку от поручня, прислонился к стенке тамбура. Сын подошел, взял его за другую руку, легонечко потянул, попытался разжать пальцы… Старик зло уставился на него:

— Где ты пропадал? Столько гадостей наслушался… Собачье отродье… Я нарочно вышел, чтобы отвлечь их внимание…

Поезд прибыл на станцию Нахичевань. Ни выходящих, ни садящихся не оказалось. Агали отвел отца в купе и торопливо запер дверь. Дочурка, усевшись на подушке, утирая мокрыми кулачками глаза, всхлипывала.

Агали, отодвинув шторку, окинул взглядом вокзал.

Прозвучал гудок. Агали подсел к дочурке, приобнял.

— Что с ней?

Жена жестами дала понять, малышка промочила постель.

— Ну и пусть, ну и ладно! — сказал он, свернул мокрое белье, закинул в багажную нишу, раскрыл свежее. На другой нижней полке постелил отцу.

— Сядь, — потянул старика за руку.

Старик не сдвинулся с места.

— Силен, — он переглянулся с женой. — Как ни тужились дыга, не смогли его скинуть с поезда…

Старик смерил его колючим взглядом.

— Что, разве умер Абдулла, чтоб с ними не управиться? Не хотел связываться со шпаной…

В дверь купе громко постучали. Девочка прижалась к маме, испуганно таращась. Агали потянулся к двери…

— Ты что, спятил? — одернула жена.

Стук повторился.

— Что надо? — спросил Агали.

— Открой. Там вещь осталась…

— Здесь ничего вашего нет.

— Ладно, сейчас скажу…

Чуть погодя в скважине замка звякнул ключ. Агали быстро выдвинул защелку-ограничитель. Снаружи толкнули дверь вбок. Створка чуть сместилась.

— Не откроешь, в Мегри не выпустим…

Жена в страхе прижала палец к губам: «Молчи». Старик сказал:

— Погляди, чего хотят…

И подался к двери.

— Твои приятели, — усмехнулся Агали, осаживая отца. Снова донеслись голоса:

— Всех повезем в Кафан… Будете моими гостями…

— Сукин сын, думает, нам надоест, и мы отстанем. Ара, меня зло берет… Чтоб турки с комфортом в купе ехали, а мы всю ночь на ногах валандались…

— Если я им дам уснуть, тогда я не армянин, а турок…

В дверь несколько раз ударили ногами. Агали лежал на верхней полке. Брань, ругань продолжалась. Он отмалчивался, не сводя взгляда с отца.

На одном из полустанков кодла сошла, напоследок постучали в окно, пошвыряли камушки, отвратительно матерясь. В пять утра поезд по расписанию проходил через Мегри. В такую рань вокзал зачастую бывал безлюден.

«Вдруг еще не дадут сойти», — Агали вспомнил блеск ножа в тамбуре. Вдруг он услышал: «Ордубад». И ему вдруг пришло на ум: не сойти ли там. Подняв кожаную шторку, всмотрелся в густую темень, но не смог ничего углядеть. «В случае чего пролезу через окно, сообщу дежурному по станции».

Опустив раму окна, высунул голову. Впереди мерцали огни.

— Подъезжаем к Ордубаду.

Агали узнал вокзал: как-никак три года проучился в ордубадском интернате.

Девятый вагон остановился у почтового помещения, напротив четы тополей. Никого, кроме двух патрулирующих солдат с автоматами. Услышав родную речь, Агали окликнул их:

— Ай гардаш… амиоглу!..[5]

Солдаты, задержав шаг, вскинули головы.

— Армяне хотят нас избить. Заперли купе… Не дают сойти… Помогите…

— Давай-ка сюда… — крикнул один из патрульных напарнику и подбежал к дверям вагона.

— Перейму печали твои, брат, их много… Человек восемь…

Солдат повернулся к товарищу:

— Скажи дежурному, пусть задержит состав. — И побежал к вокзальному зданию.

…Сойдя с поезда, они стали на обочине шоссе.

Старик, сидевший на чемодане, недовольно покачал головой.

— Бестолковая затея… Теперь до вечера жди поезда… — Опершись на чемодан, медленно поднялся.

— Отец, отсюда до Мегри полтора, от силы два часа пути, — бодро отозвался Агали. — Зачем же ждать до вечера? Хоть дрезина, хоть паровоз — на чем угодно доберемся. Или легковушку найду, не разорюсь, прямехонько до ворот и довезет.

Старик неспешно засеменил к гурту репчатого лука на обочине, возле которого разлегся селянин на раскладушке. Старик что-то сказал селянину, тот, не отозвавшись, лениво повернулся на другой бок.

— Гляди-ка, благодать какая, — Агали подошел к отцу. — Точь-в-точь как нашенский лук…

Старик, не ответив, закружил вокруг гурта, носком ботинка перекатывая отставшие луковки. Казалось, с прибывающим светом начавшегося дня из гурта исходило желтое шелестение. Понемногу таяла с лица старика и сходила на нет хмурь.

— Помнишь ли, отец, тот год, когда мы все, и школьники и учителя, собирали урожай, выдергивали лук? И была у нас учительница из пришлых, не знаю, из каких краев, красивая такая… куда потом она уехала?

— Умыкнули ее… в Гамарли…

Агали, подняв руку, остановил голубой «Жигули», наклонившись к дверце, переговорил с водителем и, выпрямившись, весело сказал:

— Едем, отец! Ты садись впереди.

Открыв дверцу, побежал к жене и дочке, поджидавших их возле поклажи.

«Жигули» мчался вдоль Аракса в сторону Мегри. У Агали отлегло от сердца. Опустив руку на плечо отцу, он сказал:

— Вот вернусь, закажу тебе папаху получше прежней.

В ту осень уродился небывалый урожай репчатого лука. Гурты золотисто-желтых луковиц, сложенные на бровках полей, привлекали взоры проезжавших в автобусах и поездах людей, и долго еще отзывался в ушах их струящийся приветный шелест…

Март, 1993 г.

Эльчин (1943)

СУДЬБА КАЩЕЯ

(маленькая повесть)

© Перевод А. Мустафазаде

1

…Затем, только-только заалел лучами горизонт, и на сей раз еще до того, как вступило в свои права утро — было ближе к пяти, — мужчина, еще находясь в полусне, в тревоге, инстинктивно стал ждать отвратительного крика петуха. И на самом деле, через десять-пятнадцать секунд — во сне эти секунды тянулись очень долго — кукареканье матерого петуха переполошило ближние дворы и дома, в том числе и застекленную веранду муллы Зейдуллы.

Это кукареканье столь ранним утром так вывело из себя мужчину, что, ворча, не сдержавшись, он прошелся парой крепких слов по адресу и петуха, и его хозяина.

Правда, мужчина произнес эти слова сквозь зубы, едва слышно, но Хейранса — его жена, как всегда, была чутка, как гусь, она услышала сквернословие и, не поднимая век, все еще сонная, пробормотала:

— И не стыдно тебе? А еще мулла…

Затем отвернулась на бок и снова погрузилась в свой чуткий и сладостный сон.

Не выспавшийся мулла Зейдулла, приподнявшись, сел в постели, потирая черными волосатыми пальцами лоб, подумал в смущении: как же достал его этот петух, если, отнюдь не будучи матерщинником, он произнес подобные слова, причем в присутствии жены… Затем глянул на Хейрансу, что лежала спиной к нему, и нашел утешение в том, что крик петуха не прервал сон жены и хотя бы Хейранса может выспаться досыта. Это ненавистное петушиное кукареканье и в самом деле никак не повлияло на Хейрансу, она видела продолжение того же, что и до крика петуха, сна, и мулла Зейдулла, огорченно потягиваясь, широко, от всей души зевнул.

Уже которое время, особенно в эти знойные, душные летние дни, мулла Зейдулла поистине жил в атмосфере этой напасти: из-за крика треклятой птицы не мог как прежде наслаждаться прелестью предрассветной поры.

В советское время Зейдулла более тридцати лет проработал учителем физкультуры, вышел на пенсию, после развала Советского Союза переквалифицировался в муллы, но в глубине души не был ни физруком, ни муллой — он был поэтом. Не только в том смысле, что создавал стихи, а просто считал себя поэтической натурой, и в этом его убеждении была определенная истина. Всю свою долгую жизнь он просыпался поутру, не под кукареканье соседского петуха — хозяин петуха Зарбала был соседом через забор, — а по собственной воле. Еще лежа в постели, в полудреме вслушивался в щебет птиц, рокот моря, завыванье ветра в ненастные дни — и это были самые любимые минуты повседневной жизни этого ширококостного человека с проседью в бороде и с всегда плаксивым выражением лица.

Окончив еще в пятидесятые годы техникум физкультуры, Зейдулла, как уже было сказано, работал учителем физкультуры в одной из городских школ, каждое утро он садился в электричку на станции в конце села и ехал в Баку, а вечером возвращался домой. Но истинным его увлечением было не преподавание физкультуры, а классическая поэзия, мир образов этой поэзии, история и философия ислама, которые он немного знал, изучив самостоятельно арабский язык и фарси.

Расстояние между этим апшеронским селом и городом на электричке занимало тридцать пять минут, и Зейдулла все тридцать пять минут пути до Баку и столько же обратно думал не о будущих спортивных достижениях своих воспитанников и даже не об их физическом здоровье, а о строках Физули, таинстве рубаи Хайяма — и, как человек совестливый, порой испытывал чувство, подобное смущению, что столь равнодушен к своей педагогической деятельности.

Но что можно было поделать? Всемогущий наделяет интересами каждого по своему разумению, и, наверное, потому после развала советской власти сельский люд воспринял вполне естественно, что он стал муллой; не только в родном селе, но и в ближних селах Апшерона Зейдулла считался авторитетной личностью, почитался как уважаемое духовное лицо.

Хотя лет ему было немало, выглядел Зейдулла не по годам моложаво, многие объясняли это тем, что он не употреблял спиртного, не курил, а на поминальных церемониях, которые вел, демонстративно не налегал на еду. Были и те, что связывали это с занятиями спортом. Но мулла Зейдулла никогда не делал по утрам гимнастику, в других же версиях, несомненно, была какая-то доля правды, но почему он выглядел столь справно, лучше всех знал сам: мулла Зейдулла считал себя человеком, чистым душой, в нем не было и намека на зависть, он умел наслаждаться природой, был всем сердцем привязан к религии, Богу, в его голове часто звучали мудрые строки Низами, Хафиза, Руми, и он считал, что именно в этом истинная причина его физического здоровья.

У муллы Зейдуллы имелась замечательная тайна. О ней, об этой тайне, никто, кроме Аллаха на небе, Хейрансы и доктора Джафарова, на свете не знал, ибо мулла Зейдулла не желал обнародовать свою тайну. Чего он стыдился? Это была истинно поэтическая застенчивость, и выразить это чувство словами было невозможно.

Дело в том, что последние три-четыре года вдруг на него будто с неба снисходило поэтическое откровение. Мулла Зейдулла брался за перо и переносил на бумагу строки, дарованные небесным покровителем, и как бы независимо от него самого эти строки складывались в прекрасные образцы классической газели. Этот нежданный творческий процесс держать в тайне от Хейрансы было невозможно, она знала, что мулла Зейдулла пишет стихи, но что написано в этих стихах — не знала, ибо муж не читал ей свои стихи, да и сама Хейранса не ощущала в этом внутренней потребности.

Стряпня Хейрансы, ее дюшбере и кутабы, ее кюфта — суп с крупными фрикадельками, разнообразные пловы, что готовила она, были известны всему селу, и когда мулла Зейдулла с удовольствием приступал к обеду, казалось, это доставляло больше наслаждения самой Хейрансе, нежели мулле Зейдулле. Словом, Хейранса знала одно: Зейдулла пишет стихи, и этого само по себе было достаточно, чтобы Хейранса гордилась, что ее муж к тому же еще и поэт.

Из посторонних людей об этих газелях ведал только доктор Джафаров — как-никак они были приятелями с детства, к тому же доктор Джафаров был известен на селе как человек сдержанный, неболтливый и образованный, оттого Зейдулла доверял свою душевную тайну только ему, иногда читал свои газели. Правда, доктор Джафаров долго жил в России и был несколько обрусевшим человеком, большинство фарсидских и арабских слов в газелях он не понимал, но мулла Зейдулла разъяснял их значение, причем делал это с большой увлеченностью — громкое чтение газелей, терпеливое разъяснение смысла отдельных строк возбуждали его вдвойне…

…И это грубое, гортанное кукареканье петуха Зарбалы внесло в последнее время серьезный диссонанс в спокойную и внутренне богатую из-за любви к классической поэзии жизнь муллы Зейдуллы: вечерами по приглашению уважаемых людей он допоздна вел как священнослужитель поминальные церемонии не только в родном, но и в соседних селах, а по утрам из-за крика этого подлого петуха не высыпался досыта, весь день ходил сам не свой, и это по-настоящему нарушало его привычную повседневную жизнь и распорядок. Особенно досаждал ему петух в эти летние месяцы, когда в спальне бывало душно, отчего Хейранса стелила им постель на веранде. Это была традиция их более чем полувековой совместной жизни, но петух, казалось, кричал истошным криком не в соседнем дворе, а прямо над его ухом. И тогда мулла Зейдулла просыпался и больше не мог сомкнуть глаз.

Хейранса, как и сейчас, ненадолго просыпалась, а затем вновь погружалась в глубокий сон, а мулла Зейдулла, как ни старался, не мог уснуть, поднявшись с постели не под прекрасные трели птиц или рокот моря, а из-за неурочного петушиного кукареканья. Вместо того чтобы, как всегда, вспоминать мудрые высказывания прославленных мыслителей прошлого, чарующие строки поэтов Востока, он непроизвольно думал о том, что и в следующее утро проснется ни свет, ни заря от петушиного крика, и у него уже не было никакого желания, как прежде, еще до завтрака спустившись во двор, прохаживаясь среди деревьев и кустарников, рассуждать про себя о прекрасном. Нынче, сидя, перебирая четки на веранде, он ждал, когда проснется Хейранса и приготовит завтрак.

И, будто всего этого было недостаточно, отчего-то на ум муллы Зейдуллы приходили всяческие пессимистические мысли о бренности бытия, загробном мире, и то, что, благодаря этому презренному петуху, а он в этом был уверен, погружался поутру в столь тягостные размышления, еще больше портило ему кровь.

Был еще и другой момент: после утреннего крика петуха его уже не посещало вдохновение…

2

В течение нескольких месяцев петух Зарбалы обрел известность, прославился не только в своем селе, но и во всех окрестных селах. Благодаря петуху прославился и сам Зарбала, ибо иного повода у Зарбалы обрести известность, кроме как тот, что он являлся хозяином этого петуха, разумеется, не было.

Все цвета, оттенки радуги можно было найти в крылышках, в стоящем торчком оперении хвоста Кащея — петуха Зарбалы, и эти здоровые перья особенно сияли, переливались красками под лучами солнца. Петух так высоко нес свою длинную шею, словно был не птицей, а племянником самого Аллаха, глядел сверху вниз на все сущее, а темно-серый его клюв напоминал орлиный. У него были широкая грудка и крупные когти, словом, Кащей был не просто петухом, а восьмым чудом света.

Кто-то из сельчан однажды восторженно выпалил в адрес петуха:

— Ей-богу, это Кащей… Кащей! — и с тех пор петух Зарбалы навсегда стал прозываться Кащеем.

Одним из страстных поклонников Кащея был прибывший из Стамбула и работавший стоматологом в недавно открытой прибрежной зоне отдыха «Райский уголок» Фейзи-бек. Впервые увидев Кащея на арене, он спросил:

— Что есть Кащей? — и сельская молодежь, всегда старательно отвечающая на его вопросы, и на сей раз, пытаясь подстроиться под анатолийский диалект турецкого языка стоматолога, объяснила, что Кащей — сказочное существо из русских сказок, о нем снят отличный фильм. Русские прозвали его Кащеем Бессмертным, то есть не поддающимся смерти, так как сердце Кащея находится на острие иголки, игла — внутри яйца, яйцо — в животе утки, утка — в животе зайца, заяц — внутри сундука, а сундук висит на ветке могучего дуба, местонахождение этого здоровенного дуба знает только Кащей и охраняет его как зеницу ока.

Фейзи-бек остался доволен ответом, ему доставило удовольствие, что сердце Кащея хранится в столь надежном месте, ибо этот петух, прозванный Кащеем, на самом деле являлся каким-то мифическим существом, одолеть которого невозможно, и Фейзи-бек был на сто процентов уверен, что, окажись Кащей в Стамбуле, ни одному петуху из знаменитого района Таксим не сравниться с ним.

Дело в том, что петух Зарбалы, то есть Кащей, был героем номер один петушиных боев приморских сел этой части Апшерона, и на его бои с другими петухами собиралось столько народа, что страстный любитель петушиных боев мясник Мирза-ага как-то воскликнул:

— Эй, кореш, Зарбала, ты уж цени Кащея!.. Чтоб мне провалиться на этом месте, я за всю свою жизнь не видел, чтобы прибегало столько народу поглазеть на бой петухов!..

Служивший в советское время милиционером заика Сафар, разгонявший прежде сельскую публику, собиравшуюся на петушиные бои, не позволяя заключать на деньги пари, уводивший зрителей в милицейское отделение (впрочем, освобождая их после короткой профилактической беседы) и превратившийся после развала Советского Союза в полицейского, стал в одночасье ярым болельщиком петушиных боев, приняв позу умудренного жизнью человека, тоже подхватывал:

— Б… бра… тан говорит правду! Ты уж цени К… К… Кащея!..

Всякий раз, когда Кащей, бросившись вперед, наносил сопернику очередной разящий удар, окружавшие площадку сельчане кричали:

— Молодец!..

— Ей-богу, это не петух, а Тайсон, Тайсон!..

— Провалиться мне на этом месте, он вылупился не из куриного, а орлиного яйца!

Заведующий эпидемиологической станцией на селе Музаффар, три раза подряд выдвигавший свою кандидатуру в депутаты Азербайджанского национального меджлиса, он, так и не избранный, но до сих пор не павший духом, в 1971 году занял четвертое место на чемпионате СССР по тяжелой атлетике. Не сдержавшись, и он подхватывал:

— Спасибо, Зарбала!.. Слава тебе! — словно на арене бился не Кащей, а сам Зарбала.

Разумеется, эти восклицания приносили Зарбале удовлетворение и почет, но и без того в его сердце была большая, величиной в Кащея гордость, мало того, что он ценил Кащея, этот петух, после сына Гюльбалы, для него был самым дорогим, самым любимым, самым достойным существом на свете.

Четырехлетний Гюльбала был единственным и, понятно, последним ребенком, родившимся после семилетнего брака Зарбалы и Амины. В лице Кащея судьба улыбнулась и Гюльбале, в том смысле, что его родители — Зарбала и Амина — теперь не испытывали трудности с приобретением для сына высококачественных импортных продуктов.

Держащие пари на петушиных боях болельщики доверяли деньги дяде Ибаду, поначалу выполнявшему обязанности кассира. Тот из них, кто выигрывал, довольный, совал деньги в карман, проигравшие же, глядя на Кащея, говорили:

— Все — честь по чести!

Когда бился Кащей, призовые у победителей были небольшие. Как правило, болельщики ставили на Кащея, но при всем при том Зарбала зарабатывал столько, что в те времена, когда он, обходя дом за домом, предлагал различные препараты против муравьев, мух, комаров, крыс, такое ему не могло даже присниться, и, отлично сознавая, кому он обязан этими деньгами, отправлялся на базар, приобретал для Кащея отборную пшеницу, ячмень, крупу, а порой, когда заработок был особенно весом, даже полкило кишмиша, и только после совершал покупки по дому. Денег, что приносил Кащей, хватало до конца недели, до следующей субботы. Еще же одна победа Кащея в очередную неделю обеспечивала последующие расходы. Именно с Кащеем семья Зарбалы наконец-то стала жить по-человечески.

После каждого боя гребень и клюв Кащея часто бывали в крови, и Зарбала, держа его под мышкой, прижигая йодом раны петуха, с откровенной гордостью приговаривал:

— Паря, да за всю жизнь меня никто так аккуратно не прижигал йодом.

А Кащей своим благодарным клекотом словно подтверждал сказанное хозяином. До сих пор он ни разу не терпел неудачу, и не только Зарбала, но и все любители петушиного боя в этой части Апшерона были на все сто процентов убеждены, что Кащей никогда не будет побежден.

В боях участвовали и другие породистые бойцовские петухи, их яйца привозили из Турции, Грузии, Ирана, с Украины, клали под куриц-наседок, и, как только вылупливались цыплята, растили их по специальной методике. Но на селе, видимо, считая Фиделя Кастро одним из самых сильных людей планеты, поговаривали, что яйцо, из которого вылупился Кащей, было привезено аж с самой Кубы.

И когда Зарбалу спрашивали, верно ли, что Кащей родом с Кубы, Зарбала недоуменно глядел на задавшего вопрос и, протягивая обе руки, указывал на Кащея:

— Эй, кореш, разве сам не видишь?

То есть то, что Кащей прибыл с Кубы, ясно как солнечный день. Казалось, даже сам Зарбала тоже начинал искренне верить, что Кащей по происхождению с Кубы.

Кащей же, ясное дело, не имел никакого отношения к Кубе. Однажды Амина — жена Зарбалы — как-то сказала ему:

— Наша курица клохчет, пойди на базар, купи пяток яиц, подложим под нее.

И он купил на базаре пять штук свежих яиц, Амина подложила их под наседку, которая сама не несла яиц, и именно из одного из них пожаловал на божий свет Кащей.

Но об этой истории появления на свет Кащея никто, кроме Зарбалы и Амины, разумеется, не знал. И, наверное, никогда не узнает, ибо насколько всей душой Зарбала был привязан к Кащею, так и Амина была столь же благодарна Кащею. И не только потому, что Кащей приносил в дом существенные средства (это само собой, и если говорить словами Нисы — тетки Амины по матери, жены дяди Ибада, «Да хранит Аллах жизнь Кащея!») — оттого, и это было для Амины самым главным: как только явился Кащей, произошло непостижимое ничьим разумом событие — внезапно, в одночасье Зарбала бросил пить.

До появления Кащея иногда бывали вечера, когда не было смертей и потерь, а следовательно, и поминок, и в их селе, да и в соседних селах не устраивались поминальные церемонии, на которых должен был присутствовать священнослужитель. Тогда мулла Зейдулла брал из составленной за долгие годы личной библиотеки какую-нибудь книгу, еще раз перелистывал, перечитывал газели классических поэтов Востока, комментарии к ним, или же мудрые высказывания, изречения просветителей прошлого, затем, спустившись, прохаживался по двору. В его сердце рождалось желание поделиться с кем-нибудь своим отношением к этой гениальной поэзии, к этим мудрым фразам и комментариям к ним, затем садился на лавочку у входа в дом, пил в одиночестве чай, и, как всегда, перебирая четки, пробурчал про себя:

— У всех соседи как соседи, можно вместе попить чаю, вести беседы, а мой сосед, пожалуйте, — пьяница.

И на самом деле, до Кащея Зарбала именовался «пьянчугой Зарбалой», и Амина от смущения и стыда из-за непутевого мужа не только редко ходила в магазин, даже купалась, согревая воду в доме, так как когда она решалась отправиться в сельскую баню, местные кумушки, глядя на ее прекрасное тело, сожалеюще бросали: «Эй, милая, разве не знаешь, не задалось с начала — не сложится никогда, отчего не прихватишь ребенка и не вернешься в отцовский дом? Разве этот пьянчуга ровня тебе?..». И мать Амины, нечасто захаживая к дочери, не умея сдержать себя, качала головой: «Люди, выдав дочь замуж, обретают зятя. Мы же, выдав дочь, обрели только одну маету!»

В те времена Амина и без того была в обиде на жизнь, и у нее не было никакого желания объяснять что-то не только болтавшим бог знает, что сельским кумушкам, но даже родной матери. Во-первых, потому что Зарбала — отец ее единственного сына, света ее очей. Во-вторых, откуда им знать, что за человек Зарбала, какое сокровенное у него сердце, и разве видели вы, как посреди ночи, осторожно поднявшись с постели, он проходит на кухню и, не будучи накануне выпившим, плачет в одиночестве? А Амина видела, причем не раз и не два, а бог знает, сколько раз. Правда, Зарбала об этом не знал, не ведал того, что, когда, проснувшись среди ночи, стараясь не шуметь, он проходит на кухню и там, сидя на деревянной табуретке, покуривая сигарету, плачет, Амина тоже просыпается, прислонившись в темноте к косяку кухонной двери, незаметно глядит на него, и в такие минуты горечь душит и ее.

Горечь комом подступала к горлу, прямо душила Амину, и когда она, выкупав Гюльбалу, переодевала его в чистое выглаженное белье, и когда вдруг до нее доносился запах треклятых дезинфицирующих средств в мешке на веранде, и Амина сама не могла понять, отчего ей хочется разрыдаться, отчего горечь подступает к горлу, душит ее.

И однажды, в один из прекрасных дней, когда этот бойкий цыпленок, родословная которого была неизвестна, подрос, превратился в Кащея, тогда же произошло нежданное событие — Зарбала расстался с пагубной страстью к водке, что, камнем повиснув на шее, затягивала его на самое дно жизни, выбросил к чертям тот презренный мешок с дезинфицирующими средствами и стал хозяином Кащея — петуха, известного во всех ближних селах этой части Апшерона.

До Кащея, в летние месяцы, раз или два в неделю, все зависело от спроса, рано утром он садился в электричку, приезжал, закупал в оптовых магазинах Баку различные препараты, уничтожающие комаров, мух, муравьев, крыс, а также лекарственные средства против болезней деревьев, кустарников, цветов, собрав их в тот самый ненавистный мешок, возвращался назад, сначала зайдя в кафе мясника Мирзааги, выпивал 150 грамм водки — свою дневную норму, и только после этого в поисках клиентов обходил садовые участки, подступающие к селу, а также недавно возведенные бакинскими богатеями виллы; все, что происходило позже, помнилось ему смутно, так как, посетив вторично кафе Мирзааги, он выпивал еще 150 грамм.

В зимние же месяцы он в основном помогал торгующим рыбой перекупщикам, то есть, стоя на обочине магистральной дороги, ведущей в Баку и обратно, подняв над головой доверенных ему рыбин, предлагал их водителям и пассажирам легковушек и автобусов, получая небольшой барыш от этого незамысловатого посредничества.

И вдруг нежданно-негаданно на этом подлом свете объявился Кащей.

И разом все переменилось…

Все переменилось, но Зарбала никоим образом не воспринимал Кащея как источник дохода, он от всего сердца искренне любил петуха, и эта любовь была взаимной. Ясное дело, Кащей ничего не знал о предшествующей жизни Зарбалы, и когда хозяин держал его на своих коленях, то петух терся о его ладонь с такой нежностью и добротой, будто не он был грозой всех петухов Апшерона.

3

Вышедшего в отставку полковника медицинской службы Джафарова на селе все звали доктором; врачей было много, но когда произносили слово «доктор», все понимали, что речь идет именно о Джафарове. В последнее время он был недоволен состоянием своего здоровья, ломило суставы рук и ног, одолевала одышка, и он, хотя и занимался самолечением, часто повторял про себя по-русски: «Старость не радость». То есть старость — дурацкая штука, и на этом свете следует быть таким графоманом, как мулла Зейдулла, чтоб в его-то годы, вместо того чтобы заботиться о здоровье, есть насыщенную холестерином жирную баранину и в век космоса и Интернета кропать бессмысленные стишата о розах и соловьях, о Лейли и Меджнуне.

В советское время доктор Джафаров был (во всяком случае, так ему казалось) убежденным коммунистом, ежемесячно как член КПСС аккуратно платил членские взносы, искренне, трепетно относился к партийному билету. Но когда по приказу Михаила Горбачева 20 января 1990 года в Баку ввели войска для подавления якобы антисоветского мятежа и эти войска стали безжалостно расстреливать невинных людей, он в знак протеста выбросил партбилет.

Правда, через какое-то время он забрал партбилет обратно, но уже не являлся, как прежде, убежденным коммунистом. Затем развалился Советский Союз, и стало ясно, что КГБ, однопартийность, коммунистические идеалы — все это пустое, тлен и прах, и один человек — Горбачев — может разрушить столь могучее государство. Но с годами доктор Джафаров в этом свободном мире, сорвавшем оковы коммунизма, понемногу снова начинал как бы становиться убежденным коммунистом. И ему стало казаться, что подобно тому, как в далеком детстве его покойная бабушка делилась с внуками прекрасными воспоминаниями о николаевском времени, то есть об эпохе, предшествовавшей Советскому Союзу, так и он когда-нибудь, собрав вокруг себя внуков и правнуков, станет делиться с ними замечательными воспоминаниями о советском прошлом.

Думая об этом, доктор Джафаров внутренне улыбался, ибо сознавал, что эта вероятность никогда не претворится в жизнь. Но не потому, как теперь ему виделся свободный капиталистический мир и было невозможно делиться прекрасными воспоминаниями о советском периоде — еще как было возможно! — со временем эти воспоминания станут еще больше обогащаться, а потому что одна из его детей — дочь Екатерина — вышла замуж за шведа Бартольда и жила в Швеции, а сын Александр с семьей проживал в Санкт-Петербурге. И доктор Джафаров отлично понимал, что перспектива когда-нибудь собрать вокруг себя внуков, делиться с ними замечательными воспоминаниями — равна нулю.

Дело в том, что доктор Джафаров, окончив в 1955 году среднюю школу в Баку, поступил в Военно-медицинскую академию в Ленинграде и, завершив учебу, служил в различных военных округах — от Ярославля до Владивостока — необъятной России. И ровно через 33 года вышел в отставку в ранге полковника медицинской службы и вместе с супругой Анной Викторовной вернулся в Баку.

Как высокопрофессиональный врач он какое-то время еще практиковал в одной из бакинских клиник, затем, окончательно выйдя на пенсию, перебрался в родное село, в пустующий родительский дом, но и здесь односельчане часто приглашали его к больным.

Будучи человеком абсолютно бескорыстным, доктор Джафаров никогда не заговаривал о деньгах и после обследования и лечения пациента довольствовался тем, что совали ему в карман или подносили родные больного.

Одновременно он являлся неофициальным консультантом в зонах отдыха, щедро возведенных вдоль морского берега, в том числе в «Райском уголке», то есть не был в штате, не получал зарплату, но если у туристов и вообще у отдыхающих возникали проблемы со здоровьем, то они по рекомендации Фейзи-бека обращались к доктору Джафарову, так как Фейзи-бек испытывал уважение к его личности, профессионализму и опыту, а Анне Викторовне оказывал особое почтение.

Оказывается, Ленинград мог снова стать Санкт-Петербургом… Кому такое могло прийти в голову?!

Дуралей мулла Зейдулла предлагает избавиться от русского окончания «-ов», оставив только Джафар, будто тем самым изменится и биография доктора Джафарова. К тому же мулла Зейдулла не ведал о том, что когда-то отчество доктора Джафарова уже было изменено…

Все это пустое…

Доктор Джафаров был недоволен своим здоровьем, но зато удовлетворен своей жизнью и судьбой: Анна Викторовна оказалась исключительно чистоплотной, заботливой, доброжелательной, со спокойными манерами женщиной, и как поженились они в 1960 году — ровно 52 года тому назад, — с тех пор и по сей день меж ними не было не только ссор, но даже небольших размолвок, и доктор Джафаров больше всего ценил это. Их дети — сын и дочь — выросли серьезными людьми, правда, ни телесно, ни духовно, можно сказать, не были связаны с Азербайджаном, но и это не являлось источником особых забот и переживаний доктора Джафарова; мир и без того идет навстречу глобализации, и лет через сто-двести какие там могут быть азербайджанцы или британцы?!

Доктор Джафаров родился в этом селе, вместе с сельскими ребятами, в том числе с Зейдуллой (сейчас он стал муллой и пишет стихи о любви соловьев и роз) рос в этом селе, гоняя тряпичные мячи, пуская воздушных змеев, купаясь в море; живя в России, он, конечно же, иногда вспоминал эти дни, тосковал по азербайджанским блюдам, что готовила его покойная мать, особенно по ее плову, но и это не могло стать великой бедой.

Анна Викторовна, штудируя поваренные книги, пыталась готовить азербайджанские блюда, особенно прославленный среди блюд плов. Доктор Джафаров, не подавая виду, давясь, с отвращением ел плов, что в точности следовал рекомендациям кулинарных книг. Готовила Анна Викторовна, ибо это был такой плов — считай, что на шею Короглы — известного героя народного эпоса — повязали галстук, а на голову напялили цилиндр, но с годами доктор Джафаров так привык к нему, что ему уже не нравились пловы, что подавали в домах родственников, знакомых, для него самым лучшим казалось блюдо, приготовленное Анной Викторовной.

В семье говорили по-русски, и в тот жаркий летний полдень, кушая вермишелевый суп с помидорами, доктор Джафаров сказал:

— Анна, я бы с удовольствием съел плов…

Анна Викторовна, глядя на мужа уже начавшими слезиться, но все еще прекрасными синими глазами, улыбнулась:

— Только в начале следующего месяца…

В том смысле, что пенсию они получат только в начале следующего месяца, то есть через пять-шесть дней, и тогда будет и мясо, и курица для плова. Сегодняшний же суп Анна Викторовна сварила на бульоне костей свежей говядины, купленной неделю назад, как всегда, у мясника Мирзааги, и доктор Джафаров очень любил вермишелевый суп с помидорами, приготовленный на таком бульоне. Они всегда покупали говядину, потому что баранина отчего-то приводила к расстройству желудка Анны Викторовны, и доктор Джафаров со временем начисто отвык от баранины.

Доктор Джафаров пожал плечами и, зачерпнув полную ложку прекрасно приготовленного супа с помидорами и вермишелью, сказал:

— Что поделаешь?.. Покушаем этот прекрасный суп…

4

Петушиные бои, как правило, проходили по субботам в полдень, а в летние дни — когда заходило солнце, и в ту памятную субботу ближе к вечеру, когда становилось относительно прохладно, дядя Ибад начал производить подготовительные работы на площадке за сельским базаром.

Приземистый, тучный, но очень подвижный дядя Ибад служил ночным сторожем базара. И ввиду того, что к данному участку ни у кого не было претензий, он самолично назначил себя хозяином места, и это было нечто вроде крупье. Он прибирал площадку для боя, брал у зрителей от пятидесяти копеек до маната за место, а также собирал деньги у заключающих пари, и тот, чей петух одерживал победу, подбрасывал и ему немного деньжат.

Все эти и другие подобные дела, как говорится, само собой, но использование дядей Ибадом участка, принадлежащего сельскому муниципалитету, этим не кончалось. Юркий, будто ртуть, всегда в движении, натужась, он выносил из сторожевой будки старый (и еле там помещавшийся) деревянный столик, относил его в верхнюю часть площадки, где должны были состояться петушиные бои. Накрывал столик накрахмаленной и выглаженной тетушкой Нисой скатеркой, водружал на столик медный самовар, доставшийся от предков все той же Нисы. Расставлял стаканы и сахарницы, блюдца с исключительно аккуратно нарезанными дольками лимона, энергично подбрасывал в самовар уголь и, когда вода вскипала, предлагал болельщикам, кого мучила жажда, стакан чая за 30 копеек, а когда бойцовские петухи особенно расходились, не упуская момента, продавал чай с лимоном уже за 50 копеек.

Таким образом, субботний заработок дяди Ибада был неплох. Но после того как объявился Кащей, его бизнес поднялся на другой уровень, заработок вырос вдвое, втрое, потому что на бои с участием Кащея приходили не только жители родного села, но и туристы, отдыхающие в рассыпанных вдоль берега зонах отдыха, сбегалось и немало зрителей из соседних сел. И тетушка Ниса, возбужденно пересчитывающая деньги, что торопливо приносил домой после боев Ибад, гордилась мужем, то есть Ибадом, и искренне, от души восклицала: «Дай бог здоровья Кащею!», так, будто Кащей был не петухом, а таким же умелым, оборотистым человеком вроде самого Ибада.

Но торговля на арене петушиных боев не ограничивалась лишь все более процветающим бизнесом дяди Ибада, особенно после того, как слава о Кащее разнеслась по округе, даже из соседних сел приходили подростки и, соперничая друг с другом, продавали зрителям жареные семечки, вареную и посыпанную солью кукурузу, мороженое.

В будние, обычные ночи дядя Ибад, сидя в будке, попивал чай из термоса, сторожил базар, живя мечтами о грядущем субботнем дне. Порой эти мечты возносили его на своих крыльях в будущее, и тогда, пребывая в плену этих грез, он мысленно монополизировал на арене боев всю торговлю, ставил чуть поодаль от нее, в тени ветвистого, старого миндалевого дерева павильон, похожий на аккуратный павильон мясника Мирзааги, и, наняв продавца с безупречной репутацией, брал на себя всю торговлю семечками, кукурузой, мороженым. Там же можно было со временем жарить и продавать горячие кутабы, даже шашлык, ведь теперь не советское время, чтобы над тобой грозно нависал милиционер Сафар, требуя свернуть торговлю, призывая к порядку, проводя профилактические беседы, и тут в мир мечтаний дяди Ибада проникал запах шашлыка, словно пробуждал его, будто неведомый внутренний голос говорил: хватит, мол, Ибад, лишняя жадность — возможные потери, но проходило какое-то время, непроизвольно, независимо от себя, он вновь мог обернуться, лишь глубже погружался в мир этих прекрасных грез, на сей раз уже собирая дань с болельщиков из соседних сел, ставящих свои машины поодаль от миндалевого дерева.

И в тот незабываемый субботний день, ближе к вечеру, дядя Ибад, сказав: «Храни аллах!», вышел из дому и, оказавшись на арене будущих боев, как всегда старательно утрамбовал и побрызгал на площадку воду, чтобы, когда станут биться петухи, не поднималась пыль.

Понемногу народ стал собираться.

Первыми, как всегда, подошли подростки — продавцы семечек, кукурузы, мороженого, они часто глядели в сторону зон отдыха, ибо именно отдыхающие в основном были их клиентами.

Туристы из стран Европы, Японии, мужчины и женщины, многие в коротких шортах, их дети шумели, кричали на разных языках, следя за петушиными боями, но самым их любимым бойцом, за которого они болели чаще всего, был петух Кащей. Кащея они фотографировали столь много, что, наверное, ни один петух, ни одно животное, даже ни одна голливудская дива на свете не удостаивались подобной чести.

Туристы приезжали в зоны отдыха на берегу Апшерона отдохнуть, поплавать в море, позагорать на песчаных пляжах. Через неделю, дней десять они уезжали, на их место прибывали новые, но любовь к Кащею, восхищение им вне зависимости от срока пребывания всегда оставались с туристами, и не было никакого сомнения, что Кащей обретал свое незабываемое место в апшеронских воспоминаниях туристов.

Сельские подростки в те субботние дни приходили поглазеть на петушиные бои с особым интересом, и основной причиной этого был, конечно же, Кащей, а также оголенные ножки женщин-туристок и проглядывающие под прозрачными кофточками груди без лифчиков. Но Кащей проявлял на поле боя такую отвагу, что деревенские подростки на время забывали про оголенные ножки и колышущиеся под тонкими кофтами груди болельщиц, подпрыгивающих от восхищения.

По мере того как собирались зрители, начинали прибывать и бойцовские петухи. Хозяева приносили их в картонных коробках из-под сигарет, водки, макарон, творога — кому что подвернулось под руку. Придя, выпускали петухов из коробок на землю, и хорошо знавшие свои обязанности эти профессиональные бойцы гордо, не обращая внимания на будущих соперников, прохаживались меж ног зрителей, каждый ожидая своей очереди.

Как правило, по просьбе хозяев других петухов бой Кащея откладывался напоследок, так как после схватки, проведенной Кащеем, число зрителей убывало, и на сей раз поначалу стали биться не столь популярные петухи. Как только их выпускали на арену, окруженную зрителями, они бросались друг на друга, одновременно наносили удары, один из петухов падал на бок, затем, быстро поднявшись, снова бросался на соперника. Ослабевший, не выдерживающий этих ударов, побежденный петух сбегал с арены, стремительно проскальзывая меж ног зрителей, скрывался из глаз. Случалось, что у побежденного петуха не было даже сил, чтобы подняться, и в это время в дело вступал хозяин петуха-победителя, он мгновенно хватал свою птицу, не давая ей добить побежденного.

В тот субботний день, когда, наконец, очередь дошла до Кащея, вступивший на арену петух по обыкновению высоко вытянул шею, сильно хлопая крыльями, и, как всегда в подобных ситуациях, хрипло и явно устрашающе гогоча, совершил круг по арене. Совершать такое кружение Кащея никто, в том числе Зарбала, не учил, эту увертюру, что приводила в восторг зрителей и была причиной приветственных криков и возгласов, Кащей придумал по собственному наитию.

Нынешний соперник Кащея, пятнистый, будто курица, петух не казался особенно крупным, но его глаза, казалось, были полны гнева и ненависти ко всему на свете. Кащей видал немало подобных и более крупных петухов, и зрители не раз были свидетелями, как эти уверенные в себе, наводящие страх петухи, не совладав с Кащеем, бежали, спасаясь от него.

Дядя Ибад собрал деньги у заключающих пари — большинство и на сей раз ставило на Кащея — и после этого начался бой: Кащей и пятнистый петух, что стояли напротив друг друга, на противоположных концах арены, бросились друг на друга.

Зарбала, по обыкновению, сидел на корточках в верхней части площадки и, покуривая сигарету, как всегда наблюдал за удачными приемами Кащея. И, разумеется, болельщики Кащея и помыслить не могли, о чем думал Зарбала, глядя на бьющихся птиц, да и сам Зарбала не мог понять, отчего вдруг в его голову пришли подобные странные мысли. Правда, Зарбала продолжал глядеть на петухов, вышедших на смертный бой, но в эти же мгновения внезапно перед глазами Зарбалы предстало лицо Гюльбалы, и в его, то есть Зарбалы, голове пронеслась мысль, что петушиные бои — дело прекрасное, но, во всяком случае, в них есть нечто жестокое. Что с того, что это петухи, ведь проливается кровь, и что в тех импортных, высококачественных продуктах, что приобретаются для Гюльбалы, есть нечто несоответствующее, не сопрягающееся с чистотой Гюльбалы, и, может, то, что Гюльбала — ребенок болезненный, связано именно с этим.

Как правило, через пять-шесть, от силы минут десять после того как Кащей вступал в бой, соперничающий петух, гребень, борода, перья которого уже были в крови, а то и выбит глаз, сбегал с арены. Или, когда у того уже не было сил бежать, Зарбала, схватив за крылья совершенно осатаневшего Кащея, с трудом отрывал его от соперника, брал под мышку и, когда тот немного успокаивался, снова опускал на опустевшую площадку, и Кащей, высоко вытянув шею, совершал победный круг по арене. Но на сей раз, быть может, из-за странных мыслей, пришедших в голову Зарбалы, Кащей никак не мог справиться с пятнистым петухом. А время тем не менее шло.

Охрипшие от грозного клекота, Кащей и пятнистый петух в поту и крови бросались друг на друга, наносили удары жесткими и острыми клювами, оба пускали в дело когти, затем отступали назад, и, каждый раз словно заново обретя силы, с тем же гневом и яростью бросались друг на друга.

От мыслей, ненароком пришедших в голову Зарбалы, не осталось и следа, всего его охватило чувство недоумения и тревоги. Привыкшие к всегдашним стремительным победам Кащея и как прежде ожидавшие его триумфа, зрители, оценив неожиданную доблесть Пятнистого, с еще большей страстью наблюдали за наскоками петухов друг на друга, а временами даже восклицали: «Молодец!», приветствуя стойкость соперника Кащея.

Когда прошло минут пятнадцать взаимных и яростных атак, хозяин Пятнистого, приподняв козырек фуражки, вытер рукой вспотевший от жары и волнения лоб, сказав: «Время воды!», взял в охапку своего петуха. Зарбала, в свою очередь бросившись вперед, тоже схватил Кащея.

И Зарбала, и хозяин Пятнистого, опустившись на корточки по обе стороны арены, стали поглаживать гребени и грудки своих птиц. Оба петуха дышали, почти задыхались, поворачивая то в одну, то в другую стороны головы с побитыми, окровавленными гребнями и бородой, оглядывая окружающих вспученными от гнева глазками. Зарбала ощущал в ладони биение сердца Кащея.

Дядюшка Ибад торопливо передал Зарбале и хозяину пятнистого петуха две большие, наполненные прохладной водой металлические кружки, и Зарбала, взяв у него кружку, набрав в рот как можно больше воды, прыснул ее на головку Кащея. Он проделал это несколько раз, затем, почувствовав, что сердечко Кащея понемногу успокаивается, отложил в сторону кружку, стал обтирать петуха вытащенным из кармана платком.

Хозяин Пятнистого петуха, точно так же опрыскав водой своего питомца, обматывал птицу платком и в растерянности поглядывал в сторону Кащея.

Петухов снова выпустили на арену, и именно тогда произошло то самое историческое событие в истории петушиных боев на Апшероне.

Главным приемом Кащея было то, что он поначалу стремительно кружил по арене, затем внезапно бросался на соперника, обхватывая его когтями, заставляя жаться к земле, наносил клювом сильные удары по гребешку, шее, груди. И когда несчастный соперник наконец умудрялся выпростать голову из-под крыльев Кащея, то со скоростью ракеты, часто с выбитым глазом, окровавленной бородой, сбегал с арены.

Но на сей раз внезапно случилось совсем другое: Пятнистый еще в воздухе обхватил когтями гневно бросившегося на него Кащея, мгновенно прижал его к земле, стал разрывать клювом шею, грудку Кащея.

Очнувшись от гипноза этой ужасающей картины, зрители в один голос вскричали:

— Эй, братаны, он же убивает Кащея!

— Держите его, он добивает его!..

— Ну что, разве вы ничего не видите, держите!..

Хозяин пятнистого петуха, вскочив, схватил своего петуха за крылья, поднял его вверх, несколько мгновений голова Кащея, зажатая клювом соперника, висела в воздухе. Наконец освободившись от тисков Пятнистого, Кащей шлепнулся о землю и со страшным криком о помощи, так не соответствующим его славе, сбежал с площадки и, извиваясь, проскользнув между ног зрителей, скрылся где-то в стороне миндалевого дерева.

Зрители замерли в молчании, и в наступившей тишине был слышен лишь гневный клекот пятнистого петуха.

5

И это тоже было поразительно, сельский люд имел свой — без телефона и компьютеров — беспроводной телеграф: если что-то происходило на одном конце села, тотчас это становилось известно на другом. И в тот исторический день, когда Зарбала принес всего обагренного кровью Кащея, что, сложив крылья, прятался за миндалевым деревом и на всем белом свете ждал только его, Зарбалу, Амина уже знала о происшедшем.

Никогда прежде Амина не была столь встревожена, а у Зарбалы было такое чувство, будто с клюва Пятнистого сорвался и шлепнулся о землю не Кащей, а он сам. Он был растерян — до того, что во всем его теле ощущалась какая-то вялость, расслабленность, более всего его удручало не поражение Кащея, а то, с каким позором петух бежал с поля боя.

А Амина, помогая мужу вытащить Кащея, что, не издавая ни звука, съежившись, жался к стенке картонной коробки, воскликнула:

— О боже!.. Как такое с ним могло приключиться?!

И после того субботнего вечера старания и заботы Зарбалы были сами собой разумеющимися, а Амина, что прежде занималась лишь здоровьем Гюльбалы, как только выдавалась свободная минутка, тоже приглядывала за Кащеем, и через несколько дней раны петуха покрылись коркой и он стал постепенно приходить в норму.

Впервые познавший поражение в своей блестящей бойцовской практике Кащей, казалось, начисто забыл этот свой позор и, как прежде, ранним утром мощным кукареканьем потрясал окрестность и, высоко вытянув шею, горделиво вышагивал по двору.

Хотя болельщики с нетерпеливым интересом ожидали появления Кащея в следующую субботу, дядя Ибад несколько раз захаживал к ним, смотрел на Кащея, что, кудахча, уверенно прохаживался по двору, и, стараясь поддержать Зарбалу, говорил:

— Слава богу, Зарбала, провалиться мне на этом месте, он стал куда боевитей, чем прежде, — но в очередную субботу Зарбала все же не стал относить Кащея на арену.

— Подожди еще некоторое время, — сказал он.

Правда, неделя уже прошла, и в доме уже не было денег на текущие расходы, но Амина не сказала ни слова по поводу этого решения мужа, кое-как они перебились, и Зарбала только в следующую субботу появился с Кащеем на площадке за базаром.

Дядя Ибад был в отличном настроении, во-первых, потому что вечер выдался знойный, и зрители еще до начала боев уже выпили, стоя у столика под миндалевом деревом, немало стаканов чая с лимоном за 50 копеек, с другой стороны, новое явление Кащея вызвало у болельщиков особый подъем духа, что в свою очередь зарядило дополнительной энергией и Ибада. Аура, созданная этим подъемом духа, сулила ему прекрасные солнечные горизонты будущего.

Сначала бились две пары петухов, и зрители встретили эти схватки с прохладцей, но когда очередь дошла до Кащея, как только Зарбала, что держал его под мышкой и поглаживал головку, грудку петуха, отпустил Кащея на землю, и Кащей, высоко подняв шею, сильно захлопал крыльями, казалось, по арене пронеслась волна, приведшая зрителей в особый раж. Высоко держа голову, выпятив грудь, продолжая махать крыльями, Кащей, верный своему обычаю, совершил круг по арене, и то, сколь гордо он исполнил эту свою всегдашнюю церемонию, дополнительно вдохновило зрителей, особенно болельщиков Кащея.

Хозяин соперничающего петуха также опустил свою птицу на противоположный конец площадки. Этот старый петух, у которого еле открывался один глаз, видимо, провел множество боев, его гребень и борода, по всей видимости, не раз ощущали силу чужих клювов и оттого, казалось, были в оспинках, оперенье на грудке повыдергано так, что кое-где даже просматривалась кожа; своим видом петух явно проигрывал в сравнении с Кащеем.

Старый петух, не сходя с места, пару раз тоже захлопал крыльями, затем, как бы прочищая горло, громко и гортанно закукарекал.

Именно тогда произошло то немыслимое событие: услышав гортанный крик старого петуха, Кащей в явной панике бросился бежать и, проскользнув опять, как всегда, меж ног зрителей, снова скрылся где-то рядом с миндалевым деревом.

Все это случилось столь внезапно и неожиданно, что все остолбенели, мгновенно воцарившуюся тишину нарушил лишь громкий возглас Музаффара:

— Кореш, Зарбала, почему так случилось, почему?

И этот бесславный побег тут же лишил Кащея всего завоеванного прежде авторитета и уважения.

— Братан, да он оказывается, слабак!..

— Ну и ну!

— Что это было?

— Кащей оказался трусом!..

Как уже говорилось, с тех пор как стоматолог Фейзи-бек, прибыв из Стамбула, начал практиковать в зоне отдыха «Райский уголок», он всегда старался говорить на азербайджанском наречии турецкого языка, но это событие так потрясло его, что он перешел на чисто анатолийское наречие и, глядя на Зарбалу, застывшего, только хлопавшего глазами, сказал замысловато:

— Бессмертный Кащей оказался не соответствующим своему прозвищу! — затем добавил с видимым сочувствием: — Брат мой, на этом свете нет ничего вечного!.. Забудь!..

6

В свое время потерявшая в течение одного года отца, мать, а затем и сестру, Анна Викторовна в подтверждение своих мыслей часто говорила про себя: так и есть, беда не приходит одна, но, ясное дело, Зарбала не знал. Однако оказалось, что несчастья Зарбалы не ограничились позорным побегом Кащея с поля боя, основная беда была еще впереди хода ее мыслей.

Как только Кащей на глазах у собравшихся смылся с арены и на площадку выпустили очередную пару петухов, Зарбала больше не стал задерживаться, прихватив коробку, направился непрочными от потрясения шагами в сторону миндалевого дерева, схватил за крыло Кащея, что, снова прижавшись к земле, прятался за толстым стволом дерева, забросил его в коробку. Закрыв глазки, Кащей не издавал ни звука, словно стыдился собственного позора, но это уже не так беспокоило Зарбалу.

Естественно, Амина уже знала о случившемся, и когда Зарбала с коробкой под мышкой вошел во двор, она не сказала ни слова. Зарбала тоже не промолвил ничего, и только когда он, отбросив коробку с Кащеем к дверце курятника, направился к воротам, Амина инстинктивно и с тревогой спросила:

— Ты куда, Зарбала?

— К чертям собачьим!.. — выпалил он, выходя со двора.

7

Мирзаага — мясник в нескольких поколениях — являлся, быть может, самым худющим из мясников в Азербайджане. Он был настолько худ, что, казалось, кости его виска и челюсти выступали наружу; процесс разжевывания им пищи виделся людям как на рентгеновском снимке, но подобная худоба нисколько не сказывалась ни на его трудолюбии, ни на том, как он, крепко держа в руке секач, высоко поднимал его над головой и ловко рубил даже бычьи туши.

Мясник Мирзаага слыл человеком, придававшим большое внимание культуре, любившим всяческие культурные мероприятия. Сам, правда, он книг не читал, но уважал людей начитанных, хотя бы раз в месяц, в воскресные дни, прихватив жену, детей, невесток и зятьев, водил всю свою большую семью в бакинские театры, особенно на новые спектакли Театра музыкальной комедии. Правда, некоторые актеры бакинских театров злоупотребляли его любовью к театру, заезжая, особенно в летние месяцы, в его кафе, ели и пили задарма, и хотя мясник Мирзаага от этого терпел определенные убытки, но внутренне был доволен.

Однажды, года три-четыре тому назад, местные актеры привезли с собой коллегу из какого-то московского театра, прибывшего с гастролями в Баку, и после того как клиенты слегка подзаправились, русский актер, глядя на его длинные и тонкие пальцы, сказал:

— Ваши пальцы похожи на пальцы пианиста!..

И с той поры всегдашняя любовь мясника Мирзааги к культуре еще больше возросла. Порой, когда взгляд касался собственных пальцев, внутри него поднималось какое-то приятное, теплое, горделивое чувство.

Наверное, по всему этому сельская интеллигенция видела в лице мясника Мирзаага ровню, порой устраивала в его кафе теплые посиделки в компании с приезжавшими из Баку гостями, но в отличие от наезжавших из города артистов платила за все сама.

После развала Советского Союза мясник Мирзаага приватизировал свою мясную лавку и открыл там то самое популярное кафе. Облицевал уголок помещения кафелем, заказал и поставил там аккуратную, покрытую мрамором стойку. С нее он продавал мясо. В кафе было всего-навсего два работника — сам мясник Мирзаага и его теща. Теща готовила только мясные блюда: дюшбара, гюрза[6], кутабы, пирожки с бараньими потрохами — последние блюда особенно нравились иностранным туристам. Порой соседские ребята, особенно из неимущих семей, забегали в кафе, хватая горячий пирожок, убегали, по худому лицу мясника Мирзааги пробегала улыбка, а когда теща осуждающе глядела на него, он говорил:

— Всевышний все вернет!.. Ты занимайся своим делом…

А в зимние месяцы Мирзаага сам готовил хаш, и любители хаша не только из его родного, но из ближних сел высоко ценили его творение из говяжьих ножек.

В летние месяцы мясник Мирзаага с семи утра, а в период хаша — с девяти (подача хаша начиналась утром в семь и кончалась в девять) до двенадцати дня стоял за стойкой, продавая свежую баранину и телятину. Остальную часть магазина он превратил в кафе, до десяти вечера обслуживая клиентов.

В тот субботний вечер, уже было пять минут одиннадцатого, теща давно ушла домой, но мясник Мирзаага все еще не закрывал кафе, так как за десять-пятнадцать минут до того забежал милиционер Сафар, спросил его, не уходит ли он еще.

— Только сниму форму и приду.

Сказав на ходу, милиционер Сафар, будучи в форме, не употреблял алкогольных напитков. Порой ближе к ночи, закончив смену, он забегал в свой дом по соседству, переодевался в гражданское, приходил в кафе, обычно выпивал 150 грамм, закусывая, как правило, только сыром, одним помидором и немножко зеленью. Чаще всего его собутыльником был сам Мирзаага. Весь день, обслуживая клиентов, тот не брал в рот ни капли спиртного, но как только часы пробивали десять, мясник Мирзаага запирал двери и, произведя ежедневные расчеты, выпивал не закусывая, на голодный желудок, 100 грамм водки. Мирзаага вообще ничего не ел в кафе, обед ему присылала жена, шел прямиком домой, ужинал тем, что любовно приготовила жена и что ждало его прихода на кухонном столе.

Мясник Мирзаага и прежде выпивал только 100 грамм водки, но после того как Фейзи-бек сказал, что из напитков менее всего вредна текила, вместо водки он выпивал 100 грамм текилы, и теперь тоже ждал своего собутыльника — милиционера Сафара, чтобы выпить свои привычные 100 грамм текилы. Когда милиционер Сафар, уже в гражданском костюме, вошел в кафе, на столике были разложены сыр, аккуратно нарезанный помидор и, конечно же, 150 грамм водки и 100 грамм текилы.

Еще с самой юности никогда не превышающий свою норму и, может быть, оттого и знавший цену водке, милиционер Сафар с удовольствием глянул на расставленную на столике закуску, сел напротив хозяина кафе.

Мясник Мирзаага, обхватив тонкими и длинными пальцами рюмку, сказал:

— Давай, поднимай! — и после того как милиционер Сафар тоже поднял свою рюмку водки, с интонацией торжественности сказал: — Да не проникнет болезнь и хворь туда, куда прольется это!.. Твое здоровье, дорогой!

Тепло этого интимного застолья привело милиционера Сафара в такое возбуждение, что, заикаясь больше обычного, он еще раз сказал:

— Т… т… во… е зд… ор… вье, браток! — но, только они чокнулись и собирались выпить, как в дверях появился Зарбала.

Внезапный его приход совсем не пришелся по душе милиционеру Сафару и мяснику Мирзааге, и милиционер Сафар, отведя глаза от Зарбалы, глянул на мясника Мирзаагу, как-никак хозяином здесь был Мирзаага — но Мирзаага еще не успел произнести ни слова, как Зарбала, еле ворочая языком, сказал:

— Кореш… Одну бутылку холодного пива… Одну бутылку… Дашь мне пиво?

Мясник Мирзаага был человеком точным и пунктуальным, никогда не обслуживал клиентов после десяти. Но в эту ночь, видимо, оттого что и сам был свидетелем позора Кащея, кроме того, явно почувствовав внутреннее горение Зарбалы, не сказал ни слова, отставив рюмку, поднялся, и хотя на все сто был уверен, что в кармане Зарбалы нет ни гроша и неизвестно, заплатит ли он когда-нибудь за пиво, вынул из холодильника жестяную банку «Эфеса», протянул ему:

— Бери…

Но милиционер Сафар, которому, говоря словами стоматолога Фейзи-бека, «нарушили всю мораль», на сей раз не смог сдержаться и, как прежде в советские времена, с явной угрозой в голосе сказал:

— Эй ты, Заа… р… ба… ла. Ч-то, сн-о-ва при… нял… ся… за… ст… ст… а… рое?

И верно, как только Зарбала, кинув коробку с Кащеем к птичнику, вышел со двора, как и в недавние времена, ноги механически, непроизвольно повели его к магазину, где он купил поллитровку и затем направился к скалам на берегу моря.

У этих скал обычно дул слабый ветерок. Даже при самом легком его дуновении волны ударялись о скалы, и по ночам тишину совершенно опустевшего берега нарушали лишь их слабые шлепки. Но в эту субботнюю ночь не было даже слабого ветерка, и немота, окутавшая скалы, словно вместе с липкостью застывшего летнего воздуха красноречиво говорила о грустных и печальных делах бытия.

Прислонившись к выступу большой скалы, Зарбала пил водку глотками прямо из бутылки, ни о чем не думая, просто вслушиваясь в безмолвие пустынного берега. Иногда парочки туристов — парень и девушка, вышедшие со стороны «Райского уголка», — желая, видимо найти укромный уголок у скал, приближались к этому месту, но, внезапно заметив при романтическом сиянии луны Зарбалу, торопливо удалялись. Зарбала же, совершенно не обращая на них внимания, пил большими глотками водку, глядел на столь редко по ночам безмятежное море, и ему казалось, что к запаху водки примешивается запах мешка с лекарственными средствами.

Прежде всегда пьяный после 150 грамм водки, Зарбала опорожнил по глоточку всю поллитровку, но пьяным не стал, просто по-прежнему был вял и расслаблен, будто его мозг окутал плотный и тяжелый туман, и все, что было прежде и что теперь — все окружающее плыло в том плотном и тяжелом тумане. И когда ноги в жажде холодного пива сами собой привели его в кафе мясника Мирзаага, слова, что бросил ему милиционер Сафар, тоже слышались ему как бы сквозь туман, их значения уяснить он не мог.

Зарбала, стоя посреди кафе, стал пить пиво, и, выпивая, чувствовал, как по всему его телу разливается спокойная прохлада, капли пива, стекающие по краям его губ, словно защищали его от воспоминаний о событиях этой субботней ночи.

И в это время в кафе в панике ворвался дядя Ибад, увидев Зарбалу, пьющего пиво как ни в чем не бывало, вскричал:

— Несчастный, ты здесь?! Где я тебя только не искал?!.. Бедолага, идем, Гюльбала умирает!..

…Когда Зарбала, запыхавшись, влетел в комнату, Гюльбала лежал на кровати, а Амина и вызванная на помощь тетя Ниса сидели на краешке кровати; Ниса вынула из-под мышки ребенка термометр, глянув на ртутный столбик, запричитала:

— О боже!.. Выше сорока одного! Помогите, мы теряем ребенка!..

Амина прикрикнула на все еще ничего не сознававшего Зарбалу:

— Врача!.. Врача!..

8

Присев на корточки под старым инжировым деревом, Зарбала курил, глубоко затягиваясь, втягивая в себя весь дым, ему словно виделся стоявший перед глазами маленький гробик. Он закрывал глаза, открывал их, тряс головой, но тот гробик с тупым упрямством никак не исчезал, и все его тело охватывала дрожь при мысли, что завтра в подобном же маленьком гробике они отнесут Гюльбалу на сельское кладбище и предадут земле.

После крика Амины он бросился изо всех сил за доктором Джафаровым. Дом доктора Джафарова был в трех кварталах от них, ближе к берегу. Доктор привычно рано ложился и рано просыпался. Только что раздевшись, он хотел уже лечь в постель, но Анна Викторовна, всегда приветливая к людям, пришедшим позвать ее мужа к больным, иногда даже глубоко за полночь, приоткрыла дверь спальни:

— Ага Керимович, посетитель пришел.

Когда доктор Джафаров, натянув штаны тщательно выстиранной и выглаженной пижамы, вышел на веранду второго этажа, Зарбала стоял посреди двора, под электрическим столбом, и доктор, увидев выпученные, почти вылезающие из орбит глаза односельчанина, которого знал только шапочно, спросил:

— Что случилось?

— Сын умирает, — ответил Зарбала срывающимся голосом.

Хотя Анна Викторовна не знала азербайджанского языка, но поняла по интонации и удрученной позе Зарбалы, что произошло что-то очень плохое.

— Помоги ему, Ага Керимович! — сказала она.

Полное имя доктора Джафарова было Агакерим, и в те времена, когда они жили в России, все, в том числе Анна Викторовна, называли его «Ага Керимович». В свое время в советском паспорте так и было написано: «Ага Керимович Джафаров». И когда Азербайджан восстановил свою независимость, был аннулирован тот красный паспорт и доктор получил новое удостоверение личности, там было написано точно так же — имя покойного отца доктора Джафарова, Гусейнгулу, таким образом, не попало ни в паспорт, ни в удостоверение личности.

Доктор Джафаров спешно переоделся, взяв в руки портфель, что верно служил ему более сорока лет и в котором было все, что могло понадобиться при первой медицинской помощи, и вместе с Зарбалой вышел со двора.

…Зарбала не решился остаться рядом с Гюльбалой, что бредил в жару, и теперь более получаса, сидя на корточках под инжировым деревом, продолжал курить сигарету за сигаретой, как бы снова глядя на тот маленький гробик, что все еще стоял у него перед глазами.

Наконец доктор Джафаров со своим знаменитым портфелем в руке вышел из комнаты. Зарбала рванулся было к нему, и тут на ежедневно чисто выбритом лице доктора Джафарова пробежала и тут же исчезла легкая улыбка:

— Ничего особенного, — сказал он. — Ангина. После укола температура спала. Пройдет…

Тот плотный и густой туман в голове Зарбалы растаял и исчез, теперь же наоборот его мозг был словно четко работавшими в унисон пульсу часами, и Зарбала сначала хотел броситься на шею доктору Джафарову, желая обнять, расцеловать его в обе щеки, но мозг остановил его.

Мясник Мирзаага определил точно: в кармане Зарбалы не было ни копейки денег, вообще в доме не оставалось даже ломаного гроша, но отпустить доктора Джафарова с пустыми руками для Зарбалы было самым постыдным делом на свете.

В это время из коробки, брошенной у дверцы птичника, послышалось слабое кудахтанье Кащея. Зарбала в тот же миг бросился, поднял коробку и, вернувшись к доктору Джафарову, сказал:

— Дай Аллах вечного здоровья вам и вашим детям! — и с коробкой в руке последовал за доктором Джафаровым.

Когда они дошли до жилища доктора Джафарова, Зарбала положил ящик на землю.

— Это вам, доктор, — сказал он. — Большое спасибо. Дай Аллах вам здоровья! Да хранит вас Аллах!

Когда Зарбала выходил со двора доктора Джафарова, ему снова вроде послышалось слабое кудахтанье молчавшего всю дорогу Кащея, быть может, ему только почудилось, но больше это уже не имело значения.

Анна Викторовна в ночной рубашке вышла на веранду, чтобы встретить мужа, и доктор Джафаров, указывая на большую картонную коробку, сказал:

— Пожалуйста, Анна Викторовна. Вот вам курица для завтрашнего плова!..

Затем доктор Джафаров привычно тщательно мыл руки, думая, что по величине коробки, видать, птица большая, и что, может, стоит пригласить на завтрашний плов живущего в доме напротив Музаффар-муаллима.

Дело в том, что на выборах в депутаты доктор Джафаров проголосовал против Музаффар-муаллима — в подобных вопросах он был человеком очень принципиальным и считал, что Музаффар-муаллим не обладает достаточным интеллектом, чтобы защищать интересы Азербайджанской Республики, и поэтому как бы не стал жертвовать интересами Азербайджана ради добрососедских отношений. Но в последнее время доктору Джафарову стало казаться, что Музаффар-муаллим подозревает его в чем-то, и поэтому будет неплохо зазвать его в гости, как-никак сосед. Тогда и не останется никаких недомолвок.

Но доктор Джафаров не стал принимать окончательного решения, отложил его до завтра, по-русски говоря: «Утро вечера мудренее — трава соломы зеленее». Может быть, он пригласит на плов и Фейзи-бека, ибо, встречаясь с ним, Фейзи-бек всякий раз говорит, что с азербайджанской кухней не сравнится ни одна кухня в мире и что он хотел бы оценить, какой плов готовит Анна Викторовна.

Но и этот вопрос доктор Джафаров отложил на утро и, раздевшись, лег в постель.

Доктор Джафаров засыпал сразу, как только ложился — так было и на этот раз.

9

Проведя ночью траурную церемонию в соседнем селе, мулла Зейдулла вернулся домой поздно. Поздно же лег спать, но утром, ближе к пяти, еще во сне, ворочаясь в постели, непроизвольно стал ждать крика этого треклятого петуха, но кукареканья петуха не доносилось, и мулла Зейдулла, открыв один глаз, вслушался повнимательней: ничего не было слышно, кроме чириканья проснувшихся в своих гнездах птиц и монотонных — начавшийся ветер все усиливался — ударов волн о скалы.

Мулла Зейдулла снова закрыл глаза, желая уснуть, но сколько ни ворочался в постели, никак не мог заснуть, и в это время, как будто из небытия, донесся голос, вставай, мол, Зейдулла, глянь во двор Зарбалы, узнай, отчего не кукарекает этот зловредный петух.

Мулла Зейдулла поднялся и как был в белой рубахе и подштанниках — он их надевал одинаково и зимой и летом, — подошел к открытому окну застекленной веранды, глянул в сторону двора Зарбалы.

Зарбала сидел, куря сигарету под старым инжировым деревом.

— Эй, Зарбала, где Кащей? — крикнул мулла Зейдулла с веранды.

Зарбала не ответил, словно ждал именно этих слов муллы Зейдуллы, и шмыгнув носом, беззвучно заплакал.

30 июня 2012 г.

Мовлуд Сулейманлы (род.1943)

ШАЙТАН

© Перевод Т. Калягина

Шайтан обернулся мучной пылью и вылетел из мельницы через трубу. И только он вылетел, небо сразу нахмурилось, подул ветер, закачались травы. По небу заходили облака, поля и пастбища потемнели. Взвился смерч — один конец на земле, другой выше гор, — вихрясь, промчался он по ущелью и ворвался в деревню. Куры раскудахтались, попрятались кто куда.

Глухая это была деревня. Был в деревне свой Кази[7], был Молла[8]. Только было у них наоборот: Молла судил, а Кази делал, что положено Молле. Богом забытая была деревня. Никто сюда никогда не приезжал, никто отсюда не уезжал.

Смерч, что промчался по деревне, был на самом деле не смерч, а Шайтан, тот, что, обернувшись мучной пылью, вылетел из мельницы через трубу.

Промчавшись по деревне, Шайтан рванулся в ущелье. А там кони паслись — испугались Шайтана, понеслись… Шайтан раз — и вскочил на гнедого. Тот ветром летит, умчаться хочет. А как от Шайтана умчишься?

Гнедой знает, неподалеку его хозяин пашет, Бекир. Так с Шайтаном на спине и прискакал на пашню. Бекир увидел коня, бросил соху — и к нему. Ржет гнедой, да так жалобно. Не понял Бекир, что конь говорит: «Шайтан! Шайтан на воле гуляет!» Думает, так что-нибудь, успокаивает гнедого, по морде гладит.

— Что с тобой? — спрашивает. — Или сбесился?

А тот ржет, на дыбы взвивается. Сбежались со всех сторон пахари, собрались вокруг коня. То ли потому, что Шайтан гулял на воле, то ли еще почему, но только понравилось им, что гнедой беснуется. Позабавиться захотели. Один приставил руки ко лбу, как рога, и прямо на гнедого. И сразу — ветер по полю, взвился смерчем и пропал. Конь на дыбы вскидывается: «Шайтан на воле! Шайтан!»

И тут начались чудеса. Солнце взошло, стоит на небе, а мир осветить не может. Тучи по небу ходят, мельтешат перед самым солнцем. А пахари — будто их кто щекочет, стоят да смеются. И аксакалы среди них были. Тоже смеются, бородами трясут.

Бекир как хлестнет коня плеткой:

— У-у, дурной, собакам тебя скормить!.. Ветра пугаться начал!

Кричит, а у самого Шайтан в глазах. Конь видит у Бекира в глазах Шайтана, чуть не сдох от страха. А Бекир бросил плетку:

— Тьфу, Шайтан проклятый!..

И сразу меж ними смерч взвился, подхватил с земли сор, щепки и, кружась, вихрясь, прямо на мельницу. Опамятовался конь — Шайтан-то спрыгнул с него, — опустился на все четыре копыта, переступил с ноги на ногу. Встряхнулся. Положил голову Бекиру на плечо, проржал тихонько: «Меня Шайтан оседлал!»

А пахари вроде вдруг очухались, глядят друг на дружку:

— И чего это, — говорят, — мы так развеселились?.. Похоже, не к добру…

А Шайтан долетел до мельницы, шнырк в трубу, вылез, сел перед желобом с мукой, сидит. Мельник тоже сидит, доходы свои считает, головой мается — жернова больно сильно стучат.

Шайтан недолго думая смешался с мучной пылью и к Мельнику в самое нутро, в сердце. Тот как давай ругаться, а кого ругает, и сам не знает. Встал, глядит по сторонам, чувалы, торбы с зерном стоят, — люди привезли, отчерпнул от каждого по ковшу, в свой мешок ссыпал. А покоя все равно нет. Потом вспомнил: это же Фатьмы мука, должна она скоро за мукой прийти. И только Мельник про Фатьму вспомнил, словно вихрь взвился у него внутри. Выглянул в дверь: и впрямь, легка на помине, идет, ишака погоняет… Оставил он дверь отворенной, сам сел возле желоба, сидит, а Шайтан у него из глаз высовывается, на дорогу поглядывает.

Фатьма ишака во дворе оставила, вошла, поздороваться хочет, да видит вдруг, у Мельника в глазах Шайтан, попятилась. А Шайтан у Мельника из глаз выглядывает:

— Иди, Фатьма! Подойди поближе! — Встал Мельник, руку к ней протянул: — С самого утра сижу, тебя поджидаю!

А рука у Мельника теплая, горячая — с тем теплом Шайтан в Фатьму пролез. То ли от пыли мельничной, то ли от жара шайтанского, только перехватило у бабы дух. Дышит тяжко, а сама глядит, мужик-то какой: плечи широкие, грудь колесом, глаза горят… А Мельник видит, она с лица переменилась, ближе подходит.

А Фатьму уж и ноги не держат. Белый свет будто занавеской алой задернут, все вокруг красным-красно. И потащил ее Мельник в утолок за чувалы, за красные.

Как потянуло горелым — жернова-то вхолостую крутятся, — Мельник вскочил, досыпал зерна. Перестало гарью вонять. А тут и Фатьма из-за чувалов вышла. Нигде ничего красного, одна пыль кругом. Подошла к желобу, стоит, голову повесила. Совестно ей перед мужем, перед детьми совестно, а пуще всего перед Бекиром. Потому что, было время, клялась она: «Пускай мир перевернется, все равно за Бекира выйду!»

Насыпал ей Мельник муки в хурджуны, своей добавил:

— Довольна? — спрашивает.

И пошла Фатьма в деревню, погоняет ишака, а сама думает: щеки-то у меня огнем горят. Увидит старуха Фаты, скажет, Фатьма бесовским огнем горит, не иначе с Мельником спуталась.

Ишак шагает по тропке, то с одного бока травки щипнет, то с другого прихватит. Он по-своему, по-ишачиному так понимает, что трава, какая стоит, вкусней съеденной, а потому идет ходко, торопится, поскакал даже. Догнала его Фатьма, впереди пошла, так и идут в деревню. Тут Фатьме опять Бекир на ум пришел, но долго она его в уме не держала, потому как бы не было между ними ничего такого — жаркого. А Мельника вспомнила, сердце огнем полыхнуло, и не заметила, что стоит как вкопанная. Догнал ее ишак, толкает в спину, иди, чего стоишь!..

Обернулась Фатьма, и видно ей с горки: сидит Мельник на камне перед крыльцом, в руках у него кальян дымит…

* * *

Справляли Бекирову свадьбу. По двое, по трое сходились люди в тойхану. Музыканты на месте, только еще играть не играют. Тут Шайтан в деревню и явился! И сразу все наперекосяк. Ветер поднялся — человека унесет. Пыль — глаза не откроешь. Ну а раз так, гости злословить стали — неспроста же такое дело. Они злословят, а музыканты уши навострили, слушают. Парни кучкой держатся, поближе друг к дружке, потому что, кто отошел, про того сразу сплетни. Стоят, друг на дружку поглядывают…

А Шайтану в пыли раздолье, он с той пылью в людей пролез, у каждого в самой середке засел. Что прикажет, то люди и делают. Девки парней высматривают, парни драку затеяли.

Бабы вокруг бабки Фаты сгрудились, стоят шепчутся. А та бабка не просто бабка была. Такая Шайтану шапку сошьет, сверху дырку пробьет, а тот и заметить не заметит.

— Что про Акчу думаешь, бабушка?

— А то думаю: из молодых, да ранняя! Обман тут, они уж давно свадьбу справили!..

Тойхана построена была на краю деревни, большое помещение — хоть скачки устраивай. На балках, перегородках паутины полно, только высоко она — никто не видит. Шайтан, как пролез через трубу, так и повис на паутине. Откроют двери, пахнет ветром — качается. А в тойхане все жарче, люди потеть стали, двери распахивают. У девок щеки полыхают — хоть прикуривай.

Мельник пришел, встал в уголке рядом с Фатьмой. А Шайтан из глаз у него выглядывает, на Фатьму посматривает.

И вдруг глаз у Мельника как прищурится, это Шайтан Фатьме подмигнул. Та сразу загорелась, обмякла вся, никак дух не переведет. Фаты видит, у бабы щеки горят, да и Мельников прищур углядела. Наклонилась направо: шип, шип, шип… Наклонилась налево: шип, шип, шип…

— Шайтан Фатьму с пути сбивает.

А муж Фатьмы в сторонке стоял, смотрел, как парни дерутся. Смотрел, смотрел да как захохочет:

— Это, — говорит, — Шайтан их крутит!..

А драка все сильнее, брат на брата, род на род идет, как враги давние. За кинжалы хвататься начали. Шайтан чует, кровью пахнет, качается на паутине, копыта от радости потирает: «Вам не подраться, нам не подивиться!..»

Вошел Бекир в тойхану, видит, родня его один на другого идет, как закричит:

— Кто на моей свадьбе свару затеет, убью как собаку!

И будто водой холодной плеснул, сразу поостыли. Да, если и был в деревне человек такой, чтоб Шайтан его опасался, так то Бекир. Уж чего только Шайтан ни выделывал, каких фокусов ни выкидывал — не может к нему в душу забраться.

Обошел Бекир вокруг тойханы, подходит к музыкантам.

— А ну, — говорит, — играйте, да погромче! Повеселимся назло Шайтану! Свадьба да похороны раз в жизни бывают!

Поднял он большие свои руки и по кругу пошел. И парни, что в драку лезли, тоже в круг вышли, пляшут. Зурна ревет, с домов крышу рвет! И сразу народ: и молодые, и старые, и парни, и девки — все душой очистились. Даже бабка Фаты, уж на что вредна — есть-пить забудет, а злословить будет, — и та злиться забыла.

Пригорюнился Шайтан, сидя у людей в нутре, начал думать-мозговать, как теперь быть. Мельника сколько ни подбивал, ни окручивал, ничего не вышло — веселится Мельник. Начал Шайтан Фатьму обхаживать, да никак к ней в душу не проберется, она от Бекира глаз не отрывает. Увидела Мельника рядом, чуть не плюнула.

А Бекир кричит тем, кто ближе к дверям:

— Отворите, пускай проветрится!

Тут Шайтан — «оп!» — и выскочил из людей. В трубе засел. Глянул вниз, хотел снова в людей пролезть, а зурна ревет, по Шайтану бьет!.. Куда деваться, к кому приткнуться? Люди все на свадьбе гуляют, не к кому даже в сны встревать. Делать нечего, пошел, забрался в развалины, семя крапивное вылущивает да жрет! Вдруг видит, Домрул-удалец, раз — и юркнул в него! Но чует: кроме как на воровство, ни на что ему Домрула не подбить, сил не хватит. Давай нашептывать: «Бекирову корову со двора сведи! Сведи у него корову!» Крадется Домрул-удалец к Бекирову дому, а зурна как рванет!.. Остановился парень. «Ну чего? Чего ты?.. Иди за коровой!» Обернулся Домрул, слушает — откуда музыка. «Иди за Бекировой коровой!» А тут как раз «Узун дере» завели, в Домруле все косточки ходуном ходят, Шайтана мнут, он ведь в Домруле сидит, в нутре. Слушает Домрул зурну, и душа в нем светлеет.

— Чтоб ты проклят был, Шайтан!

И пошел Домрул-удалец туда, где музыка. Прикидывает Шайтан, чего ж теперь-то? Решил к Кази сунуться. Нырнул в трубу. Видит, спит Кази, жена рядом с ним. Кази лицом в одну сторону, жена — в другую. Шайтан — раз, обернулся сиротками и — к ней в сон — за милостыней. Жена Кази: «Пошли вон, голодные собаки!» — и прогнала всех. Домрулом обернулся, и близко не подпускает. Оборотился Мельником, помягчала… «Иди, — говорит, — принеси мне кольцо ханской жены, тогда…»

Отправился «Мельник» за кольцом — отсрочка, опять у Шайтана ничего не вышло. Он тогда раз — и Бекиром оборотился. Увидела его Казиева жена, обхватила за шею… Только она баба не дура, понимает, что сон, он и есть сон, давай живого звать: «Бекир! Бекир!» Проснулся Кази, слышит, жена другого зовет. Кази, он как-никак мудрец, думать стал, с чего бы его жене другого призывать. Не голодная, чтоб хлеба просить, не нагая — наготу прикрыть. Прикусил Кази палец, думает. Думал, думал, а потом как развернется да как влепит бабе затрещину! Та с испугу орать, Шайтан — шасть в трубу!.. Слуги слышат, хозяйка кричит, прибежали, воды несут. Шайтан хотел было в воду нырнуть, чтоб она его с водой выпила, да вспомнил, что вода черта не принимает. Со злости да с тоски решил он посреди села на коня вскочить, скачки устроить. Смешался с ветром и в тот же миг явился у Бекира на конюшне. Гнедой стоит, дремлет… Но только Шайтан из трубы рыло высунул, конь как заржет, сразу признал… Услыхали на свадьбе, плясать перестали. А один парень говорит: «Гнедого и то разобрало, как зурну услышал!..»

Бекир-то знал, что это Шайтан коня тревожит, но помалкивал, — чего ради средь веселья Шайтана поминать?

А Шайтан вскочил на гнедого, ноги под животом скрестил и сквозь запертые ворота на улицу. Скачет гнедой в ночи, сам думает: есть же где-то миру конец, а где миру конец, там и страху конец, летит, в ушах ветер свистит, конь от свиста того ускакать хочет, потому как знает: то не ветер свистит, то Шайтан ему в уши дышит, гриву в косы плетет.

Скакал, скакал гнедой, полмира обскакал, чуть не издох скакавши. И вдруг видит, стоит себе в стойле, как Бекир привязал, так и привязан. Только в мыле весь и грива в косички заплетенная. Понемножку отошел конь, успокоился, дремлет…

А Шайтану опять скучно. Опять его на свадьбу принесло, залез в трубу, сидит. Зурна потише поет, танец медленный — для невесты. Хотел Шайтан из трубы высунуться, поближе подобраться, да не тут-то было: забыли люди пакости да козни, веселятся. Бабка Фаты с Мельником танцует, даже светится вся. Танцует, жеманится, ну прямо как в двадцать лет танцевала, а старухе девичья повадка, что девичий наряд, — смеются люди.

Мельник даже про Фатьму забыл. В уголке ребятишки его собрались, смешно им, что отец со старухой пляшет, веселятся. И жена Мельникова — маленького росточка женщина — смеется, заливается.

Поглядывает на них Шайтан, от зависти хвост кусает.

Только Мельник со старухой разошлись-разохотились, мальчишки кричат: «Невесту ведут танцевать!» Музыканты играть перестали. Обернулись, смотрят. Стоит Акча, белым платком покрытая, и такая она красавица, ни пером описать, ни в сказке сказать.

На крыше шум, гром — только слышен тот шум одному Шайтану. Высунул он рыло из трубы, глядит, в чем дело: а это, как Акча вышла, весь народ, сколько было его на свадьбе, ахнул разом — вот крыша и затряслась-заходила.

Видит Шайтан, отмякли люди душой, сердца у всех нараспашку — самый момент пролезть. «Оп!» — и прямо к Фаты в сердце! Уселся, устроился и давай нашептывать: «Не уходи из круга! Чего ради бросать не доплясавши?»

Старуха как заорет:

— На скольких свадьбах плясала-переплясала, не было такого, чтобы доплясать не дали!.. Я вас всех в бараний рог скручу! Из свадьбы поминки устрою!

Опять замутилась свадьба. У Мельника из глаз Шайтан глядит, на невесту пялится. Молодухи да девки так и полыхают лицом, раскрасил их Шайтан бесовской краской…

А Шайтан от усердия чуть из Мельниковых глаз не вывалился, едва удержался.

— Эй, люди! — кричит Бекир на всю тойхану. — Что случилось? Почему не танцуете? Не мне ж самому плясать — голод будет!

А Шайтан кричит из Мельника:

— Пусть невеста в круг выйдет!

Вышла Акча в круг, подняла руки… За ней и подружки вышли. И пошли, поплыли, да с такими ужимочками шайтанскими, что парням да мужикам делать ничего не остается — бросай да бросай на шабаш…

Один золотой бросит, другой — два, третий — три… И столько монет золотых набросали, что девки, считай, на чистом золоте пляшут. Увидел Шайтан такое, на месте усидеть не может, прыгает, скачет у людей в середке. И зурна уж никого за душу не берет, потому что у всех золото перед глазами. Музыканты играть играют, да на золото вытаращились — несут невесть что.

Смешалось все. Музыканты одно ведут, девки свое пляшут…

Домрул-удалец стоит в стороне, на золотые пялится, тут Шайтан его и словил: «Иди! Сведи корову со двора!» Погнал к Бекирову дому.

А вот к Акче в душу влезть никак у Шайтана не выходит.

Он тогда к пареньку молоденькому забрался; девка одна с Акчой танцевала, так он золотые той девке прямо в руки совать начал.

— Кого хочу, — орет, — могу за золото купить!

Опять пошло — за ножи да кинжалы хвататься. А Шайтан у бабки Фаты в нутре ерзает, когтями скребет от радости: «Вам драка, а нам потеха!»

Опять Бекир выходит вперед. На одного глянул, на другого зыркнул… Притихли парни. Ворчат, жалко уж, что деньги-то побросали. Им бы драку сейчас, чтоб сердце остудить… Стал народ расходиться.

Шайтану хоть разорвись: и свадьбу не бросишь, и людей, что ушли, оставить жалко. Выскочил он из трубы, обернулся ветром, пошел мести по деревне. Песок, пыль поднял, закрутил… Бабка Фаты лежит под одеялом, закуталась: «Хорошо! — говорит. — Еще бы дождик каменный!..»

…Привели Акчу в комнату новобрачных, а ночь темная, хоть глаз коли — зажгли светильник. Шайтан — он уж тут как тут — дул, дул — огонь загасить, не осилил. Обогнал новобрачных, засел у них в комнате, в трубе.

Снял Бекир платок с невесты, Шайтан только вздыхает… Обняла Акча Бекира за шею. Стоят, стройные, как журавли, чистые, как лепестки цветка. Шепчутся, будто ручей журчит. Шайтан весь горит, из трубы огнем вырвался. Акча глядит на трубу:

— Огонь, — говорит, — в трубе-то.

А Бекир целует ее:

— Померещилось… — говорит.

Легли они за свадебным пологом. А Шайтан со злости да от зависти опять хвост грызет. А люди в деревне спят, дурные сны видят.

Фатьма рядом с мужем лежит, во сне Бекира ищет. Мельник Акчу ищет, Фатьму нашел.

А бабка Фаты во сне крик подняла, Акча, мол, не девица невинная, ее, мол, Шайтан с пути сбил.

Мучают людей дурные сны, проснуться хотят, не могут.

Шайтан вылез из трубы, висит на свадебном пологе, на самой кисточке. Вздыхает, плакать мог бы, заплакал.

Акча глаза приоткрыла, шепчет прерывисто:

— Кто-то тут есть, Бекир!

А тот улыбается:

— Это сваха за дверью… Не бойся, милая!

Заснули молодые.

Обернулся Шайтан красивым парнем, лезет к Акче в сон. Плюнула Акча, отвернулась. Он тогда богачом, золото под ноги сыплет, а сам на колени перед ней. Даже и смотреть не хочет. Мельником обернулся, опять не подпускает.

Стал Шайтан самой первой красавицей, к Бекиру в сон влез. Бекир и не глянул. Фатьмой обернулся, не смотрит, Казиевой женой представился, грудастой да задастой, — даже головы не повернул.

До рассвета Бекир и Акча с Шайтаном во снах сражались. Запел петух, пробудились, опять обниматься стали. А Шайтан все на кисточке висит, хвост свой длинный покусывает…

* * *

Из-за гор подымалось солнце. Была та пора, когда везде чистота и безгрешность, когда прозрачна вода и росисты травы. И кажется, люди не просто пробудились от сна, а родились заново.

Бекир и Акча стояли в дверях. У него на плече хурджун, быки запряжены. Опустила голову Акча, слушает, что муж наказывает.

— К бабке Фаты и близко не подходи — шайтан-баба. И других сторонись, всех сейчас Шайтан с толку сбил.

И погнал своих быков на пашню.

Девки и молодухи с кувшинами по воду пошли, старики Богу молятся, вчерашние грехи замаливают.

Шайтан сидит на развалинах средь крапивы, смотрит, какое кругом благолепие, злится. Своего часа ждет.

Бабка Фаты, как встала с постели, к реке пошла, а сама ругается, честит всех подряд. Шайтан обернулся крапивой, высунулся из развалин, глядит на нее — будто бабушку родимую встретил, даже запрыгал от радости…

А бабка, бранясь да ругаясь, наклонилась к воде, руки в нее опустила, охолонулась: «О-ох!..» Набрала воды в пригоршни, лицо умыла. Шайтан видит, умывается старуха, опять в крапиву залез. А бабка омылась чистой водичкой, опамятовалась малость, видит, все своим чередом: девки по воду идут, пахари поле пашут, сеятели засевают, старики Богу молятся. Плюнула с досады.

— Ишь, греховодники! Грехи замаливают!..

Пошла и Акча за водой. Парни увидят ее — останавливаются, старики, и те кувшины свои для омовения на землю опускают.

Шайтан сидит в развалинах, крапивное семя жрет, увидал Акчу, поперхнулся — застряло семечко в глотке и ни туда, ни сюда. Кашлял, кашлял Шайтан, глаза на лоб полезли, под самые рога. Превратился он в дым-туман, опустился на старуху, стала Фаты с головы до ног один чистый грех. Догнала Акчу, то с одной стороны зайдет, то с другой пристанет, в глаза заглядывает… А Акча идет себе, никакого на нее внимания.

— Знала б ты, кто тебя приметил, красотка! Золотом осыплет! И собой хоть куда!

Акча глянула на бабку, говорит из-под яшмака:

— Чтоб ты сдохла, Шайтан проклятый!

Та даже руками всплеснула.

— Ополоумела, девка, чтоб на тебя парша села! Чтоб чесотка напала, чтоб ногти вывалились!.. Чего нашла в своем дурне?!

Акча хвать с земли камень, старуха и поотстала. А тут парень идет, первого богача сын.

— Ты что, слепой? — говорит ему Фаты. — И красавец, и богатство несчитанное, никто тебе не указ, а джейрана поймать не можешь! — захохотала Фаты. — Иди! Догоняй! Да не робей: и в этой Шайтан сидит. А что брыкаться будет, не смотри: лих конь, да приустанет.

Только Акча воды набрала, парень-богач тут как тут. Липнет к ней, уговаривает:

— Чего ты в своем Бекире нашла? Скажи словечко, золотом осыплю!

Подняла голову Акча, а у парня из глаз Шайтан выглядывает. И на лице улыбка — не улыбка, и вроде не на лице, а рядом где-то…

— Тьфу на тебя! — Акча бедная чуть не плачет. — Ты ж хлебом клялся, что Бекиру друг!..

А тот и не слышит ее, выхватил из кармана горсть золота, сыплет.

— Я, — кричит, — со своим богатством самого Шайтана одолею!

А бабка Фаты стоит поодаль, глядит на него и хохочет-заливается, прямо трясется вся…

* * *

Солнце только что встало, еще и роса не высохла, еще и не разутрилось толком, а столько уже нагрешили люди! Вчерашние грехи замаливают, а уже сегодняшних полно! Бабы слухи собирать пошли, сплетничать.

Фатьма на мельницу шла. Как стали подходить, ни она, ни ишак не выдержали, бегом припустили. Мельник сидит возле мельницы, кальян курит, увидел Фатьму, пошел внутрь местечко готовить.

Теперь уж ни Фатьме, ни Мельнику никакой Шайтан не нужен, без всякого Шайтана свои дела спроворят…

…Акча Бекиру обед понесла. Шайтан — за ней, след в след ступает.

Фатьма на мельницу пустая шла, обратно с грузом идет. Голову повесила, бредет еле-еле, и ишак тащится нога за ногу. А Мельник сидит себе на камне, кальян потягивает, дым кольцом пускает. Вдруг — Акча! А Шайтан еще не сообразил, как ему к Акче подобраться. Он ведь сам по себе думать не умеет, ему в человечью голову влезть надо. Увидел Мельника. «Оп!» — и в голове. Мельник сперва-то и думать ничего не думал, а тут вскочил — и Акче наперерез. Акча видит, улыбается человек, пригляделась, а улыбка у него точь-в-точь как у того парня, возле лица парит. Чуть не упала со страху. А Шайтан у Мельника в голове шебаршится, от радости пальцами щелкает… Закружилась у Мельника голова, схватил Акчу за руку:

— Муки дам! Зерна дам! Пойдем на мельницу!..

Акча руку вырвала, хвать камень с земли и по башке его! Загудело у Мельника в голове, из глаз искры посыпались. Не простые то были искры-то, то Шайтан у него из головы выскочил.

Идет Акча к пашне, а сама плачет, заливается. Что сплетни злые по деревне пойдут, что мешки для муки пустые останутся. А Шайтан забрался в придорожную траву, уши навострил, слушает, чего она…

Мельник сел на камень, обхватил руками голову, Шайтан снова: «Оп!» — и в голове у него. Голова у Мельника огнем горит, гудом гудит, то Шайтан в ней злится, когти кусает. Нет, думает Мельник, будь что будет, а должен я ее обнять, должен Бекиром стать!

А Шайтану только намек дай, кем хочешь оборотится — велик ли для него труд? Выскочил у Мельника из головы, и на пашню.

У Мельника голова враз остыла, сам над собой смеется — и чего это я удумал? И слух вернулся, слышит, жернова вхолостую крутятся, пошел воду перекрыл. Увидел за чувалами место, где с Фатьмой грех имел, жалко ему стало зерна, что ей отдал, взял из одного мешка мучицы отсыпал, из другого — зерна, возместил убыток.

Шайтан Акчу сильно ревновал. К земле ревновал, по которой ходит, и к парню богатому, и к Мельнику, и к Богу ревновал, несмотря на то, что Шайтаном был. Не терпелось Шайтану в своем облике к ней в сон явиться. Чтоб проснулась и хоть совестно ей, а сказала мужу: «Что хочешь, то и делай, Бекир, виновна я пред тобой, Шайтан меня соблазнил!»

К Фатьме-то он как дорогу нашел? Фатьма раньше первой красавицей была. Бекира любила, замуж за него хотела. А Бекир ее не взял, ты, говорит, в ханском доме росла, мне такую жену содержать непосильно.

Оно и правда, мать Фатьмы бывала в домах у богатых людей, им прислуживала, а Фатьма танцевала, пела, забавляла их всячески.

Отказался Бекир от Фатьмы, Шайтан и пролез к ней в сны. Одну ночь Бекиром явился, обманул, совратил, другую, третью, а там она и въявь начала грешить с кем ни попадя — оступилась баба, сбилась с пути…

…Сидит Шайтан возле пашни, где тропка кончается. Быки Бекировы как раз в ту сторону шли. Бекир на плуг налегает, на быков покрикивает:

— А ну, пошевеливайтесь!..

Голос Бекиров до гор долетает, на лбу у него капли сверкают, лицо как из меди кованое. Чисто Бекирово сердце, и ведет оно его из одного края пашни в другой, подальше от хитростей да козней, да прочих шайтанских пакостей. И сладка ему жизнь, и кругом все лучше нельзя.

А тут Шайтан раз — и обернулся Бекиром! Лицо как из меди кованое, на лбу капли сверкают. Только у Бекира на лбу пот горячий, а у Шайтана — холодный, мертвый пот. А так человек как человек и мир слышит, как человек. Людские голоса слышит, птиц слышит, как речка журчит, слышит. Плетка свистит над бычьими спинами — слышит, земля стонет под плугом — слышит… Два пахаря подрались, кричат — слышит.

Струсил Шайтан — больно шумно, чуть было опять свое обличье не принял. Не ведал раньше, каково человеком быть, всю жизнь одно знал — козни строить да тешиться. Собак дразнить, на конях ночами скакать, козла на скалы взгромоздить, кошек стравливать — это его дело. А людей друг на дружку науськивать — тут у него помощники были: Мельник, бабка Фаты, Молла, Кази… Не будь их, плохо пришлось бы Шайтану.

Не нравится Шайтану на пашне. Ошалел он от шума, голосов всяких… Уйти, не уйти?.. А быки, видно, учуяли его, ушами прядают, хвостами крутят, с места не стронутся. А пахари не поймут, в чем дело, знай быков нахлестывают:

— Чего встали, проклятые?!.

Бекир на дорогу поглядывает, пора бы Акче прийти. Не видно. Парня того богатого вспомнил, потом Мельник на ум пришел. И сразу в ушах слушки да шепотки, что по деревне гуляют. Снял Бекир плетку с плеча, давай быков охаживать…

Шайтан в Бекировом обличье на краю пашни ждет. Бекир все ближе подходит, ругается на чем свет стоит, быков плеткой хлещет…

А пахарям-то обоих видать: и Бекира, и Шайтан-Бекира, только им это пока ни к чему. Идут себе за плугом, руки-то будто прикипели к чапыгам, за руками своими идут.

Шайтан-Бекир стоит, поглядывает кругом. Притерпелся немножко. Плуг полосы на земле оставляет, а Шайтан думает, что это плуг землю грызет. Шорох, шелест кругом — Шайтану тоже по нраву — думает, сплетни ползут.

Как принял Шайтан человеческий облик, сразу есть захотел. Направо глянул — ничего подходящего, налево глянул — опять ничего, вверх, вниз кинул взгляд — ничем не поживишься. Плюнул Шайтан: «Тьфу!»

Первые его слова были, как начал среди людей жить. Так и остались носиться в воздухе.

Бекир хлестал-хлестал, понукал-понукал быков, из сил выбился. «Тьфу!» — говорит. А быки чем ближе к Шайтану, тем хуже: головами мотают, хвостами крутят, хоть ты их насмерть забей!..

Встал Бекир, пот вытирает, Шайтан — тоже. А Бекир видит, на краю пашни человек стоит: в его обличье, в его одежде — вроде знакомый. Улыбнулся Бекир, сделал к Шайтану шаг-другой… Шайтан тем же манером — ему навстречу. Вздрогнул Бекир, замер на месте, стоит, по коже озноб пошел. Шайтан тоже стоит, замер — он ведь теперь только то и может делать, что Бекир. Хотел Бекир крикнуть: «Эй, кто ты?!», да голоса нет. И Шайтан тоже хотел спросить: «Эй, кто ты?!», да голос пропал.

Подошла Акча к пашне, а крутом невесть что творится. Кони ржут, на дыбы встают. Птицы кричат, крыльями бьют. Быки ярмо сбросить хотят, бьются об него головами. Жуки, букашки, таракашки — туча, весь мир заполонили. Травы замерли, цветы закрылись, поникли.

Собаки по деревне брешут-заходятся. Куры кудахчут, петухи кукарекают. Древесные лягушки место ищут — себя убить, водяные лягушки в воду попрятались — сидят, не вылезают — вот-вот нутро лопнет. А пахарям забава: что это с божьими тварями делается?..

Птицы в небе бились, бились, помирать стали. Сыплются с неба мертвые птицы, а людям невдомек, в чем тут дело, смеются: давай их в казан! Угощенье само явилось!

Стоит Бекир возле своих быков, Шайтан-Бекир тут же неподалеку. Акча вышла на пашню, идет к Бекиру. Видела, стоит кто-то рядом с ним, на сына Кази похож, чего ему тут понадобилось? А Шайтан, как увидел Акчу, икать начал. Не знает Бекир, что делать. Крикнул испуганно:

— Акча!

И Шайтан тем же голосом:

— Акча!

Она так и замерла меж двух Бекиров. Засмеяться хотела, что, мол, за шутки такие, Бекир? Да не знает, кому сказать: тому или этому. Бекир шагнул к Акче, Шайтан — тоже.

— Ты кто?! — спрашивает Бекир, а сам даже охрип от злости.

— Ты кто?! — Это Шайтан тем же голосом.

У Акчи со страха ноги подкашиваются:

— Бекир, ты что? С ума сошел? — А кому говорит, не знает, не знает, какой из них настоящий Бекир.

Подскочили к ней оба Бекира и давай лупить:

— Выходит, правда, Шайтан в тебе?!

От Шайтановых побоев и боли нет, не бьет — поглаживает. Потому Акча — к нему, не к Бекиру жмется.

Набежали со всех сторон пахари, окружили, разняли Бекиров.

— Почему, — говорят, — вас двое? Кто это такой, Бекир?

Оба головы подняли, смотрят… Оба одинаковые. Не знают пахари, что и делать: плакать или смеяться, бежать или оставаться…

— Не знаю, — говорит Бекир, — кто он, этот сукин сын!

— Это ты сукин сын! — кричит Шайтан Бекировым голосом. — Отойди от моей жены!

И пахари, и Акча, да и сам Бекир — все сперва думали, подстроено это, шутка вроде. А как Шайтан крикнул такие слова, испугались все. Замолкли, жмутся друг к другу…

Акча как полоумная: то к Бекиру кинется, то к Шайтану метнется. Потом села на землю, закрыла лицо руками, плачет-заливается.

— Да что ж это такое?! — кричит Бекир и сам чуть не в слезы. Потом как бросится на Шайтана!.. Броситься он бросился, да тут же и упал, споткнулся. Вскочил, замахнулся кулаком, только все зря — опять будто кто схватил его да бросил Шайтану под ноги. Растащили пахари Бекиров, стоят, смотрят…

Один говорит:

— Чудеса, ей-богу!

Другой повернулся к Акче, усмехается:

— Чего плачешь-то? Скажи лучше, который твой муж?

Вроде как в себя пришли пахари, осмелели. Один наклонился к другому, шепчет:

— Ты не гляди, что она слезы льет, это ее штуки. Бабы такое устроят — никакому Шайтану не удумать!..

Зашумели пахари на Акчу:

— Протри глаза да смотри! Кто лучше тебя твоего мужа знает?!

Поднялась Акча с земли, на Бекира глянула, на Шайтана. А мужики стоят, пересмеиваются…

У Шайтана в глазах такая ласка, такая сладость, глаз не оторвешь. А на Бекира взглянула: собака цепная! И утешила Акчу ласка в Шайтанском взоре, полегчало у нее на душе. Совсем уж хотела к Шайтану подойти, да не осмелилась. Глянула на людей, села опять на землю — плачет.

— Братцы! — кричит один из пахарей. — Да скажите вы бога ради, который из вас Бекир! Сами скажите!

Шайтан смеется:

— Да что ж ты меня не узнаешь? Спятил, что ли?

Вскочила Акча, бросилась к Шайтану, за шею обнимает:

— Бекир! Скажи, что такое?!

Обнял Шайтан Акчу, и так ему захотелось растаять-раствориться, чтобы в нее пролезть, еле удержал себя в человечьем обличье.

А Акча у него в руках чуть живая, вот-вот сердце зайдется.

Повернулись пахари к настоящему Бекиру, смотрят. А у того лицо от злости перекосило, руки трясутся, голос хриплый:

— Эх, Асад, какой же ты после этого сосед?! Сколько раз мы с тобой хлеб-соль делили? С малых лет вместе росли! Не стыдно тебе?!

Асад только рукой махнул.

— Да что я могу поделать, раз вы на одно лицо!.. — Повернулся к Шайтану. — Ну ты скажи: знаешь меня?

Шайтан смеется:

— Как же мне тебя не знать, если мы с тобой вместе дурили: коню Угуроглу вместе хвост обрезали! Косы стригли жене Кара Теймура! Домрулу воду на поле пускали! А Фатьму кто обманул? Кто с ней поиграл, поиграл да бросил?

Смеется Асад, и другие тоже, не считали они такое зазорным.

— Надо ж, — говорит Шайтану Асад, — помнишь! А я просто и думать забыл! — Повернулся к Бекиру, все, мол, нашелся настоящий Бекир, а кто ты, знать не знаем.

У Бекира от злости и голоса нет, хрипит как задушенный:

— А когда Домрулу воду на поле пустили, кто тебя в тростниках прятал? Кара Теймур с кинжалом бросился, кто тебя от кинжала спас? Быка в упряжку кто тебе давал? Кто Акчу сватать посылал, я или не я? Как же ты меня после этого предаешь?!

Акча как бросит Шайтана — и к мужу. Пала перед ним на колени, ноги обнимает, слезами обливает… Мужики головами крутят, то на одного Бекира посмотрят, то на другого… А один и говорит:

— Да оба они Бекиры! Ей-богу!

Сказал, и вроде и от сердца отлегло. Опять зашевелились, загомонили, похохатывать стали. Но потихоньку, потому как и смешно, и страшновато. Шайтан тоже смеется. Бекир головой потряс, глаза протер, глядит на него: через плечо плетка перекинута, на ногах чарыки остроносые, опорки — все как у него самого.

Асад вышел вперед, на одного Бекира посмотрел, на другого взглянул и говорит:

— Вот что: раздвоился ты, Бекир! Ей-богу!

Ничего не сказали на это Бекиры, ни тот, ни другой.

У Шайтана голова распухла от шума. Кругом стук какой-то… И под ногами стучит, и над головой стучит, и в людях, в середке, стучит: «Тук-тук-тук…» Глянул Шайтан в Бекировы глаза и струсил: отступил на два шага.

— Не подходи! — кричит.

А Бекир вперился в него и глаз не отводит. Шайтану хоть бросай эту шкуру да беги. Да поздно бежать-то: бросился к Акче, схватил за руку. Бекир подскочил — хвать за другую!

Акча, бедная, бьется, никак не вырвется. А пахари — какое помочь! — сами рады удрать подальше. Увидели Акча, Бекир и Шайтан, что убегают они, закричали все разом:

— Аса-а-а-ад!

Остановился Асад.

— Нельзя так, — говорит. — Женщина ведь. Не бросишь…

— А что ж делать-то?

— В деревню надо вести.

Тронулись все в деревню. Впереди пахари, за ними Акча, по правую руку у ней один Бекир, по левую — другой.

Вот так Шайтан, тот, что днем в сердце к людям влазил, ночью в сны их прокрадывался, на мельнице пылью мучной оборачивался, в ущелье — бураном, в поле — ветром, стал теперь человеком.

А пахари, что недавно дрались-куражились, застыдились вдруг, глянуть друг на дружку совестно. Один покачал головой:

— Вон какое на свете творится! А мы-то с тобой в драку — и чего не поделили?..

* * *

А по деревне крик, шум: Бекир раздвоился!.. Кого только ноги держат, все навстречу бегут. И кто знает, и кто не знает, кричат друг дружке:

— Бекир раздвоился!

Одни смеются, смешно им, другие боятся. Бабам, тем любопытно, хихикают, руками рот закрывают…

— Господи, спаси и помилуй, чего довелось увидеть!.. Шайтан-Бекир смотрит, люди кричат, шумят, копошатся… И страх у него внутри, ведь во всех в них внутри побывал — вдруг узнают? Увидел бабку Фаты, от радости хвост хотел в рот засунуть, а его нет, хвоста-то, пришлось палец прикусить, как люди делают. Мельника увидел, опять радость — чуть сам из себя не выпрыгнул. Смотрит, Фатьма стоит голая. Это она Шайтану голой видится, потому что такой ее запомнил…

Собрался народ. Асад осмелел, посмеивается…

— Так и так, — говорит, — глядим, а они оба Акчу бьют. Один-то Бекир, пускай бьет — на то он муж, а другой чего? Стоим, ошалели, ничего в толк не возьмем. Видим только: стало у нас два Бекира!

Кто смеялся, не смеется больше, кто шутил, сомневаться начал. Стоят, вздыхают…

А Акча плачет, что ей остается?

Шайтан поглядел на Фаты, на Мельника. Улыбнулся им, головой кивнул. И Фаты, и Мельник ответили ему, здороваются. Фаты показывает на Шайтана:

— Это, — говорит, — настоящий Бекир!

— Откуда ты знаешь?

— Разве не видишь: узнал меня!

Смеется Шайтан. А усмешка его, она как сеть, всех опутывает. В усмешке его свет какой-то, свет не свет, а вроде сияние. Показывают люди на Шайтана:

— Этот! — говорят. — Он Бекир! Среди нас вырос, как нам его не признать?

Посмотрел на них Бекир, опустил голову. Понял: не убедить ему людей, что он Бекир. Он уж и сам себя боится, то на руки свои поглядит, то на ноги. Поднял голову, видит: Акча с Шайтаном стоит, прижалась к нему, не смог Бекир на такое смотреть, отвернулся. Значит, решил, такая ему кара от Бога. Не сказал он больше ни слова, пошел к дому.

А Шайтан прямо тут, у людей на глазах Акчу целует, милует, руки длинные стали, обхватил ее всю. Такой объял Акчу огонь, будто ее сразу двое милуют. С Бекиром так не было, не мог он так сладко дышать. Захмелела Акча от той сладости, чуть память не потеряла. А Фатьма поглядела вслед Бекиру, обернулась к Акче, усмехается: эх ты!..

Пришел Молла, прочитал молитву. Акча Шайтана домой повела. Подходят к дому, а перед калиткой Бекир стоит. Акча с Шайтаном мимо него прямо в дом. Шайтан обернулся, глядит на Бекира, посмеивается. Объял тут Бекира смертный страх, кричит что есть силы:

— Акча-а-а!..

А та уже ничего не слышит, Шайтан у нее в душе заправляет. Вошла с ним в дом.

Собралась вся деревня, глядит на Бекира. Старики в страхе. Ждали они от Бога кары за грехи свои, и так считают, что двойник Бекиров с неба явился.

Одна женщина, худая, костлявая, спрашивает вдруг Бекира:

— Да скажи ты, разнесчастный, Бекир ты или нет?..

Тот вдруг как от сна пробудился. Посмотрел вокруг…

Птицы в тревоге крыльями бьют, конь ржет, мечется, постромки рвет, вспомнил, как Шайтан его коня мучил, и понял вдруг, что все это Шайтанские дела. Усмехнулся и говорит:

— Шайтан я.

Испугались люди, и не так слова самого «Шайтан», как усмешки Бекировой. Бабка Фаты заохала, давай себе ногтями лицо драть!

— Люди! — кричит. — Камнями его!.. Камнями забить!

Мельник схватил с земли камень.

— Камнями его!.. — кричит.

Фатьма выскочила вперед.

— Что вы делаете?! Да он всех нас сейчас в ишаков оборотит, в собак!.. Перегрызем друг друга! Если уж он Бекиром оборотиться смог, что ему ишак или кобель?!.

Поостыли люди, на землю покидали камни. Озираются по сторонам, переглядываются, к собачьему лаю прислушиваются — кому хочется в ишака или хуже того — в кобеля оборотиться?

Одна Фатьма не испугалась, стоит перед Бекиром, улыбается.

А ребятишки скачут вокруг него, кричат:

— Шайтан, Шайтан! Дай гостинца нам! Богу на досаду, нам на усладу!..

Остановились люди, ждут, что будет. Может, думают, сейчас дымом в небо уйдет, птицей под облака взовьется, лозой виноградной оборотится, кому что в голову пришло, тот того и ждет.

А Бекир пошел, идет и не оглянется. Кто-то из парней и говорит мужу Фатьмы:

— А твоя баба Шайтану приглянулась! Да и он ей, видать по всему, люб. Будешь теперь бесплатно пить-есть!

* * *

Завечерело. Овцы блеют, коровы мычат, собаки брешут… Люди от мала до велика все под одеялами прячутся. Думают, Шайтан по деревне ходит, одного за другим в кобелей превращает…

А Акча с Шайтаном за свадебным пологом. За тем самым, где он на кисточке висел да от зависти хвост кусал.

Акча уж совсем сомлела. Хотела сказать: «Бекир, в трубе кто-то шумит», да язык не ворочается, обняла Шайтана.

Тот от радости облик потерял, как воздух прозрачный стал, Акча не заметила, обняла и к груди прижала.

Шайтан даже плюнуть хотел: «Тьфу!..» Потому что, как прижала его Акча к груди, опять этот шум: «Тук-тук-тук!..» — чуть не оглох Шайтан. И так ему вдруг захотелось удрать от Акчи к бабке Фаты, к Мельнику, даже нос зачесался…

А в деревне тихо. Будто сунули ее в корзину и опустили тихонечко в ночную темь. Боятся люди Шайтана — пикнуть никто не смеет.

А Фатьма лежит в темноте, без сна мается, Бекировы глаза перед ней, а в глазах — слезы и неизбывное горе. Лежала, лежала, не выдержала. Встала она, а муж ей:

— Чего поднялась?

— Бекира жалко. Пойду поесть снесу.

— А не боязно?

— Чего бояться!..

— Ладно, иди… Только попроси уж тогда гостинцев детям, и на пропитание, скажи, пускай даст. Шайтан богатый, у него всего полно!

Встала Фатьма, взяла чорек — лепешку, пендир[9], завернулась в шаль и пошла.

А Бекир возле своего коня. Конь прижался к нему, спит стоя. Бекир никому больше не верит, только коню своему верит да еще быкам. И себя уж бояться стал. Глядит на руки мозолистые, на ноги, в чарыки обутые, и сам не поймет: его они или не его.

Поднял голову, видит, Фатьма идет. Подошла тихонечко. Бекир крикнуть хочет, голоса нет. А Фатьма гладит руками его лицо, гладит, гладит…

— Фатьма! — говорит он. — Ты что — тоже раздвоилась?

Покачала она головой.

— Нет, — говорит, — я все та же. Какой была, такой и осталась.

Обняла Бекира за плечи, села рядом.

— И чего ты меня в жены не взял? Не случилось бы с тобой этой беды.

Плачет Фатьма, муж плеткой учил, слезинки не уронила, а тут ручьем разливается. Плачет Фатьма, слезы ее горькие всю деревню омыли, быков беснующихся, коней ржущих, птиц, мечущихся под облаками…

Все забыла Фатьма, мужа забыла, детей забыла, будто она да Бекир на всем белом свете, обнимает, шепчет ему;

— Признала я тебя… Ты Бекир, любимый… Да ведь только я одна признала, что ж делать-то будешь?

…С первыми петухами Фатьма домой возвратилась. Кое-где собаки побрехивали. А Бекир запряг быков да за пахоту — до рассвета полполя вспахал.

Утром проснулась Акча. Сперва ничего вспомнить не могла. Два Бекира… Сон, не сон… Толкнула Шайтана, тот вздрогнул, вскочил сразу.

— Вставай! — говорит Акча. — Быков иди запрягать, на пахоту пора.

Быки у ворот стоят привязанные. Один холощеный был. Такому что Бекир, что Шайтан — все едино, сам в ярмо голову сует. Запряг Шайтан того быка. А другой, как учуял Шайтана, затряс головой и ни в какую! Шайтан его за уши тянул, тянул, чуть уши не оторвал.

Вышла Акча во двор, глядит, быки задом наперед запряжены. Засмеяться хотела, смеха нет, крикнуть — голоса нет, заплакать — слез нет. Холощеному быку все едино, стоит жвачку жует. А другой бык беснуется, головой об ярмо колотится. Взмыкнул, да и повалился замертво.

Акча кричит:

— Сними ярмо! Сними!

Снял Шайтан ярмо, только бык не поднялся, лежит, ноги вытянул. Если б от Шайтана зависело, не остался бы он больше человеком. Ветром, пылью, ураганом — только не человеком! А что поделаешь, не может он Акчу ослушаться, приказа ее не выполнить.

— Соседей зови! Воду неси! Резать надо скорей! Свежевать!

Прибежали соседи, смотрят, а быков-то Бекир задом наперед запряг. Переглянулись, если б кто первый осмелел, засмеялся, все б расхохотались. Только никто не смеется, стоят, головы опустили. Ребятишки голозадые набежали со всех сторон, увидели, как быки запряжены, со смеху покатились.

Тут и взрослые посмеиваться стали. Такой хохот поднялся, что ребятишек уж и не слышно. И страх, что с вечера деревню в когтях держал, разом выветрился. От дома к дому, от двора к двору весть перекатывается: «Бекир быков задом наперед запряг!..»

Шайтан смотрит, кругом хохочут, тоже смеяться стал. Акча не выдержала, вышла вперед, да как даст мужу по голове, да как закричит:

— Чтоб мое горе вам вдвое!.. — Села возле быков, плачет. Холощеный бык жвачку жует, а Акча плачет, заливается, понять не может: с чего это Бекир таким сделался?..

А ребятня голозадая скачет вокруг Шайтана; поют, как взрослые научили:

— Шайтан, Шайтан, положи деньгу в карман!

— В казане чтоб густо, в тендире непусто!..

* * *

Прослышали в округе, что Бекир-хлебопашец раздвоился, и приехали в деревню люди узнать, правда ли это. На верблюдах приехали, и на быках, и на конях, и на ишаках.

Аксакалы прибыли на верблюдах: голова в чалме, борода до пояса. Важные — им только на верблюдах и ездить. Впереди всех ехали, выше всех возвышались.

Въехали в деревню, боязно им. Никто голоса не подает. Собаки залаяли — страшно им, птицы запели — пугаются. От любого шороха вздрагивают — больно уж про ту деревню слухи страшные.

А народ здешний на улицу вышел, стоят, глазеют на прибывших гостей. Давно уж к ним в деревню никто не жаловал, ни в радости, ни в горе не навещали. Шайтан у них гнездо себе свил.

Глядят люди на стариков, что на верблюдах сидят: и бороды одинаковые, и наряд на всех одинаковый, и верблюды под ними — не различишь.

— Шайтан прибыл! — кричит народ. — В трех лицах! Вот старики: трое — все на одно лицо!

Один из стариков погладил бороду:

— Введут нас в грех.

Другой решил вразумить неразумных:

— Мы, — говорит, — потому прибыли, что с Бекировым отцом друзья были. Услышали, беда, и приехали.

А Домрул-удалец соседу шепчет:

— Я гляжу, быки у них хороши!

А у того из глаз Шайтан выглядывает.

— У них, — отвечает, — и верблюды неплохи. — И кричит старикам: — Дедушка! Сколько из твоего верблюда ишаков можно сделать?

Первый старик глянул на него сверху, верблюда своего оглядел:

— Таких, как ты, штук семь выкроишь.

Засмеялись люди, хохочут, им что — только бы позабавиться.

А Домрул-удалец с быков глаз не сводит. Люди видят, подмигивают ему, давай не упусти случай.

Домрулу-удальцу украсть — раз плюнуть: верблюда — в кармане, слона — в кулаке спрячет.

Окружили люди гостей, толпятся, скотину ихнюю разглядывают. А у верблюдов, коней да быков от того погляду мороз по коже. Ни на шаг от хозяев не отходят.

Акча стоит в дверях, смотрит. Шайтан-Бекир тут же, рядом стоит, посмеивается. Подошли старики, увидели Шайтан-Бекира.

Обернулся один из аксакалов к толпе, спрашивает:

— Этот раздвоился?

— Этот! — отвечают все разом.

Шайтан-Бекир смотрит на старика, посмеивается. Засомневался старик.

— А где ж его двойник-то? — спрашивает.

— Ушел, — отвечают. — Как молитву сотворили, так и убрался.

— Выдумки это, — сказал приезжий. — Не может из одного человека два сделаться.

Смотрит аксакал на Шайтана, а у того в глазах мельтешит что-то, будто тысячи огоньков мерцают.

Видят гости, не в себе человек — не то что поздороваться со старшими, слова сказать не умеет. «Помешался, — решили. — Умом тронулся».

Высказали свою догадку: «Помешался Бекир. Умом тронулся».

Услышали это люди, обрадовались. Умом тронулся. Эка невидаль! Сколько их ходит, умом тронутых, один, два помешанных — без этого деревни нет. А вот чтоб из одного человека два вышло — беда невиданная.

Рады люди забыть, что двое их было, Бекиров. Акче думается, дурной сон то был, а Фатьма нет, Фатьма знает: настоящий Бекир ушел из деревни.

Фаты кричит-клянется:

— Не было двух Бекиров. То Шайтан был. Сама видела! Как прочли Молла с Казием молитву, он, гляжу, и пошел, пошел, закрутился огнем-дымом и в небо! Чтоб мне чирей на язык, если вру!

Мальчонка голозадый, зубы щербатые, тоже подхватил;

— И я видел! Огонь как взовьется!.. Я хотел сказать, да побоялся.

Повернулась Фатьма, за деревню пошла, на пашню.

А мальчишки кричат ей вслед:

— Шайтан! Шайтан! Дай гостинчика нам! Богу на досаду! Нам на усладу!..

* * *

Посылает Акча Шайтана по воду:

— Бери казан, принеси воды!

А Шайтан понятия не имеет, как это воду носить. Ладно, думает, погляжу, как другие, так и я.

Пришел на речку, только как ни примерялся — так и этак заходил, — ничего у него не получается. Хотел было исчезнуть-пропасть, да Акча приказала воды доставить, не может он ее приказа ослушаться. А на берегу девушки собрались, глядят, потешаются. Услышали парни, пришли, видят, Бекир воды набрать не может, тоже смеяться стали. Не зря, видно, тот дед сказал: «Помешался Бекир».

Видит Шайтан-Бекир, что смеются, и сам давай смеяться. А парням что, им только позабавиться.

Один и говорит:

— Бекир! Ты казан в воду и садись на него!

Шайтан так и сделал. Залез в речку, а вода ему выше пояса, приятно — будто кто ноги почесывает. Захотелось даже водой стать.

А парни, девки на берегу смотрят, со смеха покатываются.

— Раздевайся, Бекир!

— Попляши, Бекир!

— Вот молодец!..

Прибежала Акча, схватила Шайтана за руку, вытащила из воды. А сама плачет: и стыдно ей, и зло берет, и Бекира жалко. Какой парень был: и собой красавец, и работник — лучше нет, и вот тебе — помешался!

А Шайтан то на людей поглядит, то на Акчу. Чего они кричат?.. И чего Акча плачет? Да и как ему это знать? Облик человеческий принять еще не значит человеком стать.

Ведет Акча Шайтана домой, в шею толкает:

— Иди, проклятье мое!

Сели они перед очагом. Дым от головешек вьется, кольцами вверх уходит. Так и зовет, так и манит, давай, мол, со мной!.. Акча глянула на мужа, глаз его испугалась, вздрогнула:

— Вставай! — приказывает ему. — Спать иди!

Улегся Шайтан в постель, закрыл глаза.

Устроили гостей на ночлег. Потом собрались, пошептались, пошептались, да и прирезали всех быков.

Освежевали их, поделили добычу, по домам разнесли. И все: видеть не видели, слышать не слышали. В каждом доме пир горой, мясо жарят, ребятишкам сказали, это, мол, вам от Шайтана гостинец. И Молле его долю снесли, и Кази не забыли. Сказали только, вы уж не забудьте: быков у наших гостей не было.

Старуха Фаты за гостями ухаживает, мясцом угощает:

— Не стесняйтесь, гости дорогие, кушайте на здоровье! Уж мы вам так рады, так рады! Угощайтесь, кушайте безо всякого стеснения, как собственное свое кушайте!

Угощаются гости, едят, пьют и думают про себя: зря мы про эту деревню худое думали. Хорошие они люди, веселые. Оттого и не старятся. Фаты уж на что стара, и та замуж не прочь.

Нахваливают гости хозяев, отужинали, спать полегли.

А люди ходят сытые, довольные. Пляшут да играют. Играют да пляшут. Что им Шайтан? И почище Шайтана дело обделали.

Наступило утро. Верблюдов привели, черпаками, попонами покрыли, коней привели, заседлали, ишаков привели, паланы на них положили, а быков не ведут.

Стали гости прощаться.

— Спасибо вам, дорогие хозяева, за хлеб, за соль. Премного вами довольны; только и узнали мы вас по-настоящему, не чужие ведь, одного корня побеги. Теперь вот быков наших приведите, мы и отправимся с богом. И чтоб вам больше Шайтана в глаза не видеть!

Переглянулись жители деревни, один выходит вперед:

— Спасибо на добром слове, дорогие гости. Спасибо, что приехали, проведали нас. Не чужие ведь мы, один корень, а не приезжать — не видеться, и чужими стать можно. Счастливого вам пути. А вот быки… Разве были у вас быки?

— Были, сынок, — говорят аксакалы. — Были у нас быки, вот эти молодцы на них ехали. — И показывают на парней, что на быках прибыли.

Тогда еще один человек увещевать принялся:

— И что это вы заторопились, дорогие гости? Погостили бы денек-другой. А насчет этих парней, так они не на быках, они пешие пришли.

Старики бороды погладили, переглянулись, плечами пожимают. А те, что на быках приехали, головы повесили, глаза протирают, щеки себе щиплют: были у них быки или не были?

Выходит вперед Фаты:

— Чтоб мне, — говорит, — завтрашнего дня не увидеть, коли совру! Эти вот молодцы на ишаках приехали, те на конях, аксакалы — на верблюдах. Быков не было.

Гости только головами качают.

Выходит вперед Мельник.

— Если нам веры нет, к Молле пойдите. А можно к Кази. Уж им-то нельзя не верить.

Пошли к Кази, впереди гости, за ними народ толпой. Домрул-удалец в сторонке стоит, на верблюдов поглядывает.

Кази вышел гостям навстречу.

— Милости прошу, рабы божьи!

Гости вперед выступили. Тут Мельник и спрашивает:

— Скажи, Кази, да пошлет тебе Всевышний благополучие, на чем эти люди к нам пожаловали? — И показывает на тех, у кого ишаки.

— На ишаках, — отвечает Кази.

— А эти? — спрашивает Мельник и на тех показывает, у кого кони были.

— Эти на конях прибыли.

Показывает на тех, чьих быков съели:

— А эти? Они говорят, на быках.

— Эти рабы Божьи пешочком прибыли. Быков у них не было.

Отправились к Молле. Тот, как увидел их, сразу встал:

— Знаю, люди добрые, знаю, чего пришли. Не было у вас быков. — Поглядел строго на тех, кто на быках приехал, и говорит: — Молитесь, рабы Божии! Скажите: «Грешны мы: пришли пешими, а теперь быков требуем!»

Те руки к небу, просят у Бога милости:

— Прости и помилуй нас, Господи, за грехи наши! Пешими пришли, пешими! Не было у нас никаких быков!

Раз Молла такие слова сказал, значит, и вправду не было быков.

Забрались старики на верблюдов, вознеслись на четвертое небо. Конные на коней сели, те, что на ишаках приехали, — на ишаков. А здешние люди все верблюдов, коней да ишаков за уздечки хватают, уговаривают гостей: не уезжайте, мол, погостите.

Не послушались гости, уехали. Едут в четыре этажа: в четвертом, самом верхнем, — старики на верблюдах, третий этаж — конные, второй — что на ишаках, а те, что на быках приехали, — теперь в первом — пешком идут. Старики на верблюдах у пеших спрашивают:

— А что у вас, и правда быков не было?

Пешие отвечают:

— Не было у нас быков, так пришли, пешие.

Замолчали аксакалы.

Ехали, ехали, вдруг слышат голос из-под скалы:

— Спасите, люди добрые! Не дайте пропасть живой душе! Скала обвалилась! Задавит!..

Бросились пешие к скале. Видят, стоит человек, плечами скалу подпер, а сам криком кричит:

— Держите, падает! Ой, раздавит!..

Схватились люди за скалу, держат. Других на помощь зовут:

— Помогите, не удержать! Скала на человека падает!..

Соскочили всадники с коней, с ишаков, подбежали, подлезли под скалу, держат. А человек под скалой кричит, надрывается:

— На помощь! Не удержать! Сейчас упадет, всех раздавит!..

Аксакалы приказали верблюдам лечь.

Легли верблюды, старики слезли, тоже за скалу схватились, держат. А человек как выскочит из-под скалы, вскочил на верблюда, а тут и другие такие же из-за скал повыскакивали. Вскочили на верблюдов, на коней, на ишаков — и поминай как звали. А гости как держали скалу, так и стоят, держат — боятся, рухнет на них…

…Деревня сытая, довольная, опять Шайтан гостинчика им послал. Порезали верблюдов, мясо едят. Наелись, веселиться хотят.

— А ну, Бекир, попляши!

— Бекир! Покажи, как Акчу целовал.

— Вот молодец!.. Что за парень!..

Акча всю деревню обошла, мужа своего ищет. Вдруг видит, стоят люди, в ладоши хлопают, а Бекир ее в середке пляшет. Схватила его за руку, дала подзатыльник, домой гонит.

— Навязался на мою голову. Чтоб ты сдох!..

Так и жил Шайтан месяц за месяцем, все она его по голове лупила.

* * *

В деревне любят над дураками смеяться. Так и с Шайтан-Бекиром. Соберутся вокруг него, пляши да пляши. Раз как-то ребятишки черешню ели, давай в него косточками плевать. Один озорник прямо в глаз угодил. То ли от боли, то ли со страха, взвился Шайтан чуть не до небес, закрутился вихрем… Да упал на землю и прямо на Акчу угодил. А та опять как даст ему по макушке.

— Чтоб ты сдох!..

Стала она очаг топить, а тут Шайтан под руку. Наподдала она ему, а он захохотал да прямо в огонь! И из трубы дымом вылетел. Все с перепугу на колени попадали. Который год никто Бога не вспоминал, а тут сразу:

— Спаси и помилуй, Всевышний!..

А Акча как стояла перед очагом, так и свалилась без памяти. Побрызгали ей в лицо водой, пришла в себя. Она тяжелая была, на сносях. Начались у нее схватки. Женщины скорей мужиков за дверь. Родила Акча девочку, на голове волосы — хоть косу плети. И стало то дите расти не по дням, по часам, и не по часам, а прямо на глазах у тех женщин. Испугались они и бежать! А мужики кричат:

— Убить ее, это Шайтан!..

Ворвались в дом с топорами да с вилами, а дите как прыгнет в очаг, обернулось дымом и вылетело из трубы вихрем. Закрутились, перевились друг с другом два вихря и помчались невесть куда. Новые деревни, новых людей искать, чтоб среди них жить, козни свои творить. Потому что только люди Шайтану житье дают. Не будь на свете людей, давно бы уж он вывелся, пропал.

Люди по домам попрятались. Сидят, дрожат, конца света ждут. День сидят, два сидят, неделю сидят…

И вот как-то утром слышат, Фатьма кричит:

— Выходите, люди добрые! Бекир пришел! Настоящий!

А у людей уж ни во что веры нет, в самих себе сомневаются. Но все-таки «настоящий», кричит, выходить начали, поглядеть, как он там, настоящий Бекир.

Глядят, точно Бекир. Только злой, хмурый. Коня и быков против дома поставил. Вспомнили люди, что тут у них Шайтан вытворял, как над ними мудровал, головы повесили. А кругом мирно, так спокойно…

Подошла Фатьма к Бекиру и встала с ним рядом.

Сара Назирли (1944–2014)

МУЖЧИНА СТАРОЙ ЗАКАЛКИ

© Перевод М. Гусейнзаде

— Сынок! Осторожней! Смотри, не упади! — Гасан Мамы с опаской поглядывал на человека, собиравшего виноград с верхушки высокого тополя. — Ты корзину-то упри! В дупло упри, чтоб не мешала!

— Да где я возьму дупло? — проворчал тот, на дереве, вешая корзину на сучок. — И ведь придет в голову: лозу — на тополь!?

— Что ты, сынок! Осенний виноград, да и кишмиш, они солнце любят. Чем выше дерево, тем лучше, да еще надо чтоб ветвей поменьше было. А какое дерево выше тополя? Плодов от него все равно нету. Пускай хоть виноград поднимает ближе к Богу.

Послышался треск сучьев: сорвавшись с сучка, корзина рухнула вниз и закачалась на веревке в нескольких вершках от земли. Сплетенная из тонких ореховых прутьев, корзина имела вид продолговатой воронки с выпуклым днищем. Ручка у корзины была веревочная. Тот, кто влезал на дерево, брал веревку, один ее конец пропускал в петлю на ручке, другой привязывал к поясу. Добравшись до винограда, корзинку подтягивали к себе. Насколько незаменима такая корзина, видно было, когда она наполнялась и надо было освободить ее. Корзину осторожно опускали вниз, понемногу ослабляя веревку, колышек на конце корзины раздвигал ветки, листву, и гроздья винограда в целости и сохранности достигали земли. Стоявший внизу человек опрокидывал виноград в таз, а сборщик вновь подтягивал корзину к себе. Служила такая корзина и для других надобностей. Под нее, например, сажали петушка, предназначенного для приготовления лапши; откармливали, чтоб был под рукой, когда придет его час. Застелив изнутри соломой, в корзину клали яйца, усаживали на них наседку. А иной раз, когда надо, чтоб курица неслась, цыплят от нее отлучали, накрывая корзиной весь выводок. Но у Мамы корзинка имела только одно назначение: собирать виноград, груши. Не приведи Бог, если в корзине обнаружится перышко или, того хуже, куриный помет.

— Если от корзины курятником несет — все! — говорил Мамы своей Гюльсум и так смотрел на нее, будто его жена совершила что-то постыдное, чего он никак не мог от нее ожидать.

— Нет, сынок, это уже не виноград! — глядя вверх, с сожалением произнес Мамы. — Я думал, отведаем отменного винограда, а ты его в кашу превратил. Эй, идите, заберите виноград!

Гюльсум обмазывала глиной тендир, слышала все, что говорят в саду. И что корзина сорвалась, она тоже определила по звуку. И когда Мамы окликнул ее, она уже открывала калитку вымазанными в глине руками.

Мамы и сам запросто мог опорожнить корзину; чуть освободишь веревку, и корзина под собственной тяжестью тотчас вонзится в мягкую землю. Таз рядом, а перевернуть висящую на веревке корзину силы не требуется. Да он и поднять бы мог — несмотря на свои восемьдесят лет, Мамы вполне еще крепкий мужчина. Черного у него в бороде не меньше, чем белого, а старую тюбетейку Мамы, расшитую в птичий глаз, обрамляли густые волосы. Но дело в том, что, вывали Мамы виноград в таз, опозорился бы на всю деревню — не для него такие дела. Он и на празднества-то ходил не всегда — чтоб больше ценили: пришел — одолжение людям сделал. Надо думать, и прозвище «Мамы» присвоено ему было именно за солидность и за истинную добропорядочность, за то, что всему знал цену. На праздничных застольях Мамы помалкивал, а уж если что произносил, то, как говорится, рублем подарит: из уст — жемчуга, с лица — сияние. Не знаю, как насчет жемчужин, а сияние — это точно. Лицом — прямой нос, брови вразлет над большими миндалевидными глазами, восковая кожа на широком лбу с едва лишь наметившимися морщинами — Мамы напоминал Шаха Мирзу, каким тот изображался на миниатюрах. Если бы Шаху Мирзе выпала на долю такая вот долгая жизнь, в таком вот дворе, полном цыплят и кур, если б он не растратил себя в бесконечных распрях и сварах и дожил бы до седин, он был бы такой же, не хуже. Ну а насчет жемчужин… Правнук его покойного брата, прочитав как-то «Габуснаме», раздобытую для него приятелями, сказал: «Я-то думал, что-нибудь особенное — нет, лучше пойти нашего Мамы послушать». Правда, сам мальчик не мог слышать высказывания Мамы на всякого рода торжествах — там молокососам не место. Только, если когда случайно они туда попадали: таская кувшин с тазом гостям руки помыть перед едой или карауля у дверей — не нужно ли кому чего… Мамы широким шагом направился к каштанам на краю сада. И столько достоинства было в его походке, словно не каштаны посмотреть шел, а, как говорил правнук его покойного брата, нес свой стан пред светлые очи самого шейха Шамиля.

— Ничего эта Садай делать не желает!.. — сердито сказал Мамы. — Хоть бы упавшие собрала! Да… Перезрели каштаны, надо звать Длинного Оруджали, чтоб потряс.

У Мамы и в мыслях не было нагнуться да самому собирать каштаны. Проще всего — спину под вьюк подставить, ты погоняй, если способен! «Сами же говорите, — размышлял Мамы и имел в виду односельчан, — что румяным-то и от пощечин можно быть?»

Нет, Мамы мог наклоняться только для двух дел: взять горсть земли, чтоб бросить на могилу сына, и совершить молитву пред ликом Всевышнего.

Невиданная это вещь — чтоб в саду у Мамы что-нибудь перезрело. Он ведь и сидя на айване, не глядя, знал, с какого дерева когда собирать урожай; по погоде знал, по звукам, доносящимся из села, когда отрясали деревья, по длине палки, которой сбивали фрукты; самой палки он не видал, длину ее тоже определял по звуку. А то, что Садай не оказалось сейчас под рукой, имело свое объяснение: девчонка видела, что Мамы чем-то озабочен, но ему не до нее было.

А Мамы угодил в западню, подстерегла-таки его судьба.

Этим летом Гюльсум позвала вдову Халима-лезгина стегать одеяла; Мамы мысленно называл ее, сорокапятилетнюю вдовицу пребывающего в раю Халима, «лезгинской девушкой». Когда, расстелив вокруг себя широченную юбку, сшитую из одиннадцати полотнищ, лезгинская девушка стегала одеяло и румяные щеки ее полыхали ярче алого атласа, она иглой своей пришивала к тому одеялу сердце Мамы. Медового цвета косы, спускаясь из-под косынки, скользили по груди женщины и словно щекотали его. А в лучах закатного солнца ее распустившиеся волосы переливались фазаньим хвостом.

Мамы еле удерживал себя, чтоб не подойти и не спутать их, как это делает котенок, играя с клубком ниток. У нее, у злодейки, хоть и морщинки у глаз, а в глазах и в полдень светлячки мерцают. А морщины… Будут морщины, когда всю свою жизнь мотаешься: из кишлака в долину, из долины в кишлак… Как умер муж, только и смогла передохнуть. Стегала одеяла, вязала носки, если появлялся заказчик, сооружала сновальню и ткала ковер — кое-как перебивалась. Женщина она была бездетная, и муж постоянно грозился скормить ее волкам или вышвырнуть из дому — обратно в отцовскую хибару. И, как нарочно, самого его, случайно оказавшегося без собаки, разорвали в ущелье волки. Размышляя обо всем этом, Мамы бормотал: «Астахфуруллах!» и прикусывал палец. «И как же это я в такие годы оплошал?..» Он ждал, когда наконец лезгинская девушка закончит с одеялами. Но когда женщина ушла, закончив работу, на него напала тоска; каждую ночь видел он во сне Сагубу — первую свою жену. Причем как ни старался, не мог разглядеть ее лица, чувствовал только, что тут она. Вокруг словно стояли запахи тех дней, когда он жил с Сагубой, с детьми. Не выдержав этой муки, Мамы велел заново перестегать все одеяла и тюфяки под предлогом, что от них уже воняет.

К тому времени, когда лезгинка покончила с одеялами и тюфяками, жара спала, стало прохладнее. А Мамы сидел в комнате или на айване, облокотившись на мутаку, делал вид, что дремлет, — чтоб только его не трогали, — а сам прислушивался к полулезгинской-полуазербайджанской речи, напоминавшей ему звуки пахталки, в которой первая его жена сбивала масло, и по сердцу, растекается, казалось, то масло…

Когда лезгинская девушка ушла, он понял, что пропал — спалит его этот огонь: от тоски по лезгинке сердце его разорвется.

До сей поры Мамы ни в чем себе не отказывал. В карманах у него не переводились кишмиш, поджаренные орешки, каштаны. А чуть не по себе, заскучает или что, велит Гюльсум намочить рис и стоит у нее над душой, пока та его варит. Потому что того и гляди переварит рис или вовсе он у нее сырой получится. А шекинцы, они такие: сразу слух пойдет, что в доме у Мамы ковурму приготовить не могут. Вот так, что положено жарить — велит жарить, что кладется сырым — убрать в хурджун, и в благостном расположении духа отправляется в Шеки — навестить друга.

Через несколько дней, возвратившись, он, словно гостинцами из святых мест, одаряет родных и соседей шекинской халвой, ореховым вареньем, пахлавой.

А если будет желание, Мамы не хуже любого прежнего бека прикажет освежевать ягненка, кормленного грушами, выпотрошить его, нашпиговать пряностями, завернуть мясо в шкуру, обмазать глиной и сунуть в тендир.

— Если барашка кормили всем, что попадет под руку, можешь его сразу выбросить, — не раз заявлял Мамы.

Аромат из его тендира сводил с ума соседей. А ведь, когда Гюльсум только появилась в доме, то брякнула: в тендире, мол, только чуреки пекут. Ну, мол, еще лепешки сдобные. Мамы ей тогда объяснил, что в тендире не только хлеб пекут — можно человека сжечь. «Когда гасили пламя Саттархана, знаешь, сколько храбрецов в тендир бросили?.. Э-э, да откуда тебе знать, дочь Гамзы, что и как готовят в тендире?» — ну, это он только подумал, но не сказал, чтоб не обидеть женщину.

Со всей строгостью, но терпеливо обучал он жену готовить и только дивился ее несообразительности.

Доходы от сада, трудодни Гюльсум — все сгорало в тендире Мамы. Но он не хотел, чтобы люди знали, что он проедает все доходы, — уважать не будут. Сами-то вон из кожи лезут, чтоб только на черный день отложить, у детей изо рта вырывают — даром, что ли, столько чахоточных в деревне? Жмутся, жадничают, одной брынзой питаются. И все на черный день, на черный день. А пришел этот черный день, все равно кубышку не откроют, так и помрут над ней. А про него так полагают: пожилой человек, да еще бездетный, не может о завтрашнем дне не думать. Он, выходит, живот выше головы ставит?

Нет, раз он так широко живет, накоплено у него — дай боже! Уж если он при стариковской скупости такое себе позволяет, сколько же у него по кубышкам спрятано!..

Все помнят: когда в войну, кляня Гитлера, отдавали люди на танки свои драгоценности, Мамы принес горстку золотых бусинок: «С жены снял — да накажет бог Гитлера!».

Шушукались тогда: «С жены снял!.. Может, и снял, чтоб кубышку не откупоривать!»

Никто и понятия не имел, что старику даже не удалось исполнить заветного своего желания — построить новый дом. Все вокруг строили новые дома. Да еще какие — на веранде хоть скачи! Лишняя работа женщинам: подметай да мой каждый день. Не спали там никогда, ни столов не ставили. Зачем, когда можно на лужке под раскидистой шелковицей? Летом — в саду, а зимой все равно из комнаты нос не высунешь. Да, новые дома были почти у всех, по пальцам можно было пересчитать тех, кто еще оставался в отцовском доме. Правда, дом у Мамы был двухэтажный, орехового дерева. Но черепица-то на крыше мхом поросла. На стенах глина не держится. Гюльсум мажет стену, а глина в катышки скатывается, остается у нее в руке. Идешь по полу, половицы лезгинку пляшут. Берешься за дверную задвижку, и будто вол в ярме цепями скрипит. Уж и ворчит Гюльсум, когда выметает труху, насыпавшуюся с изъеденных древоточцем балясин, или втаскивает по скрипучей лестнице кипящий самовар!..

Мамы уж было и козлы установил — бревна распиливать. Велел плотнику Бабе спилить в саду старый орех: «Руби, все равно плодов не дает, но хорошие доски будут».

Долго Баба с помощником распиливал ствол орехового дерева, долго слышался в махалле звук пилы. Долго ребятишки барахтались в желтых, как пшеница, опилках. Пока доски толщиной в руку фальцевали, Мамы отправился в район, в управление лесного хозяйства. И понял, что сама его степенная неторопливость, привычка называть людей «сынок», вызывающая уважение у односельчан, тамошнего начальника просто-напросто бесит. Понял, что не хватит у него умения найти подход к такому человеку. Решил было обратиться к председателю, чтоб похлопотал за него, да раздумал. Начнет кричать, вот, мол, у Мамы нужда ко мне, помог, скажет, старику. Не любят люди, когда у них помощи просят. Но уж как хочешь крутись, а гнуться — не гнись. Хлеб ешь, водой запивай, а гостей принимай. Рваньем накрывайся, здоровье свое губи. На голой земле валяйся, а чтоб комната для гостей была бы неприкосновенна, чтоб всегда была в ней гора новых одеял и подушек. Да меня хоть озолоти, любил говорить Мамы, я в той комнате не лягу. Туда ж зимой месяцами и дверь не отворяют. Пока затопишь, пока согреешь ее, пес на цепи околеет. Залезешь в холодную постель и лежишь, будто в саван завернутый. До утра ее не согреешь, не обсушишь…

Ознакомившись с ценами на камень, Мамы окончательно понял, что новый дом ему не осилить. Не больную голову полотенцем повязывать. И он притих, и приготовленные доски так и остались на улице. Доски постепенно растащили, а опилки забрали соседи, чтоб хранить в них груши. Но никому и в голову не пришло, что построить дом для Мамы не по средствам.

…С тех пор как появилась лезгинская девушка, Мамы все подумывал об Улькер — младшей сестре его Сагубы, которую он ласково называл Ширин баджи — любимой сестричкой. Скоро после того, как Мамы овдовел, Улькер, видя, что дом его приходит в запустение, а сам он тает день ото дня, за руку привела к нему соседку свою Гюльсум.

— Вот, братец, мужчине нужна жена, женщине нужен муж. Бери, она твоя. А мне она сестрой будет.

От Гюльсум у Мамы детей не было. Да он и не хотел от нее детей. Одна у него была жена — «Она» и один ребенок — «Он». Дочерей, рождавшихся одна за другой и тут же умиравших, Мамы в расчет не принимал. А «Он» — единственный сын Мамы — в войну учился в Баку в ремесленном училище, ехал как-то домой и не доехал — тиф… А вот самого Мамы не унесла тогда болезнь. Не выпала на его долю и праведная смерть, та, что превращает разорванные легкие, рассеченные головы, вспоротые животы в мягкую землю и в цветы, а вопли и стоны умирающих — в шепот листвы и журчание вод.

А потому могилу себе он велел вырыть рядом с могилой единственного своего ребенка. Но такая уж, видно, его судьба — осыпалась, в яму превратилась эта могила.

Гюльсум взяла к себе племянницу, дочь сестры, чтоб помогала по дому. Мысль такую имела — если случится что с Мамы, чтоб было хоть кому добро оставить. И самую некрасивую, самую бестолковую выбрала — может, хоть ради имени Мамы откроется ей дверь в хороший дом. У его дверей собаку привяжи, и той цена повысится.

— О-о! Ширин баджи! — услышал Мамы голос Гюльсум. — Какими это судьбами? Что ж не спросите, как наш Мамы? Ведь у него, кроме вас, никого…

«Да… Так эта простушка и не научилась приличному обращению…» — мысленно отметила Улькер.

Но Гюльсум была права, с тех пор как Мамы попал на крючок лезгинской девушки, одна Улькер была его спасением. Лишь ей, сверстнице своей, мог он открыть душу.

Остальная родня — что ж, дети… Да если б и нашелся кто в его годах, ни к чему они ему, ему нужно было согласие Улькер. Люди?.. А что они понимают, люди?.. Власти? Властям до него дела нет — он с Гюльсум в загс не ходил. Сказать три раза: талак, талак, талак…

Господи, что это я?..

Только ее из дому никто не гонит. Пусть будет за старшую. А уж если начнет ворчать, тогда… Скатертью дорога. Да не посмеет она ворчать! Тут одна загвоздка — как все это объяснить Ширин баджи?.. Как сказать старой женщине, что бедра у лезгинской девушки колышутся, словно бараний курдюк? Что щеки у нее, как кровь? Что это у нее круглый год рутой пахнет? Как сказать, что она ему Сагубу напоминает, обитающую теперь в раю? Не такая, конечно, Избави бог — куда ей до Сагубы, — а все-таки…

Услышав голос Улькер, Мамы сперва растерялся. Достал из кармана сверточек в целлофане и, как всегда в трудных случаях, сунул под язык целебную гиточку шафрана. В другое время бросился бы ей навстречу, завораживая улыбкой своей, словами… А теперь вот смутился, сделал вид, что не слышит, возится себе под каштанами…

И лишь, когда Гюльсум и Улькер вышли в сад, Мамы наконец справился с собой и пошел им навстречу.

— Добро пожаловать, Ширин баджи! — Мамы наклонился и, как положено по обычаю, коснулся лицом отвислых щек старухи: левой и правой. — Добро пожаловать, единственная моя сестрица!

— Ну, милый, как здоровье?

— Слава Богу, Ширин баджи, твоими молитвами. Как ты? Как дети?

— Все здоровы. Молимся за тебя.

Мамы не спеша вел Улькер по саду. Показывал на деревья, о каждом сообщал, как ведет себя в течение года. Когда подошли к каштанам, Улькер спросила недоуменно:

— Что ж это, братец, каштаны у тебя гниют? Почему Садай не собирает?

— От рук отбилась девчонка…

Улькер с удивлением взглянула на него. Как это так отбилась? У Мамы? Что ж с ним случилось, что его может ослушаться ребенок? И каштаны на дереве переспели…. Да и сам вроде похудел, осунулся…

Улькер сидела на ковре, расстеленном на айване, глоточками отхлебывала горячий чай и искоса поглядывала на Гюльсум — как та будет ощипывать индейку. Если, не вытащив кишки, в кипяток сунет, она даже не прикоснется к такой индейке. Если же, как положено порядочной хозяйке, по кругу срезав низ живота, осторожно вытащит внутренности и уже потом окунет тушку в кипяток, чтоб ощипать, тогда дело другое. Но Гюльсум знала, что Улькер подмечает все. И еще знала, что, хоть Улькер и сама привела ее в этот дом, видеть ее на месте покойной сестры старухе не доставляет удовольствия.

И поэтому все делала строго по правилам, демонстрируя свое искусство. Если 6 еще Садай не была такой бестолочью!..

— Ну что ты щепки приволокла?! Индейку жарить на щепках? С ума сошла? Дров принеси!

Девочка недовольно сдвинула брови. Проворчала что-то, ушла…

— Со стороны поглядеть, подумаешь, не видела девочка, как индейку готовят.

Несмотря на то, что Гюльсум давно уже жила в этом доме, хорошая еда еще не вошла у нее в привычку, но она при случае всегда старалась заметить, что деликатесы у них не переводятся.

«Ох уж эти мне выскочки!..» — подумала Улькер.

Садай притащила охапку дров, бросила их у тендира и вдруг застонала — полено ударило ей по ноге.

— Иди, мой ноги и — в таз, выдави виноград! — строго сказала Гюльсум.

…Улькер смотрела, как под ногами из таза во все стороны летят брызги.

Неаккуратно, пришлют потом бекмез, откуда знать, как они его готовят!..

Гюльсум начинила индейку кизилом и мелко нарезанным луком, стала зашивать.

«Бестолковая все-таки баба, — думала Улькер, глядя, как она зашивает индейку, — не могла белые нитки взять. Неприятно же, когда черная тянется…»

Подвесив индейку на крюке, которым достают из тендира чуреки, хозяйка, чтобы не горел жир, подставила под нее тазик. Когда немного спустя тендир открыли, чтобы облить индейку шафрановым настоем, вокруг разнесся тот самый аромат, что сводит с ума соседей.

«Ах ты, растяпа! — мысленно обругала Улькер хозяйку. — Не пора же еще шафраном обливать».

Но вслух ничего не сказала. Старуха глядела, как Садай то и дело, вытирая нос рукавом пиджака, плюхает ногами в тазу, и представляла себе пухленькие белые ножки, глазки, янтарные, как виноградины, в руке своей ощущая тепло крошечной мягкой ручки. Давно это было, очень давно; искупав свою внучку — первую! — повязав на головку ей платок, чтоб не дай бог волосок не упал, она ставила девочку в таз с виноградом.

Девчушка скользила и, чтобы не упасть, совала ладошку ей в руки, а она, боясь оцарапать шелковистую ручку своими шершавыми ладонями, осторожно держала ее за запястье. Вереща, как пичужка, задыхаясь от хохота, девчушка, подпрыгивая, бежала по кругу. Будь ее воля, вот так и простояла бы всю свою жизнь, сжимая эту шелковистую ручку… Не ребенок был, а кусочек света, да и только.

После этих видений Садай в тазу с виноградом казалась просто чудовищем. «Да избавит меня Аллах, чтоб такая после смерти обмывала!..»

— Как старшая твоя внучка? — спросил Мамы, словно угадав, о чем думает гостья. — Сватают?..

— Как могут не сватать! — сердито ответила старуха. — Девушка, что ламповое стекло!..

— А помнишь, как ходить начинала? Ты тогда всю крапиву в саду повыдергала.

И опять у Улькер сжалось сердце. Опять увидела она свою внучку крошечной: вроде бы всю крапиву повырывала — нет, найдет где-то, и глядишь, уже плачет. И ямки ни одной не пропустит — в каждую свалится. Опять ощутила Улькер в своей руке крошечную ручонку. Расстроилась, будто только вот-вот обстрекалась крапивой ее внученька. И на Мамы разозлилась, стрекануть его захотелось.

— Ты что ж это, совсем плохой стал? Каштаны у тебя пропадают…

Мамы уже спохватился, что коснулся больного места, и, чтобы смягчить Улькер, сказал жалобно:

— Что делать, Ширин баджи, прошли мои времена… Единственное дитя Бог отнял — под старость лет от чужих зависишь…

Гюльсум переложила отжатый девочкой виноград в мешок, подвесила на дерево. В таз со стуком падали капли. Садай подставляла под них палец и облизывала. Улькер вздохнула: «Ребенок и есть ребенок…. Все они одинаковые». И опять ей вспомнилось, как внучка ее была малышкой. Тоже, бывало, все пальчик совала, попадет на него капля, завизжит от радости и давай лизать…

— Перестань палец лизать! Перед людьми нас срамишь! — прикрикнула Гюльсум на племянницу.

Чистюлей решила себя показать. Этого Улькер уже не выдержала.

— Что ж это у тебя получается: рука поганей ноги, что ли? Ты лучше глины щепотку в сок брось, прозрачней будет.

А Мамы, пожаловавшись Улькер, и сам вдруг поверил, что никуда не денешься — пришло его время зависеть от людей.

— Помощь тебе нужна, — сказала Улькер. — Людей надо звать, пускай соберут каштаны.

«Помощь тебе нужна». Мамы так и замер с открытым ртом.

Скоро неделя, как в деревне только и разговору: «У Мамы каштаны пропадают неубранные. Помощь нужна».

Он тогда чуть было не сказал Улькер: мне помощь нужна, и потому, мол, задумал я тут одну вещь… Но не сказал, сдержался. Человек пришел к тебе в дом, а ты ни с того ни с сего — бух ему… Так нельзя, на все есть свой порядок.

А вот с лезгинской девушкой он потолковал. Беру, мол, тебя по закону шариата, будешь в моем саду плоды убирать. Не станет же он распинаться: люблю, мол, приди, зажги свет в моем доме… Не молодой…

Лезгинка очень даже обрадовалась. Прежде всего, потому что такой достойный мужчина сам, своими ногами пришел к ней с этим разговором, а не прислал кого-нибудь, как это обычно делают. Она, ему, конечно, ни слова, но видом своим, смущением своим выразила согласие. И с той поры сон покинул ее. Перед глазами стоял роскошный двор Мамы, тендир, в котором готовились эти удивительные кушанья. А яблоки гызылахмеди[10]!.. Объедение!

Зимой разгребешь под навесом снег, а оно лежит себе в листьях папоротника, как в теплой постели, красное-красное, откусишь — и от холода даже и вкус не сразу разберешь. А сам Мамы!.. Благородный человек. Не побьет, не обругает. Борода какая — так и тянет погладить. Только вот что-то не приходит. Этим моголам[11] не больно-то можно верить. Не лезгин: тот слово сказал — все железно. Но только Мамы тоже слов на ветер не бросает. И лезгинке уже слышалось, как ее называют «Гелин баджи».

— Нет, «Гелин баджи» — это Гюльсум, старшая жена, а я буду «Бала баджи» — младшая. А Улькер я буду звать, как он, — Ширин баджи. Джорабы, что свяжу, сама буду носить и ему надену.

Она произнесла эти слова вслух и даже вздрогнула. Опять задумалась.

Да, Бала баджи. «Проходи, скажут, вперед, Бала баджи… Она из семьи нашего Мамы…»

Лезгинская девушка решила отыскать буйволенка и погнать его мимо дома Мамы, может, и прямо к нему в сад загнать, глядишь, что-нибудь и услышит. Да только где его, поганца, найдешь средь бела дня? А хоть и найдешь, что у Мамы, забор — безделка какая, чтоб буйволенок сквозь него прошел? Ох, хоть бы уж поскорей отворилась та дверь, чтоб избавиться ей от буйволицы и от буйвола. Мужчина в доме нужен, чтоб такую скотину прокормить. Без мужчины-то кто их сможет держат?!

Мамы, чтоб все обошлось без сучка без задоринки, решил ждать нарождения новой луны. Высчитал, что первый день новолуния приходится на пятницу. Выходит, дело его верное. Вот с этого он и начнет разговор с Ширин баджи. Не иначе, скажет он ей, сам Всевышний одобряет это дело.

В пятницу Мамы, словно решил сватать саму Улькер, зарезал барашка, взял кишмишу, рису и отправился к ней. И так он к ней заявился, так с ней говорил, что старуха наутро сама привела лезгинку к нему в дом. Живите вместе, сказала она, такова, видно, воля Аллаха.

Конечно, нашлись болтуны: для того, мол, на молодой женился, чтоб детей от нее иметь. Но болтунов этих сразу приструнили: «У человека каштаны пропадают, а вам бы только шутки шутить. Дай бог им счастья!».

И односельчане Мамы, сидевшие на пригретой солнцем лавочке у автобусной остановки, хором произнесли: «Аминь».

Вместо эпилога

Была та пора, когда в жилах начинает бурлить кровь. Лиц людей, что собирались на поминки по Гасану Мамы, уже коснулась ранняя весна. Когда прочли фатиху, младшая дочь Улькер, мать четверых сыновей, завела такой разговор:

— Вы что ж, решили Садай дома оставить? Взрослая уже девушка.

— Почему дома? — хором произнесли обе вдовы Мамы.

— Да потому что у Мамы, слава богу, есть кому хозяйство оставить… Не бездетным с этого света ушел. Он Садай за родную почитал, хвалил всегда…

— Почему дома? — повторила лезгинская девушка. — Мамы выучил ее прилично говорить по-азербайджански. Найдется подходящий человек, выдадим. Нам-то что нужно? Клочок земли…

— Я уж и то парням своим сказала, чего, дескать, в стороны рветесь, будто жеребцы откормленные. Девочка Гюльсум Гелин баджи — наша, берите кто-нибудь. Девочка-то какая! Домовитая, сноровистая… — Дочь Улькер-гары явно таким образом закидывала удочку.

Улькер-гары громко вздохнула.

— Старой закалки был Мамы! — произнесла она, сверля дочь пронзительным взглядом.

Та сразу ее поняла:

— Ты чего несешь…. Да такую собака съест — животом будет маяться. Она же безрукая!..

Улькер-гары, как положено, провела ладонью по лицу. Дрожа, распрямила поджатые под себя ноги, кривые то ли от старости, то ли от такого вот сидения, и поднялась.

— Жалко его, уж так жалко, — сказала старуха, — благочестивый был человек. Осиротели мы без него.

Сказала и ушла.

Сейран Сахават (род. 1946)

КРИВОШЕЙ

© Перевод Н. Агасиев

Дочери моей Ляман

— Алло, это покойницкое отделение мечети?

— Да.

— Простите, с кем я говорю?

— Со старшим мюрдаширом[12].

— Простите, покойника за сколько обмываете?

— Это зависит от его веса, роста…

— Вес — восемьдесят килограммов, рост — метр семьдесят четыре.

— Сто пятьдесят долларов.

— Простите, а если родственники помогут, будет дешевле?

— Нет. Впускать посторонних не имеем права.

— Спасибо.

— И вам спасибо. Всегда готовы услужить. Дуд…. Дуд… Дуд… Дуд… Дуд…

* * *

Хотел было открыть окно во двор, покурить — и опять увидел ту самую беременную женщину. Подняв голову к верхним этажам, беременная кричала:

— Хлор есть, хлор, масло для мебели!!! Захотелось открыть окно и что есть силы закричать:

— Но у нас ведь еще и нефть есть, не-е-ефть, не-е-ефть! — Однако постыдился.

Беременная женщина, поставив на землю канистры, блеяла:

— Хлор есть, хло-о-ор, хло-о-ор, хло-ор, масло для мебели!!!

Раньше всех приходила продавщица хлора, потом являлся продавец гатыга, за ним — продавец веников, продавец мяса, продавец меда и продавец тысячи мелочей…

В этом городе все продавалось. Так, продавая все, не станем ли мы сами, в конце концов, продажны?..

Прошел в дальнюю комнату, где было относительно тихо. Сел в кресло, шея его скривилась влево, взгляд устремился куда-то вдаль. Не было у этой дали ни начала, ни конца. Да и сидел он неподвижно, можно было подумать, что его вот так и создали, вместе с креслом. Его взгляд давно миновал границы этого мира, будто пара спиц, вонзившаяся в какую-то точку. Застыл в тот же миг — шевельнись он, возможно, его спицей летящий взгляд вернулся бы назад, выколол ему глаза, и не увидел бы он больше света белого.

А почему шея этого мужчины искривлена влево? Если присмотреться, то можно заметить, что это не так, шея у него вовсе не кривая, просто он голову положил себе на сердце. Когда надоедает ему эта суета мирская, эти шумы и крики, он всегда так делает — начинает сердце свое слушать. Уже больше пятидесяти лет он такой — уже более пятидесяти лет, как создал его Аллах кривошеим.

Если бы мир перевернулся, кривошеий мужчина этого и не узнал бы. Если бы мир перевернулся, шея кривошеего мужчины все равно не выпрямилась бы. Куда там выпрямиться шее этого мужчины — кривой, как деревья в Апшеронских садах…

— Для этого надо, чтобы ветры вспять стали дуть.

Кривошеий мужчина сидел и переживал за этот мир, за его беды мирские — сил не хватало. Упирался коленом в землю — все равно сил не хватало. Ну, а если бы даже хватило, вытянул бы, и что делать стал бы с этим горем-бедой, куда отнести, куда выплеснуть, об этом он даже не задумывался.

В последнее время он часто обижался на этот мир, как говорится, был с ним не в ладу. Обидевшись, уходил в свой мир, а когда одиночество становилось мучительным, возвращался так же, как и уходил. Сам возвращался, никто за ним не приходил, не умолял, не упрашивал. Каждый раз после подобных возвращений он чуточку падал в своих собственных глазах. Выпадая из поля зрения Аллаха, его творений, становился ничем. …Кто его теперь в расчет примет?

Всякий раз после этого в голове у него начинало гудеть, будто внутри у него станок бритвенный работал. Все проходило, стоило лишь ему немного поговорить с младшей дочерью.

В форточку вместе с ветром влетел воробей, метнувшись туда-сюда, опустился на люстру. Воробей растерялся, не понимал, где находится, даже и не пытался сделать это, потому как был осведомлен о своих птичьих мозгах. Взлетев с люстры, решил вырваться на свободу, кружа по комнате и чирикая. Покружив, рванулся к незанавешенному оконному стеклу, упал на пол, словно тот тряпичный мячик, что сельские мальчишки мастерят из лоскутов. Из клюва воробышка вытекли две капли крови и окрасили бесцветный пол. Напрасно ты это сделал, воробей, нужно было полетать и опуститься на кривую шею мужчины, сидящего в кресле. Птичке показалось бы, что села она на кривую ветку дерева… Все равно кривошеий мужчина ничего не заметил бы — он и не знал, что в комнате покойник… Не знал, что в комнате у него пролилась кровь…

Воробью следовало опуститься на кривую шею сидящего в кресле мужчины — случись это, шея мужчины покрылась бы почками, распустилась листвой, и воробей тогда был бы счастлив. Но этого не случилось, воробей испугался. Кривошеий мужчина тогда, не сходя с места, пророс бы, стал деревом, ну сколько же можно быть человеком… И называли бы его — Сидящее Дерево. Это было бы самое знаменитое дерево на земле, шах всех деревьев — у него ведь и кресло есть… Но не случилось.

С тех пор как кривошеий мужчина помнил себя, он, склонив голову свою к сердцу, слушал его стук. Мужчина этот устал от виденного, теперь он впихивал в глаза то, что слышал…

Смех шумной, развеселой соседки за стеной, что месяцами колесит по миру от Дубая до Парижа, Ниагарским водопадом обдал кривошеего мужчину с головы до пят. Кошка сына, по кличке Джерри, отворив лапой дверь, вошла в комнату. Удивленно посмотрев ему в лицо, отчего-то успокоилась, после, топорща маленькие усики, подошла к еще не остывшему воробью, сначала слизала с пола две капли крови, потом, ухватив воробья за шею, отошла в сторонку. И опять мужчина ничего не видел… Вскоре кошка, облизываясь, вернулась, села перед хозяином и стала его разглядывать. Человек содрогнулся: хорошо, что кошка, смотревшая на кривошеего мужчину, даже будучи тигриной породы, тигром все-таки не была. Или же хорошо, что кривошеий мужчина был человеком, а не воробьем.

После довольно долгого разглядывания кривошеего мужчины кошка правой лапой почесала ухо, снова облизнулась, а затем, словно заскучав от пребывания в одной комнате с кривошеим мужчиной, проворно, как прадед ее — тигр, поднялась с места и величавой походкой, присущей ее роду-племени, покинула комнату. Но как только вспомнила о том, что она кошка, тут же начала играть с воробьиными перьями. И не ведала о том, что играет не с ощипанными воробьиными перьями, а с духом воробья…

Люди ведь не прорастают перьями, как воробьи… Вот и кривошеий мужчина тоже…

Вошел, жуя жвачку, старший сын, учившийся в институте, в ушах наушники — музыку слушает. Он всегда в это время возвращался с собрания общества «Черное железо», членом которого состоял. Где бы он ни был, в ушах у него были наушники — на свадьбах, на похоронах, в институте, в метро, — не снимал, даже когда фотографировался. Фотографии последних пяти-шести лет именно так и сняты, во время прослушивания музыки. Будто родился таким, бестия.

На отца внимания не обратил, привык к тому, что тот обычно сидит в кресле. Включил телевизор, какое-то время смотрел, стоя, прислонившись к стене, но скоро наскучило. Надул пузырь жвачки, тот лопнул, и парень снова стал нехотя жевать.

Окинув отца коротким взглядом, заскучал, как и кошка, и, не выключая телевизора, слушая музыку, вышел из комнаты, закрыл дверь, спустился во двор и смешался с шумом.

Звонок, неожиданно раздавшийся из четырехэтажного здания школы с постаревшими стенами, что находилась в шагах десяти-пятнадцати от дома кривошеего мужчины, будто копьем вонзился в его бесчувственное тело. Закончился урок, детские голоса, шум, крики обрушились на всю округу, все говорили разом, причем только криком, и был такой переполох, что ни собака своего хозяина не узнала бы, ни хозяин — своей собаки. Казалось, самый огромный базар на свете проходил через его квартиру или же через его мозги. Так было каждый день. Кривошеий мужчина прислушивался, но ни единого слова понять не мог. В конце концов пришел к выводу, что, наверное, говорят о будущем народа. Потом спросил сам у себя:

— Разве нельзя говорить о будущем людей тихо, шепотом? Наверное, нельзя, — согласился он. «Чем громче голос народа, тем лучше… Но это ведь еще не народ, дети это… Ну, хорошо, молодое поколение… Но это даже еще не юноши. Хорошо — пусть детвора, грудной народ». Вспомнил, как детвора этой школы однажды вдребезги разбила стекла… Дети получали от этого удовольствие, радовались. Сердце кривошеего мужчины чуть не остановилось, и сегодня учащиеся нещадно забросали свою школу камнями. Школа рухнула на колени, рассыпав волосы по коленям, горько плакала, возведя руки к небу, моля о помощи, но слов: «Будь проклято скормленное вам мое молоко» не произнесла…

Сколько ни кричал кривошеий мужчина в тот день в окно, никто его не услышал. В тот день ему хотелось, чтобы весь Азербайджан присоединился к его крику. Однако народ Азербайджана был занят своим делом. С того времени кривошеий мужчина с азербайджанским народом в ссоре, а народ Азербайджана об этом и не знает.

Дети же, как солдаты армии-победительницы, отряхнувшись, без всяких потерь разбрелись по домам.

Школа отчаянно била себя по коленям, рвала на себе волосы, плакала навзрыд, оплакивала детей, забросавших ее камнями, причитала безутешно, как женщина, потерявшая детей.

Кривошеий мужчина так и остался стоять, так и застыл в выходящем на школу окне квартиры на четвертом этаже. Казалось, окно никогда уже не закроется.

Его младший сын, войдя в комнату и увидев отца сидящим в кресле, подошел к нему, поцеловал в щеку, спросил:

— Пап, деньги есть?

— Зачем тебе деньги, сынок?

— Другу моему семнадцать лет исполняется…

— Нет… Но скоро будут.

Его младший сын, учащийся одиннадцатого класса, уже шесть лет слышал эти слова, привык к ним.

— Ну, дай бог, — сказал он и ушел, как и старший брат.

Сердце у него сжалось, сына было жалко, глаза наполнились слезами. Всего лишь раз моргнуть оказалось достаточным, чтобы потекли слезы, что, стекая по щекам, сливались в одну большую каплю в ямочке на подбородке и оттуда капали на грудь. Сердце кривошеего мужчины отогревалось, он постепенно приходил в себя, все существо его оттаивало, морщины разглаживались. Почувствовав, что он есть в этом мире, мужчина стал осторожно подниматься на ноги, хотя его движения скорее походили на движения человека, поднимающего что-то тяжелое.

Тыльной стороной ладони вытерев глаза, он открыл окно, смотрящее на школу, закурил, несколько раз глубоко затянувшись, втянул в легкие дым вместе с воздухом. Повторив это еще несколько раз, пришел в себя. Погода была пасмурной, бакинский ветер добросовестно исполнял свой долг, было уже под вечер — осенний вечер: все было так, как он любил, не хватало лишь проливного дождя. Очень хотел, чтобы полил дождь, тогда бы он, подняв голову, смотрел бы в небо, и дождь капал бы ему в глаза. Такое сейчас у него было желание.

Как только стенные часы пробили шесть часов, позвонили в дверь, и телефон тут же зазвонил. В этом доме такое случается часто. Он открыл дверь и сказал:

— Входи, входи, — вспомнив, что сегодня к нему должен был прийти журналист и пришел. Взяв его под руку, подвел к окну:

— Посмотри, как славно льет… Давай посмотрим до конца. — Подняв голову, хотел взглянуть на небо, но не стал, лишь вытянул руку за окно. — Смотри, как льет, а… Смотри, сынок…

— Там, где я родился, всегда дождь, туман… — заговорил журналист.

— Ты родился в Лондоне? — не отводя взгляда от окна, спросил кривошеий мужчина.

— Нет, в Ленкорани…

— Очень хорошо, — ответил кривошеий мужчина, по-прежнему не отводя глаз от окна, — мы сможем побеседовать, глядя на дождь?

— Нет, у меня свой стиль, надо присесть, чтобы поговорить.

— Что поделаешь…

Журналист улыбнулся, тем самым показывая, что доволен тем, что остался верен себе.

Кривошеий мужчина молча прошел и сел на свое место. Журналист торопливо достал диктофон, проверил его:

— Раз-два, раз-два… Вы готовы?

Кривошеий мужчина решил, что вопрос этот больше походит на вопрос фотографа. Нажав кнопку диктофона, журналист сказал:

— Мы с вами будем говорить открыто… И если мои вопросы покажутся вам слишком сложными, не обижайтесь…

— Приступай, сынок, сложные, так сложные…

— Значит, так… — Он открыл блокнот. — Мой первый вопрос таков: народ наш любит вас, как творца…

— К делу переходи… — перебил его кривошеий мужчина.

Журналист немного растерялся, потом осмелел и, натянуто улыбнувшись, сказал:

— Слушаюсь. — И тут же торопливо добавил: — Внебрачные дети были всегда, ваше отношение к ним?

— Очень хорошее. Незаконнорожденные дети — очень везучие. Если прикинуть, можно заметить, что зачастую именно они и являются хозяевами жизни. Дети эти бывают очень породистыми. Покойный Мичурин не сумасшедшим ведь был, когда прививал деревья. Поскольку у деревьев нет ни разума, ни чести, этот процесс у них осуществляется при помощи человека. У людей же прививка эта происходит сознательно и осторожно, тайно и интимно, так и идем мы по жизни, прививаясь друг к другу…

— Вопрос второй: приходилось ли вам видеть незаконнорожденных детей?

— Да, к тому же это были близнецы.

— Незаконнорожденные, да еще и близнецы?

— Я же говорил, — он улыбается, — сила людская — сила селя. Мичурин и сам был незаконнорожденным… И Герцен тоже…

— И Герцен?!

— А что, родственник вам?

— Не-ет… Да сразит его Аллах…

Журналисту стало жарко, он покраснел, облизнув губы, перешел к следующему вопросу:

— Вы — человек сведущий, так скажите, есть ли среди выдающихся людей нашей страны незаконнорожденные?

— Есть! — Пожевав губы, разжимая стиснутые зубы, повторил: — Есть, есть… Деде Горгут, Низами, Физули, Насими, Вагиф, Сабир, Мирза Джалил, вот и все!

Немного нервозно добавил:

— На подолах же, оставшихся наших мудрецов можно творить намаз, хоть вчерашних, хоть нынешних. — На мгновение он задумался. — В последнее время что-то засомневался я в Узеир-беке, кажется, и он тоже…

Журналист застыл в кресле, только шея не скривилась.

Едва придя в себя, задал вопрос:

— Откуда в вас эта злость? — после первого вопроса он закрыл блокнот.

— А это ты сам догадайся.

— Мне этого не понять, прошу, скажите, откуда в вас эта злость?

— От любви.

Журналист как будто обрадовался:

— Если однажды вы станете экзаменовать народ…

— По какому предмету? — перебил его кривошеий мужчина.

— По поведению, сколько поставите народу?

— За поведение — два, за подхалимство — пять, алчность — пять.

— А себе?

— Себе? За подхалимство — два, алчность — два, а по поведению экзаменовать будет народ, сколько ни поставит, мне будет достаточно…

— А вдруг и народ вам поставит двойку?

— Ну и черт с ним, кого он, народ, до дня сегодняшнего верно оценил, а куда уж мне-то!

— Неужели никого народ не оценил по заслугам?

— Никого!

— А говорят, глаза народа — что весы…

— Слова эти народ сам о себе сложил, и от скромности он далек. Весы у народа этого не в глазах, а в руках…

Журналист подскочил с места и чуть ли не стал умолять мужчину:

— Но как же вызволить народ из такого положения, как очистить его?

Кривошеий мужчина поерзал в своем кресле, уставился в одну точку, провел несколько раз по воздуху правой рукой и, уронив ее на колено, сказал:

— Ты ведь в лесу вырос… — он не почувствовал, как вздрогнул журналист. — В лесу гниль мешается с землей, сверху сыплет снег, дождь, и все очищается. У народа же нет ни шанса, ни возможности смешать гниль с землей, потому что народ — не лес, а человек — не дерево. Этот стихийно идущий в лесу процесс в обществе должен происходить осознанно.

— Можете сказать короче? — рискнул журналист.

— А короче, чтобы вывести наш народ в ряды полноценных, порядочных, культурных народов, необходимо на государственном уровне незамедлительно создать институт, не имеющий аналога на земле. Затем путем генетического отбора полностью отделить от нас и окружающей нас среды новорожденных мальчиков и девочек, создать для них здоровую атмосферу и всевозможные удобства и, как нации, начать все сначала. — Он посмотрел в глаза журналисту:

— Другого пути нет, все!

— И сколько лет для этого потребуется?

— Лет сто, я думаю, в среднем…

— Другого пути нет?

— Я не вижу… И еще, сынок, очистить народ — не белье постирать. Если сто лет тебе кажется много, изобретите «народостиральную» машину, засыпьте туда народ и пусть себе стирается…

Довольно долго они молчали… В комнату без разрешения вошла младшая дочь кривошеего мужчины, шестиклассница:

— Папа, я сегодня пять получила, дневник посмотришь?

— После! После! — уже сказав, почувствовал, что обидел девочку, и тут же стал оправдываться:

— Ну и что, вон каких людей всю жизнь обижали, и мир не рухнул, не рухнет и сейчас… Ничего не случится…

Если бы журналист знал, о чем думает кривошеий мужчина, он бы еще больше растерялся, но он не знал, а потому и не терялся.

— Еще один вопрос. — Он прокашлялся. — В Азербайджане есть такие известные семьи, которые, если взять последние сто лет, в различные, совершенно противоположные друг другу исторические периоды всегда обеспечены были за счет народа, однако при случае всегда были недовольны им, смотрели на него свысока. Как вы смотрите на такие семьи, династии? Ради того, чтобы жить широко и вольготно, сегодня переиначивают сказанное вчера, а что скажут завтра, вообще неизвестно.

— У таких людей, к сожалению, у целых семей и даже родов — тысяча личин, не успеешь узнать одну, тут же появляется другая. Они — гниль. Многие из них энергичны. Вот чтобы очистить от них народ, и нужен такой институт, о котором я говорил. От таких популярных и «ведущих» семей нужно защищать народ. Не то все захотят быть на них похожими, а потом их и сам Аллах не остановит… Что до моего личного отношения, то я ими брезгую. Опасно смотреть не только в их лица, но даже и в зеркало, в которое они огляделись.

Обоим стало не по себе. Они молчали, пока девочка не принесла чай, значит, молчали столько, сколько накрывался чайный стол.

Молчание нарушилось:

— Папа, этот дядя — журналист?

— Да, доченька.

— Я тоже буду журналистом, когда вырасту.

— Дай бог, — благословил ее журналист, — о чем писать будешь?

— О папе, — она слегка запнулась, — напишу, что папа — честный человек, хороший, что денег у нас немного, ведь он столько лет не работает, сидит дома. Но говорит… — голос ее задрожал, — что все будет хорошо.

Дрожавший голос ее оборвался, она прижалась к отцовской груди, трепеща, как маленькая птичка.

— Ему ведь только пятьдесят два года. Его все знают… — высвободившись из отцовских рук, уставилась на журналиста большими глазами.

— Папа говорит, что все будет хорошо… Вы пейте свой чай…

— Доченька, принеси-ка дневник, посмотрим.

Девочка так обрадовалась, что последнюю пятерку показала отцу, а весь дневник целиком — журналисту.

— Одни пятерки, — сказала она и осторожно вышла.

Кривошеий мужчина поднялся, подошел к окну:

— Отдохни немного…

Журналист тотчас же сдался.

Беседа продлилась до полуночи, но не завершилась. Этот разговор не кончится никогда, они оба, независимо друг от друга, пришли к такому выводу. И лента диктофона, и блокнот давно уже были исписаны. Но сердце кривошеего мужчины все еще было полно. Он не хотел, чтобы журналист уходил. Ведь скоро ему опять придется остаться наедине с самим собой. Остаться наедине с собой во много раз тяжелее, чем править миром — пока еще никто, кроме Аллаха, не оставался сам с собою. Упаси Аллах…

Когда журналист уходил, кривошеий мужчина сказал:

— Не увлекайся мною сказанным, молод ты еще. И еще просьба — тот список незаконнорожденных не публикуй, это я со зла, — для себя толкуй его наоборот.

— Спокойной ночи.

Он закрыл за журналистом дверь и остался в одиночестве. Непроизвольно остановился у окна. Дал себе слово больше не сидеть в кресле. А дождь занимался тем, что мыл и чистил мир. Мир становился краше — красота небес, не знавших лиц людских, проливалась на землю. Мир был красив и попал под дождь. Теперь с колоска этой красоты капала вода. Браво!..

Ближе к утру, на глазах у кривошеего мужчины, дождь прекратился. Перед окном кривошеего мужчины стояла красавица — имя ей было Утро. Кривошеий мужчина стоял с Утром лицом к лицу. Утро устремило свои огромные голубые глаза на кривошеего мужчину. Говорят, стоя лицом к лицу с красавицей, хорошеет даже самый некрасивый человек. Кривошеему мужчине захотелось познакомить с этим Утром весь народ Азербайджана. Только счет-то свой ты веди, да смотри, как думает народ азербайджанский, а потом счета эти сравни, кривошеий мужчина…

— Алло, это кладбище?

— Да.

— Простите, с кем я говорю?

— С заместителем главного могильщика.

— Простите, за сколько копаете одну могилу?

— Это зависит от телосложения покойного, длины его, ширины.

— Длина покойного, — голос задрожал, — метр семьдесят четыре…

— Сто пятьдесят долларов.

— Простите, а если прийти помочь, будет дешевле?

— Нет. Не имеем права.

— Спасибо.

— И вам спасибо, всегда готовы услужить. Голос ваш мне кажется знакомым, кто говорит?

— Азербайджанский народ…

Он долго искал бумагу, не нашел. Под руку попала шесть лет уж как ненужная трудовая книжка, перелистал ее, оказалось, что работал с шестнадцати лет. На пустом листке трудовой книжки шариковой ручкой подсчитал, сколько следует заплатить мюрдаширу, могильщику, мулле, за помины в течение сорока дней, — и получил фантастическую для себя цифру. Тело его заледенело. Подумал, что между жизнью и смертью не такая уж большая разница. Если вдуматься, то смерть забирает больше денег, чем жизнь. Он отбросил ручку в сторону. Вырвал из трудовой книжки листок с подсчетами, поджег зажигалкой и опустил в пепельницу, а то ненароком попадет детям на глаза, — испугаются. Как только бумага догорела, пепельница, когда-то подаренная ему другом, раскололась пополам.

Кривошеий мужчина поднялся, подошел к окну и распахнул его навстречу осени. Моросило.

Если б не постеснялся осени, прокричал бы что было сил:

— Да здравствует народ Азербайджана!!!

Мамед Орудж (род. 1947)

НАДЕЖДА

© Перевод П. Ахундова

Когда отец, вернувшись с Агджабединского базара, разложил посреди комнаты купленное, он, мельком взглянув на вещи, расстроился. В сердцах он обиделся, подумал, что опять тот ничего не купил ему на базаре.

Отправляться пару раз в год на Агджабединский базар и возвращаться с двумя чемоданами вещей было привычным для отца. Он знал, что отец в этих давно облезших чемоданах с раннего утра отвозит на Агджабединский базар груши и виноград и, купив на вырученные деньги одежду, на закате возвращается домой. Иногда отец тратил деньги и на часто используемые сельскохозяйственные товары, такие как тяпка, серп, коса, узда, но на этот раз все купленное было лишь одеждой. Ведь не шутка, кроме него, в семье росло пятеро мальчишек, и, кажется, оставалось совсем чуть-чуть — и шестой ребенок появится в семье, так как живот матери рос с каждым днем.

Он учился в шестом классе, а младший братик не мог еще разговаривать. Он хотел выйти во двор, чтобы никто не увидел навернувшиеся на глаза слезы, но отец внезапно остановил его:

— Куда идешь? — сказав это, он протянул ему старые ботинки, лежавшие на ковре. — Надень-ка, посмотрим, не жмут ли?

И слепой бы увидел, как могут ботинки, стоящие перед ним, быть малы? И со стороны было видно, что ранее они принадлежали какому-то офицеру или солдату.

Отец возвращался с Агджабединского базара довольным и до позднего вечера разговаривал о том изобилии, которое видел на базаре. При этом замечал, что причиной этому — агдамцы, как будто бы Агдамский базар не разрушился, а всего лишь в Агджабеди.

— Груши-то смог продать нормально? — спросила его внезапно вмешавшаяся в разговор жена.

— Да неплохо.

И опять повернулся к сыну:

— Что глаза вылупил? — сказал он. — Надевай ботинки, если жмут, отнесу, верну.

Отец открыто издевался над ним, но как он мог перечить ему? Когда он надел ботинки, и их горловина уперлась в щиколотку, его братья рассмеялись. И он, представив себе, как завтра вся школа будет смеяться над его ботинками, заплакал. С насмешкой над его ботинками всей школы он, может, и смирился бы, но самое главное закончилось в Джейран давно, в Джейран он влюбился еще прошлой весной; и причиной этому была сама девочка, она однажды ему улыбнулась, и только…

Эта любовь была его единственной тайной, и пока что этой тайной он не поделился даже с самым близким другом — матерью.

Отец поднялся с места:

— Ну, теперь пройди пару шагов, — сказал он и тотчас же скомандовал по-русски:

— Шагом марш!

Часто заводящий разговор о годах воинской службы в Казани, отец, не понимающий самых простых фраз из передач на русском языке, которые смотрели всей семьей, и спрашивающий у него, о чем идет речь, очень любил использовать некоторые русские слова и выражения, и говорил ему: «Ты должен стать генералом, когда вырастешь!».

Не смея ослушаться приказа и шагнув несколько шагов, он, заплетаясь, упал, и братья опять рассмеялись, но на этот раз отец так изменился в лице, что они тут же разбежались кто куда.

Отец сказал:

— Носи на здоровье! И аккуратно! Береги их, чтобы и братья могли носить их после тебя.

Вся одежда, а также резиновые боты, становившиеся ему малы, как правило, никогда не выбрасывались, все донашивали его братья.

Несмотря на то что он не осмеливался ни на что ответить отказом, он вдруг стал задыхаться от слез и не смог сдержать свою икоту, и, кажется, на этот раз отец решил завоевать его сердце:

— Да, кажется, они тебе немного великоваты, но не беда, будешь надевать с шерстяными носками, а если нужно, и портянки намотаешь!

Сам отец круглый год носил солдатские сапоги, без носков, как привык в армии, с обмотками из бумазейной ткани — портянками.

Когда он повторно икнул от плача, мать, повернувшись к мужу, сказала:

— Ты что, не мог купить чуть поменьше размером?

Отец не ответил на этот вопрос, но сказал, что чем вести лишние разговоры, лучше принесла бы вату.

Он снял ботинки, так же повинуясь отцу, как и надел их по его приказу. А затем исподлобья наблюдал за тем, как отец заполнял ватой, которую принесла мать, носовую часть ботинок. Но при мысли о том, что нет другого выхода и завтра он, надев эти ботинки, должен пойти в школу, снова не сдержал свои слезы.

Отец опять протянул ему ботинки:

— Теперь иди и почисти их кремом, как почистишь, они сразу заблестят. Это хром, завтра наденешь и пойдешь в школу!

Уже две недели, как он не ходил в школу — по той причине, что порвались туфли и не во что было обуться.

Когда средний брат, почистив обувь кремом, снова принес ее в комнату, отец сказал:

— Да, вот это другое дело, теперь они стали наркомовской обувью, внизу — подошва, сверху — хром, и Сталин носил такие же.

После того как отец вышел из комнаты, младшие братья решили испытать обувь. Они по очереди, смеясь, надевали ее и снимали, даже прочли написанное внутри нее. Стало известно, что хозяином этой обуви был прапорщик по фамилии Садыхбеков. Но мальчик не придал значения этой фамилии. Долго размышлял, интересно, каким образом ботинки прапорщика Садыхбекова оказались на Агджабединском базаре?

А средний брат еще и подшутил над ним относительно этой фамилии:

— Как дела, прапорщик Садыхбеков?

Несмотря на свой старший возраст, он был мельче среднего брата и не мог справиться с ним. Когда дело доходило до драки, он всегда бывал бит. Поэтому промолчал и прежде чем лег спать, подумал, что надо сделать утром? Надеть ботинки, пойти в школу и насмешить всех — или сделать наперекор отцу?

Утром, проснувшись, на пороге поверх ботинок он увидел еще и пару носков, хотя было еще не время шерстяных носков, погода была теплой.

В школу его проводила мать. И после того как насыпала ему в карман горсть очищенных грецких орехов, сказала:

— Другого выхода нет, родной мой, надевай. Если не наденешь, отец изобьет и тебя, и меня.

Вот это предупреждение и испугало его. Он знал, что когда отец поднимал на него руку, матери, которая вмешивалась, доставалось еще больше.

У отца был жуткий характер; он как будто бы целый день искал повод, чтобы побить жену.

Чтобы не опоздать в школу, он снял ботинки на полпути и взял их в руки; но, пройдя пятьдесят шагов, понял, что идти так не сможет, ноги мерзнут. В самом деле, земля была мокрой, после последних дождей она еще не подсохла.

На полпути, услышав школьный звонок, он подумал, что уже не стоит торопиться; какая разница, на десять минут опоздал или на пятнадцать. В любом случае, учительница Фирангиз надерет ему уши.

Но учительница, увидев его на пороге классной комнаты, не только не тронула его уши и не нагрубила, но, напротив, накричала на ребят, которые при виде его стали смеяться:

— Сейчас я вам всем всыплю, как полагается!

И, прикоснувшись к его плечу, сказала:

— Проходи, садись…

Не ступая, а волоча ноги, он прошел на свое место в последнем ряду.

Несмотря на то что он считался примерным учеником, классная руководительница сажала его в одном ряду с учениками-разгильдяями, которые ничего не делали, а проводили время в школе.

Одноклассники, особенно мальчики, поворачиваясь по одному, глядели на него со странной улыбкой, что привело к срыву урока, и он виновато опустил голову.

Он не понял, откуда бросили письмо, упавшее перед ним, но открыл и прочел с опаской. Оно состояло из одного предложения: «С новыми сапогами тебя!».

Прошло немного времени, и он получил еще одно письмо с таким же содержанием. Но на этот раз оно не было анонимным. Пославший письмо написал снизу свою фамилию, имя и даже кличку: «Намазов Джахангир — Джон».

Письмо, брошенное справа, на самом деле было открыткой. Фраза, настигнувшая добычу, была написана на картоне: «Съесть бы твои сапоги!».

Он прочел и четвертое, и пятое, и шестое письма. Содержание было почти тоже, но одно из этих писем было подписано: «Бедствие» («Мусибети-Фахраддин»), Именно это письмо и рассеяло его уныние и, подняв голову, он посмотрел на самого лучшего друга, заметив, что все взгляды сосредоточены на нем. Учительница же с большим воодушевлением рассказывала о движении Бабека. В это время пришло еще одно письмо, оно было от друга, который уже курил и выпивал. Он писал: когда, мол, сапоги обмываем?

На перемене дети 6А класса, каждый по какой-то причине открыв двери, шептались, глядя на его ботинки.

Из 6А на пороге класса не показалась только Джейран. Это его успокаивало. Ему казалось, что если и Джейран, посмотрев на его ботинки, будет смеяться, тогда ему нельзя показываться не только в школе, но даже в деревне.

Он не вышел из класса и на другой перемене. А когда на следующей перемене ученики младших классов со странными улыбками на лицах стали его рассматривать, он не вытерпел и ударил одного из них этими ботинками. Только он хотел проучить второго, как ботинок свалился с ноги и попал в его одноклассника Ильяса. После этого происшествия он увидел, как некоторые учителя также рассматривают его ботинки.

Он же думал о том, чтобы он сделал, если кто-то другой пришел бы в школу в таких же ботинках? Думал о том, почему отец его не понимает? Почему он его так сломал? Ведь это был не первый случай, когда отец так поступал с ним.

Три года назад, когда он учился в третьем классе, он надел в школу поношенное пальто, которое отец купил на Агджабединском базаре, и тогда школьники так же, как сейчас, издевались над ним. Когда он надевал это пальто, подол его волочился по земле, и к тому же оно было тяжелое, он с трудом в нем ходил.

Но после нескольких походов в школу и насмешек ребят он нашел, как ему показалось, выход из положения. Отойдя от дома на некоторое расстояние, он снимал пальто и прятал его в кустах ежевики.

Отец каждый день расхваливал это пальто, говоря, что и Сталин надевал такое.

По возвращении из школы домой он вытаскивал пальто из кустов и надевал его на себя, и дома никто, кроме среднего брата, не знал, что зимой в школу он ходит в одной рубашке.

Он и сейчас мог бы спрятать ботинки в тех же кустах ежевики, но не идти же ему босиком в школу?.. А во-вторых, ботинки же не пальто, как-никак из кожи, а запах кожи уличные собаки не могут не почувствовать.

…Но когда ребята возвращались из школы домой, ботинки им очень пригодились. Когда они на полянке у дороги, разделившись, стали играть в мяч, уже не пришлось искать границы для ворот, вместо одних ворот поставили ботинки…

Кто бы мог подумать, что проезжавший по дороге ГАЗ-31 остановится возле площадки, и шофер, выйдя из машины, будет наблюдать за их игрой и, в конце концов, подойдет к ботинкам, которые стоят вместо ворот?

Кажется, имя и фамилия, написанные внутри ботинок, привлекли внимание молодого бородатого шофера, и он громким голосом спросил:

— Чьи это ботинки?

Он постеснялся ответить на этот внезапный вопрос. Но сверстники, указав на него, ответили хором:

— Его!

Бородатый шофер, мимоходом взглянув на него, улыбнулся:

— Как же ты носишь эти ботинки? — спросил он. — Разве они тебе не велики?

Конечно же, он не оставил без ответа эти вопросы, к тому же дал понять, что отец поздно возвращается с работы.

Бородатый шофер вежливо сказал:

— Вечером я приду к вам — ты не должен носить эти ботинки…

Честно говоря, он не понял, для чего тот должен вечером прийти к ним? И почему он не должен надевать эти ботинки?

Придя домой, он рассказал эту историю матери, рассказал потому, что с каждой минутой в нем разгорался какой-то странный огонек. Правда ли, что опять простое совпадение положит конец его грусти?

Три года назад от старого пальто его избавило одно совпадение.

Откуда ни возьмись, на их двор пришла гадалка, которая сказала, что в этом доме есть одежда покойника, и если эта одежда не выйдет из дома, погаснет свет этого очага, это гнездо будет проклято. И мать тут же, завернув пальто, отдала его гадалке. Правда, результат не был утешительным. Узнав об этом разговоре, отец избил жену, а потом сказал, что эта гадалка — аферистка, и завтра она продаст это пальто какому-нибудь несчастному на Агджабединском базаре.

Он хотел подготовиться к завтрашним урокам, но в голову ничего не лезло; ни рыцарь Бабек, ни его хуррамитское движение, начавшееся против арабского халифата. Все мысли были только о том бородатом шофере.

… Наконец-то он услышал голос того парня.

Отец, как правило, не выходил сам навстречу тем, кто приходил к нему, а посылал его и предупреждал, чтобы тот сказал, что отца нет дома. И на этот раз отец последовал своему правилу. Он и сам с веранды второго этажа придумал очередную ложь.

— Отца нет дома.

Снизу опять раздался голос:

— Как это нет?

Нет, этот голос не был голосом бородатого шофера, был совершенно чужой и незнакомый. И он, взглянув вниз, увидел: несмотря на то что бородатый шофер приехал на той же машине, он был не один, рядом с ним был и участковый Сахиб Абдуллаев, которого называли «палломоччи», и начальник сельского совета.

Видимо, и отец узнал голос участкового, иначе бы в такое время ночи он ни в коем случае не вышел бы из дома.

Со второго этажа он слышал разговор между участковым и отцом.

— Парень, носивший эти ботинки, был командиром этого бородатого парня в Агдамском батальоне. Сейчас ему присвоено имя национального героя. Ты хоть знаешь, что это значит? Понимаешь?

— Понимаю, но не знаю, о каких ботинках идет речь.

— О ботинках, которые носит твой сын.

Далее наступила тишина. Затем участковый, положив руку на плечо бородатого шофера, продолжил:

— Теперь этот мужчина заберет те ботинки. Что скажешь?

Опять наступила тишина, но на этот раз ее нарушил отец:

— Как знаете, — сказал он, — но…

— Что но, — сказал участковый, — эти ботинки — память о национальном герое. Будут отданы в музей Славы Борьбы…

В этот момент разговора вмешался и бородатый шофер:

— Взамен этих ботинок я принес вашему сыну две пары обуви; — сказал он, — одни из них кроссовки, а другие — туфли, пусть ходит в них в школу.

Нависшую тишину прервал начальник Совета:

— А почему ты не приглашаешь нас домой, мужик, ты что, не мусульманин?

— Ну что вы, — ответил отец, — для таких гостей я и жизнью пожертвую.

За чайным столом участковый вдруг достал из своей картонной папки лист белой бумаги, ручку и положил на стол.

— Теперь пиши, откуда и у кого ты купил ботинки? — сказал участковый и, задумавшись на некоторое время, продолжил. — Было бы хорошо, чтобы ты вспомнил и внешние черты физической личности, у которой купил ботинки, и описал его как есть.

«Физическая личность», «внешние черты», «описание», — все эти выражения были чужды и самому, откуда же мог знать отец, получивший всего трехлетнее образование, что от него хочет милиционер?

Он почувствовал, как отец отчего-то забеспокоился: понял, что тот не без причины жалостно улыбался гостям.

— Без сомнений, этот вопрос будет расследоваться и в военной прокуратуре, так как неизвестно, шахид погиб от вражеской пули или его убили сзади, с тыла; и поэтому пиши все как есть: у кого купил, когда купил, какой был разговор между человеком, продававшим ботинки, и тобой, пиши все. Такую же объяснительную тебе придется дать военной прокуратуре, так что сам себя запутаешь…

Отец, хоть и взял в руку ручку и провел несколько раз вдоль белого листа, пока еще ничего не написал, но глубоко задумался. Вдруг он заговорил:

— Я же не могу писать латинским алфавитом…

— Ничего, пиши кириллицей, — сказал участковый, — мы учтем.

Зеленая ручка тряслась между шершавыми, почерневшими как головня, пальцами. С каждым мигом он бледнел…

Он никогда не видел отца таким бессильным, беззащитным перед кем-то.

После того как бородатый парень достал из наплечной сумки две пары обуви и положил их посередине, он потребовал ботинки, и средний брат, после поданного ему отцом знака, принес ботинки.

Отец смотрел то вниз, то на потолок, как будто бы искал слова, которые должен написать то на полу, то на потолке. Он видел не только трясущиеся пальцы, держащие ручку, но и его дрожащее тело. Это очень взволновало его, и он сказал:

— Может быть, я напишу вместо отца?

Но участковый не разрешил:

— Он сам должен писать!..

Начальник совета, в поддержку участкового, с заботой сказал:

— Больше не покупайте старые вещи на базаре — вы видите, что из этого выходит.

Он не знал, слышит ли отец, это наставление или нет, так как тот глубоко задумался, и кто знает, о чем.

Первый раз в жизни ему стало жаль отца. А в сердце у него был праздник. В любом случае завтра в школу он наденет одни из этих ботинок. И больше не будет сидеть в классе на перемене. Будет выходить в коридор, чтобы и Джейран видела его.

Несколько месяцев назад отец на Агджабединском базаре купил еще одну вещь домашнего обихода: двухэтажную солдатскую койку. Он спал на верхней, а средний брат — на нижней части койки. Посреди ночи средний брат, ткнув ногой в бок, разбудил его и, наклонившись к его уху, шепотом спросил:

— Если отца посадят, кто будет содержать нас?

Позже средний брат шепнул еще одну фразу ему в ухо:

— По-моему, отец прав: все это ловушка, они думают, у него много денег, хотят припугнуть, чтобы отнять их у него!..

Средний брат не вмешивался в разговор, начавшийся между отцом и матерью после ухода гостей, но, кажется, кое-что… Понял…

Натиг Расул-заде (род. 1949)

ДОРОГА В АД

(триптих)

Умирающие на рассвете

Его тень, длинная и сутулая, беспокойно суетилась на солнечном тротуаре. Был он небритый и тощий, в коротком пиджаке, а лицом — постным и безразличным ко всему — напоминал игрока-неудачника, уставшего от своих бесчисленных проигрышей. Он некоторое время уже стоял так, переминаясь с ноги на ногу, и ему казалось, что долго, очень долго. Ему было неловко стоять тут, на углу людной улицы: будто он впервые вышел на сцену и сотни пар глаз смотрят на него в ожидании чего-то… Наконец к нему подошел парень лет тридцати, тоже небритый, с перевязанной грязной тряпицей левой рукой. Мужчина перестал чувствовать себя одиноким, хотя внешне ничем этого не показал. Ему было по-прежнему неуютно.

Парень сказал:

— Они не хотели пускать меня. Еле выбрался. Говорил он как-то нерешительно, словно сомневаясь, правильно ли выйдет то, что он скажет. Длинный мужчина спросил:

— Ты принес?

— Принес, — ответил парень, ухмыляясь, и запустил руку в карман.

— Не надо здесь, — остановил его жестом мужчина и неопределенно кивнул на прохожих. — Люди…

— А-а… — сказал парень.

— Приходит, — вдруг сказал мужчина, дернув головой… — Чувствую, приходит… Черт!

— Что приходит? — спросил парень.

— Ломка, — процедил сквозь зубы мужчина. — Мне надо уколоться. Мне надо уколоться! А ты что принес?! Какую-то дрянь, которая годится только для малолеток… Идиот!

— Откуда же я могу достать, чем уколоться, — сказал, оправдываясь, парень. — Что смог, то и достал. Товар, между прочим, первый сорт. Посмотри…

— Заткнись, — сказал мужчина. — Мне надо уколоться…

К ним подошел какой-то оборванец без возраста. Лицо его было в оспинках. Он показал рукой куда-то в сторону, сделал неопределенный жест и улыбнулся бессмысленной улыбкой.

— Чего тебе? — хмуро спросил парень оборванца.

Тот улыбнулся еще шире.

— Оставь его, — сказал мужчина. — Это глухонемой. Он часто тут бывает…

Глухонемой еще раз повторил свои расплывчатые жесты. Мужчина смотрел на него равнодушно, даже не пытаясь понять.

— Мы не понимаем, — сказал глухонемому парень и покачал головой, потом повторил еще раз по слогам, — не по-ни-ма-ем!

Глухонемой улыбался.

— Ну, пошли, — бросил мужчина.

Они медленно побрели вдоль солнечного тротуара, странные, будто пришельцы с другой планеты, среди быстро снующих по улице, озабоченных своими делами, подавленных своими проблемами людей. За жалкой, прилипшей к его тонким губам ухмылкой мужчина старался спрятать недовольство собой. «Завтра, завтра, завтра», — стучало у него в голове, где сейчас не было ни одной мысли…

— Эй, смотри, — сказал парень, обернувшись. — Он за нами идет.

Мужчина нехотя повернулся и стал. Глухонемой приближался к ним с радостной беспричинно-идиотской улыбкой. Когда он подошел вплотную, все так же продолжая улыбаться, мужчина молча, крепко взял его за плечо, встряхнул и оттолкнул от себя. Глухонемой стал в растерянности посреди улицы. Улыбка медленно сползала с его обиженного, как у ребенка, лица. Он усиленно заморгал заслезившимися глазами. А мужчина с парнем повернулись и все так же медленно пошли дальше.

— Опять идет, — сообщил парень, обернувшись через некоторое время.

Мужчина ничего не ответил, даже не обернулся, чтобы посмотреть. Глухонемой пробирался за ними сквозь уличную толпу — островок тишины в море городской суеты.

Мужчина и парень пересекли широкий проспект и вышли на приморский бульвар. Далеко простиралось море, ослепительно синее под ярким полуденным солнцем. Мужчина остановился у каменного парапета и рассеянным, отсутствующим взглядом окинул море. Тем не менее безбрежность водной стихии породила в нем ощущение собственной ничтожности. Парень стоял позади него, наблюдая за прогулочными катерами, скользящими по гладкой поверхности воды, за фигурками людей в этих катерах — разноцветными пестрыми пятнышками.

— Может, в чайхане посидим — нерешительно предложил он.

Мужчина не ответил. Парень беспомощно оглянулся и сказал:

— И этого психа нету. Не видно… Отстал, говорю, глухонемой!

Повысил он голос, заметив, что мужчина его не слушает.

Мужчина, весь ушедший в себя, будто прислушивающийся в самом себе к чему-то грозному, нарастающему, как шквал, вздрогнул от голоса парня и невольно обернулся. В глазах его дрожали слезы, готовые излиться наружу. Парень заметил это, но быстро отвел взгляд чтобы мужчина не подумал, что он увидел.

— Я знаю, что ты хочешь спросить про него, — произнес парень после долгого молчания.

Мужчина не ответил, но парень заметил сзади, как дернулась у него щека.

— Он умер сегодня утром, на рассвете.

— На рассвете? — спросил мужчина. Он старался, чтобы голос его не очень дрожал, но старался самую малость. И это плохо ему удавалось. Он был слабым, этот мужчина, и не умел стойко переносить горе. Он был слабым мужчиной, но у него и мысли не было о том, что горе нужно переносить стойко. Горе нужно переносить так, как переносится, думал мужчина, и когда он заговорил, голос его дрожал по-прежнему, и ему ничуть не было стыдно.

— Почему? — спросил он. — Почему именно на рассвете?

— Наркоманы обычно умирают на рассвете, к утру, — стал мудрено, с ученым видом пояснять парень то, чего сам толком не знал. — Мне знакомый врач говорил. К утру кровеносные сосуды резко сужаются, и если не принять дозу, сердце может не выдержать, он задыхается, потом разрыв сердца происходит, короче, — парень поморщился, будто хотел вспомнить что-то, но не вспомнил, махнул рукой и сказал:

— Да, вроде бы так он объяснялся.

Немного помолчав, с коротким смешком добавил:

— Мы тоже на рассвете… подохнем.

— Что? — не расслышал мужчина.

— Тоже говорю, там будем, — парень, ухмыляясь, указал в небо.

— Вряд ли нас туда пустят, — сказал мужчина, — если только там что-то есть…

ЗАВТРА, ЗАВТРА, ЗАВТРА…

— Страшно, наверно, на рассвете умирать, — тихо произнес мужчина, глядя на гладкую поверхность воды. — Все просыпаются, вся природа… А ты засыпаешь… Навсегда… Какое страшное слово — навсегда… Навсегда, — повторил он.

— Почему именно на рассвете?.. Вообще страшно умирать, — сказал парень, пожав плечами.

— Ну, тебе вряд ли грозит такая смерть… — усмехнулся мужчина.

— Ты говоришь так, будто завидуешь мне.

— Может, и завидую, — спокойно, задумчиво отозвался мужчина, некоторое время они молча смотрели на море.

— Жена даже не пришла, хотя знала, — немного погодя сказал парень.

— Она же давно уже ушла от него, — сказал мужчина и, немного помолчав, прибавил: — Какие у таких, как мы, могут быть жены, какие могут быть семьи…

— Они все злы на тебя, — прервал его парень. — Говорят, ты его сделал таким… Все его родные говорят… Что ты его сделал наркоманом… И вот…

Мужчина покачал головой.

— Это не совсем так. Я не дьявол, не злой гений, чтобы решать: делать из человека наркомана или не делать… Просто мы с ним оба были неудачниками, жизнь так сложилась, да и мало ли что можно сказать в свое оправдание… Но стоит ли сейчас что-то вообще говорить? Он был моим близким другом… Я потерял близкого человека, — сказал мужчина и тут же почувствовал, что не надо было говорить это, ему вдруг стало невыносимо тяжело произносить слова, он вдруг остро почувствовал ненужность, глупость, бесполезность всех слов упорядоченного хаоса звуков (смотря что понимать под словом «порядок»). Тонкой струйкой вливалась в него радость молчания, зыбкая, как летнее марево. Он чувствовал, как проваливается в пропасть тишины собственного молчания. Совершенно бессознательно он шел под солнцем вдоль каменного парапета, по до предела натянутой, готовой лопнуть веревке своего молчания. Потом он остановился в нескольких шагах от дворника, и тот подмел веником его длинную, как голодная военная зима, сутулую тень. Парень шел за ним и слышал, как мужчина что-то невнятно бормочет, будто разговаривает негромко с самим собой. Он подошел поближе и прислушался.

— Звуки утра, — бормотал мужчина, — звуки утра…

— Да, да, — сказал парень, с беспокойством поглядывая на мужчину.

— Он их не слышал, — продолжал бормотать мужчина. — А ведь они были, были без него… Как всегда…

— Жизнь идет, — сказал многозначительно парень. — Она ведь не может остановиться, оттого что кто-то умер.

— Я чувствую, что… — начал мужчина и не договорил.

— Что? — спросил парень, немного подождав.

— Ничего, — сказал неохотно мужчина, — не знаю…

ЗАВТРА, ЗАВТРА…

Парень внимательно посмотрел на него, немного с опаской. Потом, чуть подталкивая в спину, повел мужчину к скамейке в тени деревьев. Мужчина шел машинально, весь опять уйдя в себя, как большой изношенный механизм. Он сел на скамейку, положил руки на колени и посмотрел на свои руки. Ему вдруг показалось, что руки у него мертвые и на них сверху падает земля, жирная, черная земля, которой засыпают его люди сверху, люди с лопатами. Голова его с безжизненными глазами выпукло белела на дне ямы. Земля падала сверху, осыпалась с боков могилы.

«Почему они так меня хоронят? — подумал он. — Разве я уже умер?» И тут он почувствовал, что рядом лежат другие мертвецы, наполовину, как и он засыпанные землей.

«Значит, я не один тут», — подумал он, и эта мысль почему-то принесла ему успокоение.

Но как жарко, очень жарко и светло… Закопали бы поскорее, что ли… Земля прохладная…

И только он так подумал, как люди сверху стали теребить его, грубо вытаскивая из могилы. «Они вытаскивают меня лопатами, — уже сонно и безразлично подумал он. — Вытаскивают, как будто я — это какие-то нечистоты, что-то грязное».

И тут он вспомнил о сыне. «Давно я мальчика не видел, — подумал он. — Почему я так давно не видел его? Я по нему соскучился… Мой сын… У меня есть сын…»

— У меня есть сын, — неожиданно проговорил он вслух, будто пробуя, насколько правдивыми и достоверными получатся эти слова. Парень с опаской поглядел на него.

— Тебе плохо? — спросил парень.

Мужчина раскрыл глаза. Он чувствовал, как приближается это ужасное состояние ломки, как накатывается бесшумная, страшная, каждый раз убивавшая его волна, когда он терял человеческий облик. Внезапно он почувствовал, что не вмещается в свое тело, в свою телесную оболочку, его всего скрутило, появилась сильная тошнота, но тошнить было нечем, он повалился на скамейку, тихо застонал, заскрежетал зубами. Он хотел вырваться из своего тела, вылететь и раз и навсегда избавиться от этих страшных мучений.

— Тебе плохо? — парень помог ему сесть, протянул папиросу, начиненную анашой. — Покури, может полегчает…

От неосторожного движения мужчины папироса упала и закатилась под скамейку. Парень полез ее доставать.

— Мне надо уколоться, — прохрипел мужчина, гримасничая и скрипя зубами.

— Где же я тебе найду? — вылезая из-под скамейки с папиросой в руке, сказал парень. — Вот покури лучше.

Перед ними, словно возникнув из горячих струй воздуха, стоял глухонемой и улыбался. Они посмотрели на глухонемого. Тот был похож на растение.

Это потому что у него взгляд такой, подумал мужчина. Но у глухонемого не было никакого взгляда, не было ничего в глазах, даже когда он улыбался. Так могла бы смотреть неодушевленная стена.

— Дай ему тоже, — еле проговорил мужчина, переводя дыхание, в страхе ожидая второй приступ ломки.

— Но ведь, — стал возражать парень, — такая хорошая мастырка получилась.

— Ничего, дай, — повторил мужчина. — Он курит. Потому и шел за нами. А мне все равно это не поможет. Уколоться надо.

— Я сам закурю, ладно? — попросил парень.

Мужчина кивнул. Парень закурил папиросу, начиненную анашой, осторожно, бережно держа ее в пальцах, будто какую-то драгоценность, сделал подряд три глубокие затяжки и передал глухонемому. Тот благодарно взял, обнюхал папиросу, лизнул мундштук, глухо и коротко взвыл от радости и жадно припал губами к папиросе.

— Эй, эй, потише, — жестами остановил его парень, — не казенная, кури потише.

Глухонемой тоже несколько раз затянулся с наслаждением, закрыв глаза, и с сожалением, не отрывая глаз от папиросы, передал ее мужчине. Так они передавали папиросу по кругу, жадно и с сожалением следя, как она становится все меньше.

— Недавно, — вдруг медленно начал говорить мужчина, будто разговаривая с самим собой, — я чуть человека не убил…

Он помолчал. Парень смотрел на него покрасневшими глазами.

— Бог спас, — продолжал мужчина, — не совершил грех… Деньги нужны были на ремонт грузовика… А тут и ломка подкатила. Крутит меня — хоть ложись и помирай. Ампулу нужно купить. Я взял анаши. Не помогло. Покурил — еще хуже стало. Тут, вижу, мужик передо мной, из дорогой тачки выходит, идет в подворотню. Никого нет рядом, тихо. Нож у меня в кармане. Иду за ним. Поймал его в подъезде, нож к горлу приставил: бабки давай, говорю. А он крутой мужик попался, не трус — не дам, говорит. Прямо в лицо мне, с ножом у горла — не дам, говорит, и так нахально. Кровь ударила мне в голову, еле сдержался, чтобы не пырнуть его… В тот момент, помню, так и трясло меня — перерезать ему горло, обшмонать карманы, и бежать! Сдержался. Бог спас меня от греха.

— Ну, а он что? — спросил парень, докуривая папиросу.

— Что же он? Домой ушел, — сказал мужчина.

— А ты?

— Как видишь, жив… К сожалению… — произнес мужчина.

— До следующего раза…

Он поднял голову и блаженно зажмурился на ослепительно чистое небо. Вздохнул облегченно.

ЗАВТРА, ЗАВТРА, ВЕДЬ ЗАВТРА ОБЯЗАТЕЛЬНО…

Было очень жарко. От моря пахло нефтью. Понедельник. Четверть второго.

По самым красивым дорогам

— Нет, ничего, — сказал мальчик. — Мне не больно. Ни капельки не больно.

— Дай перевяжу, — сказал мужчина. — А то кровь запачкает рубашку.

Мальчик послушно протянул порезанную руку, и мужчина крепко обвязал тонкие пальцы ребенка своим нечистым носовым платком.

— Так не туго? — спросил он.

— Нет, совсем не туго, — ответил мальчик, хотя кончики пальцев у него заметно побелели.

Они прошлись по мокрой от недавнего дождя мостовой, свернули в сквер. Сели на еще влажную скамейку рядом, оба на краешке, чтобы не очень замочить брюки. В сквере от деревьев остро и приятно пахло сыростью.

— Ты больше так не делай, ладно? — сказал мужчина, глядя прямо перед собой.

Мальчик некоторое время не отвечал, потом сказал:

— Ладно.

— Ты еще слишком маленький, чтобы судить о таких вещах, — назидательно произнес мужчина.

Мальчик кивнул послушно. У мужчины сжалось сердце.

— Можешь иногда не слушать ее, это можно. Но осуждать не надо. Это ее дело, как жить, — продолжил мужчина, слушая свой голос, свои слова, и ему казалось, что он говорит умные и нужные слова, какие и должны, наверно, говорить родители своим детям.

— Я ее ненавижу, — почти неслышно проговорил мальчик, и мужчина ничего не понял.

— Я знаю, тебе с ней нелегко… — продолжал он. — Но потерпеть надо, потерпи еще немного… Я заберу тебя, возьму с собой, мы с тобой тогда…

— Я ненавижу ее! — вдруг крикнул мальчик, и судорожно, пискливо и жалко, как птица, всхлипнул.

— Не нужно так… — нерешительно сказал мужчина. — Как-никак она твоя мать…

— Не надо о ней говорить, — попросил мальчик.

— А… К ней часто приходят? — спросил мужчина, стараясь не смотреть мальчику в лицо.

— Приходят… — неопределенно ответил мальчик.

— А ты что?..

— Однажды поругались. Недавно. Она накричала на меня, сказала: не нравится — можешь отправляться к своему папочке. Сказала: будешь вместе с ним жить под забором, если не нравится тут. И еще сказала, что я сопляк, мне всего девять лет, и я ничего не понимаю, что это ее личное дело. Потом заплакала, сказала: все ее мучают, все хотят ее смерти… Почти то же говорила, что и ты сейчас… — мальчик все больше волновался, голос у него срывался, он готов был расплакаться.

— Погоди, погоди, — тихо, с болью в голосе, прервал его мужчина и ничего больше не мог прибавить.

Он даже не знал, зачем расспрашивает мальчика, зачем ему спрашивать о том, что и так ясно, как день. Мужчина тяжело дышал, сердце часто и гулко колотилось, но он изо всех сил старался не показаться мальчику взволнованным, чтобы тот поскорее успокоился.

— Да, ты здорово рассердился, — сказал он, выдавив на лице жалкое подобие улыбки, просто сказал, чтобы что-нибудь произнести и разрядить ситуацию. — И что это ты вздумал ломать кулаком окно?

— Больше не буду, — мрачно пробурчал мальчик.

— Молодец, — сказал мужчина радостно. — Ты ведь у меня умница. Ты молодец.

— Папа, — прервал его мальчик.

— Что?

— Она говорит… — нерешительно начал мальчик, и было видно, что эти слова он подбирает с трудом, — говорит… Что ты… Больной… Что ты наркоман… Это правда? Говорит, что ты нам всю жизнь испортил…

Мужчина хотел что-то сказать, что-то сразу возразить, но не нашел нужных слов, а пустые слова, почувствовал он, тут прозвучали бы хуже, лживее, чем молчание, они были бы фальшивыми.

Они долго молчали. Мальчик вдруг тяжело вздохнул, как взрослый, обремененный заботами человек. У мужчины тоскливо сжалось сердце.

— Где твой грузовик? Ты на нем приехал? — спросил мальчик.

— Нет, у меня сегодня выходной. На нем мой напарник сегодня работает.

— А, — разочарованно произнес мальчик.

— А ты хотел покататься? В следующий раз я покатаю тебя, обязательно приеду на грузовике, и будем долго кататься.

— Я люблю кататься, — сказал мальчик без улыбки.

— И вообще, мы с тобой скоро уедем… Дай только немного мне времени… Одно дело у меня тут… И сразу же уедем…

— А когда покатаемся?

— Совсем скоро. Через несколько дней.

— А уедем когда? — спросил мальчик с плохо скрываемой надеждой.

— Тоже очень скоро. Ничего, наберись терпения. И я стану… Стану вполне нормальным человеком… Как раньше… И брошу, брошу эту гадость… Обещаю тебе…

Сейчас мужчина даже верил тому, что говорил, твердо верил, что бросить эту жуткую жизнь, начать жить сначала для него не так уж будет трудно, лишь бы он, его сын, был рядом с ним, и тогда совсем не трудно будет… Мальчик, устало прикрыв глаза, блаженно улыбался. Может, он думал о том же самом, о чем сейчас думал его отец?

Пошел мелкий дождь.

— Я бы хотел всегда ехать, — сказал вдруг мальчик, счастливо вздохнув. — И чтобы мой дом был грузовик или большая машина, в которой можно было бы жить. Я бы жил там. И мы с тобой всегда бы ехали по дорогам…

— Глупенький, — сказал мужчина. — Ведь это невозможно. Надо работать, зарабатывать на хлеб… И вообще, где-то постоянно жить… Жить постоянно. У человека должно быть жилище, должен быть дом, — мечтательно произнес мужчина.

ЗАВТРА, ЗАВТРА…

— Пап, а где ты сейчас… — мальчик не договорил, но мужчина понял, что он хотел сказать.

— В общежитии, в рабочем общежитии… Это далеко отсюда, — он неопределенно мотнул головой.

— А мне нельзя там?..

У мужчины опять защемило сердце.

— Как же ты там?.. — тихо, с горечью произнес он. — Нас в комнате пятеро, у каждого своя койка, там и места нет больше… Ты уж потерпи как-нибудь…

— Нет, все-таки я бы хотел жить в большой, как дом, машине, и чтобы всегда ехать, не быть на одном месте, — сказал мальчик упрямо.

— Тебе не холодно?

— Нет, — покачал головой мальчик, задумавшись.

— Ты не осуждай ее, — сказал мужчина после долгого молчания. — Ты пойми, она ведь несчастна. Ее жалеть надо, а не ругать. Я во многом виноват перед ней, она много натерпелась от меня, пока мы жили вместе. Ты же помнишь, какие скандалы у нас были…

— Я ее жалею, — сказал мальчик и сразу же почувствовал, что сказал неправду. — Но я не люблю ее, она плохая…

Он хотел произнести — она плохая мать, но не договорил, поняв, что отцу это будет неприятно.

— Нельзя осуждать людей даже за плохое, — сказал мужчина. — Может, она делала плохое потому, что хорошее в ней устало и уснуло, а плохое тут и натворило дел, а вот проснется в ней хорошее, ты тогда и не узнаешь ее — так она вдруг изменится.

Мальчик посмотрел на мужчину и отвернулся.

— Я думаю, хорошее не спит, — проговорил он тихо, печально. — Хорошее умерло.

— Нет, не говори так. Хорошее в людях никогда не умирает, — мужчина подумал и прибавил: — Нет, умирает, конечно, но только вместе с ними.

Они помолчали. На улице, за оградой сквера послышался негромкий смех одинокого прохожего. Мужчина обернулся, проводил взглядом колеблющуюся фигуру.

— Пьяный, наверно, — сказал он в пространство между собой и мальчиком.

— Я бы хотел ехать по дорогам в машине, и чтобы там и жить, — мечтательно произнес мальчик, занятый своими мыслями.

— Мы будем ехать. Мы будем всегда ехать по дорогам, правда, папа?

— Правда… И ты, когда вырастешь большой, будешь работать, может, даже ученым будешь, все тогда станут тебя уважать, и у тебя самого будет красивая дорогая машина…

— Свой грузовик, — мальчик засмеялся от счастья.

— Нет, зачем же грузовик? — возразил мужчина. — Свой автомобиль. Дорогой автомобиль с шофером в форменной фуражке. Это намного лучше грузовика. И тогда ты сам будешь катать меня…

— Нет, нет, не катать, — возразил мальчик, слушавший до того, как завороженный. — Мы не будем кататься. Мы будем ехать по-настоящему, ехать по разным дорогам. Увидим разные красивые места, красивых, добрых людей. Это нужно, папа, а не просто так! Это нужно, папа, — говорил уже плаксиво-просительным голосом мальчик, чувствуя, что не может донести свою мысль до отца, жалея и сердясь про себя, что не может объяснить отцу такие простые вещи, и видя по благодушному лицу мужчины, что тот не понимает его.

— Да, да, по-настоящему ехать будем, — согласился мужчина и неуклюже, неумело погладил мальчика по отросшим волосам, даже не погладил, а положил на мгновение свою большую ладонь на его голову, и сердце мальчика сильно забилось от этой неумелой ласки.

— Тебе давно пора постричься, — сказал мужчина. — Завтра свожу тебя в парикмахерскую.

Мужчина заметил насмешливый взгляд мальчика, чуть смутился и повторил:

— Завтра уже обязательно… Все времени раньше не было.

— Все мальчики в классе смеются надо мной, говорят, что я на девочку похож.

— Деретесь? Не бьют тебя? — спросил мужчина, и в голосе его звучало лишь спокойное любопытство.

— Нет, не бьют, — звонко ответил мальчик. — Не могут. Я сдачи даю. Знаешь, как я здорово дерусь? — он вскочил со скамейки и встал напротив мужчины, сжав свои маленькие кулачки.

— Не сжимай, кровь пойдет, — мужчина взял его за порезанную руку.

— И еще у меня в классе есть друзья. Мы дружим, — прибавил мальчик более спокойным голосом, усаживаясь обратно рядом с отцом.

— Хорошие друзья — это много значит! — рассудительным тоном произнес мужчина.

Он притянул мальчика к себе, большие его руки держали узенькие плечи мальчика. Он хотел поцеловать сына, но стеснялся. А мальчик, бледный от волнения, стоял, опустив глаза, не приученный к отцовской ласке, не просящий ее и не отвергающий. Внутри у него что-то сладко заныло. И тогда он заплакал, по-взрослому, беззвучно, крупными слезами из больших своих темных глаз.

— Что ты, глупенький? — дрожащим от нежности голосом спросил мужчина, он растерялся, не зная, что делать дальше, и просто повторил теперь уже осипшим, деревянным голосом: — Что ты, глупенький, не надо…

«Боже, — подумал мужчина, содрогнувшись на миг в душе своей, — не повтори в нем, боже, мою судьбу».

Ему даже не пришло в голову, что сына можно усадить к себе на колени, утереть ему слезы, приласкать… Да мало ли что можно… Мало ли что на его месте сделали бы другие, нормальные отцы. Он вспомнил об этом запоздало: мальчик перестал плакать и теперь сидел рядом, мрачный, тяжелым, недетским взглядом упираясь в мохнатые ели напротив скамейки.

Мужчина тяжело вздохнул, чувствуя свою беспомощность, и заискивающе произнес:

— Хочешь, немного погуляем?.. Хочешь, на бульвар пойдем? — он говорил заискивающе, как жизнь научила его говорить с людьми, потому что с собственным сыном говорить он еще не научился.

А мальчик, расслышав эту фальшивую нотку в его голосе, передернулся, она больно ударила по душе его, захлестнула горло. Дети ведь всегда остро чувствуют фальшь. Он презрительно хмыкнул, решив, что своим презрением перечеркивает фальшивую нотку, невольно прозвучавшую в голосе отца. Но мужчина уже перестал заглядывать ему в лицо и никак не среагировал, а может, даже не расслышал, и мальчик понял, что не удалось, так резанувшая душу ложь, исходящая от родного человека, и осталась висеть в воздухе между ними, звеня в его ушах. Подчеркнуто-равнодушным голосом мальчик ответил:

— Что ж, пойдем.

Отец, как ему показалось, даже обрадовался тому, что мальчик среагировал на его слова, тут же резво поднялся со скамейки, взял вялую руку мальчика в свою и сказал:

— Конечно, так сидеть — замерзнуть можно, лучше погуляем.

Мальчик убрал руку, спрятал в карман.

— Не маленький, — хмуро произнес он. — Так пойдем.

— Ты карман запачкаешь, — сказал тоскливо мужчина и потом с огромным усилием спросил: — Я, может, обидел тебя чем-нибудь?

— Нет! — крикнул мальчик, выплеснув в крике всю накопившуюся в душе горечь.

— Что же ты кричишь? — тихо, устало спросил мужчина и вдруг подумал, что ничего ведь не знает про этого мальчика, не понимает его и, может, даже не старается понять, и где уж ему разгадывать малейшие движения его души, распознавать странности поведения. Он вздохнул и обвинил в этом только себя, но от этого ему не стало легче. Да и мальчику от этого не легче, подумал он, нужно наверстать упущенное, привыкнуть к нему, почаще, побольше бывать с ним, ведь он такой одинокий!

Они шли по бульвару вдоль берега моря. Стояла поздняя осень. Ветрено и прохладно, море черное, звезд нет. И дождь сеял не переставая, нудный, мелкий, колючий. Они шли молча, и каждый думал о своем.

— Я пойду домой, — сказал вдруг мальчик.

— Тебе холодно? — спросил мужчина.

— Домой пойду, — повторил мальчик, не отвечая на вопрос. — Поздно, ругаться будет.

Он не сказал: мама ругаться будет. Он вообще старался как можно реже упоминать это слово — «мама», такое обычное и любимое для других детей.

Мужчина взглянул на электрические часы на башне высотного дома: одиннадцать.

— В самом деле, поздновато, — сказал он. — Тебе спать пора, ведь завтра в школу, а?

— Завтра воскресенье, — равнодушно напомнил мальчик.

— Ах, да, да! — деланно хохотнул мужчина и шлепнул себя по лбу.

— Забыл… Знаешь, как оно бывает… Забегаешься, уж и дней недели не помнишь… А я ведь часто теперь и по воскресеньям работаю, и поэтому мне…

— До свиданья, — тихо сказал мальчик, не глядя на него.

Мужчина замолчал, молча протянул руку и пожал холодную ладошку мальчика. Тот повернулся и пошагал прочь. Он удалялся — маленькая светлая фигурка, такая беззащитная на огромном пустынном пространстве бульвара. Мужчина растерянно смотрел ему вслед. Потом, словно очнувшись, большими торопливыми шагами пошел за ним, догнал, взял за плечи, повернул лицом к себе.

— Послушай, послушай, — взволнованно заговорил он. — Мы уедем, я увезу тебя, обещаю. Обязательно. Будет грузовик, все будет, как ты хочешь… Будешь в нем жить и путешествовать… Мы будем кататься по дорогам, все время кататься…

Мальчик вдруг поморщился, как от боли.

— И я брошу, обещаю тебе, честно, брошу эту гадость… И тогда никто не посмеет назвать твоего отца наркоманом, никто не посмеет… Я буду всегда с тобой, мы начнем жить сначала, и никогда не будем вспоминать наше прошлое… Я буду работать, ты — ходить в школу… И грузовик будет, мы станем ездить по разным дорогам, куда ты хочешь, по самым красивым дорогам, которые только есть на свете… И я никогда, никогда больше не буду колоться, и никогда не дам тебя в обиду, мы будем вместе, всегда вместе, — говорил мужчина, задыхаясь, захлебываясь словами, стараясь убедить, чтобы его жалкие, липкие слова заставили бы мальчика поверить ему. Он говорил все это, но одна прилипчивая мысль вертелась в мозгу и не хотела исчезнуть.

«Мне одна дорога — дорога в ад», — думал он, и потому все, что он говорил, звучало еще менее убедительно под давлением этой мысли.

— Нет! — крикнул вдруг мальчик и отбежал в сторону, вырвавшись из рук отца. — Нет! Никогда этого не будет! Не рассказывай мне сказки! Никогда, никогда мы не уедем! Ты врешь, врешь, думаешь, я маленький, мне можно и соврать, а я поверю. Нет, я уже не маленький, и я не верю тебе! Я всегда буду с ней, и всегда будет одно и то же, и никаких дорог не будет, никаких дорог и грузовика не будет… — мальчик громко заплакал, зарыдал, сжимая ладонями, одна из которых была все еще обвязана грязным отцовским платком, разболевшуюся голову.

Мужчина молча подошел к нему. В горле его стоял горячий ком — большое горе маленького мальчика. Он опустился на корточки перед плачущим сыном, взял его руку и прижал к своей небритой щеке. Это было так неожиданно, что мальчик внезапно перестал плакать, но слезы все еще катились, оставляя извилистые полосы на немытых его щеках. Мужчина притянул его к себе и нежно поцеловал в лоб, обнял. Мальчик продолжал тихо всхлипывать.

— Может, ты и прав, — тихо сказал мужчина. — Может, и не будет. Но надо верить, сынок, надо верить в то, что любишь, о чем мечтаешь, это помогает жить… Если даже не приведется со мной, то ты сам вырастешь и уедешь, куда захочешь. Главное — верить, что это сбудется. Без веры невозможно жить. Ты еще маленький, и ты не научился ждать. А в жизни много приходится ждать. Ты ждешь, когда вырастешь и уедешь, а я, если еще буду жив, буду ждать твоих возвращений…

Мальчик задумчиво, устало, как обычно бывает после вспышки рыданий, слушал, мало что понимая из слов отца, не вникая в них, но сам голос родного человека, тихий и ровный, успокаивал, убаюкивал его. Ему вдруг как-то сразу сделалось очень холодно, сразу напала сонливость, он чувствовал себя, как избитый.

— Ладно, папа, я понял. Я постараюсь ждать, раз это нужно, — сказал мальчик, не замечая, что прервал отца, и немного помолчав, прибавил: — Я пойду, папа… Очень спать хочется…

— Идем, я провожу.

— Не надо, тебе потом возвращаться далеко. Сам дойду. Пока…

— Пока, — сказал мужчина. — Я завтра заеду, покатаемся.

— Ладно, — сказал мальчик равнодушно. Он на самом деле очень устал.

— Ровно в два часа заеду, жди на улице, — сказал мужчина. Мальчик молча кивнул.

— До свидания, сынок.

— До свидания.

Мальчик спустился в подземный переход, ярко освещенный неоновыми лампами. Мужчина смотрел ему вслед. Мальчик вышел из перехода на другую сторону и пошел по безлюдной, ночной улице прямо посередине, не оборачиваясь.

Мужчина стоял и смотрел, как мальчик исчезает в конце длинной улицы. Руки его тяжело висели по бокам и были похожи на двух больших, замеревших рыб. Потом он повернулся и медленно побрел вдоль тротуара. Из кустов выскочила взъерошенная, грязная собака и побежала к нему. Обнюхала его ногу и пошла рядом. Он отогнал ее. Собака покорно посмотрела ему в лицо, но не отставала. Он пнул ее ногой. Она молча отскочила и, когда он пошел, побежала за ним. Сама отстанет, подумал он, но собака не отставала. Она шла в двух шагах за ним по правую руку, будто он водил ее на поводке. Черт, вот ведь прилипла, подумал он, а подойдя к остановке, дождался троллейбуса и сел, хотя ему нужно было совсем в другую сторону. Когда троллейбус отъезжал, он обернулся. Собака стояла возле фонарного столба и смотрела вслед отъезжающему троллейбусу. Шел дождь.

И будет светлая ночь

Женщина сидела на продавленном диване, одна в комнате, которую, как и всю эту квартиру, давно надо было отремонтировать, и смотрела перед собой пустым, отрешенным взглядом, когда постучали в дверь. Она медленно поднялась, пошла открывать. За дверью стоял парень с потрепанным испитым лицом. В руках он держал два пакета с бутылками и едой.

— Привет, — сказал парень и вошел сразу, без приглашения.

— Заходи, — равнодушно произнесла женщина.

Парень, входя, внимательно поглядел ей в лицо:

— Ты, кажется, не очень мне рада? Я некстати? Ждешь кого-то?

— Нет, почему же… — сказала она. — Просто я здорово устала за сегодняшний день. Что это ты притащил?

— Две бутылки вина и немного поесть, — он стал вытаскивать содержимое пакетов.

— Можно подумать, ты в поход собрался, — сказала она несколько ворчливо. — Здесь все-таки квартира, и слава богу, какая-нибудь еда всегда найдется. Так что в следующий раз не бери так много.

— Ладно, — сказал парень. — Я просто подумал, раз беру вино… Тут яблоки… Положи в вазу.

— Ты есть хочешь? Сделать тебе яичницу?

— Сделай, — сказал он. — Ужасно хочу есть.

Она улыбнулась доброй и несколько жалкой улыбкой. Странная была улыбка. Она пристально смотрела на него, держа в руках стаканы, забыв, для чего их взяла.

— Что ты так смотришь?

Он забрал у нее стаканы, поставил на стол, ткнулся холодными губами в ее щеку.

— Так, — сказала она, неопределенно мотнув головой, и вышла на кухню.

Он сел на диван, откупорил бутылку, разлил вино по стаканам.

Через несколько минут она вошла в комнату, неся перед собой сковородку с шипящей яичницей.

— Ох, какая красота! — воскликнул он, потянув носом аромат яичницы. — Я так голоден, что могу проглотить эту яичницу вместе со сковородкой.

— Нет, сковородка мне еще понадобится, — она переложила яичницу в тарелки, села за стол напротив него.

— Ну-с, вздрогнем, за ваше-с драгоценное здоровье! — произнес он, паясничая.

— Не кривляйся, — сказала она. — Такой большой и глупый.

— Какой же я большой, мне всего двадцать восемь.

— Конечно, совсем ребенок.

— Да, ребенок, — сказал он, продолжая паясничать, — и если мамочка не против, я попил бы молочка, — он многозначительно кивнул на ее туго обтянутые кофточкой груди.

— После яичницы, думаю, это тебе желудок испортит, — ответила она.

Он коротко, тихо рассмеялся.

— Ну, поехали, — сказал он. — Будь здорова.

Они выпили.

Он тут же наполнил стаканы.

— Торопишься, вижу, — сказала она.

— Что? — не понял он.

— Торопишься, говорю, — повторила она. — Дома ругаться будут, наверно, что задержался, да?

Он не ответил.

— Скандала боишься, — не то спросила, не то просто заметила она.

Он торопливо, жадно ел яичницу, не придавая никакого значения ее колкостям. Она поглядела на него молча. Ей вдруг захотелось погладить его по голове. Но не хотелось тянуться, так, сидя, не достала бы, и она отказалась от своего неожиданного порыва.

— А где твой сынишка? — вдруг спросил он.

— Не знаю, — ответила она неохотно. — Пошел гулять, наверно…

— В такое время? — удивился он.

— А который час? — она обернулась и посмотрела на большие старые часы на буфете за спиной у себя. Была половина одиннадцатого.

— Скоро придет. Скоро должен прийти, — сказала она не совсем уверенно.

— Все не ладите? — спросил он с набитым ртом.

— Да так, — она махнула рукой и потом, помолчав, печально добавила. — Большой он уже, ведь все понимает. Но и я не могу так. Сколько меня муж мучил! Целых семь лет изводил. Чего только не натерпелась за эти семь лет, будь они прокляты! На кого я стала похожа, посмотри только. А ведь молода, молода ведь я, всего-то на два года старше тебя… — она замолчала в изнеможении, откинулась головой, переводя дух.

— Что он сейчас делает? — спросил он, чтобы разрядить обстановку, и поняв тут же, что задал далеко не тот вопрос, который мог бы эту ситуацию разрядить.

— Не знаю, — не сразу ответила она. — Что он может делать?.. Конченый человек. Наркоман. Друзья у него были очень уж хороши. Через них и отсидел два года. А вернулся из тюрьмы совсем уж конченым, а я все эти годы бегала за ним, как собака, передачи на зону таскала. Думала, выйдет — за ум возьмется. А он взялся за наркотики.

— А за что его посадили? — спросил он.

— Я уже рассказывала тебе.

— А, да, да… Правда, — сказал он, будто вспомнив, хотя на самом деле ничего не вспомнил, просто понял, что ей не хочется сейчас говорить об этом. Помолчали.

— А вот теперь буду жить, — вдруг с силой, со злостью сказала она. — Жить буду. Жить так, как хочу. И никто мне не судья. Раз уж украли мою молодость, раз уж так растоптали, испоганили… — Она задумалась, ушла в свои мысли.

— Э! — тихо, осторожно окликнул он ее.

И тут она вдруг звонко, но негромко рассмеялась. Через силу, это было заметно. Он подсел к ней, положил руку на ее бедро, горячо задышал в еле заметно дрожавшую жилку на шее у нее под ухом.

— Не балуй, — сказала она, притворяясь опьяневшей и более примитивной, чем была на самом деле, играя начатую роль до конца, чтобы избавиться от неловкого чувства, волной поднимавшегося в ней: «И почему мне всегда бывает стыдно», — вдруг подумала она.

— Не люблю, когда балуют, — сказала она — и странно услышала свои слова словно издалека, будто их произнесла какая-то другая женщина.

Он крепко обхватил ее плечи, впился губами в ее губы. Она тихо застонала, совсем не потому, что была готова к его ласкам, а чтобы не очень разочаровать его. Он дрожащими пальцами стал лихорадочно расстегивать ей кофту. Расстегнул. Полез рукой, нащупал горячую податливую грудь, съежившийся, готовый расцвесть от опытных прикосновений, крепкий сосок.

— Ох! — вздохнула она, прикрыв глаза.

В дверь постучали. Она вскочила, оттолкнула его, поправила кофту, застегнулась, пошла открывать. Вошел мальчик.

Не глядя на гостя, прошел в свою комнату и прикрыл без стука за собой дверь.

— Здороваться надо! — сердито крикнула вдогонку ему мать. Мальчик вернулся. Устало, равнодушным тоном произнес:

— Здравствуйте, — и ушел к себе.

— С характером твой мужичок, — сказал парень.

— А ну его, — отмахнулась она.

Села рядом с ним.

— Он у тебя, кажется, быстро засыпает? — спросил парень.

Она не ответила, ласково провела рукой по его волосам. Он встал, наклонился над ней и жадно, будто пил из родника, припал к ее губам. Срывал с нее кофту грубо, торопливо.

— Оставь, — сказала она. — Я сама. Отвернись только.

— Зачем? — машинально спросил он и тут же отвернулся, тяжело, часто задышав в тихий полумрак комнаты…

…Через полчаса, они, утомленные, лежали рядышком на раскрытом скрипучем диване, и он неожиданно спросил:

— Ты заплакала, потому что тебе было хорошо?

Она посмотрела на него, как смотрят на детей, сказавших какую-то наивную глупость, усмехнулась, но ответила:

— Да.

— Почему ты не отправишь сына к нему? — спросил он через некоторое время, просто чтобы не молчать.

— Не говори глупостей. Он же больной человек, наркоман, — неохотно ответила она.

— Но у тебя ему ведь тоже несладко…

— Верно, — согласилась она. — Вот если б бабушка была…

— Умерла? — спросил он.

— Его мать давно умерла. Слава богу, не увидев сына таким. Моя — два года назад, как раз в тот год, когда мы разошлись. — Он слушал, прикрыв глаза.

— Ты спать хочешь? — спросила она, глянув на него.

— Нет, — ответил он, — просто не хочется говорить.

— Тебе хорошо со мной молчать? — спросила она.

— М-м, — сонно ответил он.

— Это ведь много значит, когда человеку хорошо молчать с другим, — несколько претенциозно произнесла она, зная, что ему понравится. Фраза была в его стиле.

Он неожиданно хмыкнул. Она по-своему поняла это и сказала:

— Ты зря иронизируешь. Это, несомненно, много. Я, например, ценю это. Но знаешь… — она замялась, стала говорить, словно выдавливая из себя слова, как тягучую крепкую пасту. — Знаешь, я, например, не могу сказать человеку в лицо, что люблю его. Я думаю, надо самому догадываться об этом, чувствовать. Мы с тобой уже давно знакомы, а ты все еще относишься ко мне… Ну… Не знаю, как сказать… Ровно, что ли… И потому, как только начинается относительно серьезный разговор, касающийся нас, это выходит как-то неестественно, повисает в воздухе, и я тогда хочу побыстрее отшутиться, перестраховаться, чтобы это самое с воздуха не обрушилось на мою голову… И без того тяжело… Я думала, что с тобой мне будет, ну, спокойнее, что ли… Я ведь всего лишь женщина, а всякая женщина чувствует себя надежно только за мужской спиной, широкой спиной мужчины.

А когда в постели рядом со мной смотрят на часы, чтоб не опоздать к жене, я понимаю, что только придумала себе эту спину и время от времени продолжаю придумывать ее, чтобы не очень тяжело было жить. Но ты не думай и, пожалуйста, не бойся, — тут она усмехнулась, продолжая глядеть перед собой в темноту комнаты. — Я ни на что не претендую. Упаси бог. Будь счастлив со своей семьей, и так далее… Если ты и уйдешь от меня, я переживу и это. Потому что чем больше горя мне выпадает, тем я спокойнее отношусь к нему. Привычно становится. Даже скучно. Думаешь, вот опять не повезло. Вот и все. Ну не повезло, так не повезло, что же тут поделаешь… Я уже чувствую, что очерствела вся, вся душа очерствела от этих бесконечных побоев. А ведь не такая была. А если покопаться во мне, может, и сейчас не такая, может быть, я хорошая все-таки? Иногда чувствую себя такой злюкой, будто стервозная старая дева. И сама не живу, как хочется, и другим не даю жить. Хоть удавись. А мальчик, ведь всегда первому ему достается. Бедный, как он страдает! Я ведь люблю его, как никого на свете! Люблю и мучаю. Просто кажется иногда — да ну всех к черту, живем на свете один раз. А он нервничает очень. Все к сердцу близко принимает… Ну, и я не выдерживаю, сопляк мне еще указывать будет. А думаешь, не понимаю, как ему тяжело? И мне нелегко, и отцу его тоже, хоть и пропащий человек, наркоман… Заколдованный круг получается, понимаешь? Вроде бы никто не виноват и в то же время все виноваты. И ходишь, бродишь в этом круге заколдованном. Кажется, что вот сейчас проснешься, и все станет на свои места, все будет, как раньше, хорошо. Ведь не всегда так было, раньше, наверно, было лучше. Все. Думаешь, будет вечно яркий, солнечный день. А продолжаешь жить как во сне, как в тумане, в ожидании пробуждения. Ну хотя бы не день солнечный, если это для меня так много, а пусть хоть светлая ночь будет, чтобы только не такая непроглядная темень. Но все темно и темно, ни черта не видно вокруг…

Она замолчала, шепот ее замер где-то в углах комнаты, притаился.

И тогда она услышала рядом с собой тихий, посвистывающий храп. Он спал.

Она приподнялась на локте, посмотрела в его блаженно улыбающееся во сне лицо. Поднялась, халатик накинула. Решительно растолкала его.

— А? Что? — он сонно озирался вокруг.

— Поздно уже, — бесцветным голосом сообщила она. — Тебе домой пора.

Он взглянул на часы на запястье циферблатом во внутреннюю сторону руки, что всегда почему-то раздражало ее. Потом торопливо, но будто стараясь подчеркнуть, что неохотно, оделся. Уходя на пороге, он обернулся, чтобы поцеловать ее. Она покорно подставила щеку. Он раздумал целовать и потрепал ее по щеке. Закрыв за ним дверь, она вернулась в комнату. Стала возле стола с таким задумчивым видом, будто должна была что-то сделать, но забыла, что именно, и теперь вспоминала. Губы ее, искусанные, бледные, дрожали.

Она тихонько приоткрыла дверь в другую комнату, где спал мальчик. Долго стояла у приотворенной двери. Потом вошла в темноту, где слышалось глубокое, прерывистое дыхание сына. Подошла к его кровати. Мальчик что-то сонно пробормотал во сне и повернулся на другой бок. Теперь она не могла видеть его лица. На щеках ее от слез размазалась тушь и раздражала кожу. Она тихо, так же как и вошла, вышла из комнаты, плотно, без стука прикрыв за собой дверь.

Тогда мальчик открыл глаза, облегченно вздохнул, лег на спину, как любил спать, и лежал так, будто с него сняли тяжесть.

А когда женщина уже засыпала, как обычно, с мыслями о своей неудавшейся жизни, ей вдруг почудилось, что кто-то тихо, светло плачет.

Она очень утомилась, от плача, который почудился, ей, как это ни странно, стало легко и чуть грустно. Когда уже совсем засыпала, последнее, что промелькнуло краешком мысли в ее сознании, было: «Плач этот похож на мое будущее», — подумала она, вернее, почувствовала в неуловимый какой-то миг. Но так и не успела осознать, объяснить — почему, и заснула.

Камал Абдулла (род. 1950)

ЛАБИРИНТ

© Перевод А. Мустафазаде

Несколько полицейских, усадив на стул справа от входной двери квартиры, где произошло преступление, все еще не пришедшую в себя от страха полноватую женщину-молочницу, нависли над ее головой. Каждый со своей стороны неспешно, стараясь не перепугать ее еще больше, проводил дознание. Когда полицейские прибыли на место преступления, в квартире была только она. Тем не менее вопросы сыпались со всех сторон: «Имя, фамилия, чем занимаешься, где живешь, почему оказалась в этой квартире, откуда знаешь убитую хозяйку, кто твой муж, сколько у тебя детей…». Затем, как карусель, повторно: «Имя, фамилия…».

Молочница была без сил, пот лился с нее градом, но она даже не осмеливалась вытереть лицо и шею. Женщина не теряла сознания, но ей казалось, что она прощается с жизнью, а окружившие ее люди — это злые ангелы, расспрашивающие человека в загробной жизни. Следующий вопрос обязательно будет таков: «Скольких мух за свою жизнь ты прихлопнула?». Женщина ожидала с надеждой, но злые ангелы не зададут этот вопрос. Она была по-настоящему растеряна и, подобно тому, как слепой не выпускает из рук схваченное, словно малолетние зубрилы, задыхаясь, бубнила одно и то же: «Ей-богу, за свою жизнь я мухи не обидела. Ей-богу, не говорила… И не скажу, Аллах тому свидетель…». И ее полные мольбы, выпученные от страха глаза останавливались то на одном, то на другом злом ангеле.

…Они (то есть женщина и мужчина) внезапно столкнулись лицом к лицу на веранде квартиры, где произошло это страшное преступление, слева от входной двери, близко к месту, где шел допрос, и, словно из глубин души, сквозь боль, извернувшись, кто-то прошептал эти слова: «Внимательно приглядитесь, кажется, вы знаете друг друга…».

Доблестный Тесей и прекрасная Ариадна уже долгое время, стоя лицом к лицу на вершине высокой скалы, нависшей над берегом безымянного моря, где ветры резво гоняли волны, не могли оторвать глаз друг от друга. Прямо за этой устрашающей скалой, глядящей в самое море, на острове Крит высилась гора. Расщелина в этой горе, там, где она соединялась со скалой, словно чему-то удивленная, была входом в мрачную пещеру, ведущим прямо в сердцевину горы, в известную всем страшную пещеру. Тесей стоял спиной к ней. Когда взгляд Ариадны касался этой черной пустоты за спиной Тесея, от волнения ее сердце начинало биться еще сильней. Наступала минута расставания. Влюбленные прощались. Тесей, проводя чуть дрожащими пальцами по волосам Ариадны, рассыпанным ветром по ее лицу, сказал:

— Я полюбил прекрасную Ариадну.

— И я полюбила тебя, доблестный Тесей. И сколько бы времени ни понадобилось, я буду ждать здесь, когда ты выберешься из лабиринта.

Сердце Ариадны было готово вырваться из груди.

— Если этого пожелают боги, я вернусь. Вернусь, разматывая клубок нитей, что ты мне вручила.

— Я верю, что ты выйдешь победителем из этой битвы. Боги помогут тебе, Тесей. Тесей, Тесей… Ты одолеешь Минотавра. И не забывай слово, что ты мне дал. Это важное слово.

— Могу ли я забыть? Мы отплывем вдвоем от этого презренного острова. Ты станешь царевной в моей стране!

— Ах, доблестный Тесей… — Прекрасная Ариадна прижалась к Тесею.

Волны, грохоча, бились о подножье скалы, почти заглушая их последние слова…

— Это, разумеется, преступление.

— Нет, это самоубийство.

— Для самоубийства нужен повод. Ни у кого не может быть такого повода. Не может быть!

— Неправда, каждый человек может отыскать тысячу причин, поводов для самоубийства. И вся эта тысяча причин, сложившись в одну, главную, приведет к конкретному, реальному результату.

— Ты, как и прежде… Очень любишь спорить. Нисколько не изменился. Я не желаю спорить. Чуть погодя женщина взорвалась:

— Да разве может быть подобный повод?!

— И ты тоже. Ни капельку не переменилась. Только цвет твоих глаз… Будто стали отливать зеленоватым. — Мужчина явно уходил от разговора…

В этой небольшой чайхане, за древними стенами Девичьей Башни, окруженной приземистыми, но густо разросшимися деревьями (по справедливости их можно было принять и за кусты), сидели, медленно, небольшими глотками попивая чай, мужчина и женщина. Со стороны можно было предположить, что они ведут дружескую беседу. Они окидывали друг друга неспешными и ленивыми взглядами, затем отводили все тот же неспешный и ленивый взгляд в сторону, напоминая уставшую от докучливой — кто его знает, многолетней или нет — жизни семейную пару. Также казалось, что этот задумчивый, с мешками под глазами, с тронутыми сединой, редеющими волосами, жадно затягивающийся, втягивающий в себя дым сигареты так, будто это последняя сигарета в жизни, мужчина, устало оглядывающийся по сторонам, ничем не озабочен, просто, ожидая кого-то, заскучал, притомился.

Сидящая напротив ухоженная, кокетливо перекинувшая ногу на ногу женщина, часто поправляющая, подтягивающая подол чуть ли не прилипающего ко всему ее телу, ко всей ее фигуре модного платья, оставившего открытыми руки, с глубоким (более чем глубоким!) вырезом на груди, эта женщина (когда-то ее можно было даже назвать красивой) ищет подходящего момента, повода, чтоб встать и улизнуть. Но это только на первый взгляд. Чуть позже стало бы ясно, что это совсем не так. Сидевшему за столиком поодаль, вперившему взгляд в экран ноутбука, но время от времени незаметно, не привлекая внимания, поглядывавшему на эту пару очкастому юноше в зеленой рубашке внезапно все стало ясно.

И женщина, и мужчина словно одновременно почувствовали, что кто-то со стороны внимательно наблюдает за ними. Одна и та же мысль пронеслась у них в голове: «Почему я поступаю так?! Отчего я столь холодно разговариваю с этим человеком?! Ведь я все эти годы страстно мечтал (мечтала) об этой встрече. Разве не так?..»

— Да, это так.

— Это так…

Они и тут одновременно откликнулись на этот непроизнесенный вопрос. И оба вздрогнули от собственных торопливых, но не высказанных ответов. И даже слегка застыдились. На сей раз женщина, как бы вспомнив вдруг что-то, с наигранным кокетством спросила:

— Ты даже не рассказываешь, как ты, что ты? Чем занят?

— Зачем говорить, если не спрашивают. Так себе. Неплохо. А как ты, что делаешь ты? — Мужчина, казалось, тут же забыл свой вопрос. Отвернувшись, внимательно глянул на работающего за ноутбуком юношу в зеленой рубашке.

— Ну, я… — Женщина почти впала в отчаяние от равнодушия мужчины. — Что ты рассматриваешь? Послушай, давай хотя бы на это короткое время примем уговор.

— То есть?.. — Мужчина повернулся, посмотрел на нее.

Что-то определив для себя, женщина вдруг стала серьезной, на ее лице обозначилась решимость и твердость.

— Никаких «то есть», — сказала она. — Это дело уже связало нас. Какое-то время… мы обречены… видеть друг друга.

— Что ты хочешь…

— Хочу сказать, чтоб мы перестали играть. Ни ты, ни я не отступимся. Как говорится, сядем вкривь, но будем общаться ровно. Больше того, наверное, я смогу помочь тебе. Не так?!

— Да, это так.

Беспомощность, безысходность в голосе мужчины не сказались на женщине. Поддерживая свою решимость, она тут же ухватилась за его последнюю фразу.

— Предаем все забвению, впервые видимся с тобой. Договорились?

— …

— Значит, договорились. — Женщина была последовательна.

— Договорились, значит…

Такая пикировка на мгновение напомнила им оставшиеся в прошлом те дорогие, полные счастья и душевного равновесия дни. В раннюю пору их семейной жизни они тоже часто, будто расшалившиеся дети, играли словами.

Прекрасная Ариадна, увидев доблестного Тесея, в тот же миг всем сердцем полюбила его. Она знала, что ее отец явно хочет погубить Тесея. Если Тесей, дойдя до конца пещеры, найдет Минотавра, одолеет его, все равно он потеряется в этом мрачном, с сотнями ответвлений лабиринте, не сможет найти тот единственный выход, что выведет его на свет. Улучив момент, Ариадна сказала Тесею:

— В поисках Минотавра ты заблудишься в узких, кривых переходах лабиринта. Ты обдумал это?

— Будет так, как написано мойрами — сестрами судьбы. Иного выхода нет.

— Но выход есть… — во внезапно засверкавших глазах Ариадны, в ее сладострастном шепоте забрезжила удивительная и печальная надежда.

Орлиный взгляд Тесея, охватив грохочущие волны этого безымянного моря, на враждебные берега которого он прибыл, устремился вдаль. Перед его взором встал одинокий образ отца, в белом одеянии стоящего, будто изваяние, на акрополе города, отца, что долгие годы искал и, наконец найдя сына, был вынужден отправить его на смертельный бой. Что ожидает сына в этом страшном лабиринте? Сможет ли Тесей выйти живым после схватки с Минотавром? Соединит ли судьба его снова с родным краем, с отцом — царем Эгеем? Если посчастливится вернуться, сможет ли он, выпо́лняя наказ отца, поднять белый парус на мачте корабля?

— Слушай меня внимательно… — Заботливый голос Ариадны доносился откуда-то издалека, едва ли не со склонов горы Олимп…

Юноша в зеленой рубашке с ноутбуком, теперь, казалось, напрочь забыл про женщину и мужчину. Сидевшую поодаль, через несколько столиков, даму, которая вела беседу с явным, а может и тайным удовольствием, звали Назиля. Уже не очень молодую, но всеми своими жестами, манерой говорить отчаянно сопротивлявшуюся годам, ее все еще можно было назвать привлекательной. Несомненно, она была исключительно уверена в себе, но было видно и то, что эта привлекательность никак не соответствовала сидевшему напротив, попивавшему короткими глотками чай остроносому мужчине (его звали Салим) с рассеянным взглядом, приглаживавшему ладонью полностью поседевшие густые волосы, отводившему голову то в одну, то в другую сторону. Можно даже сказать, что, как ни скрывала этого Назиля, она сознавала, что демонстрируемая ею уверенность искусственна, на самом деле она была взволнована.

А Салим, казалось, мыслями пребывал совсем в иных краях.

— Куда ты дел свои усы? Хочешь казаться молодым?

— Может быть… Когда мы с тобой разошлись? Уже лет, наверное, семь или…

— Может быть, а может и не быть. — Когда Назиля произнесла эти нарочито равнодушные (снова искусственно!) слова, в ту же минуту озлилась на себя. Что, неужели больше не о чем спрашивать? Желая скрыть огорчение, она резко повела головой, рассыпав волосы по лицу, затем столь же резко откинула их назад.

— В то время и сбрил. — Салим окинул недолгим взглядом эту сидевшую напротив грустную женщину, с затаенной тоской (конечно же, с тоской!) старающуюся напомнить ушедшие дни, и, снова не торопясь, сделал глоток чая из стакана армуды, аккуратно поставил стакан на блюдце. Работающий за ноутбуком юноша так, словно вокруг никого не было, широко раскинув руки, с удовольствием потянулся.

— Каждый раз, когда вспоминала тебя, в первую очередь вспоминала твои усы. — Назиля осторожно хихикнула. А Салим только улыбнулся краешком губ. На кончике языка Салима вертелось: «Значит, ты вспоминала меня», но (проклятие дьяволу!) не спросил. Если на старых ранах образовались корки, сдирать их не только больно, но и вроде бы грешно.

Эти двое встретились сегодня в результате очень странного и поразительного происшествия. Но нет, удивительным было не сегодняшнее происшествие. Поразительным было то, что за семь лет после развода они ни разу не встретились — ни на улице, ни в какой-либо компании, вот это было самое удивительное.

Они были людьми одной профессии, учились вместе — со дня поступления до окончания учебы — на юридическом факультете. После замужества, на последнем курсе университета и до развода Назиля нигде не работала, но прочные знания, полученные в студенческие годы, и через пять лет, когда она впервые устроилась на службу, дали о себе знать. То, как эта молодая женщина умело отметала случайные версии, непосредственно вникала в суть проблемы и в то же время точно следовала требованиям закона, при этом смело учитывая и психологические факторы, по-хорошему удивляло ее профессиональных и куда более опытных коллег. Очень скоро в крутых коридорах очень серьезной организации — прокуратуры, решающей судьбы людей, она в обращении сотрудников превратилась из «милой, прелестной Назили» в «уважаемую Назилю».

…Для Назили и Салима было нелегко, даже нежелательно заново восстанавливать, еще раз вспоминать без учета отдельных деталей, мелочей всю линию их отношений. Но вне зависимости от них, по ходу беседы, по мере того как их взгляды скользили по глазам, волосам, рукам друг друга, эта эпопея оживала во всей своей реальности, словно восстанавливаясь раз за разом в атмосфере, в какой-то невидимой энергетической комбинации; рассеянные по различным гнездам памяти осколки обретали до боли знакомые контуры, и теперь будто некто, сидящий за спиной Салима и Назили, Назили и Салима, начинал по-настоящему выбирать и вспоминать те давно забытые события, происшествия, слышал те слова, фразы, обернутые в интонации того времени. Вновь вспоминались обиды, ссоры, колючие слова, реплики, вздор и нелепица. Точно надоедливые комары, никак не отстающие от человека.

Итак, Назиля полушутливо, полуигриво спросила:

— Ты недавно стал снова носить усы?

— С тех пор как наши пути разошлись… — Салим, сделав еще глоток чая, внимательно, в упор посмотрел в глаза Назили.

…Юноша сидел в этой старой чайхане, теперь лениво поглядывая на бредущих мимо людей. Казалось, он даже забыл о стоящем перед ним ноутбуке. Проникающие сквозь переплетенные ветви растущего в правом углу чайханы тутовника полосы света падали на его шею, руки.

«Ты не сможешь перегнать меня, никогда не обгонишь!..»

В конце дороги показалась девчонка, лет десяти-двенадцати. Длинные волосы девчушки, стремительно бежавшей по направлению к чайхане, развевались, раскрывались в воздухе, словно парашют. В какой-то миг, поворачивая за угол чайханы, не совладав со скоростью бега, она едва не упала. Салим ясно прочел страх в ее глазах. Девчонка не упала, с трудом смогла удержаться на ногах и, свернув за угол, скрылась из глаз. Когда она уже завернула за угол, в начале дороги появился, пыхтя и задыхаясь, бегущий, часто переходящий на шаг, а то и просто останавливающийся, одних лет с той девчонкой, полноватый подросток. Назиля провожала мальчика взглядом, пока он тоже не завернул за угол, видела, что несчастный бутуз, осознав, что ему не догнать девчонку, крепко сжимал от огорчения губы. Как говорится, кольни ножом, от злости даже капля крови не прольется.

— Ты видел, сколько ей было нанесено ударов? — равнодушно спросила Назиля, даже не поворачивая лица в сторону Салима.

— Видел. Несчастная… Ужасная сцена… — Он снова оживил в памяти ту утреннюю страшную картину. На голом теле убитой в собственной квартире женщины было множество ножевых ран. Она лежала ничком, упав посреди комнаты.

…В тот вечер они предпочитали подолгу молчать. Каждому из них было предельно трудно произнести то, что приходило на ум. Нечеткие следы замысловатых мыслей на лице, в глазах напоминали настоящий лабиринт. Первым затянувшееся молчание нарушил Айдын:

— Я долго размышлял над тем, что ты сказала. Но…

Мысли Матанет, что шарахались в разные стороны, будто вспугнутые пристяжные фаэтона, замерли, застыли в одной точке. Матанет, казалось, внимала Айдыну не только ушами, но и глазами, губами, даже ноздрями.

— Но есть одна загвоздка, — продолжил Айдын.

— Какая загвоздка? В чем?..

— Есть в этом деле одна загвоздка, — задумчиво повторил он.

Муж и жена шептались до самого утра. Неизвестно, о чем они говорили, а что не договорили, но до самого развода они ни разу больше не возвращались к тому горестному разговору. Но именно после той ночи расставание стало неминуемым. В тот день, в суде, когда их развели, Айдын, отведя взгляд, бросил:

— Никто не должен считать себя умнее других. Ты думала, что я не пойму твое истинное намерение.

— Так в чем же заключалось мое тайное намерение? — Матанет чуть не задохнулась от возмущения.

— Сама хорошо знаешь, что это было. Я не хочу возвращаться к тому разговору.

— Нет, отчего же… — Матанет, собрав все силы, старалась подавить гнев.

— Кончен тот разговор. Кончен.

Матанет почувствовала, будто ее сердце прошиб электрический заряд. Перед глазами вдруг прошло все, что происходило между ней и Айдыном с первой минуты знакомства до данного момента, правда, в поблекшем, словно выцветшем виде. Откуда-то пришла и вонзилась в голову любимая фраза бабушки — «будто сердце захолонуло». У Матанет сердце не захолонуло, но вверглось в печаль. Айдын, ее Айдын не должен был так говорить. После этих слов сроки совместного проживания приняли уже реальные параметры. Стало слышно горькое и леденящее дыхание поры расставания.

…Пришел миг расставания. Собрав всю свою волю, Ариадна пыталась остановить душивший ее плач. Но слезы тут же, нащупав себе тропинку, покатились вниз по ее холодным щекам.

У Тесея уже не было сил глядеть на ее лицо, на котором отпечаталась боль разлуки. «Прощай, любимая Ариадна, прощай», — прошептал он про себя. Затем, решительным движением оторвав руки от рук девушки, поднял, закинул на плечо тяжелый клубок нитей, принесенных ему Ариадной. Ариадна торопливо повторяла уже в который раз сказанное: «Не забывай, в этом твое спасение, иди вперед, разматывая клубок, затем, снова собирая нить, возвращайся назад. Только так ты сможешь выбраться из пещеры. Ты одолеешь Минотавра. Я буду ждать тебя здесь, на вершине этой скалы, у этого куста».

Далеко внизу, у самого подножья, необузданные волны моря с силой ударялись о скальные камни. Откатываясь назад, эти волны образовывали различной величины пенистые круги, когда-то родившие Афродиту. Будто в стремлении ожить заново, они сливались друг с другом, таяли друг в друге, разрисовывая какие-то письмена, словно желая ими что-то сказать влюбленным, но прочесть их могли только бессмертные. Разумеется, ни Ариадна, ни Тесей не в силах были прочесть эти письмена, в пенистых кругах волн они могли лишь видеть зыбкий образ прекрасной Афродиты.

Этот страшный труп первой обнаружила женщина-молочница. Каждое утро, по ее словам, она приносила в эту квартиру молоко. Увидев на полу многочисленные кровавые пятна, а затем — лежащий посреди комнаты труп с неестественно раздвинутыми ногами, с застывшей на лице горькой, полной огорчения улыбкой, молочница от пережитого потрясения едва не потеряла сознание, но теперь уже несколько пришла в себя и в который раз заклинала полицейских, задававших в ходе предварительного расследования вопросы, что, увидев дверь незапертой, она чуток, совсем чуть приоткрыла ее. Может, она не должна была делать этого. Конечно, не должна была. А что случилось потом, потом? Молочница, вобрав в себя воздух, прислушалась: доносятся ли изнутри какие-то звуки. И тут, на этом самом месте допроса, молочница, словно сама подставляя себя, утверждала: «В это время, не рядом, а изнутри, из дальней комнаты, будто донесся голос: проходи, мол, проходи, не стой на пороге».

Она хорошо знала этот голос. Уже больше года примерно между семью-восемью часами утра она приносила молоко хозяйке этого голоса — Салиме, которой уже, наверное, стукнуло все сорок, а выглядела как тридцатилетняя. Приносила из далекого Ясамала молоко своей собственной коровы. И зовут корову, если не верите, могу сказать как — Рыжая. Чуть не добавила: «Можете спросить у самой коровы». Но прибывший на место происшествия одним из первых молодой, голубоглазый, с несоответствующими возрасту широкими, даже чуть щеголеватыми усами, капитан так глянул на нее, что она, огорченно пробормотав: «О Господи!», приложила руку к губам.

Да, это был ее голос, голос убитой женщины, всегдашний, нетерпеливый, чуть с хрипотцой. Сколько времени понадобилось молочнице, подумавшей: «Снова с утра натощак курила», пройти от входной двери через коридор в гостиную? Это составило бы от силы полминуты. Смерть хозяйки уложилась в этот промежуток времени. Больше того, молочница добавила то, что особенно запутывало усатого полицейского:

— Пройдя коридор и еще не войдя в комнату, я даже разок кашлянула, чтобы привлечь внимание. Спросила, Салима, ты где, внутри? На сей раз я ее голоса не услышала. Но нет… да, да, сейчас вспомнила, в это время будто из комнаты донесся, да, да, донесся слабый хрип. И я, идя на этот звук, вышла прямо на труп этой несчастной. Чур, избави, Господи, избавь!

«Убалтывая» женщину, полицейские отвели ее в районное отделение.

…Затем события продолжаются в чайхане. Юноша в очках, в зеленой рубашке, что-то стремительно печатает на ноутбуке.

— Как по-твоему, мог кто-нибудь за столь короткий промежуток времени убить человека? Причем такими сильными ножевыми ударами…

— Нет… По всей вероятности, нет…

— Тогда получается, вся «надежда» на молочницу…

— Не верится…

— Я тоже не верю.

— Ты вообще на этом свете чему-нибудь веришь? — Внезапный, звучащий с затаенным гневом голос Самиры, искавшей повода сменить тему разговора, оторвал Фархада от раздумий.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего… Совсем ничего. Ничего не хочу говорить. — Самира уже сама огорчилась своей вспышке.

Низами испугался, что придется снова полоскать старое белье. Осторожно глянул на Джамилю. Нет, и для нее, видимо, нет ничего более постылого, чем ворошить то, что происходило в прошлом, пытаясь вспомнить былые отношения. Даже то, что произошло в иной, прошлой жизни. Что было — то было. Случившееся должно быть прожито только один раз. Какой смысл что-то бередить, воссоздавать вновь?! Этого нельзя допустить. Нельзя! Прошлое осталось в прошлом. Джамиля — боевой солдат словесной пикировки. В этом ее никому не одолеть. Невозможно. На глазах у всех может доказать, что молоко не белого, а черного цвета.

— Ты как будто хочешь мне что-то сказать…

— А ты — будто что-то услышать…

— Начни ты.

— Почему я? Ты хочешь, вот ты и начинай…

Сердце Джамили забилось сильней. Сама до конца не сознавала, по какой причине. Пытливо посмотрела прямо в глаза Низами. «Неужели и вправду это ты?» — эти слова молнией прошили мозг.

И в голове Низами пронеслись примерно те же слова: «Если на самом деле это ты, то произнеси кодовое слово! Скажи кодовое слово, скажи!».

Низами отвел взгляд. Если бы эта женщина выговорила кодовое слово, то тогда никто не мог бы поручиться за его дальнейшую жизнь. «Лишь бы это была не ты… — подумал он. — Мне думалось, казалось, что тебя можно любить не в одной, а бесконечно, в течение многих жизней».

«Скажи, произнеси то кодовое слово», — взгляд Джамили почти молил его.

— Я должен что-то сказать тебе. Должен сказать. Но что?.. Вертится на языке…

Джамиля расстроилась. А Низами по-прежнему пребывал в растерянности…

Женщину-молочницу продержали в полицейском отделении до поздней ночи. Снова вопросам не было видно конца. По многу раз спрашивали одно и то же. Не только молочница, но и задавшие вопросы, казалось, выбились из сил. Лишь усатый капитан, устало позевывая и, конечно же, не преследуя какой-то тайной цели, продолжая допрос, спросил как бы между прочим:

— Хорошо, ну и… Так кто же первым оказался на месте преступления? — и почти тотчас забыл свой же вопрос.

— Первой я… Ну да, я заметила ту девушку. Подумать только, как я могла забыть?! Первой пришла та девушка. Журналистка или как ее там?! Я даже не поняла, как она появилась?! Только увидела, как шмыгнула на лестницу. — Сказав это, молочница испуганно глянула на капитана. В ту же минуту усатый капитан прикусил губу.

…И в это время издалека по запутанным переходам лабиринта стремительно пронесся, достигнув Тесея, хриплый и устрашающий, дикий рык Минотавра. Тесей, на минуту придержав шаг, не только слухом, но всем своим существом ощутил этот грозный призыв. Покрепче сжал в правой руке короткий, с отделанной серебром рукояткой меч, а в левой столь же крепко держал конец нити клубка. От отраженного эхом страшного рыка Минотавра стыла кровь. Судя по всему, зверь не должен был быть близко. Но, несмотря на это, Тесей продолжал путь по-прежнему осторожно, внимательно глядя по сторонам, медленно распутывая клубок, что вручила ему прекрасная Ариадна. Впереди лабиринт снова разветвлялся, один переход вел направо, другой налево. Сделав пару шагов вперед, Тесей повернул направо и тут же скрылся из глаз.

…Назиля, оглянувшись, посмотрела направо, а затем налево и поискала глазами парня, разносящего чай.

— Куда он делся? — спросила она, заботливо глянув на Салима. — Когда не был нужен — вырастал рядом, будто некстати пробившийся чертополох… а сейчас исчез.

Салим пожал плечами:

— Стоит нам привстать, тут же появится.

— Встаем. — Назиля приподнялась.

Чайханщик и правда вырос будто из-под земли, подошел к ним, стал торопливо прибирать со стола стаканы и блюдца. Даже, как бы между прочим, произнес бессмысленное и лицемерное — то, что в последнее время вошло в моду у городских торгашей:

— Будьте нашими гостями…

По телу Салима от этого пустозвонства пробежали мурашки, ничего не ответив, он бросил деньги на стол.

С дворика чайной они вышли на улицу, ведущую вниз. Было сумасшедшее время летнего зноя. Горячее солнце, словно кипящий казан, висело прямо над головой. Сидевший через пару столиков от них юноша в зеленой рубашке, оторвав глаза от ноутбука, лениво посмотрел им вслед.

— Взять и назло ему уйти не заплатив, он же, задыхаясь, побежит за нами… Я хорошо знаю таких. — Салим никак не мог смириться с подобным лицемерием.

— Не бери в голову…

— Я должен пойти в редакцию, — Салим, отведя взгляд, чуть не добавил «к сожалению».

— Я тоже ухожу. Загляну к себе в прокуратуру, затем, быть может, вернусь туда.

Многие годы занимаясь расследованием преступлений, Назиля превратила в привычку, вернее в стиль работы, обязательное посещение, даже когда не было видимой необходимости, места происшествия. Теперь труп, конечно же, увезли, но благодаря недавно изобретенному методу — робосенсора — в компьютер внесены все данные: отпечатки рук и обуви, улики, обнаруженные в комнатах, на веранде, даже на лестничной площадке. Назиля, размышляя, молча, в одиночестве пройдется по этой зловещей квартире, пытаясь осмыслить что-то, но что это за «что-то», сама не сможет понять. По обыкновению, подобные размышления дают результат. Ставя себя на место жертвы и преступника, окидывая взглядом самые потаенные уголки помещения, она внезапно определяла будто зазывающее ее горячее дыхание нужного направления. Назиля знала: главное — избрать четкое направление расследования. Если оно избрано верно, истина откроется сама по себе. Должна проясниться…

Прежде чем расстаться, стоя против друг друга, они оба еще раз попытались словно что-то вспомнить.

— До свидания. Встретимся.

— Встретимся. Если что-то прояснится.

— У меня есть телефон редакции. Я найду тебя. Ты не хочешь еще что-то сказать мне?

— Кто, я?

— Нет, я. Мне показалось, что ты хочешь что-то сказать мне. «Не забывай слово-код».

— Кажется, нет. А ты? «Если бы не было кодового слова…»

— Кажется… Мне тоже. Пока.

— Пока.

Расстались. Назиля повернула направо, Салим — налево.

Когда Назиля добралась до дома, где произошло преступление, начинало темнеть. Осенний вечер, несущий прохладу, скоро перейдет в ночь. Медленно, в полной темноте стала подниматься по крутым ступенькам. Утром, будучи здесь, она предусмотрительно взяла дополнительные ключи у усатого капитана, легко открыла дверь, вошла в квартиру.

Жилище было достаточно просторно. Войдя в квартиру, ты сразу оказывался на просторной застекленной веранде, чьи высокие окна глядели во двор. Из веранды можно было пройти в ванную и туалет в узком коридоре, а также непосредственно в гостиную с темно-розовой занавеской и дальше — в остальные комнаты и спальню. Молочница, пройдя гостиную, именно в спальне обнаружила труп. Но она клялась и божилась: голос хозяйки квартиры поначалу донесся из гостиной…

Назиля, размышляя, прошлась по гостиной. Во всю левую стену, за двумя окнами, веранда в длину комнаты.

Видимо, те, кто жил в этой квартире, основное время проводили именно на веранде. Впритык к подоконнику веранды на небольшом обеденном столике — два стакана, сахарница, пустая ваза из-под фруктов, две тарелки, две вилки. На одной из тарелок — подцепленный ножиком ломтик яблока. Само надрезанное яблоко лежало рядом с тарелкой. В стаканах — недопитый чай.

Она снова вернулась в комнату. Посреди гостиной — большой круглый обеденный стол, стулья, вдоль стены — сервант с различной посудой. Внимание Назили привлек брошенный на спинку дивана фиалкового цвета женский жакет. У нее имелся точно такой, того же цвета и размера. «Если кто-то видел и не взял его… Почему жакет должен остаться здесь? Он вроде не мог принадлежать убитой, не подошел бы на ее полное тело… Тогда чей же этот жакет? И молочнице не мог принадлежать, слишком „богато“ для нее. А среди оперативников, работавших здесь с утра, женщин не было. Ну ладно, как говорится, „ты не бил, а я не падал“. Так что же случилось?» Назиля поняла, что тут, вероятно, какая-то зацепка.

Внезапно будто острый скальпель вонзился в ее мозг. Она сама ужаснулась своему подозрению. Подняла жакет, вывернула наизнанку, поискала крючок. Один конец крючка был распорот. Сердце Назили, увидевшей это, было готово вырваться из груди.

…Всю оставшуюся часть дня Вагиф провел в редакции, в которой работал, готовя к печати второстепенные материалы. Внимание его было предельно рассеянно. Он все еще находился под воздействием «отрицательной энергии» сегодняшней встречи с Самирой. Он много слышал о ней, но прежде у них не было близкого общения. Знал, что, будучи женщиной, она тем не менее истинный профессионал своего дела, никогда не поступится истиной, обладает железной логикой, а то, что она к тому же привлекательна, это уже само собой.

От чего-то ему казалось, что он давно знает Самиру, но как и откуда — эта сторона вопроса была для него покрыта мраком.

Вагиф был уверен, что обязательно, сделав над собой усилие, вспомнит. Вспомнит, как вертящееся на языке, но упрямо не желающее вырваться, исключительно важное слово. Вспомнит, что его связывает с Самирой, отчего эта женщина вдруг показалась столь родной, отчего каждый ее жест, каждое ее слово он воспринимал как действия и речь человека, с которым близко знаком почти что целый век. Почему, почему, отчего?

Но главное было в другом. Уже долгое время он привязан к Дурдане, а она, как бы комфортно устроившись в его сознании, контролировала все, что было связано с Самирой, со всеми его размышлениями и мыслями в этом направлении.

Разумеется, Дурдане не станет ни о чем спрашивать. Ни одной фразой не покажет, что уловила перемену в его настроении в течение одного дня (это невозможно было не почувствовать). Для Дурдане существовали четкие границы. У нее как у женщины существовал непреложный принцип: мужчине — свое место, женщине — свое. Может, из-за подобных качеств эта не особо блещущая красотой девушка смогла покорить и сердце Вагифа, с которым работала многие годы. Да, покорила, ибо когда влюбленный в нее с первого дня, нет, часа, минуты, Вагиф открыл ей сердце, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Но при этом Дурдане не помнила, как в этот вечер она добралась домой и, хотя еще не было и восьми часов, разделась, юркнула в постель, до самого утра так и не сомкнула глаз — то плакала, то ее сердце стремительно билось от счастья и радости, то она уносилась с улыбкой на лице в море сладостных грез…

Весь рабочий день в редакции протекал в русле подобных извилистых и мучительных размышлений. Вагиф словно попал в лабиринт и никак не мог из него выбраться. Незаметно поглядывая на Дурдане, он невольно сравнивал ее с Самирой, почти презирая себя за такие мысленные сравнения. И не было нити, чтобы выбраться из этого лабиринта, конца нити…

Тесей, разматывая клубок нитей, переданный ему Ариадной, продвигался вперед по запутанным переходам мрачного лабиринта. «И верно, если бы я не взял с собой клубок нитей, как же я выбрался бы из этого темного царства? Здесь точно так, как, наверное, в царстве Аида». Снова послышался страшный, леденящий кровь рык Минотавра. Рык разносился где-то близко, на сей раз почти рядом. Эха уже не было. Затем все вокруг снова погрузилось в безмолвие.

…Внутри квартиры царила мертвенная тишина. Афаг переходила из комнаты в комнату, и издали и совсем рядышком этот голубой жакет, казалось, вонзался ей в глаза. Не удержалась, подняла, глянула на изнанку жакета. Опешила. Один конец крючка на жакете был оторван. И на ее жакете крючок был точно так оторван, поленилась, не стала зашивать. И здесь, на том же самом месте. Так… Так… Афаг прохаживалась по гостиной, желая что-то вспомнить, осмыслить, но понять, как этот жакет оказался здесь, никак не могла. Присев на диван, она опять взяла в руки жакет, в который раз стала внимательно рассматривать его. Может… Нет, это было бы уж слишком…

Отец и сын, стоя на вершине обрывистой скалы на берегу безымянного моря, прощались.

— Я буду стоять на краю этой высоченной скалы, стану ожидать тебя. Твое судно, Тесей, я должен увидеть первым. Но…

— Говори, отец, выскажи все, что на сердце, говори, приказывай!

— Я хочу узнать первым, что ты одержал победу. Но как?..

— Об этом в Элладе раньше всех узнаешь ты, отец!

— ???

— Если победа будет за мной, если с помощью Божественного Зевса я одолею Минотавра, мои моряки поднимут на мачте белый парус. А если… — голос Тесел был переполнен печалью и горечью, — если я не выйду из этой схватки живым, если мне не достанется счастье вернуться на родину, прильнуть к твоей руке, то на мачте будет поднят черный парус.

Эгей, отец доблестного Тесея, горестно отвел глаза. Бесконечная печаль и любовь переполняли его душу. Прижав дрожащими руками к груди голову любимого сына, он тихо произнес свою последнюю просьбу:

— Если бы я мог удержать тебя от этого невозвратного пути. Но знаю. Это невозможно. Молю тебя, Тесей, помни. Вернись только с белым парусом. Если этого не случится, я вслед за тобой протопчу дорогу к берегу реки Стикс, в царство Аида. Без тебя мне на свете не жить. Пусть сам Зевс поможет тебе…

Ниже скал, на противоположном берегу безымянного моря, покачиваясь на зыбких волнах, с нетерпением Тесея ждало небольшое судно. Двенадцать гребцов, не суша весел, сидели в полной готовности. Под ненавидящими взглядами следивших за ними с вершины высокой скалы Тесей, крепко обхватив Ариадну, спрыгнул вместе с ней с каменистого подножья горы прямо на палубу судна. Под приветственные, радостные крики моряки подняли парус и поначалу осторожно, затем, отплыв от берега на достаточное расстояние, с особым рвением, сильней налегли на весла. Словно подхваченный ветром лист оливы, судно полетело по волнам. Стоявший неподвижно на скале, будто изваяние, Минос — отец Ариадны — на глазах глядевших на него моряков понемногу превращался в точку. В такую же маленькую точку превратилось в глазах Миноса и то самое судно Тесея.

Как это ни ужасно и непредставимо, сомнений нет. Жакет, брошенный на спинку дивана, принадлежит ей. Жакет, что должен аккуратно висеть в ее гардеробе, лежал закинутый на спинку дивана здесь, в комнате, где было совершено преступление. Немыслимо. Но это так.

Ее мысли разбегались, рассеивались, пока она внимательно рассматривала подкладку жакета. Пред глазами понемногу стали оживать какие-то пунктирные, зыбкие видения, половинчатые переходы лабиринта ее жизни. Некоторые картины казались ей знакомыми, другие — нет. А то, что было зримо, напоминало сон. В этом сне иногда из небытия выплывало и лицо Надира.

«Что делает этот человек в моей жизни?» — Шабнам все еще не могла как следует понять, осмыслить происходящее с ней. Сегодняшнее знакомство с Надиром. Она подозревала, что это не обычное знакомство. В душе ощущала, что с ним ее соединяет нечто глубокое, можно даже сказать, глубинное. В этих глубинных пластах сознания звучали удивительные слова, переплетались поразительно осмысленные реалии. Эти незнакомые прежде хаотичные мысли уже стали изнурять ее.

Отчего Надир столь близок, даже родственен ей?! В чем, в чем смысл всего этого?! Нет, нет, сейчас не время расплетения узлов. Главный вопрос — вопрос жакета. С какой стати ее (да, да, ее!) жакет должен лежать брошенным на спинку этого дивана, оказаться в этой комнате? Она не приносила с собой жакет, в этом была убеждена на все сто. Но как же иное, что можно только прочувствовать, желание мужчины, вертя головой то в одну, то в другую сторону, как бы скрыть свой длинный нос, торопливое, сознательное проглатывание окончаний слов, никак не превращающихся в одно единственное слово, когда оно было не в его пользу?

Она снова мыслями вернулась к Надиру. Кто такой Надир? С памятью Шабнам все было в порядке — она всегда с большим интересом просматривала статьи Надира — одна лучше другой — в самых авторитетных и читаемых газетах, посвященных криминальной жизни столицы и страны. Она симпатизировала Надиру как журналисту-профессионалу. Только и всего. Они ни разу прежде даже не встречались. Ни разу до сегодняшнего дня не общались друг с другом. Тогда отчего? Отчего не дает ей покоя вопрос: почему этот человек столь близок, родственен ей? Каждый жест, каждое слово которого знаешь целый век. Шабнам чувствовала, что решение этой головоломки вертится на кончике языка. Кодовое слово! Ведь обязательно должно быть кодовое слово. Трагедия обязала их встретиться. Но одной встречи недостаточно, какая-то загадка витает над этой встречей. Они не были знакомы друг с другом. Шабнам казалось, что стоит ей сконцентрировать внимание, совершить небольшое усилие над собой, прояснится не только вопрос, связанный с Надиром, но и тайна появления здесь жакета. Эти два момента переплетены. Есть нечто, что связывает их. Обязательно есть. В этом Шабнам нисколько не сомневалась…

…На одном из этих кривых переходов Тесей, наконец, ясно услышал не только рык, но и ощутил зловонное дыхание Минотавра.

Минотавр имел наводящий на всю Элладу ужас облик. Огромная, бычья голова, казалось, придавливала человечье тело. Тесей, собрав все свои силы, прежде всего схватил за оба рога это страшное существо. Голова чудовища смешно откинулась в сторону, из орбит выкатились глаза, из хрипящей пасти Минотавра вытекла слюна, напоминающая клейкую массу. Зверь не понимал того, что происходит. Немыслимая решимость Тесея мгновенно решила судьбу схватки. Один удар меча, и бычья голова Минотавра скатилась к ногам Тесея. Повергнутый зверь лежал на земле, жалостливо скаля белые клыки. Тесей сунул голову Минотавра в мешок, выпрямился, громко воскликнув: «Слава богам!», закинул мешок за спину и, теперь уже собирая в клубок нить Ариадны, направился к выходу из лабиринта…

…Нармин никак не могла освободиться от видений, понемногу эти знакомые и полузнакомые картины стали складываться в ее глазах в целое. Эта небольшая комната совсем не кажется ей чужой. Она живет здесь. Мужчина, что лежит рядом, ее муж. Это, конечно же, Самир. Только сейчас Нармин начинает сознавать, в чем истинная причина чувства близости, которое она испытывает к Самиру. Он говорит ей:

— Жарко, никак не усну. О господи, что за духота…

Нармин, лежа к нему спиной, молчит. Она обижена на Самира.

— Что с тобой?.. Снова обиделась?!

Нармин не откликается. Самир знает, почему она так себя ведет. Пытается приобнять лежащую спиной к нему жену. Она выскальзывает из его рук. Самир снова что-то нашептывает ей, пытается расположить к себе. По правде, обида Нармин надуманна, пройдет совсем немного времени, и от нее не останется следа…

…Сидящей неподвижно на диване, закрывшей глаза, теребящей в руках жакет Салиме кажется, что на зеленом жакете, как на экране появляется Керим, что-то раздраженно выговаривает ей, но смысла слов разобрать она не может.

— Хорошо, хорошо, будь по-твоему. — Наконец Салима понимает смысл сказанного. Но, поняв, тут же забывает. В этот миг на «экран» жакета выплывает юноша в зеленой рубашке, сидящий в чайхане за ноутбуком. На его лице плутоватая улыбка…

…Судно стремительно удалялось от этого проклятого островка. После подобного расставания Тесею все было не в радость. Он начисто забыл об одержанной победе. Был словно в дурмане после расставания с прекрасной Ариадной, которую полюбил всей душой. Тесей ощущал себя словно в преисподней, в царстве Аида. Его, погруженного в глубокие раздумья, ничто не занимало, он никак не мог выбраться из этого состояния. Тесей даже забыл, что, отправляясь в путь, дал отцу слово: если вернется с победой, то поднимет на мачте не черный, а белый парус и тем самым осчастливит отца. В противном случае отец покончит с собой.

Увы! Ни о чем ином он думать не мог. Все мысли Тесея были рядом с прекрасной Ариадной, которую он оставил обреченной на гибель на том небольшом островке. Тесей забыл и слово данное отцу.

…Мучительно, с нетерпением ожидавший возвращения сына Эгей каждый день поднимался на вершину обрывистой скалы, ища глазами белеющий вдали парус. Вот со стороны острова Крит появляется какое-то черное пятно. Сомнений нет, это судно Тесея. Судно стремительно приближается. Приглядевшись, можно уже разглядеть корпус, мачту, весла, разрезающие воду. Уже издали узнав судно сына, царь Эгей замечает, что на мачте поднят не белый, а черный парус. «Тесей погиб. Тесея больше нет. Нет смысла дальше жить», — исходит в плаче царь Эгей.

Считая, что после гибели сына жизнь бессмысленна, Эгей бросается со скалы в море. Волны моря, взяв его в свои объятия, осторожно подталкивая, несут его в царство Аида. Забывчивость Тесея дала название этому безымянному морю. С того самого дня безымянное море носит имя Эгея — отца Тесея.

Наконец Алия и Бахрам все же смогли прийти к взаимному согласию. Выдвинутый план был ужасен. Ничего более страшного придумать было нельзя. Но этот план должен претвориться в жизнь. В своих новых, иных жизнях они обязаны познакомиться. Для этого нужно, чтобы произошло чрезвычайное происшествие. Это происшествие и обеспечит их встречу. Затем должно быть произнесено какое-то кодовое слово. С помощью этого кодового слова они заново узнают друг друга. Кодовое слово важно. Ибо одна встреча совсем еще ничего не значит. Чтобы и в новой жизни быть вместе, снова слиться в объятиях, прижаться друг к другу губами, оказывается, необходимы два условия: какое-то исключительное происшествие и кодовое слово.

Как и все живые существа, верящие в реинкарнацию, в жизнь после смерти, они даже не допускали мысли, что могут соединить свои судьбы с кем-то другим. Решительно верили, хотя и без серьезных на то оснований, что их новое рождение обязательно произойдет на этом же свете, даже в этом самом городе. Дальше — все «просто» — эти два условия, всего два… Уже долгое время различные предложения Алии разбивались о железную логику Бахрама. Алия говорила:

— Может, даже весьма вероятно, что мы с тобой родимся заново в своих собственных квартирах. Может быть, или…

— Может быть. Больше того, я думаю, что так и должно произойти.

Бахрам согласился с вероятностью подобного.

— Из-за того, что школа расположена близко к нашим домам, нас обязательно определят в одну и ту же школу. Верно?

— Да, верно.

— Верно… В это время нам остается лишь придумать и сказать друг другу какое-то слово. Кодовое слово… Что? Это тебе не понравилось?!

— Очень понравилось. Немного напоминает индийские фильмы. Но ведь есть нечто иное. Необходимо учесть, что мы не будем знать друг друга, как в таком случае определить, что это кодовое слово произнесла именно ты? Или же произнес его я? Постарайся вникнуть: тогда мы не будем зна-а-ать друг друга. Будем просто учащимися одной и той же школы, иногда сталкиваться в коридорах, сидеть на общих собраниях в актовом зале, два равнодушных друг к другу человека. Не будем знать, что в нашей прежней, предшествующей жизни мы любили друг друга, даже были женаты… — По губам Бахрама заскользила улыбка. — Столь сильно любили, что представь, в какие кошмарные ситуации сейчас мы себя вовлекаем.

Обида началась именно после этих слов.

— Если бы ты… на самом деле любил, то не говорил подобное. Видишь, как легко ты переводишь все в шутку?!

— …?!

Бахрам в связи с этим еще не выдвинул никакого предложения. Бахрам молчал. Безнадежно ожидая от него реального решения, Алия день ото дня увядала, словно цветок, понемногу теряя на глазах бодрость, свежесть, привлекательность. Она и сама в какой-то степени сознавала, что проблема трудна, очень сложна. Требует исключительно глубокого и ответственного подхода. Можно даже сказать, нерешаемая проблема.

Но как бы там ни было, вулкан страсти, что прежде пылал, теперь, пройдя точку пика, понемногу угасал, момент начинал терять свою внутреннюю напряженность. Вулкан угасал, а Алия молчала, больше того, наступило время, когда они долго не возвращались к этой теме. И общаться стали реже, только по необходимости, как бы делая одолжение.

Подобное положение было особенно невыносимо для Бахрама. Бахрам втайне от Алии день и ночь думал об этих мыслях, мечась подобно ночной бабочке вокруг огня. Это состояние не могло продолжаться бесконечно. Так и случилось. Наконец, однажды Бахрам, поспешно и несколько возбужденный, вернулся из редакции домой и сказал Алие, что хлопотала на кухне:

— Я, кажется, понял, как надо решить этот вопрос.

Из-за того что у них давно не было разговоров на эту тему, Алия поначалу не вполне поняла то, что сказал Бахрам. Прошел всего один миг, и ее сознание просветлело, стремительно забилось сердце.

…Прекрасная Ариадна, не ведая ни о чем, безмятежно спала под кроной ветвистого дерева, на небольшом островке, к которому они недавно пристали, с его живописными ручьями, густым и прохладным лесом. Рядом с ней лежал, тоже уйдя в сладкий сон, Тесей. Внезапно Тесей, будто от какого-то внутреннего толчка, проснулся. Захлопал глазами, растерянно оглянулся по сторонам. Затем, что-то про себя решив, внезапно вскочил, покинул Ариадну и, подобно людям, подпавшим под действие Гипноса, слегка покачиваясь, вернулся на судно. Не повышая голоса, приказал морякам спешно поднять парус. Двенадцать гребцов налегли на весла, судно стало стремительно удаляться от этого маленького островка. Весла мягко касались шаловливых волн, и морякам казалось, что рядом с судном плывет и тихо плачет неведомая им юная девушка. Звуки струек воды, стекающих с концов весел, были ее плачем, а сами капли — слезами.

Не ведающая ни о чем Ариадна все еще пребывала в глубоком сне…

Торопясь выйти в море, Тесей даже не приказал поменять парус на мачте, не сдержал слова, данного отцу. Забыл о белом парусе, который должен был поднять на мачте. Судно Тесея с развевающимся черным парусом направилось к берегам Эллады.

Ощущая горечь несчастной любви, с кровоточащим сердцем, Тесей стоял на палубе, не в силах оторвать печальный взгляд От этого небольшого островка, на котором оставил Ариадну. Но ничего поделать не мог. Боги сыграли с ним злую шутку. Когда он лежал рядом с Ариадной, ему приснился сон. Дионис будто бы приказал ему спешно покинуть остров, оставив прекрасную Ариадну. Случайно увидев Ариадну на острове и в тот же миг влюбившись в нее, Дионис сам решил жениться на ней и увезти ее на Олимп.

Тесей, дрожа от гнева, тем не менее не посмел ослушаться Диониса…

— Я слушаю. Говори. — Внешне Джамиля была хладнокровна, но от нетерпения стремительно забилось сердце.

— Ты знаешь, сколько я могу прожить без тебя? Всего три дня. А через три дня я стану задыхаться, как рыба, выброшенная на берег.

Джамиля знала это. Она знала и то, что как бы ни скрывал этого Фархад, он день и ночь размышляет об их отношениях. Иначе и не могло быть. Ей вспомнились едва ли не первые дни после свадьбы. Тогда и возник этот вопрос. Однажды ночью им долго не спалось. Они ерзали в постели, перекатывались из стороны в сторону, так что оба устали, почти выбились из сил. Какое-то время, обессиленные, они лежали неподвижно. Фархад, протянув руку, стал ерошить ее волосы.

— Джамиля, моя хорошая девочка, ты веришь в потустороннюю жизнь? — вдруг спросил он.

Джамиля не ожидала от него подобного вопроса. Но он пришелся ей по душе. Вопрос, соответствующий бессоннице. От удовольствия она кокетливо повела глазами.

— Я верю. А ты?..

— Я верю в нечто иное.

— ?..

— Знаешь, я верю, что человек после смерти обязательно воскреснет.

Любопытство захватило Джамилю.

— Как это может быть?

— Откуда мне знать? «Как это может быть?» — передразнил ее Фархад.

Джамиля обиженно сложила в трубочку губы.

— Случается. Каким-то образом случается. Должно случиться. Иначе не может быть. Иначе невозможно. Но не знаю, как. И никто это не может знать.

…Несвойственное их характерам напряженное молчание воцарилось в комнате. Асиф даже пожалел, что внезапно в такой форме затронул тему, которая занимала и его жену. Тамилла же не произнесла ни слова, только задумалась. Попыталась переварить то, что сказал ей Асиф. Асиф говорил о чем-то сокровенном. Причем говорил убежденно. Чувствовалось, что он уже долгое время размышляет над этим.

Молчание нарушила Тамилла:

— Асифчик, раз мы так сильно любим друг друга… Почему смерть должна разлучить нас?!

Асиф тоже считал несправедливым то, что должно обязательно произойти когда-нибудь, но сознавал свою беспомощность перед этим «когда-то». Затянувшееся молчание Тамиллы и то, как она внимательно ждала его ответа, огорчили Асифа. Ему показалось, что, подобно физически немощным людям, она ждет от него какой-то поддержки, помощи. А он бессилен, ничего не может поделать, ничем не может ей помочь. Асиф по возможности попытался подбодрить ее:

— Ты знаешь, о чем я думаю?! После смерти я обязательно воскресну, понимаешь?! Не знаю как, но обязательно воскресну! — Асиф потянулся, вытащил из кармана брюк, брошенных на стоявший рядом с кроватью стул, пачку, вытянул сигарету, прикурил ее. С упоением втянул в себя дым.

— Не кури… — полным ласки голосом сказала Тамилла, всем телом, будто извивающаяся рыбка, прижимаясь к нему под тонким одеялом.

Асиф не ответил на ее просьбу, но тем не менее смахнул в сторону окна застывшее в воздухе кольцо дыма.

— Но в этом деле много тяжелых моментов. Очень тяжелых, — с сожалением повторил Асиф, снова оборачиваясь к ней.

— Что, что это за моменты, свет моих очей? — Но Тамиллу в действительности уже не очень занимало, что это за моменты. Ее точеные пальчики стали медленно поглаживать волосы на его груди. Асиф мягко сжал в ладони ее пальцы, нежно погладил их.

— Погоди, погоди, говорю. Тебе неинтересно то, что я говорю?

— Интересно… Очень интересно. — Тамилла нехотя чуть отодвинулась от него, будто готовая внимательно слушать.

Асиф краешком глаза глянул на жену и снова с сожалением в голосе продолжил:

— А проблема эта такова. Жаль, но, заново воскреснув, человек ничего не помнит о своей прошлой жизни. Не способен помнить.

Тамилла постаралась, как могла, переварить его мысль.

— Интересно… но очень мудрено. Но нет, погоди. В таком случае мы можем подумать, что каждый из нас приходит в этот мир бесконечные разы.

Тамилла, как это часто случалось, говорила что-то невпопад, не продумав до конца мысль, но на сей раз попала в десятку.

— Приходим! — Асиф даже чуть повеселел. Тамилла стала говорить одним с ним языком. Асиф не надеялся, что столь легко найдет в ней единомышленницу. — Слава тебе! Ты мгновенно уловила суть вопроса.

— Я — такова, — кокетливо откликнулась она. — Жаль, жаль… Почему это так, Асифчик?

— …Еще как жаль… Вот этого я не знаю. — В интонации Асифа звучала печаль.

Тамилла задумчиво согласилась с Асифом, что и в самом деле эта проблема очень тяжела, невыносима.

— Асифчик, ты говоришь верно, это несправедливо. Если бы человек, родившись, мог заново вспомнить свою прежнюю жизнь, людей, которых любил и которые любили его, родных, близких, знакомых, друзей, недругов, поистине это было бы прекрасно и смерть не казалась бы столь устрашающей и неодолимой, как сейчас…

— Жаль… — искренне огорчилась она. — То есть это никак невозможно?!.. — И сама же ответила на свой вопрос: — Невозможно!

Прошло еще немного времени. Боясь, что молчание затянется, а может, и того, что Асиф уснет, окликнула, даже чуть подтолкнула его локтем:

— Асифка, Асифка!..

— Что?

— Асифка, а может… Знаешь, мне в голову пришла одна мысль…

— Желаю, чтоб бог всегда был тебе в помощь. Ну и что же пришло тебе на ум? — улыбнулся он.

— Вот ты всегда таков. Возьму и не скажу. Я же, по-твоему, не могу придумать ничего умного и путного…

— Хорошо, говори, только не кривляйся.

— Только ради тебя. Прощаю… — Тамилла посерьезнела. — А может, нам в этой нашей жизни договориться о чем-то вроде слова-пароля… Слово-код, по которому мы узнаем друг друга! Каким-то образом договориться, чтобы в том нашем новом мире мы могли узнать друг друга!

Асиф снова улыбнулся. Ну можно ли быть такой простушкой?

— Спи, уже поздно, не знаю, сможем ли мы уснуть?! Я и тебя отравил этими мыслями…

— Спишь?! Спокойной ночи, Асифка, — нехотя сказала Тамилла, переворачиваясь на другой бок.

— Счастливых снов…

Будто не они почти час никак не могли уснуть. А тут, едва сомкнув глаза, тотчас провалились в сон.

Дни проходили то тягуче медленно, то чересчур стремительно. Подобно давшими зарок людям, о чем бы они ни говорили, тот вопрос больше не затрагивался. Нынешний мир — и мир иной, новая жизнь — и жизнь прежняя, как и раньше, очень занимали их, но каждый из них размышлял об этом про себя, предпочитая вслух не говорить об этом ни слова…

…Вот эти полутемные, полусветлые мерцающие видения, вновь выбравшись из угла дивана, обретают реальность, оживают перед ее глазами. Вот она, Гюльнара, хлопоча по дому, выбираясь в город, совершая покупки на рынке, в магазинах, мучительно ищет кодовое слово. Это явно прочитывается в ее напряженном взгляде, строго сдвинутых на переносице бровях.

«Как это может быть, да, как это может быть, чтобы мы снова родились на этот свет, стали жить в этом новом мире, но предали забвенью все, что было, не могли узнать друг друга, ну как это может быть?!..» — Гюльнара непрерывно и мучительно размышляла, искала выход из этой ситуации.

Керим же, как и всегда в подобные моменты, предпочитал надеяться на случай. Старался заставить себя забыть, не думать об этом, ему казалось, что это слово-пароль внезапно оживет само собой, вспыхнет ярким светом в затаенных уголках его сознания, и до конца своих жизней они станут носить, оберегать в глубине сердец это озаренное просветлением слово. Когда ударит час, они унесут его с собой в иной мир и благодаря ему смогут узнать друг друга и в той, будущей, жизни.

Тогда они будут более опытны, не станут повторять прежних ошибок, изначально сотрут из своих жизней всякие промахи и нелепости, и если все вот так завершится удачей, то это слово-пароль, словно стремительный поезд, не останавливаясь нигде дольше необходимого, унесет их из этой жизни в иную, другую жизнь.

Но самое важное, главное — их прочная, почти совершенная любовь друг к другу хоть ненамного, хоть чуть-чуть сбросит все наносное, лишнее и в результате приблизится, можно даже сказать, придет к идеалу. Это самый, пожалуй, бесспорный путь к бессмертию.

Однажды ночью Гюльнара, снова борясь с бессонницей, резко повернулась к Кериму. Какое-то время внимательно вглядывалась в родное лицо любимого мужа, видевшего бог знает какой по счету сон. Осторожно коснулась его локтем:

— Керимчик, Керимчик, ты спишь? Проснись, не спи, пожалуйста, посмотри мне в глаза… — Непонятно, что это было — пожелание, просьба, приказ.

Керим сквозь сон едва уловил ее слова, в сердцах ворча, повернулся на другой бок, в ответ на ее тычки, со все еще закрытыми глазами, даже легонько пнул ее ногой, но затем, поняв, что это не поможет, что он обречен открыть глаза, снова про себя поругивая ее, все же повернулся к Гюльнаре.

— Ну, что ты хочешь сказать, божья напасть? — глаза Керима все еще были прикрыты.

— Говорю — не спи. Глянь мне в глаза. — Это уже был приказ.

Керим нехотя приподнял веки, и тут же весь сон куда-то улетучился. Он вздрогнул.

Гюльнара глядела на него в упор, даже не моргая, почти касаясь лицом его лица. Она всегда любила подобные пугающие игры. Со все еще затуманенным сознанием он непроизвольно попытался определить, который сейчас час. Во всяком случае, далеко за полночь.

— Что, что случилось? Почему ты не спишь?..

— Гляди мне прямо глаза! — Гюльнара потерлась под одеялом ногой об его ногу. Сопротивляться не было смысла.

— Ну, что? Что ты хочешь сказать? — По его губам скользнула сладострастная улыбка, но по внимательному взгляду жены он понял, что это совсем не то, о чем он подумал. — Эх… Весь сон пропал…

— Ну и что с того. Пусть пропадет твой сон, Керимчик, я, кажется, нашла…

…В трагической смерти отца Тесей винил только себя. Каждый день он приходил, поднимался на вершину той величественной скалы на берегу Эгейского моря, подолгу вглядываясь вдаль, стараясь отыскать посреди моря тот проклятый небольшой островок.

«Ариадна! Это она причина всех бед. Это она погубила мою жизнь. Ариадна, Ариадна… Где ты теперь, Ариадна?!»

Так дни сменяли дни, месяцы — месяцы. В Афинах, на Элладе воды замутились. С годами Тесей стал совершать множество ошибок. Между ним и жителями Афин образовалась пропасть. Он уже не мог отличать друзей от врагов. И однажды пришло время и ему отправиться в царство Аида. Сначала постаревшего Тесея выслали из Афин. И в той далекой ссылке Тесей был коварно убит. Обманным путем его завели на вершину высокой скалы на морском берегу и толкнули вниз. Но Тесей и после гибели еще вернется в Афины, которые любил больше жизни. После смерти в Афинах его ожидал настоящий триумф. В очередной тяжелой, смертельной войне с врагами он снова превратится для своих соотечественников в истинный символ героизма и доблести.

…В первую минуту Заур хотел было спросить: «Что, что ты нашла?». Но не спросил. Глянул в упор в глаза Зумруд, и ему все сразу стало ясно.

Сон куда-то улетучился. Наступил сокровенный миг. Заур не знал: радоваться ли ему или печалиться.

— Хорошо, говори, что ты надумала?!

— Заурчик, один момент нами совершенно упущен, — предельно серьезно продолжала Зумруд.

— ???

— Я хочу сказать, что мы старались решить этот вопрос только между нами. Мы же должны вовлечь в это и других людей.

— ???

— То есть мы должны разделить нашу тайну и с другими.

— Но ведь тогда это не будет тайной…

— Пусть не будет. Но проблема может быть решена только таким путем.

Заур задумался. Стал размышлять над тем, что сказала Зумруд. «Конечно, она права. И я тоже начинаю понимать, что это дело не только нас двоих. Но как найти другого или других людей?! Где, как?!»

Снова уснуть уже было невозможно. Сон должен вернуться сам…

…Эти видения Самая смогла осмыслить, сидя на диване с розовым жакетом в руке. Ее взгляд был устремлен в закрытое окно комнаты. Стекла окон в этой темной комнате напоминали экран, на котором появлялись различные знаки, конфигурации. Видения Самаи отражались в этом окне-экране. То, что она видела, было настолько знакомо, родственно…

Проснувшись, прекрасная Ариадна поискала глазами Тесея, но его нигде не было. Поначалу она ни о чем плохом не подумала. Когда она решила привстать, яркий луч света словно пронзил ее глаза, у нее помутилось в голове. Придя в себя, она поняла, что луч света указывает ей направление. Идя по этому направлению, она вышла на берег моря, туда, где прежде пристало судно Тесея. Судна не было, вокруг ни шороха, ни звука. И тут прекрасная Ариадна осознала, что Тесей обманул ее, уплыл, оставив ее одну на этом необитаемом островке. Немыслимое предательство! Человек, которого она спасла от смерти, обрек ее на гибель на этом необитаемом островке. Простят ли боги подобную муку, такое преступление? Не простят! Нет, конечно, нет!

«О, великий Зевс, ты сам отомсти Тесею за меня!» — прошептала Ариадна, подняв голову к небесам. И в это время у нее снова зарябило в глазах. Тот же луч света теперь, будто опустившись с небес, направился прямо к ней. Струясь, он коснулся земли напротив Ариадны, превратившись в высокого, прекрасного юношу с лавровым венком на голове. Улыбчивый, с головы до ног излучавший сияние, юноша хотел, чтоб Ариадна узнала его. И Ариадна узнала. Это был Дионис — один из бессмертных богов горы Олимп…

У того, кто глядел из окна во двор, глаза словно ежились от наружного холода и мороза. И в комнате понемногу становилось холодней.

План Рагима был таков: когда они станут сливаться с тем милосердным мгновением ухода из жизни, они будут верить, что воскреснут вновь, и, конечно, должны сделать так, чтобы в той, новой жизни могли узнать друг друга. Подобная великая любовь не может уйти, исчезнуть, улетучиться навсегда. Это было бы самой большой несправедливостью. Наиболее трудное в той, будущей, жизни — узнать друг друга. Узнают. Иначе не может быть. Они снова станут любить друг друга, в этом сомнений нет. Они рождены, чтоб любить друг друга не только на этой земле, но и во всем мироздании. Как бы там ни было, следует сделать нечто такое, что бы само по себе приблизило их друг к другу, чтоб они, встретившись, узнали друг друга.

— Вполне вероятно, мы с тобой должны снова пройти тот же жизненный путь. Как ты думаешь? — спросила Рахиля.

— Вероятно, — кивнул Рагим.

— Я стану ловить преступников, а ты выпускать свою газету.

— Предположим, это будет так.

— Тогда у нас будет только один шанс из миллионов.

Когда Рахиля стала разматывать этот клубок, сама сопричастность к процессу разматывания овладела всем ее существом. Рагим, видя это, попытался тоже сконцентрировать внимание. Почувствовав серьезность Рагима, вдохновленная, Рахиля продолжила:

— Или ты, или я должны сделать нечто такое, чтоб все заговорили об этом. Например, например… Это может быть преступление… Кого-то или даже нескольких… можно отправить на тот свет в такой форме, чтобы мы оба, сами того не желая, были вовлечены в это дело. Дальнейшее — просто. Мы узнаем друг друга. Обязательно узнаем.

Рахиля пустила в ход свои профессиональные навыки. Рагим внимательно, не прерывая, слушал ее.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать? — Понемногу Рахиля и сама перестала отдавать себе отчет в том, что говорит. Она уже ударилась в импровизацию.

— Рахиля, ты хоть сама понимаешь, что говоришь? — Рагим боялся даже в абстрактной форме представить такую перспективу.

«Лишь бы мне удалось удержать ее от пути, ведущего в невозвратность», — подумал он.

Но если что-то втемяшилось в голову Рахили, разубедить ее — дело немыслимое.

Видения сменяли друг друга, и Хадиджа пыталась сложить в единое эти обрывки картин. Они будто нехотя соединялись и тут же вновь рассыпались, а рассыпавшись, обретали совершенно иные, причудливые формы. Вдруг в комнате посветлело. Будто кто-то одновременно зажег все светильники. Экран на окне исчез. Со стороны входной двери донесся едва слышимый шорох. Кто-то, осторожно открыв дверь, медленно входил в квартиру. Хадиджа не была пугливой, но на сей раз почувствовала, как кровь застыла в ее жилах.

Глухой и устрашающий звон старинных часов в коридоре заполнил квартиру.

…Договорившись о встрече в новой, после смерти, жизни, они стали стареть не как все люди — по годам, месяцам, а по неделям, дням, часам. Не видевший их хотя бы несколько дней знакомый застывал в изумлении: их волосы поседели и выпали, место зубов заняли протезы, глаза потеряли зоркость, приобретены очки…

…И вправду, случилось то, что предсказывала Хавер-ханым. Через три дня после того, как Ахмед-киши распрощался с бренным миром, Хавер посреди ночи три раза глубоко вдохнула и выдохнула воздух, а на четвертый выдохнуть уже не смогла, преставилась.

И в этот миг крик новорожденной девочки слился со стоном извивающейся от боли роженицы. А тремя днями раньше в этом самом родильном доме зашелся криком только-только появившийся на свет мальчик.

Враги хитростью заманили его на вершину высокой скалы на берегу моря, столкнули вниз. Летя навстречу морю, он сумел лишь улучить момент и мысленно произнести: «Ах, Ариадна…».

Из глубины лет явилась Ариадна с клубком нитей в руке, наклонилась над безжизненным телом Тесея, чьи поседевшие волосы рассыпались по лицу, осторожно положила клубок нитей на его грудь. Кто знает, что ждало Тесея на той трудной, неведомой дороге, ведущей в царство Аида.

…Оказалось, сделать это было не столь трудно, как она предполагала. Может оттого, что не сознавала содеянного. Наконец ее план осуществился. Вся в крови, женщина больше не кричала, сопротивляться у нее больше не было сил. От полученных ран она рухнула на пол. Не чувствуя боли, попыталась дотянуться рукой до горла, откуда хлестала кровь. Именно туда нанесла первый удар Сабина. Затем еще, еще и еще. И сейчас, чуть отойдя в сторону, с окровавленным ножом в руке, она глядела тем же слегка недоумевающим взглядом, что и извивающаяся на полу, ничего не сознающая, с выпученными от ужаса глазами женщина. Когда женщина захрипела, Сабина услышала со стороны входной двери голос. Кто-то вошел в квартиру.

Сабина протерла концом спавшего с кровати одеяла рукоятку ножа, швырнула его на пол. Двинулась не туда, откуда донесся голос, а пошла вкруговую — на веранду, осторожно ступая, чтобы не шуметь, тем не менее быстро выскользнула из открытой входной двери наружу. Все еще не в себе, стала спускаться вниз по лестнице. Не сознавая, что случилось, почему? Знала только одно: необходимо поскорее покинуть этот район. Ее шаги приняли прежний ритм, и Сабина, неторопливо выйдя за ворота дома, не вспоминая о том, что случилось пару минут назад, приняла вид воспитательницы детского дома, идущей по своим делам. Пройдя пешком два квартала, «воспитательница детского дома» остановила проезжавшее мимо такси, не спеша села на заднее сидение, назвала адрес:

— В прокуратуру, за Цветочной площадью.

Машина стремительно набрала скорость, увозя ее от этого страшного места.

Когда Дурдане вышла из редакции, пошел удивительный дождь. Удивительное было в том, что в подобный знойный летний день дождь был не только немыслимым, но и непостижимым чудом. С небес словно свисали разноцветные нити. Будто где-то, в каких-то дальних слоях атмосферы сложился клубок, и кто-то осторожно разматывает его.

Поначалу Дурдане хотела, боясь промокнуть, побыстрее добежать, юркнуть в метро. Но потом раздумала. Стала медленно двигаться к станции метро. Через несколько шагов вся она промокла. Этот внезапно начавшийся дождь, словно каждой своей каплей ставил точку над всеми ее волнениями, сомнениями и подозрениями. Смывает все вопросы, ставя на их место уверенные точки. Как точки над всеми i недавно принятой латинской графики.

Эти точки закрывали все вопросы, все проблемы, завершали страницу, открывали новые, светлые и занимательные страницы. Всем своим существом Дурдане вошла в состояние умиротворенности и покоя. Этот дождь смывал все: ее муки, неуверенность, усталость бессонных ночей, печали, связанные с Вагифом.

Девушка понемногу приходила в себя. Сегодня утром произошло немыслимое. Не совладав с собой, во власти подозрений, Дурдане выследила Вагифа. Она проследила за Вагифом, начиная с места, где было совершено преступление, вплоть до недалекой чайханы, где Вагиф сидел напротив той миловидной женщины. Уже несколько часов она страдала, не прощая себе этой слабости. Стыдясь себя, она ушла из редакции пораньше, до возвращения Вагифа. И именно тогда начался этот дождь.

Дурдане своими глазами видела происходящее в чайхане. Она сидела от них поодаль, сразу за парнем в зеленой рубашке, стараясь остаться незамеченной. Хотя не могла что-то расслышать, но движения, жесты, мимика тех двоих сами по себе открывали ей многое. Эта миловидная женщина, казалось, чего-то ждала от Вагифа, но Дурдане поняла, что Вагиф молчит, стараясь не отвечать ее ожиданиям.

Дело было в том, что Дурдане хорошо представляла, что происходит меж этой парочкой. Но не была уверена: прояснится или нет вся глубинность истории этого внешне шапочного знакомства. Скажет ли Вагиф кодовое слово или нет?! Если бы кодовое слово было произнесено и те двое узнали друг друга, это означало конец всему. Оторвать их друг от друга никак не представлялось возможным. Она, Дурдане — любовь Вагифа на этом свете, — знала, что существует кодовое слово. Вагиф не имел от нее тайн.

— …Я, если хочешь, могу сказать тебе то слово. — Вагиф, облокотившись, с чистой совестью посмотрел в глаза лежавшей рядом Дурдане.

— Нет, не говори, это не моя тайна.

Вагиф благодарно нашел под одеялом и ласково пожал ее руку.

«Разве допустимо, не грешно огорчать, наполнять горечью душу человека, обладающего таким сердцем. Нет, это, конечно же, совершенно недопустимо», — подумал Вагиф.

«Он не произнес кодовое слово, значит, он мой и останется моим, моим…» Под проливным дождем Дурдане двигалась к метро, а улыбка, тронувшая ее губы, конечно же, на самом деле была не просто улыбкой; сознавая, что происходит чудо, Дурдане еще больше укреплялась в своей уверенности, улыбка, тронув губы, проходила по щекам, глазам, а там еще дальше, попадая в истинный лабиринт, решительно преодолевая его извилистые повороты, оседая на душе.

…Над островом Крит дули зловещие ветры…

— Скажи, дай слово, что вернешься с победой. Вернешься, обязательно вернешься. Каждое новое утро я хочу встречать в объятиях твоих сильных рук. Если бы только я смогла защитить тебя… Ах, Тесей, Тесей!.. — Прекрасная Ариадна, желая убежать от хаотичных мыслей, что морскими ветрами проносились в ее голове, всем телом крепче прижалась к Тесею: — Говори, не молчи. Скажи мне нечто такое, чтоб, сидя здесь, поджидая тебя, каждое мгновение, каждую минуту я ощущала, что это нечто ласкает мою душу. Чтоб это слово, живя в моей душе, ожидало тебя. Каждый миг… Каждый миг. — Ариадна от душевней страсти едва не вскрикнула. Ветер срывал слова с ее губ.

— Пусть это слово будет названием моей любви к тебе.

— Названием твоей любви?

— Названием моей любви к тебе. — Тесей понял, что прекрасней ответа не найти. — Ее название именно таково. Мы вместе вернемся назад. Клянусь Зевсом, это будет так.

Ветер каждый миг дул еще сильней, жадно подхватывая, как добычу, слова Тесея и Ариадны, унося их в просторы моря, а оттуда еще дальше, к склонам горы Олимп.

Выйдя из чайханы, расставшись с Гатибой, Вагиф почувствовал, словно с его плеч сняли огромный груз. Никогда больше! Никогда, ни по какому поводу нельзя встречаться с этой женщиной! Она хочет уволочь тебя с собой, в иной мир. Нет, нет и еще раз нет! Ему не нужно ничего, кроме этого настоящего и Дурдане. Она не хочет, не желает, и все тут! Ее решимости не хватило бы для иных миров. А кодовое слово Вагиф не произнес сознательно. То есть чуть не произнес. Внезапно он остановил взгляд на парне в зеленой рубашке. Тот, оторвавшись от ноутбука, пораженно глядел на него. Если бы Вагиф произнес это слово, он и та женщина были бы навсегда привязаны друг к другу. Нельзя! Дурдане! Только Дурдане!

«По правде, — думал Вагиф, — я не должен был посещать место этого страшного преступления. Я не должен был откликаться на приглашение Гатибы». Все произошло как в страшном сне. Он до конца не верил, что Гатиба может совершить подобное. Но она совершила это злодеяние — и в такой форме пригласила Вагифа. Их план, вернее план Гатибы, претворился в жизнь.

Претворился ли? Нет, не претворился. Любящие сердца шепчут нам в ухо иное. После того как Гатиба сошла с такси на Цветочной улице, никто ее больше не видел. Расследование, которое долго вел знакомый нам усатый капитан на месте ее службы, ничего не дало. Никто даже вспомнить не мог, что когда-то здесь работала женщина, приметы которой давал капитан.

…Вагиф и Дурдане и сегодня проживают все там же, в своей квартире, медленно, терпеливо продолжая стареть. Они ни разу за все эти годы не вспомнили странный дождь в далекий летний день. Подобно вышедшей из обращения медной монетке, ржавеющей, забившись в один из уголков квартиры, то кодовое слово заброшено в какой-то дальний уголок памяти. Забыто. Иначе и не могло быть.

Отчего-то мне кажется, что сделать какие-то выводы из всего сказанного нам снова не удастся.

…А история Тесея учит нас некоторым вещам. Их полезно знать.

Входя в лабиринт, прежде всего ты должен подумать о том, как выберешься оттуда. Основное условие. В нужном месте и в нужное время рядом с тобой может не быть твоей Ариадны.

Любое предательство предполагает расплату. Не предавай любимого человека даже перед лицом самой неодолимой силы. Ибо предательство приведет тебя к забвению, беспамятству, откроет дорогу потрясениям и трагедиям.

И наконец. На вершине высокой, крутой скалы не подставляй никому спину.

Конец?

Рафик Таги (1950–2011)

ОШИБКИ МИКЕЛАНДЖЕЛО

© Перевод Н. Мамедов

Игорь Железов уже имеет одну «ходку».

Смягчился. Теперь он как воск. Обжегшись на молоке, на воду дует. Прежние его повадки и нынешние — небо и земля. Больше не выпендривается. От былой революционности осталась лишь бытовая критика.

Да разве стал бы врач сшибаться лбами с Леонидом Ильичем — с великим Брежневым?

Росту он высокого, потолки головой задевает. Говорит: «Я должен уйти из скорой помощи. В этих низких хрущевках, придуманных низкими людьми, невозможно посещать больных. Московские дома должны быть снесены и отстроены заново, и все». Неоднократно он задевал головой лампы; едва не обжигая лицо. Потолки тюремных камер, в которых он сидел, выше, чем в этих квартирах. Да и с архитектурной точки зрения гораздо лучше.

Игорь задевает в основном рабочих-строителей. Просто житья им не дает. Никто — начиная с архитектора и заканчивая штукатуром — не способен спастись от него. Хотя его мнение, в лучшем случае, — составная часть общественного мнения. Оно не особенно влияет на принцип демократической централизации в стране; то есть, лучше сказать, не влияет вовсе. Критика и давление движутся лишь сверху вниз. Критика снизу-вверх может иметь последствиями насилие, аресты. Драматизм в такой критике силен. Ее могли бы сопровождать трагические симфонии Бетховена.

Игорь Железов только и делает, что находит изъяны в новых домах. Через слово называет их «спичечными коробками». По его мнению, «долгостройки» только подчеркивают упадок страны. Порой он стоит на углу, уткнувшись носом в стену, и смотрит, сощурив глаз. Смотрит, прямо ли построено здание. Он собирается выступить в печати со статьей о кривых зданиях.

«У долговязого весь ум в пятках», — смеются, глядя на него, прохожие.

Да, Игорь Железов обнаружил много таких домов в Москве. Он никоим образом не ставит свои «открытия» ниже открытий научно-исследовательских институтов. Примененные на практике, они могут дать конкретные положительные результаты. Отвлеченные, абстрактные вещи — не для него. У него и план есть: если хватит жизни, разобраться со всей Москвой. Нельзя смиряться с кривизной этого города! Не шутка ведь — в Москве родился Александр Пушкин! Я обязан, говорит он, выявить ложь высокомерных архитекторов. Найти закавыку в исторических зданиях, оповестить весь мир о фальши в архитектуре.

Однажды со складным метром в руках он измерял длину и ширину непропорционального здания, делая пометки в блокноте. То и дело задирал голову и смотрел вверх. Жаль, высоту не измеришь. Высота — прерогатива небес. Высота подвластна лишь государству. Государство могло бы подставить ему подножку в лице министерства строительства. Ладно, что уж тут поделаешь, изъяны на высоте все равно не особенно влияют на человеческую жизнь.

— Делать тебе нечего, кроме как здания измерять?

— А что, тебе больше делать нечего, кроме как спрашивать об этом?

Вот его диалог с местным аксакалом. Не будешь цветы и деревья поливать — сад высохнет. «Если дома строятся криво, и Родина загнется», — говорит Игорь.

Как-то в солнечный морозный день он вместе со своим старинным приятелем, врачом, приехавшим из Костромы на курсы повышения квалификации, отправился в музей. Игорь признает свою неопытность и некомпетентность по части музеев. Но первый изъян Пушкинского он уловил еще издали.

— Тень по утрам падает в реку.

— Ну и что? — удивленно взглянул на него друг.

— Музеи должны строиться так, чтобы тени от них не достигали реки.

— Но почему?

— Тень может впитать воду из реки. Картины могут отсыреть.

Друг из Костромы удивленно заморгал глазами.

Остановившись перед музеем Пушкина, Игорь долго рассматривал его слева направо, справа налево, снизу-вверх. Кажется, делал про себя подсчеты. Но ничего пока не сказал и, покачивая головой, стал подниматься по ступенькам. Внутри он был шокирован: стены ослепительны, бьющее с портретов сияние освещает лица. Эх, подойти бы критически к этому сиянию! Привычка не оставляла его в покое, но язык в ход он воздерживался пока пускать. В данный момент этот музей заслуживает критики, потому что убивает в нем критический дух. Ну, погоди. Одним-двумя залами дело не закончится. Надо до конца усвоить эстетику этого места. Его взгляды обязательно должны столкнуться со здешней эстетикой. Музейный классицизм не устоит перед его нигилизмом. Его вкусы — вкусы врача — сформированы вне музейной эстетики. Он довольствуется тем, что есть. Больных в жизни он повидал больше, чем здоровых. Повидал немало мертвецов, хоть и меньше, чем живых. А мертвецы, даже если прежде и были специалистами по эстетике, очень далеки от эстетического мира. Вдобавок, самый святой мертвец уже негигиеничен, и это его состояние усиливается ежеминутно. Именно по этой причине его быстренько закапывают в землю. Уважение и прочее — миф, мертвец фактически культурным образом изгоняется из семьи, общества, превращаясь в мусор.

В одном из залов они случайно набрели на Микеланджело. Вот это другое дело! Микеланджело как объект критики — интересная находка. Для Игоря Железова переход от существующей политической ситуации в сферу культуры неизбежен, и сейчас для этого возник подходящий случай. Критический взгляд на всякое историческое и культурное событие со временем выглядит более безопасным. Временная протяженность и жесткость критики прямо пропорциональны. Чем больше проходит времени, тем сильнее критика. Он считает этот закон своим открытием. Поскольку пока еще время Брежнева, размах критики Брежнева, его правления должен быть на минимальном уровне. Можно, и даже предпочтительно, опуститься на минусовой уровень — до уровня похвал. Того требовал объективный закон — его находка. Однако Игорь пошел против этого объективного закона, допустив тактические ошибки. Его арест был необходимостью. Конечно же, нарушение общественно-объективных законов делает аресты неизбежными. Экспонат работы Микеланджело был гигантской скульптурой, изображающей мужчину. Для начала Игорь принялся проверять, правильно ли написано имя автора. Критика была совсем близко. «Микеланджело Буонарроти» — нет, здесь ошибок нет. Да здравствует Пушкинский музей! Но зритель рядом с этим монументом похож на карлика. Насколько правильно воплощать человека в скульптуре больше его натуральной величины? Разве это не кощунство? Вот, отчетливо видны части его тела. Их можно назвать поименно. Хотя познания Микеланджело в этой сфере могут вызвать удивление лишь у малограмотного зрителя. В них нет ничего удивительного. В произведении главную роль сыграли примитивные анатомические знания, а не творческий размах. Правильней было бы назвать Микеланджело не творцом, а, образно говоря, анатомом. Однако он ошибся, применив знания анатома в скульптурном искусстве. Лишь дебилы могут изумиться анатомическими манипуляциями скульптора. Соответствие частей тела в художественном произведении природной данности не имеет никакого значения. Историческая память и жажда освящения свойственны только наивным. Изучение истории свойственно толпе. Сверхчеловек не зацикливается на исторических фактах. При надобности он вообще не считается с историей.

— Ого, я нашел главную ошибку Микеланджело! — Игорь радостно закричал, и все повернулись к нему если не телом, то головами.

— У мужчин левое яичко ниже правого! А у него наоборот!

— Художественное произведение — это тебе не наглядное пособие по анатомии, — толкнул его локтем друг.

— Замолчи. Т-с-с-с.

— Ладно, но почему тогда все остальные части тела изображены верно? Почему только яички в художественном произведении должны быть искажены?!

— Здесь функция яичек состоит в том, чтобы показать, что это мужчина. Вот и все.

— Но разве не мог он их изобразить правильно?

— И что теперь? Казнить Микеланджело? Или уголовное дело на него завести?

— Реалистическое произведение должно соответствовать реальности. Микеланджело в этом произведении — пятно на реализме.

— Вот тебе раз! Ну ты даешь.

— Ну почему правое яичко ниже, когда ниже должно быть левое? Объясни мне! Или и это имеет художественное значение?

— Это могло быть случайной ошибкой.

— А я о чем с самого начала твержу? Я обнаружил ошибку пятисотлетней давности!

— Успокойся, мы включим твою находку в книгу рекордов Гиннесса. А теперь пошли.

Для Микеланджело непростительна даже малейшая ошибка. Если творца не привлекают к ответственности за гиперболы, фантастические выдумки, то механическая ошибка считается более чем проколом. Механическая ошибка говорит также и о безграмотности. Однако все, что рождено фантазией, является воплощением таланта. Ошибка Микеланджело могла также работать против развитого социализма. Правое яичко, изображенное ниже левого, могло также свергнуть социалистический режим в отдельно взятой стране. Минимальное количество подобных ошибок в художественном произведении двигало бы социализм вперед. Размещение же в Пушкинском музее фигуры с правым яичком ниже левого может также расцениваться как демократизм, положительное явление в обществе. Это — свидетельство того, что в обществе есть место как отрицательным явлениям, так и альтернативе. А социализм должен строиться на нетерпимости к альтернативе. Общество, допускающее альтернативу, постепенно придет в упадок. Неверное отображение яичек в мужской фигуре Микеланджело способно дать толчок свержению социализма. Эта скульптура вредна стране. Интересно, почему эту ошибку никто не заметил. И в особенности врачи. Неужели они ходили по залам музея, глядя в потолок? С раскрытыми ртами? Ужас. Это показатель того, что на протяжении столетий во всем мире не появлялось ни одного дельного врача. Либо ни один дельный врач не видел эту скульптуру. Ее видели лишь тупые врачи. Или же ошибка пятьсот лет оставалась тайной, для того чтобы засиять счастливой звездой в жизни Игоря Железова? Точно, ошибка Микеланджело ждала Игоря. Ошибка, вернее, обнаружение ошибки было ему предначертано. С обнаружением этой ошибки человечество сделает сильный скачок вперед. Отныне и впредь Микеланджело не станет распространять неверное мнение о мужских яичках.

Все, точка.

Друг взял Игоря Железова под руку и повел домой. У обоих раскраснелись лица. Чего и следовало ожидать.

Сафар Алышарлы (род.1954)

БРОКЕР ХАНЧАЛОВ

© Перевод П. Ахундова

Что за праздник, господа, в такую августовскую жару! Уставший от безделья и фонограмм брокер Ханчалов захотел выбраться из города и уехать куда-нибудь подальше. Он не сомневался в том, что теперь в этом городе многие, как и он, скучают, но их почему-то не было видно, словно они заранее сговорились и попрятались в укромных местах, чтобы никто не мог их найти и поздравить с этим праздником.

Когда знакомые с серьезным видом говорили, что, несмотря на праздник, каждый из них занят каким-то делом, Ханчалов, подумав, что он должен стыдиться за то, что лодырничает и спит дома, отложил в сторону телефон. Он подумал — может быть, и ему в эти так называемые праздничные дни следует, засучив рукава, заняться каким-нибудь полезным делом, — приносить пользу и себе, и обществу?! Он долго думал, но так ничего и не придумал. Все необходимые дела муниципальные власти взяли под свой контроль и по окончании праздничных дней намеревались продолжить процесс успешного претворения в жизнь этих самых дел, с тем чтобы еще больше повысить уровень благосостояния людей, уровень изобилия и достатка, и чтобы все были довольны.

Брокеру не удалось уговорить даже любителя природы, своего театрального друга Гусейна Джахангира, рассказав ему о неповторимой красоте гор и лесов. Театр готовился к гастролям, а несчастный Гусейн Джахангир вновь собирался вступить в смертельную схватку с дьяволом, зная, что никогда не сможет его победить. Когда брокер еще раз подумал об этом, он увидел, как далека сценическая схватка от скучных телевизионных сцен, и тогда еще больше усилилось в нем желание бежать из города.

Ага! Кажется, один из бывших друзей подал ему надежду на возможность вместе вырваться из города. Но почему-то Ханчалову не пришлось по сердцу то, что ему придется уехать с ним далеко на несколько дней и быть с ним вдвоем. Недовольный тем, что его собственное сердце очень привередливо даже при подобной нехватке друзей, брокер вслух проворчал:

— А ты, ей-богу, молодец… Кому что, а лысому — расческа.

Ханчалов так же громко разговаривал и со всеми вещами в доме, где он жил один, и даже со знакомыми, с которыми он мысленно вступал в общение, словно в условиях великолепной пространственной акустики готовил для кого-то аудиоотчет основных моментов своей жизни, и к тому же этим он грозил пальцем одиночеству.

Как и во всех подобных случаях, неожиданно позвонила она сама. Звонила одна из знакомых женщин, и после того как она что-то спросила о какой-то чепухе про доверенность, связанную с недвижимым имуществом, в этот праздничный день на предложение Ханчалова о путешествии в провинцию она ответила так: «У меня будут гости. Ты позвони Сарве, на днях она говорила, что скучает».

Много лет назад именно эта его знакомая рассказала ему анекдот, связанный со скукой, хоть и не отличающийся таким уж юмором. Анекдот примерно походил на арбуз: далеко везти было трудно, а бросить — жалко. Брокер не забыл его, иногда при встрече он подмигивал ей с известным намеком: «Не скучаешь?».

Старый знакомый, в живой памяти Ханчалова загубивший свою молодость, рассмеялся каким-то печальным хохотом, дал телефон Сарвы, затем фамильярно упрекнул брокера: «Ловелас!». Словно повесил на грудь чемпиона по боям без правил медаль, не нужную никому, кроме него самого.

Тут брокер Ханчалов неожиданно заметил, что громко поет известную песню, повторяя это интересное имя Сарв в стиле «ловеласничества», действительно впрыснутого в его душу старым знакомым:

Сладкоречивая красавица моя Салатын,

Где же снисхождение этого царства?

От приятного расположения духа, полученного от того, что простой, плавный поток этих строк своим напряженным желанием расплывался по сердцу, Ханчалов почувствовал, что уже вышел из города. И уходит в сторону гор.

Двигаясь в машине Ханчалова, Сарв-ханум, которую он видел всего один раз и помнил ее по странному имени и акценту, долго говорила с кем-то по телефону и писала сообщения, затем, глубоко вздохнув, пожаловалась:

— Сколько можно отправлять запросы на дружбу?!

Родной акцент Сарв очень растрогал Ханчалова. Он напоминал ему далекое прошлое, детские годы, родных и близких людей, многих из которых уже давно не было в живых. Он не знал, чем все это кончится…

Затем, перечисляя имена и фамилии мужчин, посылающих ей запросы на дружбу и расположение, Сарв-ханум, уверенно говорящая о том, что точно определяет по их фотографиям, какие они люди, внимательно смотря в лицо Ханчалова, словно изучая, что он за человек, спросила:

— Отправить тебе запрос на дружбу?

— Меня там нет, — промямлил Ханчалов. — Иногда я переговариваюсь по скайпу с сыном, вот и все.

В наступившей тишине Ханчалов подумал о своем сыне, находящемся очень далеко, и упрекнул себя в том, что отправился в путешествие с женщиной, которая чуть ли не приходится ровесницей его сыну. Затем, хоть и с грустью, но подумал, что каждый живет своей жизнью: отец, мать, сын. И в этой троице никто никому не мешает, а наоборот, старается помочь другому. Ну и ладно!

Голые, желтые горы позади марева и адские пейзажи, полные вулканическими трупами, не дали взлететь светлым фантазиям Ханчалова.

Увидев на широкой дороге поредевшее движение, он увеличил скорость, с тем чтобы поскорее доехать до перевала, пока дневная жара не начала печь все окружающее.

Завершив свои дела, связанные с Интернетом, Сарв-ханум положила свой телефон на специально предусмотренное для этого место на панели машины и стала глядеть вокруг. В округе же действительно ничего интересного не было, и даже Ханчалов своей брокерской головой не мог придумать, что для этого нужно сделать, чтобы хоть чуточку изменить этот мертвый пейзаж.

Сарв сказала, что у нее ноют ноги по той причине, что она всю ночь провела на свадьбе, и попросила у Ханчалова разрешения немного вздремнуть. Остановив машину на достаточном расстоянии от моста, он высадил девушку, попросил ее принести из багажника подушку и одеяло, а сам занялся тем, что начал опускать спинку сиденья. И, не успев показать мягкую кровать, сконструированную японским конструктором с минимальными потерями пространства салона, услышал позади себя жесткий, повелевающий голос девушки:

— Руки вверх!

Взяв ружье в багажнике, Сарв взяла его сзади под прицел.

— Нельзя направлять ружье на человека, — тоном отцовского наказа сказал Ханчалов. — Положи ружье на место.

— Разреши один раз выстрелить, Ханчалов! — попросила девушка и, не совладав с дьявольским желанием, вместо того чтобы на этот раз поднять двустволку вверх, нацелилась на приближающуюся полицейскую машину. — В них можно! — добавила она.

Ружье, конечно же, было не заряжено и установлено на предохранителе, но амазонского каприза девушки было достаточно для того, чтобы полицейские подошли к Ханчалову и основательно проверили документы, касающиеся ружья.

Дорожные полицейские на магистралях отличаются от городских полицейских тем, что они гораздо более общительные. Вместе с тем многие водители жалуются на них, однако Ханчалов говорил с блюстителями порядка очень спокойно. Они хоть и поняли, что это была шутка, начали говорить серьезно об ответственности за вооруженное сопротивление представителям закона. Если бы даже в этот момент на телефон Ханчалова не поступил звонок от его друга Хусейна Джахангира, в этом мелодраматическом происшествии не было бы ничего необычного.

По мере того как Ханчалов говорил, спокойно протягивая телефон офицеру, а точнее слушал знаменитого Гусейна Джахангира, он увидел, как смягчается выражение лица представителя закона. Ему показалось, что сейчас полицейские ответят шуткой на шутку и покинут их. Наконец, после того как полицейские ушли, Ханчалов поинтересовался у друга о том, что он им сказал своей безупречной с орфоэпической точки зрения и чистой речью актера, и услышал следующее: «Ну, ты же знаешь, что у них определенные проблемы с образованием: они понимают, только когда говорят с ними торжественно и высокопарно. Я им сказал, что если они так болезненно и с военно-политическим эпатажем реагируют на случайные капризы молодой женщины, то какие же национально-духовные и этические ценности они смогут демонстрировать финансовым экспертам газеты „Файнейшл Таймс“ и представителям Лондонской фондовой биржи, которые следуют за ними в сторону гор?!»

Он ужаснулся и сказал:

— В самом деле?!

Ханчалова не удивили спасательные услуги друга, который пользовался иногда жизнью как сценой, а на сцене, наоборот, жил настоящей жизнью. Когда он поднял голову, освободившуюся от скандала, и посмотрел на окружающее, его поразил другой вопрос: именно здесь, на этом же месте дороги, несколько лет назад, когда они ехали в горы, движение было остановлено. Верх дорожной насыпи был переполнен гражданскими машинами, водителями, пассажирами, а внизу копошился караван танков, пушек, бронированных, крытых машин и солдат. Часть моста, не выдержав тяжести танков, осела. Долго ремонтировали мост, чтобы пропустить хотя бы военных. Сидевшие внизу под солнцем солдаты ждали приказов командиров, покуривающих в стороне, а те, кто были наверху, смотрели на них с надеждой и сердечным трепетом, полным тревоги. Как-то вдруг неожиданно Гусейн словно уставшим от безделья сильным громовым голосом сверху вниз напугал солдат:

— Эй, куда это вы направляетесь?

Даже маленьким детям было ясно, куда они направляются из города в направлении гор, ясно это было и солдатам, но они, переглядываясь друг с другом, молчали и не спешили отвечать. Они ждали, чтобы военную тайну раскрыл один из командиров.

— Куда они могут направляться? В Карабах! — сверху послышались голоса женщин, украшающих своими разноцветными и пестрыми, словно гянджабасарские маки, одеждами дорогу, извилинами пролегающую между голыми горами.

Затем один из командиров, с интересом посмотрев наверх, ответил, с тем чтобы выяснить намерение, скрывающееся за этим странным вопросом:

— В Карабах едем, дядя!

Гусейн Джахангир нервно зашагал на месте вдоль по линии сцены, затем, словно посоветовавшись с кем-то, неожиданно поднял голову и закричал:

— В Агдам, в мою Кербелу, командир! — куда-то далеко вперед показал своей длинной рукой Гусейн. — И меня возьми, я в армии заряжающим был!

Гусейн, который провел всю свою жизнь на сцене, давно уже привык, что не все зрители и не тотчас понимали сказанное им. Он обладал завидным спокойствием и терпением, словно впереди у него было еще двести лет, и, победив когда-то дьявола, он будто бы самолично поедет в Кербелу и сразится с Езидом.

Затем они выпили холодной водки, закусив красным яблоком под осенним солнцем, клонившимся на перевале к закату: иногда на стол с шепотом падали позолоченные листья лип, словно прощаясь, и человека ублажал даже мимолетный взгляд на горные склоны, окутанные осенними деревьями в тысячу цветов.

Ханчалов захотел рассказать Сарв-ханум, собирающейся ложиться спать, что трудно было бы забыть эти события, но почему-то не смог. Он словно опасался, что эта молодая женщина, с которой он только-только познакомился, сегодня не поймет причин, побудивших его старого друга по охоте ехать с ними. Поэтому он, мысленно поприветствовав новый мост через реку и тех солдат, которые когда-то пошли по нему, чтобы сражаться с врагом, не стал тормозить машину, которая уже сама мчалась по спуску.

— Ты и на биржу едешь с ружьем? — спросила Сарв, словно хотела рассечь холодную стену, воздвигнутую между ними полицейскими.

На бирже дела шли настолько запутанно и неряшливо, что Ханчалову не хотелось испортить настроение, вспоминая о них. Он замолчал. Увидев, что он не проявляет интереса к этому разговору, Сарв даже не попыталась сменить тему.

— Я немного посплю и встану, — сказала она.

Прежде чем понюхать подушку и натянуть одеяло на голову, Сарв, прищурив глаза, улыбнулась снизу-вверх, и Ханчалов увидел в ее ненакрашенных глазах не частицу горечи, а женскую привлекательность и притяжение, способную заменить этот праздник. Обычно незамужние женщины с такой простодушной улыбкой смотрят на всех мужчин. Это было странное чувство, обезоруживающее Ханчалова перед женщинами. В течение долгих разноцветных и разновидных лет, которые прожил опытный брокер, Ханчалов немало вкусил и горечи подобной безоговорочной капитуляции.

Сарв съежилась под одеялом, через некоторое время высунула голову из-под него, но глаза больше не открывала. Ханчалов не стал спрашивать у девушки, кто она, и даже по какой причине она пришла на биржу, чтобы заранее не создавать для себя иллюзорной схемы на ее счет. Силы ее знакомого акцента было достаточно, чтобы Ханчалов пустил эти отношения на самотек.

Ханчалов был одним из зачинателей биржевого движения: он прекрасно знал прошлое своего дела, полное скандалов и угроз, будущие перспективы развития. Многим это дело казалось в высшей степени сложным и бессмысленным, какой-то иудейской игрой, преодолевшей границы и обретавшей мировой масштаб. Биржа, пригревшаяся со своим маленьким брокерским составом на груди одного из бывших экономических центров, не могла оказывать влияние ни на цены в стране, ни на цены на мировом рынке. Вместе с тем финансовый источник, называемый биржевым фондом, постепенно создавался, чтобы в будущем появилась возможность страховать некоторые соглашения, управлять ценами в рамках определенных таксировок и курсов.

В машине Ханчалова, разлегшись, спала женщина во время движения, что было впервые, он вел машину, деля свое внимание надвое. Из-под одеяла вырисовывались своими рельефами все привлекательные очертания фигуры Сарв. Ханчалов подумал, что возросло доверие людей друг к другу, поэтому стало легче жить и понимать происходящее вокруг.

Значительную часть своей молодости Ханчалов прожил в мужских общежитиях, и оттого, наверное, был очень чувствителен к женщинам: никогда не был груб с ними, всегда оказывал им посильную помощь. Он не мог понять мужчин, которые спорили и скандалили с женщинами. Как и французы, он иногда пытался уверить по этому поводу своих друзей, что желание женщины — это воля Аллаха, и его необходимо исполнять! Знакомые не соглашались с ним, но в этих своих размышлениях Ханчалов, конечно же, непременно вспоминал и свою жену Захру, уехавшую в Америку, и в душе сожалел о том, что она оттуда пока не вернулась.

Вдоль дороги — ужас засухи голых гор и холмов с выжженной пожелтевшей травой: далеко на возвышенности были видны неполивные пашни. По мере продвижения вперед, к перевалу, облака увеличивались, и их пасмурность вдалеке порождала призрачную надежду на то, что скоро воздух немного охладится, примерно, как в прогнозах биржевых цен. Словно ехал он не по асфальту, а по гладкой поверхности нераспечатанных долларовых упаковок, щедро подложенных под эти дороги Всемирным банком. Это не давало машине возможности двигаться быстрее. Ханчалов не спешил, считая несправедливым, как он думал, уничтожать один из праздничных дней на асфальте, разукрашенном по международному стандарту желтыми и белыми полосами, на манер кредитных процентов дяди Сэма.

Позади остался старый город с основательно изменившимися нравами, далеко уже ушли молодые годы, прожитые на его грязных улицах с очень серьезными запретами. Впереди их ожидали официальные сантименты летнего туристического путешествия, одно или двухдневные гостиничные приключения, неопределенная перспектива возможности физической и духовной близости с новой женщиной. Опять город, биржевая беготня с утра до вечера, отправление интернет-сообщений в Нью-Йорк, Лондон, на которые никто не отвечал. И затем — снова видеть кошмарные сны по ночам на берегу мутной реки, протекающей посреди каменных прибрежных стен и искать пути избавления человечества от непроглядной нищеты… Неожиданно вдруг Ханчалову показалось, что в отличие от медленного продвижения его машины к перевалу, предвещающему отдых на полпути, его жизнь, полная драк и боев, с большой скоростью мчится к своему последнему перевалу. Он не испугался мгновенного прихода этой мысли: ему захотелось выбрать самое главное из своих задушевных желаний и пожалеть о невозможности его исполнения. Мучительно раздумывая, он увидел, что это его желание, которое он так и не смог определить, как-то связано с сыном, но довольно далеко от реальности. Он подумал, что каждый человек в этом мире должен быть достоин своих желаний и грез. Последнюю мысль он отправил себе и сыну в качестве наказа и не сомневался, что он когда-то обязательно дойдет до адресата.

Когда звонок, поступивший на телефон Сарв, разбудил ее, Ханчалов засмеялся в душе, догадавшись о том, почему телефонный аппарат женщины, которая легла спать, не был выключен, и понял, что в любом случае мужчинам не понять женскую логику. Ханчалову и сейчас показалось интересным, по какому принципу они ведут торговлю на бирже, и он собрался задать женщине вопрос по этому поводу:

— Я сплю, — легко потягиваясь, сказала она звонившему, — но еду со скоростью семьдесят километров в час.

— Нет. Не во сне, а в машине, — добавила она.

— Куда мы едем, Ханчалов? — спросила она, конечно же, у дорожного спутника, управляющего машиной.

— Пока к перевалу Яшылдаг, — послышался ответ. — Что будет потом, известно лишь Аллаху.

— Мы не знаем, куда едем, — сказала Сарв и выключила телефон.

Выспавшаяся Сарв казалась вполне веселой. Она сидела на раскрытом сиденье, сложив ноги под себя, и по выражению лица походила то на выступающего с трибуны оратора, то на гарсонов, торопливо разносящих на подносе чай между рядами кричащих брокеров. Гарсоны считали забавной комедией крики в зале, имеющие важное международное экономическое значение; выступающие в зале ораторы серьезно принимали во внимание любые бессмыслицы, связанные с биржей. Наверное, этот мир так крепок, потому что каждый человек на этой земле старается завязать ему свой узел по-своему, в своих собственных понятиях.

— Там есть село Джовдарлы, знаешь такое? — спросила Сарв.

Повернув голову, Ханчалов ответил, что не знает.

— В Джовдарлы живет моя подруга. Зовут ее Раваят. Такая приятная девушка, мы вместе учились в университете. Было бы отлично, если бы мы разыскали ее.

— Посмотрим, — пробурчал Ханчалов. — Дороги горных сел обычно бывают в безобразном состоянии.

Сарв заговорила о своих не таких далеких студенческих годах, и брокер увидел, что, несмотря на длинный промежуток времени, отделяющий от прошлого большие события, произошедшие с тех пор в стране, в жизни людей, особенно в жизни преподавателей высших учебных заведений и студентов, не произошло никаких существенных изменений. Ханчалов хотел, чтобы эти изменения были основательными и ускоренными, но и этот вопрос казался брокеру бессмысленным, точно так же, как дополнение чего-то к ландшафту с нулевым процентом древних вулканических гор, оставшихся позади.

Ого, все, кто преодолел беспрепятственно перевал, были здесь. Чувство уважения брокера к людям возросло, так как он увидел, что они так же, как и он, сумели бежать от скуки городских улиц и тупиков. Одни из них ели-пили и веселились, другие спали, уединившись в прохладных уголках, жарили шашлык, готовили чай, продавали воду, третьи любовались неповторимым пейзажем окружающих гор, ущелий и рек, с тенистых балконов гостиницы, с которой свисали ступенчатые каменистые тропинки — и все они с чувством блаженства и удовольствия радовались этому, словно за какие-то чрезвычайные заслуги перед человечеством были премированы несколькими часами отдыха здесь в такое неимоверно жаркое время года. Когда люди ничем не обязаны друг другу, их устраивает даже самое малое. Вместе с тем люди меняются, как только собираются вместе: в них пробуждаются пещерные инстинкты, просыпается чувство вожделения. В древних сражениях именно это чувство придавало воином героизм. Теперь те люди, тайно наблюдая подобное скопление себе подобных, думают, что получают гораздо больше энергии, и не могут понять того, как перестали существовать подобные элементы героизма, поджидающие их каждое мгновение.

Всю эту неразбериху они увидели, после того как поднялись на машине на маленькую площадку позади отеля, и, забронировав номер на одну ночь, спустились вниз. Балкон их номера выходил на противоположную сторону: оттуда были видны некоторые отрезки лабиринтообразной дороги и лысые скалы зеленой горы, возвышающиеся, словно кулак.

Некоторое подозрение вызывали качество предлагаемых услуг, заимствованных из турецких отелей, чистота постельных принадлежностей. Достав живой фруктовый натюрморт из холодильника, молча взяв оттуда желтый банан, аккуратно, словно принимая лекарственную процедуру, сняла с него кожуру и медленно стала есть, как будто для лечения какого-то недуга врач прописал ей в качестве бальзама есть только бананы, да еще так аккуратно, слегка пережевывая прелестными зубами. Горничная, получив за работу свой манат, вышла из комнаты, и лишь после этого они вместе приняли душ. Вода, смешанная с шампунем, пахла то шампанским, то свежевыкошенной травой. В течение всего этого сердцещипательного процесса, снимающего всю дорожную усталость, Сарв-ханум позволила снять с себя трусики, однако бюстгальтер, затерявшийся под ее большими грудями и помогающий держать их в упругом виде, расстегнуть не разрешила. И этот мгновенный и головокружительный запах шампанского вина не проходил у Ханчалова.

— Не думай плохо обо мне, — серьезным голосом сказала Сарв-ханум. — Каждому делу свое предназначение!..

— Наоборот, я плохо подумал бы, если бы этого не было, — ответил он.

Когда вечером на главной ресторанной площадке перевала и на тропинках, словно тайком ведущих в дальние уголки обширной территории, загорелись световые дуги, а на небе зажглось бесчисленное множество звезд, они снова сидели за двухместным столиком, пили прохладное шампанское и слушали низкий, холодный голос какого-то провинциального певца. Многие столы были заняты. Двигающиеся какой-то кривой походкой официанты просовывали полные подносы между кустами и выходили оттуда с пустой посудой как-то играючи легко. По мере того как воздух постепенно охлаждался, место, занимаемое этой площадкой перевала, еще больше расширялось и согревалось. По одну сторону стояли громадные, как горы, белоствольные чинары, по другую же, в направлении к спуску, росли аккуратно обстриженные черноствольные липы. Гусейн Джахангир, посмотрев на тесный и стройный ряд этих лип, полюбовавшись, как они тихо и бесшумно стоят, неожиданно вышел из-за стола.

Сми-и-ирно-о-о! — крикнул он, пошатнувшись на ногах. Положив руку на плечо Ханчалова, он удержал свое равновесие, затем вновь пробурчал, словно не он сам, а деревья, не подчинившись приказу, стали покачиваться.

— Сми-и-ирно-о-о-о! Враг вцепился в нас, словно бешеной пес, — сердито сказал он, и Ханчалов не мог понять, цитата ли это из какой-то пьесы или же собственная импровизация.

— Агдам — моя Кербяла!

Гусейн замолчал и, сделав несколько спотыкающихся шагов в направлении спуска, обнял черный ствол липы. Ханчалов не тронул его, опустившись на корточки, он выкурил сигарету, подождал, пока певец споет все, что накопилось у него на сердце.

Вдоволь насмотревшись на грустную зелень лип, Ханчалов опять не смог ничего сказать Сарв-ханум по поводу этой сцены, пережитой несколько лет тому назад. Брокер точно знал: есть вещи, о которых нельзя просто так говорить с кем-либо, поэтому он пошел в сторону биржи, которую хоть и мало, но знала ханум. При этом он объяснял Сарв-ханум, что аукционы не имеют отношения к бирже, и говорил, что это управление было навязано впоследствии; заметил при этом что горное дело и аукцион — это разные вещи: если биржа определяет мировую экономическую политику, то аукцион с интересом окупает ее в мелочах. То ли от воздействия шампанского, то ли от чего-то другого горы перевала и леса, окутанные темнотой, казались непроходимыми.

— Я бывала там один-два раза, — сказала Сарв. — Но так ничего и не смогла понять…

Ханчалов знал, как трудно что-то понять в биржевых делах человеку, не имеющему экономических знаний, поэтому он вначале попытался разъяснить смысл всего им сказанного. Он сказал, что люди прежде всего должны быть достойны занимаемых ими должностей, соответствовать им, чувствовать ответственность, которую они несут сами или от имени других, должны быть достойны даже произносимых ими слов. Он сказал, что, в общем, все в жизни построено на человеческом достоинстве, а там, где этот принцип нарушается или не соблюдается, всегда происходят трагедии.

Опорожненные бутылки, прохладный бриз, дующий временами на снежных вершинах Большого Кавказа, распутывающий запутанные клубки, и пестрота женских лиц, тайком переглядывающихся в темноте при разноцветных лучах света, медленно приводило в себя посетителей ресторана. Отправляя глубокомысленные сообщения по Интернету, Сарв словно крепко наказывала кому-то на низменных равнинах, чтобы в жизни они желали только того, чего они достойны.

Девушки из-за соседнего стола, пригласив танцевать с ними и Сарв, смеясь, то и дело окидывали скользящим снизу доверху взглядом Ханчалова. Это приглашение, эти улыбающиеся женские взгляды, скользящие по его лицу, быть может, впервые не пришлись по душе Ханчалову. Он ничего не сказал, но Сарв уже встала с места и направилась со своими сверстниками в сторону той части площадки, которая находилась близко к музыкантам. Впервые в жизни Ханчалов смотрел на свою новую подругу со стороны: вдруг ему показалось, что этой медленной, красивой и спотыкающейся походкой высокорослая и с нежной талией Сарв-ханум навсегда покидает его. Ему стало больно не столько от мысли о том, что Сарв уходит навсегда, сколько оттого что она уходит именно здесь, в этот момент, и он почувствовал это заранее. Но чтобы убедиться в том, что он ошибается в своих догадках, он замер, посмотрел на оставшуюся за соседним столом девушку, отказавшуюся танцевать с теми парнями, которую совсем не интересовала его персона. Хоть это и усилило душевное смятение Ханчалова, он старался обвинить себя в беспричинной ревности. Он глотнул вино из бокала, в котором мерцали звезды, маленькими глотками, чтобы жгло рот и горло.

Как и все танцующие, Сарв вернулась повеселевшей. Ханчалов был восхищен тем, что человек так мог измениться на вершине перевала. Вероятно, от тех молодых людей, когда-то прокладывающих дорогу по этим обрывистым горам, всем последующим поколениям, находящимся на самом близком расстоянии к звездам, досталось в наследство веселое настроение, которое принималось молодежью гораздо легче и спокойнее, чем старшими. Когда Сарв вернулась и села на свое место, ее раскрасневшиеся щеки и улыбка, светящаяся на ее лице, несколько успокоили Ханчалова.

— Ну, как мы выглядели? — спросила Сарв.

Ханчалов, в течение этих минут думающий совершенно о другом, не видел, как танцевали девушки. Но если бы даже он и смотрел на это, все равно сказал бы то же самое, что и сейчас:

— Со стороны все танцы мира смотрятся ужасно.

— Наверное, нужно быть достойным и танца! — громко и с намеком сказала Сарв.

После того как Сарв станцевала с теми девушками второй раз, Ханчалов, подозвав официанта, расплатился с ним и, взяв под руку свою подругу, вышел из фокусного круга обложенной камнями светлой ресторанной площадки, словно движущийся объект. Из-за того, что было относительно темно и невозможно было определить личности проходящих мимо людей, все они говорили тихо, а некоторые — даже шепотом.

— Пиршество только-только разгоралось, — сожалея, сказала Сарв.

— Нам надо встать завтра пораньше, — сказал Ханчалов.

— Мы куда-то должны ехать? — недовольным голосом спросила Сарв. — А может, останемся здесь?

— Нет, нам надо ехать, — обнял Ханчалов девушку. — Я хочу, чтобы ты видела Долину родников.

— Я не желаю видеть никаких родников.

И Сарв, выскользнув из его объятий, попыталась самостоятельно идти по полуосвещенной тропинке.

Ханчалов еле сдержался. Обломив нежную веточку с распустившимися цветами и очистив ее от листьев, стал вертеть ею в руке, словно карандашом. Он не нашелся, что сказать на это. Ему показалось, что его конец, связанный со случайной встречей с Сарв, уже настал, и они расстались, так и не соединившись.

Затем, посидев на скамейке, они несколько раздраженно отзывались о ресторане, о тамошних парнях и девушках, но больше молчали. Ресторанная музыка теперь гремела более собранными и точными аккордами. Певец исполнял выученные наизусть русские песни: «Нет, нет, нет!» — вместе с ним повторяла припев вся танцующая площадка. С высоты, на которой они сидели, были видны внутренние части некоторых гостиничных комнат: большинство туристов, занятых обычными заботами вечернего отдыха, были полуголыми мужчинами.

— Как по-твоему, почему эти мужчины не привозят с собой на отдых своих жен? — спросила у него Сарв.

Ханчалова занимал тот же вопрос. Про себя он пытался дать на этот вопрос разнообразные ответы. Он еще не завершил анализ этих ответов. Он терпеть не мог мужских кампаний без женщин, а особенно мужчин, танцующих без женщин.

— Разве с тобой танцевали не женщины? — спросил Ханчалов.

Оттого что ответ показался Сарв колючим, она прекратила эту тему. Ей показалось, что если бы наверху не было усилителей звука, распространяющих музыку на всю округу, теперь эти горы, леса, окутанные в темноту, шептались бы совсем по-другому, и у нее не было бы резона задавать этот нелепый вопрос.

По длинному гостиничному коридору Сарв шла вслед за ним, как обычно ходят деревенские женщины. Яркий лунный свет освещал комнату. С таким освещением комната больше была похожа на какой-то вокзальный угол, нежели на гостиничный номер. Ханчалову не хотелось выключать этот свет, зашторив окна. Однако постепенно свет стал ему мешать. Он вспомнил Америку, жену, поселившуюся там, сына, пишущего ему сухие, но четкие сообщения, и, когда он почувствовал, что у него вспотел лоб, встал и, выйдя на балкон, закурил сигарету. Было холодно, и сигарета не доставила удовольствия, а лишь увеличила горечь во рту. Ему показалось, что, приняв вечером душ, он, после этого очень долго находясь под холодным душем, немного простудился. Вернувшись, он лег в постель, почувствовал, что у него поднялась температура. В тишине вновь слышался рев двигателя грузовой машины, преодолевающей подъем, затем этот громкий рев медленно смешался с темнотой ночи и растаял. Эта кратковременная ревущая натуга грузовиков, преодолевающих крутые подъемы перевала, завершалась как определенный пиковый момент тесной связи между дорогой и машиной, дорога остается там, где она была, а отдышавшиеся машины, постепенно увеличивая скорость, со счастливым видом продолжают движение к месту назначения.

Ханчалов попытался было поделиться своими соображениями по поводу этих ассоциаций с Сарв, но почувствовал, что это не понравилось ей. Он подумал, что, несмотря на их близость, между ними существует тонкий, прозрачный занавес, они достаточно хорошо видят друг друга, но не могут понять со всей ясностью то, что слышат. Какой-то невидимый барьер их разделял. Днем Ханчалов захотел рассказать Сарв о своем друге Гусейне Джахангире, но словно только сейчас он понял мистическую причину того, что не смог рассказать, и решил впредь не делиться вообще ни с кем своими душевными тайнами.

Ближе к утру, продрогнув от холода и проснувшись, Ханчалов почувствовал, что действительно простудился: лоб мерз, текло из носа, и, как только проснулся, тут же начал чихать. Вот и все! Автопробег, стартовавший из точки А в точку Б в неизвестном направлении, завершился. Он хотел разбудить Сарв, но ее не было слышно. Брокер принял это как запоздалое «поздравление» с праздником, от которого бежал, а также понял, что необходимо возвращаться обратно, в город. Встав и одевшись, он, обращаясь не к Сарв, все еще неподвижно лежавшей в постели, а к черному экрану телевизора, холодно смотрящего на него с противоположной стены, в стиле якобы наставления сыну сказал: «Сынок, нельзя спасаться от невзгод бегством!».

— Сарв, я приболел, — сказал Ханчалов, обращаясь в этот раз к подруге, — вставай, мы возвращаемся в город. В противном случае мне станет хуже, и я не смогу управлять машиной.

Сарв не ответила. Наконец, перевернувшись на месте, она наполовину открыла глаза. И Ханчалов увидел, что Сарв еще не вернулась из той дали, куда вчера вечером прошла с танцевальной площадки ресторана своей нежной, чуть спотыкающейся походкой. Он снова повторил сказанное.

— Я никуда не еду, — жалобно сказала Сарв. — Поеду в Джовдарлы.

Ханчалов попытался уговорить ее, но ничего у него не получилось, словно все сказанное им билось об тот самый прозрачный занавес, который постепенно терял свою прозрачность, становился толще и, толстея, стал занимать все пространство комнаты. В какой-то момент ему показалось, что сказанное им — это не слова, а материальные частицы, имеющие конкретную емкость, и они, падая на землю, образуют определенную массу, и после того как он уедет, всякий, кто войдет в комнату и увидит это, будет жалеть о подобном расточительстве.

Он попытался осмыслить свои чувства к Сарв, образовавшиеся в рамках знакомства в течение неполного одного дня. У этой девушки, снизу-вверх глядевшей на него в машине, в глазах которой не было ни капельки горечи, был по-родственному близкий акцент, упругие груди, не вмещающиеся в его руки, скользкие сплетения под душем и та незабываемая походка, которой она ушла с ресторанной площадки. Ханчалов пожалел обо всем этом. Этот неполный день, затраченный им на это путешествие, показался ему большим, неудачно прожитым отрезком жизни длиной в целые годы. Что за праздничная комедия, поднявшая его с места, приведшая его с незнакомой женщиной в эти места, заставившая их пережить это приключение, не нужное никому из них?!

Подождав еще немного, он взял свою сумку и вышел из комнаты. Во дворе было прохладно, в тишине лишь тоскливо, беспрерывно попискивала одна из ламп на высоких столбах. При внимательном прислушивании возникало некоторое недоверие к тому, что здесь, в этой тишине, посреди этих лесов и гор могут существовать дорога, отель и люди, сладко спящие в нем. Какое-то мгновение все пережитое в течение дня показалось брокеру сном. Такие поражения в его годы были для него вдвойне тяжелы и даром не проходили. Ханчалов бросил сумку в багажник машины и взял оттуда ружье. Выстрелил и разбил пищавшую лампу вдребезги, рассыпав на землю ее осколки…

Садай Будаглы (род. 1955)

ПОПУТНЫЙ РАЗГОВОР

© Перевод П. Ахундова

Могу довезти, если едешь домой. Это не составит мне большого труда, все равно я проезжаю через ваши края. Ты все еще живешь возле метро «Нариманова»? Говорю же. Ну, садись. Как-никак, мы с тобой товарищи по работе, коллеги, большую часть дня бываем вместе, хотя ты и не со всеми ладишь. Год исполнился, как ты с нами работаешь? Это немалый срок. Но это не имеет никакого отношения к тому, как ты разбираешься в людях. Казалось бы, разве можно не знать человека, с которым долгое время живешь под одной крышей. Многое зависит от обстановки и обстоятельств. Иногда обстоятельства складываются таким образом, что человек, которого ты считаешь близким, внезапно меняет свой облик. Что поделать, такова жизнь. Узнаешь, что к чему, по мере прожитых лет. Вот уже около десяти лет, как я здесь работаю, но здесь очень мало таких людей, которые достойны того, чтобы я привел их к себе домой, в круг своей семьи. Я не советую избегать всех подряд и ни с кем не водиться. Нет, ты волен строить с ними какие бы то ни было отношения, это твоя жизнь и твое право. Но к сердцу своему не всякого подпускай. Бывает, раскроешь душу, поделишься своей тайной, и в один прекрасный день обнаруживаешь, что бьют тебя по самому больному месту. Так устроена жизнь. Проявишь слабость — и ты пропал. Ты мне в сыновья годишься, вся твоя жизнь еще впереди. Постепенно и ты наберешься жизненного опыта, и вскоре сам дойдешь до истины.

Я знаю, что ты женат. А дети у тебя есть? Мальчик? Да хранит его Аллах! Вижу, как ты иногда заигрываешь со здешними девушками. Нет, я ничего не имею против. Гулять тоже надо, встречаться, любить, развлекаться. Мужчина волен иногда позволять себе такое, но в меру. В первую очередь необходимо, чтобы тебя в семье считали мужчиной. Бегать сегодня туда, завтра сюда — это не дело. В этом случае ты ничего не узнаешь о потребностях своих домочадцев — куда они ходят, откуда возвращаются, что ели, что пили и т. д. Налаживай свои дела сначала дома, а потом уже вне дома. Если ты содержишь семью так, как полагается, тогда можешь себе иногда позволять идти на сторону. Это я так, к слову сказал, ты сам, слава Аллаху, смышленый парень. Я тоже немало повидал на своем веку и ни в чем не нуждался. Все мы под Господом Богом ходим, видит Бог, что подобные дела я совершал, основываясь не на чувствах, а на разуме. Я действовал с умом, думая обо всех последствиях. Было — кончилось. Подойдешь к этому с чувствами — пиши пропало. Ты станешь мучиться. Ее смех, осанка, взгляд — все будет тебя будоражить.

Ты начнешь всему придавать какой-то смысл, все будешь как-то истолковывать. Почему, мол, сегодня не так посмотрела, почему не так улыбнулась и т. д. Нет ничего ужаснее, чем внутреннее беспокойство. Я уже не говорю о том, как будет разрываться и раздваиваться сердце. Хочешь, не хочешь — а дома ты обязан будешь быть одним, вне дома — другим. Женщина — такое хитрое создание, она замечает самые малейшие изменения. Если она что-то почувствовала, ты пропал, она не будет сидеть, сложа руки. Как бы то ни было, она ответит тебе, отомстит сполна. Ты читал «Тысяча и одну ночь»? Там девушка среди бескрайних пустынь находит возможность отомстить диву, который ее похитил. К тому же делает все это прямо перед его носом. Чтобы див не проснулся, она тихонько поднимает его голову со своих колен и кладет на землю, вынуждая при этом одинокого мужчину, попавшего в пустыню, побыть с ним. Вот какое создание женщина! Она добьется своего во что бы то ни стало. Поэтому не надо давать ей повода. А дела сердечные надо делать не с чувством, а с умом. Так будет хорошо и для тебя. Ведь всю свою жизнь мы стараемся, мечемся туда-сюда, чтобы у нас были дом, семья, работа, чтобы быть спокойными по поводу завтрашнего дня. Поэтому подумайте, стоит ли ради мимолетной забавы, ради мнимой любви разрушать семью, будоражить свитое гнездо? Стоит ли? К чему мне эта любовь, если из-за нее я лишусь дома, потеряю уважение в семье и на работе? Все говорят: Меджнун, Меджнун, а ты спроси — хочет ли кто-то стать Меджнуном[13]? Дома я очень строг, и никто не смеет со мной пререкаться. И это не потому, что я все делаю правильно. Главное, чтобы тебе верили и доверяли, и даже ошибку твою считали правильной. Стоит лишь однажды признать свою ошибку — все, потом всю жизнь будут находить ошибки даже в правильных твоих поступках и действиях.

У меня один сын и одна дочь. При необходимости я завожу с ними откровенный разговор. Бывало, что с сыном я беседовал так же, как сейчас с тобой. До него понятия «стыдно, нельзя, неприлично, некрасиво» просто не доходят. Ведь я родитель, я желаю детям только лучшего. Так зачем же я должен зазнаваться и вести себя как чужой, чтобы потом самому же и мучиться? Если они поступают неверно, ошибаются в чем-то, я обязан указать им верный путь, помочь добрым советом и наставлением. Я должен быть им другом. Дочку я уже выдал замуж за ее любимого. Они вместе учились. Сначала я поспрашивал о нем, узнал многое о его родных, и только затем уже дал свое согласие на их брак. Мой зять — самый младший в семье ребенок. Семья их состоит из трех человек — матери и двух сыновей. Плохо только то, что жили они все вместе. К тому же старший брат его был женат. Ты знаешь, я всегда боялся красавиц и избегал их, насколько это было возможным. Быть может, я боялся влюбиться и не верил, что они способны меня полюбить, или же сомневался в их преданности. Да, почему-то всю жизнь я их сторонился. Жена деверя моей дочери тоже красива. Очень красива. Красота тоже ведь бывает разная. Ее красота манит человека, сводит с ума. Она, словно дерево, усыпанное цветами, стоит пред тобой. Говорит: «Смотри на меня и любуйся, глаз от меня не отводи». Даже я не мог оторвать от нее глаз. Все ее любили — добрую, отзывчивую, веселую и всегда улыбающуюся. Однако она чересчур независима. Очень поздно возвращалась домой, иногда вообще не возвращалась, говорили — уехала в командировку, осталась ночевать у подруги и т. п. Представь себе, муж сидит дома, а жена еще с работы домой не вернулась. Появляется среди ночи и говорит, что была у подруги. Как ты на это смотришь? Муж ничего не говорит, свекровь тоже молчит. Не буду же я говорить вместо них. Я не говорю, что если она поздно вернулась с работы, то обязательно что-то не так сделала, в чем-то провинилась. Нет, но ведь всему есть предел. Когда я вижу, что никто не реагирует на тот или иной мой поступок, на следующий день я даже и не отказываюсь от него. Все мы такие. Надо своевременно нас останавливать и говорить: «Так нельзя! Нужно вот как. Иди вот этим путем» — и т. д. В общем, я уже не мог терпеть это дальше. Ближе к концу рабочего дня я поехал к ее учреждению. Один раз, второй, третий, и так несколько дней. И все стало ясно. Мое предположение подтвердилось. Я много думал, что мне делать, как быть. Ведь в этом доме живет и моя дочь. Они вместе с ней ходят туда-сюда. Если даже многим и в голову не придет ничего плохого, но ведь кто-то же может подумать о том, что и моя дочь, как она, птица того же полета. Кому и что докажешь? Сначала я рассказал об этом дочери, чтобы она сама решила, кому оставаться в этом доме — ей с мужем или деверю с женой. Я предупредил ее, чтобы не вынуждали меня закатить скандал и забрать ее оттуда силой. Девочка стояла в замешательстве, не в силах поверить моим словам. Нелегко поверить в такое, я и сам это прекрасно понимаю. Видя, что из разговора с дочерью ничего хорошего не вышло, я рассказал обо всем этом ее свекрови. Она тоже что-то пробурчала, промямлила, в общем, так прошел еще один месяц. Жизнь шла своим чередом. Изменилось только отношение ко мне. И дочь, и ее свекровь отворачиваются от меня, отводят свои глаза при виде меня, словно я внес в их дом беспокойство. Ведь никто же не хочет быть плохим человеком. Что с того, что это брат, мать или кто-то другой, зачем им накликать беду на свои головы? Пусть он сам обо всем узнает, а если не узнает — так черт с ними. Пусть так и живут.

Когда о ком-то шушукаются, указывают на него пальцем, ты думаешь о том, как же все это терпит сам человек? Оказывается, дело обстоит совершенно иным образом. Все только и делают, что переговариваются за его спиной, а правду ему, бедняге, никто не сообщает. Если бы я не начал выяснять это дело, я непременно услышал бы об этом от кого-нибудь другого. Но ведь тогда и я бы думал по-иному. Но теперь уже дороги обратно нет. Я хотел рассказать об этом самому парню, но он попросил меня не вмешиваться в его семейные и личные дела. Даже не поспрашивал, не попытался узнать, правда это или нет. «Не вмешивайтесь в мои дела», — сказал он. Но я возразил и заявил ему, что поскольку в этом доме живет и моя дочь, то это дело касается и меня: «Я не допущу того, чтобы за спиной моей дочери тянулись такие же пересуды и сплетни. Если бы вы с женой жили отдельно, тогда, конечно, это было бы только твоим личным делом».

Я насильно усадил парня в свою машину и повез к учреждению, где работает его жена. Она вышла с работы, села в чьи-то «Жигули» кизилового цвета и уехала. Я предложил ему поехать вслед за ними. Он покачал головой, отказываясь ехать за ними, а сам весь побледнел, как белый лист бумаги. «Вечером спросишь у нее, где она была. Наверное, опять скажет, что у подруги», — сказал я. Он молчал, не смея что-то сказать.

На полпути он попросил меня остановить машину, чтобы выйти. Я сказал ему, что довезу его туда, куда он захочет. Но он отказался и вышел из машины, хлопнув дверцей. И что же, ты думаешь, он сделал? Повесился. Что ты на это скажешь? Глупость какая! Если он покончил с собой, совершил подобное, значит, поверил в измену своей жены. А если поверил, тогда к чему себя убивать?! Будто этим он хотел отомстить ей и заставить пожалеть о сделанном. Но что толку в этом? Сейчас его кости в могиле гниют. Возможно, что его могилу никто даже и не навещает. Не приведи Аллах, но если бы я был на его месте, я бы глаза ей выколол! Или, в крайнем случае, развелся бы с ней. Себя-то зачем убивать? На похоронах его жена пролила немало слез. Все те, кто не догадывался об обстоятельствах этой трагедии, удивлялись тому, как сильно она любила своего мужа. Но я, подождав, пока все утихнет, застал ее как-то раз одну и рассказал ей обо всем. Рассказал, как все было, как я повез ее мужа к месту ее работы, как он изменился в лице, увидев ее и т. д. Она поплакала еще, наговорив мне всяких нехороших слов и обвинив меня в смерти мужа. Что ей скажешь?! Затем она собрала все свои вещи и ушла из дома. Теперь я не знаю, где она, чем занимается. К чему мне все это? Но вот чего у нее не отнять, так это ее проклятущей красоты. Что, уже сходишь? Мы что, доехали? Могу отвезти тебя, куда хочешь. За меня не беспокойся. Ну да ладно, дело твое. Но ты все-таки поспешил…

Афаг Масуд (род.1957)

ИОАНН II

(роман-рассказ)

© Перевод П. Ахундова

Вагифу Баятлы Онэр посвящаю

Сообщение о предстоящем визите Папы Римского Иоанна II в нашу страну воспринималось в однообразном потоке газетных новостей, донесшемся откуда-то воздушным гулом, витающем где-то на очень близком расстоянии, лишая смысла всю остальную информацию и убивая интерес к вороху мирских событий.

Фотография папы в белом облачении с его непонятным покроем, соответствующим моде какого-то иного мира, которое дополняла высокая тиара, сама по себе производила впечатление события.

У меня же это событие — посещение страны, далекой от христианства, легендарным, недосягаемым первосвященником, видеть которого мне доводилось лишь на экране, во время скрипичных концертов на открытом воздухе, во внутреннем дворике Ватикана, напоминавшем безветренный, тенистый райский уголок, или же читающим проповеди на площадях, заполненных толпами верующих, — создавало ощущение, что он приближается немощными шагами именно ко мне…

Разнобой в сообщениях, распространяемых в газетах, отсутствие точной информации о целях визита, нестыковка отрывочных заявлений по поводу причины визита придавали какую-то скрытую мистичность его прибытию. Часть сообщений объясняла причину визита понтифика, считающегося наместником Иисуса Христа на земле, официальным приглашением главы государства. Согласно этим сообщениям, один из выходов из положения, сложившегося вследствие войны, глава государства видел в поддержке этого авторитетного христианского священнослужителя.

Другие официальные источники утверждали, что папа прибывает в страну без какого-либо официального или неофициального приглашения со стороны государства, исключительно по своей инициативе. Намерением папы было, как сообщалось, обратиться к мусульманам и христианам всего мира с призывом к единению и взаимной терпимости. «…Папа желает обратиться к мусульманам и христианам мира из пределов этой страны…» — объявил посол Ватикана на Южном Кавказе апостольский нунций Клаудио Гучеротти.

«Но почему именно из пределов этой небольшой, безвестной мусульманской страны, раздираемой на протяжении всей своей истории во внутренних, нефтяных и политических конфликтах?!» — думала я в те дни, сгорая от нетерпения.

Решив выяснить подлинные причины таинственного визита понтифика, я начала ворошить заявления некоторых зарубежных радиостанций на официальных сайтах Ватикана. Бесплодность долгих поисков все больше и больше подтверждала вынесенную мной из далекого прошлого устойчивую убежденность в непостижимости мира.

Приезд лишенного возможности самостоятельно передвигаться папы из далекого Рима в нашу страну, его обращение к миру на исходе жизненного пути именно отсюда, желание изменить что-то именно здесь — в нашей стране, с завидным постоянством хранящей верность материальным ценностям, — в те дни сознавала лишь я одна.

«…Мое обращение есть молитва. Молитва человека за человека. Я возношу эту молитву единогласно со всеми вами. Молитву за всех людей мира, живых и умерших, призванных быть вместе с нами…»

В свое время, услышав эти слова, произнесенные папой римским на какой-то торжественной церемонии, я испытала чувство благодати и какого-то равновесия, утраченного когда-то очень давно, быть может, в далекие детские годы, и оставившего вместо себя состояние какой-то неуверенности. Это было чувство безмятежного покоя внутри безграничной исполинской молитвы, ощущение себя в единстве со своими детьми и с юными родителями, ушедшими из жизни в молодые годы…

Еще одно потрясение я испытала и несколько ранее, на одной из традиционных церемоний на площади Святого Петра, во время моления, в котором участвовали десятки тысяч людей, когда старый понтифик, внезапно прервал проповедь и, обернувшись к людям, сказал:

— Не бойтесь!

И я поняла, каким-то непостижимым уму образом осознала его высшее восприятие человечества вне религий и наций, уловила недосягаемые высоты его прозрений, где нет различия между живыми и мертвыми.

* * *

Историческую значимость визита религиозного деятеля, являющегося столпом Всемирной Епископской курии, в те дни понимали многие. О существовании более возвышенных, таинственных целей предстоящего приезда, не имеющего сколь-нибудь заметной экономической подоплеки и политической заданности, смутно догадывались даже те, кто мало интересовался мировыми проблемами.

Но то, что мимолетная встреча накануне этих наполненных волнениями дней с одним моим коллегой, когда-то витавшим с нами в высотах художественности, а потом неожиданно исчезнувшим из литературных кругов, не являлась простой случайностью, я осознала гораздо позже — лишь после того, как пожилой понтифик, покинув страну, удалился под сень своего далекого храма.

В тот памятный день мы встретились с ним будто совершенно случайно, на продуваемом перекрестке, перед входом во внушительное здание госучреждения, в котором он служил в последние годы. Мы столкнулись, когда он направлялся к ожидавшему его неподалеку черному служебному автомобилю. Увидев меня, он почему-то растерялся и настороженно застыл на месте, словно не решаясь подойти ко мне.

После поступления на государственную службу всякий раз при встрече с нами — бывшими собратьями по перу — он словно испытывал какую-то неловкость, принимая почему-то виноватый вид, но дальше по ходу разговора, подобно спасенному утопающему, постепенно приходил в себя, что я связывала с его внутренним решением, принятым некогда в роковой день, когда он, видимо, уверовал в никчемность Литературы как ремесла, не приносящего пользы человеческой жизни, в силу чего он, казалось, испытывал угрызения совести за прегрешения перед ней и перед нами…

Раньше его подобное отношение к Литературе и ее создателям — перепады настроения, черный юмор и злую иронию я связывала с его усталостью от нелюбимой работы, но с годами ощутила, что это пренебрежение, оправдывавшееся им, постепенно перерастало в мрачную, жгучую ненависть.

В тот день, взирая на мир утомленными глазами из неведомого далека, он с плохо скрываемым скепсисом, слушая мои полные мистики, несвязные речи о неясной причине предстоящего визита папы, словно предотвращая какую-то опасность, с непонятной суетливостью принялся увлеченно «приземлять» меня.

— Когда-то его звали Леликом, — сказал он. — Ведь раньше он актерствовал. Потом пристрастился к Литературе, а в итоге стал папой.

Высказавшись, он пристально взглянул в мои глаза из своей дали, будто хотел уточнить, насколько я опростоволосилась в своей простодушной эйфории. Вообще его отношение к людям из литературных кругов — острое наслаждение от обличения их беспомощности и слабости, злую иронию его вроде бы невинных шуток по их поводу — я почувствовала еще задолго до этой вроде бы случайной встречи, когда он уже перешел на свою нынешнюю работу. Поняла, как он опирается на какие-то искусственные устои, сооруженные в верхах, недоступных скопищу неудачников, способных лишь барахтаться в какой-то там магии художественного слова.

Он совсем забыл про свою черную машину с водителем, которая ждала его у тротуара, и, приноровившись к моим шагам, шел рядом. Словно выполняя государственное поручение, он с заученной последовательностью перечислял факты тайного вмешательства папы в мировую политику, «разоблачая» коварные движения указующего перста понтифика, ощутимо влияющие на мировые процессы. Я же, посматривая на его маленькие, похожие на женские ботинки, не сочетавшиеся с его высоким станом, жалела о своих неуместных восторгах и думала, чем же визит римского первосвященника мог так зацепить этого человека, некогда заставлявшего нас трепетать от своих полных боли строк?

Непонятную метаморфозу, случившуюся с ним почти сразу же после перехода в это важное учреждение, которое, занятые разговором, мы оставили позади, его превращение в пугливого государственного служку, вздрагивающего от собственного голоса, я в первую очередь связывала с его окружением — армией чиновников, с утра до ночи деловито сновавших мелкими, быстрыми шажками по напряженно натянутым коридорам учреждения, с лицами, чем-то напоминающими рельеф предгорий.

Наблюдая этого «певца свободы», некогда трепещущего от бескрайности грез и вечного присутствия витающей где-то поблизости смерти, а теперь часами сидящего на всевозможных официальных заседаниях, с туго затянутым галстуком, очками на кончике носа, наушниками в ушах, со сдержанностью и усердием отличника, непрерывно записывающего что-то, я все более убеждалась, насколько неожиданна и непредсказуема тайная суть человека, и какой-то частичкой своего сознания все-таки надеялась, что рано или поздно ему станет тесно в этих унылых залах заседаний, и, не выдержав, он наконец-то вырвется из этой удушающей тесноты, вспорет ее, как брюхо мертвой рыбы, и обретет спасение.

Однако по прошествии долгих месяцев, а потом и лет, в тщетной попытке обнаружить в глубине его глаз хоть что-то, похожее на душевное смятение, я подмечала на его лице вместо признаков тоски и стесненности следы затаенного счастья, покоя и удовлетворения, и понимала, что ни о Литературе, ни о тех, кого она избрала, я ничего не знаю, и от подобного прозрения испытывала еще большее потрясение.

Мы перешли на другую сторону дороги и двигались в направлении одного из центральных парков города. Пытаясь скрыть замешательство, а может быть, как-то смягчить, погасить иронию, которая проявлялась на его лице, я принялась рассказывать ему все, что знала о папе: как он, первый из глав Ватикана, посещал мечети во время визитов в мусульманские страны, как помогал сотням тысяч бездомных и нищих из своих личных средств, как в своих проповедях поэтизировал молитвы, произнося их в стихотворной форме, о том, как все энциклики, рассылаемые в епархии, находящиеся под духовным управлением Ватикана, и даже серьезные официальные документы он непременно завершал трогательными стихотворными молитвами, что, читая стихи даже в литургиях, он превращал этот строгий, традиционный, церковный обряд в умиротворяющий духовный акт.

Шагая рядом, он слушал меня почему-то с кислой миной, скривив губы и уставившись на свои ботинки. Странно, но и раньше эти несуразно-миниатюрные ступни каким-то образом влияли на мое восприятие даже самых сильных его стихотворений, ощутимо снижая энергию его поэзии.

Я продолжала говорить о том, как с любовью к Литературе он сумел создать в этом древнем очаге веры нетрадиционную атмосферу, что своим влечением к поэзии, стоящей выше всех культов, ему удалось расшатать окаменевшие за долгие века церковные рамки, чем поверг в смятение весь Ватикан и гильдию Кардиналов. Я пыталась изобразить ситуацию появления поэта-священника, опирающегося на закостеневшие церковные законы, но приводящего в действие иные, абсолютно новые, неписаные законы, создающие в Ватикане совершенно иную ауру. Мой коллега молчал. По его лицу было заметно, что сказанное ничего в нем не изменило. Я же, растрогавшись от собственных слов, часто покашливала, чтобы смягчить спазм, сжавший горло.

То ли от волнения, то ли от долгого разговора на ходу мы замедлили шаг. Цель, к которой, подгоняя время, я неслась, по ходу беседы потеряла свою значимость. И теперь мы просто прогуливались.

— Возразить нечего. Старик — настоящий поэт. И как ловко он использует свои возможности! — сказал он, и на его губах мелькнула улыбка умудренного жизнью человека.

В последнее время меня пугало и настораживало его саркастическое отношение к нуждающимся поэтам и прозаикам. Вместе с тем, какой-то не осознаваемой до конца стороной своих ощущений, я догадывалась, что эти «слабаки», о которых он отзывался с беспощадным юмором как о чуть ли не слабоумных, психически больных, своей преданной любовью к Литературе мешают ему в его особо важном учреждении, в высоком кабинете с плотно закрытой дверью, обитой кожей с обеих сторон, причиняя тайные страдания, связанные с чем-то, загнанным глубоко вовнутрь. И в нашу прошлую встречу, на том же узком тротуаре, разговорившись о друзьях и о минувшем, когда я принялась, оттолкнувшись от земли и устремившись к необъятным горизонтам Слова, увлеченно рассуждать о Литературе, он лишь улыбнулся со знакомой, злой иронией и сказал:

— Кончай эту комедию!.. Что за чушь! — Но тут же будто съежился, и тогда я поняла, что он боится Слова, как чего-то могущественного, способного уничтожить его.

Он и сейчас находился в напряженном ожидании опасности — его лицо и губы побледнели, хотя шагал он, не выдавая этого, медленной, вальяжной походкой, однако чувствовалось его стремление одержать верх в нашем словесном противостоянии.

Так, беседуя, мы довольно далеко удалились от места его работы. Казалось, он забыл о запланированной важной встрече и о чем-то еще более важном, а может быть, просто задвинул все это на задний план, так как с привычным, деловитым упорством продолжал разрушать мои воздушные замки.

— Искать чудо в этом мире — то же самое, что ловить птицу под водой. Все твои разговоры — это лишь… творчество. Чувства, работающие на вымыслы, — сказал он, будто поставил печать на исходящий документ, и умолк с видом жреца.

Я же, не желая сдаваться, напомнила ему о публичном извинении папы перед всем мусульманским миром за крестовые походы, когда он тем самым взял на себя ответственность за великие грехи, за разрыв связей между христианскими Западом и Востоком, за религиозные войны и инквизицию, даже за осуждение на пожизненное заключение, вынесенное инквизицией Галилею, о лично принесенном извинении перед всем человечеством… Припомнила и то, что через триста сорок лет после смерти Галилея, утверждавшего, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля и все остальные планеты — вокруг Солнца, по инициативе папы была создана комиссия, реабилитировавшая ученого, сняв с него все обвинения. Он, казалось, не слушал меня — шагал, поглядывая на витрины магазинов, и вдруг спросил:

— Ну как можно освободить человека от чего-то после его смерти? — и язвительно хмыкнул.

Я выложила ему свою гипотезу о возможном продолжении наказания, понесенного в земной жизни, на том свете. Это, похоже, совсем разозлило его, и он зашагал быстрее, больше не оборачиваясь ко мне.

Думая о его внутренних терзаниях, причине его смятения, я бередила свою совесть, обвиняя нас самих в том, что некогда выпустили из рук этого кентавра, одной частью принадлежащего Литературе, другой — важному учреждению с узкими коридорами. А иногда, вспоминая морщинистое лицо его желчной, недовольной всем на свете жены, видела причины всего произошедшего с ним в ней.

Яд, исходящий от этой женщины, я ощутила очень давно, на каком-то общественном мероприятии, заметив, что он обращается с ней как с чем-то смертельно опасным, с тайной осторожностью и трепетным почтением. Такое же отношение просматривалось и в его полных тревоги и страха стихах последних лет, посвященных ее туфлям, перчаткам. Он читал их без вдохновения, с непонятной, напряженной ответственностью, будто официальный документ. И его привычку с раннего утра до поздней ночи, зачастую и по выходным дням, засиживаться в своем кабинете, напоминающем одиночную камеру, я также связывала с нежеланием остаться один на один с этой женщиной.

Временами я сваливала всю вину за происходящее на саму жизнь, на весь мир, управляемый страшными законами материальности, стремящейся уничтожить все духовное. Шагая рядом, я вспоминала его далекое прошлое. Не имея возможности платить за свет и тепло, долгие зимние месяцы он замерзал со своей семьей в темноте. Семейные неурядицы проглядывали сквозь неопрятность его одежд, когда, подавленный беспросветной нуждой, придя на работу, он молча сидел в своем пыльном закутке и смотрел на нас оттуда отрешенным взглядом. В такие минуты он напоминал старого, мудрого филина, потерявшего всякие ориентиры среди обилия развалин, окружающих его с четырех сторон.

Вполне возможно, что причиной его страхов было совсем не то, о чем я думала. Были и другие причины его необъяснимому беспокойству, временами слой за слоем проступающему на его лице подобно крови, сочащейся из сокрытой раны. Но додуматься до них я не могла. Вернее, мне на это не хватало сил.

По количеству разноцветных таблеток, по обилию всевозможных капель, без которых он не обходился, я ощущала нарастание его пресловутого беспокойства, беспричинного страха.

…Свернув направо, мы вышли на Приморский бульвар. То ли от непрерывного курения, то ли от чего-то еще его лицо и волосы заметно поблекли. Затаив дыхание и двигаясь рядом бесшумными шагами, он, кажется, пытался уловить ход моих мыслей. Я же продолжала говорить о папе. Охваченная желанием окончательно развеять его несносный цинизм, я припомнила и ритуалы экзорцизма, неоднократно проводимые папой в одной из римских церквей, подробно описав один из них, где он освободил из сатанинских сетей молоденькую девушку, которой казалось, что дьявол смущает ее посредством радио, отчего несчастная тронулась умом и, издавая нечеловеческие вопли, каталась по полу.

— Дьявол витает над миром и завладевает нашими душами в самый неожиданный момент…

От слов папы о дьяволе лицо моего спутника наконец-то изменилось — на нем появилось выражение ответственности. Увидев это, я умолкла.

* * *

…В ту ночь мы встретились с ним еще раз — во сне, на том же тротуаре, около его особо важного учреждения. Сидела я в этом сне почему-то в его душном, полутемном кабинете, долго заполняла мелкими знаками и буквами какие-то чертежи, напоминающие проекты фантастических сооружений. От микроскопичности букв и умопомрачительного обилия знаков я ощущала слабость и дрожь в коленях, но никак не могла оторваться от этого важного поручения и, изнывая от собственной покорности, все заполняла и заполняла бесконечные графики и таблицы.

В конце этого мучительно долгого процесса заполнения таблиц мой бывший коллега, зажав под мышкой папки и встав передо мной, с торжествующей улыбкой сказал:

— Поздравляю, ваш приказ подписан. С завтрашнего дня вы приступаете к работе старшего инспектора в Министерстве налогов.

На следующее утро я долго ворочалась в постели, пытаясь найти толкование этих странных видений — чертежей с их мелкими знаками, но разгадать сон мне так и не удалось.

Только ближе к вечеру, избавившись от служащих компании, собирающих деньги за электричество, и краем глаз следя за репортажами из Милли Меджлиса, вдруг вспомнила концовку сна — охватившее меня невыразимое чувство удовлетворения от неожиданной новости о моем назначении.

* * *

В связи с приездом папы начались подготовительные мероприятия на государственном уровне. Были приняты соответствующие организационные меры для проведения церемонии встречи священнослужителя с представителями общественности и запланированного на одном из крупнейших спортивных комплексов ритуала массовой проповеди. Шла подготовка к приему папы и в президентской резиденции — роскошном дворце, расположенном в гуще живописного парка в возвышенной части города, где предполагалось поселить папу на время его двухдневного визита.

Однако за день до приезда его преосвященства газеты распространили заявление Особого управления Ватикана по поводу визита, где уточнялось место проживания папы на время пребывания в стране: «Папа разместится не в резиденции…», а в маленьком, невзрачном отеле, расположенном на окраине города. Причина отказа от резиденции ни до, ни после визита, ни со стороны официального Ватикана, ни представителями властей так и не раскрывалась.

За неделю до приезда понтифика на улицах города стали появляться католические священники в долгополых рясах и молодые розовощекие служки. Как сообщалось, представители службы безопасности главы Католической церкви уже прибыли в город. Их можно было увидеть и на центральных улицах, и на многолюдной площади Фонтанов. Иногда их замечали даже на самой окраине — в узких переулках старых кварталов. В те дни я, как и все, недоумевала: от кого и от чего будут защищать папу эти доброжелательные люди? Ответ на это — от чего берегли папу и тут, и там величественные стены Ватикана, полутемные церковные помещения, надежный служебный персонал и сотня гвардейцев в железных касках — я получила только после той знаменательной встречи с моим бывшим коллегой.

* * *

Часто думая о человеке, добирающемся когда-то на работу в холодные, ветреные дни в одном тонком пиджаке из дальних, бедных кварталов пешком и в какой-то миг судьбы сумевшем перебраться на, так сказать, безветренную сторону жизни, я почему-то вспоминала его не по годам разумных, молчаливых, со стрижеными головками детей и жену, почерневшую, перекрученную вечной нуждой и постоянными лишениями. Я представляла его семью, тихими ночами набрасывающуюся на него с яростной ненасытностью и пожирающую вместо хлеба стопки его никчемных стихов.

Он и сейчас писал стихи, в которых, как и в прежние времена, то сетовал на одиночество, на жизненные потрясения, то призывал на помощь Бога, то корил жестокий мир, однако мастеровитая гладкопись лишала эти слова прежней живости, и они уже не вызывали былого восторга, будто проскальзывая мимо всех потрясений и переживаний, мимо Бога, и вызывая чувство сострадания, подобное тому, какое испытываешь к брошенным, беспомощным детям. Порой мне хотелось собрать в охапку все эти немощные слова и спрятать их подальше, защитить от чего-то…

…Это было в те времена, когда я частенько испытывала странные, не совсем объяснимые чувства, постоянно наплывающие на меня откуда-то извне.

Все началось с того, что я вдруг почувствовала свое бессилие перед вещами — армией предметов, обладающих особой силой. Их агрессию, напоминающую скорее сопротивление, я как-то испытала в один из знойных весенних дней, убирая в чемоданы зимние вещи и собираясь заменить их легкой одеждой. В тот день я вдруг обнаружила себя в эпицентре душного потока ворсистых жакетов, бесчисленных кофт, шапок и перчаток, после чего проспала двое суток как человек, потерявший сознание от солнечного удара.

А еще раньше — когда, словно выпорхнув из своего укрытия, сам по себе исчез сверток с драгоценностями, подаренными мне по случаю многочисленных знаменательных событий, я вместо естественного огорчения ощутила какую-то странную легкость — привкус незнакомой, новой волны свободы, и поняла причину помех — исподволь, из своего потаенного угла создаваемых на протяжении долгих лет именно этими дорогими, изящными безделушками.

Позднее, когда смутно ощущаемое воздействие бездушных предметов переросло в отчетливо осязаемое давление, я осознала, что мы, внешне вроде бы управляющие всеми этими мелочами, на самом же деле по каким-то неведомым нам причинам безнадежно зависим от них…

Это необъяснимое, тягостное ощущение я испытала спустя некоторое время и на юбилее нашего друга-поэта — в его роскошном особняке, построенном после перехода на новую работу.

…Там, сидя на исполинских размеров готических стульях с высокими спинками, окружающих продолговатый стол на пятьдесят персон, уставленный полчищем столовых приборов, напоминающих череду редких раковин на белом песке, я поначалу ощутила легкую тошноту. Немного погодя — почувствовала головокружение от обилия разнообразных по форме фарфоровых предметов, выставленных в вычурно инкрустированных горках — всех этих слоников, кивающих японских божков, тело будто пронзило током, как это бывает обычно от плохих новостей. А спустя еще немного, озираясь по сторонам, я вдруг поняла, что нахожусь в заточении у этих совсем непростых вещей, опутавших меня со всех сторон неким тайным заговором…

* * *

…Именно в тот день — наблюдая почтительное отношение моего коллеги по перу к расположенным в особом порядке столовым приборам, его нежную заботливость к ним, то, как он ставил после каждого глотка на стол свой тяжелый, на длинной ножке хрустальный бокал с переливающимся обворожительными оттенками вином, наблюдая его жену, благоговейно снующую мимо заполненных хрустальной и фарфоровой утварью буфетов, я ощутила царящую в этом доме трепетную ответственность в отношении к вещам и тайное превосходство над всем живым этих предметов, на самом деле обладающих некой скрытой поглощающей силой — силой устрашающей, довлеющей своей липкой вечностью материального над всем тленным.

Мое болезненное опасение вещей чем-то походило на тщательно скрываемый страх нашего друга-поэта перед Литературой…

И в этом столкновении опасений одно я понимала совершенно точно: некими тайными законами, дополняющими или как бы отвергающими друг друга разными полюсами — как тело и душа, разум и чувство, явь и тайна, — я и он, со всеми своими крайностями, отталкивающими и одновременно как-то дополняющими друг друга, — мы боялись друг друга…

* * *

…В день прибытия правопреемника Святого Петра папы римского Иоанна Павла II над городом лил мелкий дождь, словно кто-то стряхивал с неба на город зернышки, засевая необозримое поле…

Всю ночь над столицей, сотрясая небесные своды, сверкали зеленовато-голубые молнии. Горожане, выглядывающие из окон, стали очевидцами невиданной до сих пор сказочной картины — над столицей полыхал небесный фейерверк.

Я же той ночью, глядя на величественные всполохи молний, дробящие косыми трещинами небесную твердь, вспоминала самолет, приземлившийся в полдень на взлетное поле аэропорта, вынесший на пыльную, обдуваемую порывами ветра посадочную полосу, словно праздничное подношение, понтифика в своем напоминающем свиток чистых листов бумаги одеянии…

Глядя на грохочущий купол неба, я почему-то вспомнила и о беспрецедентном в истории Ватикана историческом шаге легендарного старца — созыве чрезвычайного собрания Гильдии кардиналов, на котором был поставлен вопрос о покаянии Римско-католической церкви пред Богом и людьми, думала о всевозможных грехах, быть может, совершенных внутри величественных стен Ватикана, где покоятся мощи многих святых и самого Святого Петра. При мысли о приезде папы — человека, одаренного болезненной чуткостью к понятию греха, искавшего его следы и среди священных церковных стен, сюда — в страну, где обесценено само осознание греха, сжималось сердце…

…Неожиданное появление папы римского, преодолевшего такое большое расстояние, почти не имея сил передвигаться, в те дни многим казалось странным. Что же все-таки поддерживало его в столь изнурительном испытании?.. Какой интерес представляла для него — белолицего мудреца, немощного церковника эта маленькая, смуглолицая мусульманская страна?!..

Люди, более или менее осведомленные, были уверены в том, что причина приезда папы — в действительности лишь вознесение молитвы. По их мнению, спасительная молитва, прочитанная именно здесь, имеет свой смысл, недоступный всеобщему пониманию…

Я же думала о той ночи — о церемонии принесения клятвы, согласно традициям Ватикана проводимой в маленькой, скудно обставленной «Комнате Слез», о самом проникновенном стихотворении, произнесенном им в ту ночь вместо молитвы.

* * *

Для освещения церемонии встречи папы в аэропорт съехалось бессчетное количество местных и зарубежных журналистов и фотокорреспондентов. Поднаторевшие в деле приема высоких гостей государственные деятели стояли на полосе приема с привычно озабоченным выражением лиц.

Стоявший наготове позади полосы военный оркестр заиграл печально-торжественный гимн Ватикана, как только в дверях самолета показался папа.

Вся тяжесть состояния здоровья понтифика сразу же бросалась в глаза. Осторожно перенесенный из спускаемого по трапу кресла в специальную коляску, он едва держался на ногах, осматривая все вокруг усталыми отсутствующими глазами, будто не приехал, а вернулся в страну с нескончаемыми, утомительными проблемами и желал побыстрее избавиться от всего этого.

Подобным уставшим взглядом в свое время, говорят, он глядел в одиночной камере и на своего несостоявшегося убийцу — Мехмеда Али Агджа, стрелявшего в него на площади Святого Петра. На этой тайной встрече, когда, потрясенный спасением папы, Агджа воскликнул: «Почему вы не погибли?! Ведь я же знаю, что целился точно!» — понтифик дочитал молитву и, тяжело шагая, молча покинул камеру. Сразу после этого он подписал обращение Ватикана к правительству о помиловании преступника, и спустя некоторое время в одном из своих пояснений по поводу этого события высказался:

— Этот мир не в состоянии сделать человека счастливым…

В те дни папа открыл всего лишь одну из тайн своего чудесного спасения. Он поведал о том, что его спасение произошло благодаря изменению траектории летящей в него пули дланью Святой Девы Марии…

— …Все это смахивает на легенду, — сдержанно сказал мой друг-поэт уже после визита папы, на одном из официальных мероприятий, где среди переполнивших огромный зал людей он с легкостью сумел найти меня. Тембр его голоса, уверенное выражение лица в тот вечер говорили о том, что прав он.

…На этом мероприятии, осаждаемая веселой музыкой и зычными бодрыми голосами, я почувствовала что-то вроде бессилия и непонятной болезненности ощущений, связанных с папой Иоанном… В необъяснимом замешательстве озираясь по сторонам, я вдруг почувствовала себя провинциалкой, пробравшейся в шумный, головокружительный водоворот центра с тихих окраин.

В тот вечер я вернулась домой, не дождавшись конца мероприятия, с горьким чувством поражения, и всю ночь во сне продолжала проигрывать моему сильному, самоуверенному другу.

В том сне, под давлением смертельной тишины, его настроения и его иронических взглядов, я знакомилась с пожелтевшими бумагами, которые он доставал из пыльных толстых папок, заверенными печатями и штампами, где значилось, что Галилео Галилей действительно допустил непростительную научную ошибку перед человечеством, что не Земля и планеты кружат вокруг Солнца, а Солнце кружится вокруг планет и Земли, и сознавала наше с Галилеем и папой бессилие…

* * *

…Приглашенные на торжественный вечер в Президентском Дворце деятели науки и культуры, чиновники, депутаты, известные политики и журналисты входили в зал со странной настороженностью, осматриваясь вокруг с какой-то скрытой опаской, словно боялись чего-то неожиданного. От яркости света или от взволнованности они словно не замечали друг друга и, лишь заняв свои места, принимались с неуверенной осторожностью здороваться с окружающими.

На сцене не было ничего, кроме одного кресла, отведенного, видимо, для папы.

Немного спустя, как под воздействием чего-то, зал вдруг поднялся на ноги и зааплодировал, приветствуя папу, появившегося на сцене в сопровождении главы государства. Пройдя мелкими, нетвердыми шагами к центру сцены, он остановился и, подняв дрожащую руку, поприветствовал присутствующих. Потом, повернувшись, при поддержке двух молодых священников направился в правую часть сцены и сел в отведенное для него кресло с красной велюровой обивкой.

Объявив церемонию открытой, глава государства поприветствовал папу, отметив его роль в общественной и духовной жизни человечества, после чего рассказал о положении в стране — об утраченных землях, о трудных условиях жизни беженцев, призывая все религиозные конфессии оказать помощь в решении этого вопроса.

Старый понтифик слушал главу государства, но было заметно, что он устал от длинной дороги и болезни. Его веки опускались все ниже и ниже, голова все тяжелела, время от времени, вздрагивая от шепота, наклоняющегося к нему монаха, он обводил зал взглядом сонного младенца и снова впадал в забытье. Ощущалось, как временами, столкнувшись с чем-то в своих думах, он будто расстраивался, впадая в безысходную печаль, затем, обхватив руками то голову, то лицо, он вновь уходил в себя, удаляясь и от нас, и от той печали, витая в неких далеких пространствах…

…Закончив речь, глава государства предоставил слово папе.

Отдышавшись, будто с долгой, утомительной дороги, старый священнослужитель начал говорить сидя. Он говорил невнятно, урывками, порой умолкая в изнеможении…

После короткого приветствия папа стал, к всеобщему удивлению, говорить о бесконечности Великого Божественного Милосердия, о терпении и взаимопонимании, о Литературе и Художественном Слове — как о чем-то целительном, очищающем, способном спасти мир…

…От теплоты волны, потоками льющейся в полутемный зал со сцены, по моим щекам невольно потекли слезы. Я никак не осознавала, как, каким образом я улавливаю эти волны, обволакивающие, обнимающие меня, как мать свое дитя. Я украдкой вытирала слезы, чтобы никто не заметил, так как, по скрытым зеваниям и шушуканью, что звучало вокруг, я явно ощущала, что старый понтифик — далеко не самый желанный гость для этого зала, пропитанного долгими годами официоза.

…С трудом ловя невнятные слова понтифика среди шепотков, окружавших меня со всех сторон, я постепенно стала понимать истинную суть его приезда в страну — сильное желание защитить всех нас от чего-то, неведомого и нам самим, от неких неизвестных болей и оков, изменить что-то коренным образом, перевернув все вверх дном, а может, и лишь из-за меня — чтобы утвердить мои, возможно, слишком простодушные, но помогающие мне жить в этом мире ощущения…

Именно в тот день, на той исторической встрече, от близости папы или перед величием самого слова «Литература», свободно парящего под сводами помпезного дворца, я со скорбью ощутила бессилие Литературы, способной отпустить из поля собственного притяжения своих же избранников, и от этой открывшейся мне горькой истины почувствовала странную слабость, неумолимую обреченность на некую неизбежную бездну…

…Говоря, папа смотрел куда-то в неизвестность, будто считывая оттуда необходимые слова. Вдруг, прервав выступление, больше напоминающее литанию, и выдержав короткую паузу, восстанавливая прерывающееся дыхание, он резко сказал:

— Не ешь при голодных!.. А если приходится есть — пригласи их к столу…

Фраза эта, произнесенная с неожиданным жаром, одиноко повисла в воздухе зала… А он умолк, вновь удаляясь в свои неведомые пределы…

…После этих слов папы публика впала в тихую растерянность, в протоколе церемонии возникли непредвиденные сбои, сияющая торжеством сцена на мгновение застыла…

Паузу прервал детский хор, поспешно вытолкнутый на подмостки…

* * *

…С завершением визита главы Римско-католической церкви, после того как он был доставлен обратно в аэропорт и оттуда самолетом отправлен к себе на родину, на территории страны начались странные климатические перепады…

Началось все с того, что в дальних горных районах пролились доселе невиданные в этих местах тропические ливни. Гигантские селевые потоки, накрыв бесчисленные населенные пункты, умчались к предречным городам, унося с собой десятки домов…

В столице же к вечеру, за темными облаками, закрывшими небо с самого приезда папы, стали тихо рокотать громовые раскаты…

…Количество осадков, выпавших после отъезда папы, оценивалось местной гидрометеослужбой как небывалое в этих краях. То, что в дальних районах аномальные осадки причинили немалый ущерб — было разрушено много жилищ и смыты посевы, создавало панику.

А в столице городская канализационная сеть не смогла справиться с обилием осадков, улицы заполнились потоками воды, в салонах автомобилей, оставшихся посреди дорог, как лодки, затерявшиеся в море, виднелись лица, с выражением ужаса как перед концом мира…

Одним словом, с какой-то божественной последовательностью все работало на мой рассказ.

Просматривая материалы для рассказа, который я намеревалась написать — выступления папы, его интервью, фотографии, которые носила с собой везде, словно священную реликвию, — и прислушиваясь к звукам приближающейся грозы, я ощущала некое чувство победы, и к горлу подступал ком…

Рассказ должен был повествовать о начавшихся с приездом папы таинственных природных чудесах, о том, как эти нескончаемые дожди, принесенные им, пытаются смыть серую пыльную оболочку со страны, что-то изменить, о том, как ночные громы и молнии, ошеломляя людей, порождают в их душах страх Божий…

…Опасаясь упустить некую нить, я работала, не отрываясь, краем уха прислушиваясь к новостям по телевизору и радио о природных аномалиях, вторгшихся в страну, и отмечая все на полях страниц. Вскоре и мой рассказ-роман стал изливаться диковинными дождями. Иногда мне казалось, что мои словесные ливни не дают прекратиться дождям папы. Дело дошло до того, что я научилась управлять дождями с той же легкостью, с какой распоряжалась ими на бумаге. Это происходило примерно так: бродя по улицам, мне удавалось остановить дождь одним лишь своим желанием, исходящим от души и безо всякой корысти — и они смиренно заканчивались, чтобы начаться снова…

…Меня не удивляли ошибочные прогнозы местных метеорологов, ежедневно обещавших скорое прекращение осадков, вызванных якобы какими-то циклонами. Потому что я точно знала, что эти пахнущие свежескошенной травой дожди проливаются тут не из случайных облаков, пригнанных откуда-то из близлежащих земель. Это были дожди старого понтифика — слабого и больного, но все же сумевшего в конце концов что-то изменить в этой как будто застывшей стране…

Да, от продолжительной угрюмости бессолнечного неба, от печальной безлюдности промокших, скользких улиц, от рокотавших ночами тихих, словно доносящихся из иных миров гроз, от всего этого становилось понятно: что-то изменилось, чему-то наступил конец…

Изменился и цвет моря, весь год мутного и серого от северных ветров. Теперь оно отливало изумрудно-зеленым… В тех местах, где селевые потоки снесли неприглядные развалины, начали стремительно расти белые дома с красными черепичными крышами…

…И люди переменились после целительных папских дождей. В их походке и обращении чувствовались мягкость и смирение…

…Что-то произошло и в том государственном учреждении по особо важным делам. Здание, будто испугавшись, отодвинулось на несколько шагов назад, а широкий тротуар перед ним сузился. Потемневшее то ли от обильных осадков, то ли от черноты стоявших перед ним служебных лимузинов, здание это странно уменьшилось и в размерах. Оно словно бы опустело изнутри — казалось, и свет не горел вечерами…

…А я все старалась дописать рассказ о папе, иногда писала его даже ночами, во сне…

В этих снах порой, то ли под воздействием косых солнечных лучей, то ли под влиянием каких-то южных циклонов, с несвойственной мне трезвостью я начинала сомневаться в чем-то, готова была признать все происходящее, по словам моего бывшего коллеги, плодом писательского воображения. Он опять появлялся в моих снах, в разных обличиях, умело увязывая обилие дождей, без устали омывающих, очищающих страну, со сдвигом земной оси и местоположением планет во Вселенной, обосновывая сказанное происходящими во всех уголках земного шара природными катаклизмами. Я же, переживая бессилие перед его вескими научными аргументами, подавленная его настойчивостью, сдавалась ночами перед его железной логикой. Но по утрам с некой тайной верой заново чувствовала себя победителем…

А иногда в сумрачных снах я видела его со страхом на лице, промокшим и потерявшимся в этих дождях, видела и бредущих за ним других моих коллег по перу, со своими страхами и непостижимым, тщательно скрываемым страданием в глазах. Пытаясь спасти их от чего-то, и проваливаясь в какую-то щель, похожую на узкую горловину, задыхаясь, я беспрестанно твердила им:

— Не бойтесь!.. Не бойтесь!..

Нариман Абдулрахманлы (род.1958)

БАБОЧКА

© Перевод П. Ахундова

…Это было сказано так, словно золотая пуля прошла сквозь семь прослоек брони: а если выразиться поточнее, эти две пары слов еще не были высказаны, а только готовились к произнесению, в течение всего этого промежутка времени корни волос его увлажнились от непонятного предчувствия, а горло прихватило от ноющей боли, идущей изнутри; пока же эти две пары слов шли до его сознания, от холодного пота он промок до последней нитки, дыхание его основательно остановилось. «Мой муж погиб в бою». Отчего-то он еще не совсем вник в смысл этих слов, но внутри него уже начались нестерпимая духота и ураган: он хотел догнать эту женщину с прослезившимися глазами, упасть перед ней на колени и попросить у нее прощения, но неожиданно обессилев, не мог сдвинуться со своего места.

…День же начинался хорошо: утром на скорую руку он поел высококачественную яичницу, в пути не было никакой толкотни, а дойдя до управления, он узнал от уборщицы о том, что выдают зарплату; получалось так, что после полудня у него будут деньги; правда, об этом говорили уже третью неделю; но сегодня в этом была, кажется, какая-то непредотвратимая надежда, которая всего лишь через полчаса, по заверению управляющего, превратилась, можно сказать, в реальность. Управляющий сказал об этом так, словно это были его кровные деньги, которые он собирался раздать из своего кармана: во всяком случае он сделал большое одолжение такому количеству людей. Кроме того, по сравнению с деньгами это одолжение казалось мелочью жизни и не в состоянии было испортить создавшуюся обстановку. Оставалось лишь кое-как скоротать время до полудня, выбросить из головы всякие нехорошие мысли, связанные с зарплатой, с чем он давно уже свыкся…

Затем, повозившись с бумагами в течение одного часа и выйдя на улицу, для того чтобы купить сигареты, он столкнулся с прихрамывающим парнем и посмотрел ему в лицо, с тем чтобы принести свои извинения. По глазам он узнал в этом парне своего бывшего сослуживца, с которым воевал в одном окопе; правда, в этот момент он не вспомнил настоящего имени парня по прозвищу Рембо, но это к делу не относится; главным было то, что после ранения и отправки его в госпиталь ему не удалось узнать ровным счетом ничего о том, жив тот или умер. Встречаясь иногда с бывшими сослуживцами, они вспоминали ребят, с которыми воевали плечом к плечу, и даже иногда никто не мог сообщить о нем ничего радостного; одни говорили, что он скончался в пути от большой потери крови, другие говорили, что он где-то торгует в магазине, третьи же утверждали, что, выздоровев, он устроился на службу в полиции и живет себе припеваючи не тужит. Теперь же, вот здесь, прямо на середине улицы они столкнулись друг с другом, как минимум через долгие пять лет, разговаривают прямо посреди толпы, стараясь таким образом распутать путаницу годов. Хорошо еще, что, немного опомнившись и придя в себя от удивления и радости, он увидел, что парень прихрамывает и еле стоит на покалеченной ноге, и пригласил его в ближайшую чайхану. Они присели и стали вспоминать тяжкие и горькие свои дни во время службы. И тогда же начались боли в раненом бедре, которое не болело уже давно. Зуд, на который раньше он не обращал внимания, превратился теперь в ноющую, пульсирующую боль, да вдобавок ко всему голос его охрип и огрубел; но про себя он думал о том, что его горе, по сравнению с горем этого парня, просто пустяк. Парень пролежал в госпитале четыре месяца, а в течение девяти месяцев и двадцати дней пролежал дома; ему хотели ампутировать обе ноги, но, к счастью, хоть он и потерял одну ногу ниже колена, другую врачам удалось спасти. Теперь он кое-как ходит, постукивая деревянной ногой, на свою пенсию содержит трех членов своей семьи, да еще, не полагаясь полностью на пенсию, ищет для себя подходящую работу. Как бы между прочим он спросил о том, женился он или нет. Отшутившись, он сказал: «До тех пор, пока не решу жилищный вопрос, жениться не хочу». Еще о чем-то порасспросив его, он записал для себя его адрес, дал ему свой номер телефона, наказал ему, чтобы он держал с ним связь, и, условно расплатившись со знакомым официантом за чай, проводил парня до самой остановки и вернулся в свою комнату.

Затем пришла «начальница управляющего», то есть его секретарша, и сказала, что сегодня день рождения Грибка, и они хорошо подготовились и приглашают всех вечером со своими дамами. Он сразу почувствовал смысловое значение этой вести: нужно собирать деньги для подарка; сама она поедет вместе с управляющим и, если понадобится, может привести свою подругу. Везет же людям, их дни рождения совпадают с днями зарплаты, попробуй только воздержаться от денег на подарок, тотчас же тебя обзовут «крысой». Итак, она сама целый день находится в обществе управляющего, а само нахождение в обществе коллектива не вызывает подозрения. Подруга же ее — тертая женщина, и неизвестно еще, со сколькими мужчинами ей приходилось иметь дело; и теперь она ищет человека, с которым могла бы связать свое имя, но, скорее всего, она еще не нашла такого: с высшим образованием, с приличной работой, не красивый, но и не безобразный, с которым можно было бы показаться на людях; главный его недостаток — это то, что у него нет дома, но и это дело поправимое, у бабушки есть дом, в котором никто не живет, он пустует почем зря… Но и он не делал никаких нежных намеков, а точнее, он и не думал вступать в эту игру. Давно уже у него внутри образовалась бездонная пропасть, которая поглощала в себя все, что было связано с женщиной или женитьбой, все остальное было его мимолетным увлечением…

Удача дня и в самом деле еще больше реализовалась выдачей зарплаты: те, кто поехал за деньгами, до полудня позвонили и порадовали остальных тем, что деньги уже получены из банка, затем они и сами вернулись. Правда, до двух часов окно кассы не открывалось: управляющий, бухгалтер и кассир что-то считали, поделили между собой, затем вышли и, успокоившись, решили раздать оставшееся рабочим. Хоть он и был вторым человеком в управлении, в финансовых вопросах он был четвертым, то есть из всего оставшегося в знак уважения первым выдавали его зарплату. Завернув три пачки денег и кладя их в ящик стола, ему почему-то вдруг захотелось расстелить эти денежные купюры на всем пути от своего кабинета до кабинета управляющего, затем схватить его за толстую шею и заставить собрать все эти деньги. «Начальница управляющего», придя за деньгами на подарок, изменила свой план и решила объявить о том, что деньги, завернутые в целлофан, передала Грибку в честь дня его рождения. Но, стиснув зубы, она разделила пополам одну из пачек, тем самым взяв себе причитающуюся ей часть: если я и приду на день рождения, то приду один. Она бесшумно ушла, но то, что ей это было явно не по душе, было видно по ее состоянию.

Идти на день рождения вначале у него не было ни малейшего настроения: деньги он дал, под каким-нибудь предлогом потом смоется. Гриб не нравился ему, с его неприятной наружностью, с раскрасневшимся лицом он сновал везде, вязал концы с концами, никогда не брался за невыгодное дело; между ним и управляющим существовала какая-то деловая тайна, объединяющая их, и он всегда выходил из кабинета управляющего раскрасневшимся. Ближе к концу рабочего дня он немного изменил свою позицию: он же не задаром идет, деньги все-таки дал; было бы неплохо хоть немного навредить Грибу, позабавиться, когда же еще выпадет такой подходящий случай. К тому же такой удачный день должен где-то закончиться: или надо идти на день рождения, или же найти кого-нибудь из закадычных друзей и уединиться с небольшой компанией…

Недолго думая, он выбрал первое: и к коллективу ближе будет, и можно будет нанести болезненную рану «начальнице управляющего». Кое-как скоротав остаток свободного времени, отправляясь к Грибу, он все еще колебался, однако, подумав немного, он решил, что принял верное решение. Гриб с женой сияли, словно ночные рекламные щиты, очень приветливо встретили его. У них был всего двадцать один человек: Гриб пригласил на этот банкет лишь самых уважаемых людей, многие из которых явились вместе со своими дамами, управляющий вместе со своей начальницей восседали на самом почетном месте. Дамы, словно давно ожидая день рождения управляющего, понакрасились и раздухарились как можно пышнее и красовались не для своих благоверных. Управляющий с «начальницей» все время о чем-то шептались и хохотали. Гриб был доволен тем, что создал для своего управляющего такую интимную обстановку; при необходимости он мог бы предоставить им и спальную комнату.

Однако банкет прошел неплохо; в самом начале управляющий отказался быть тамадой, подчеркнув тем самым то, что решительным образом сбрасывает с себя узды правления. В такой обстановке он почувствовал боль того, что ему суждено быть вторым, и увидев невозможность отказа от явки на банкет, согласился. По настоянию присутствующих ему пришлось сесть возле Гриба, общими словами, приводя иногда цитаты из высказываний различных философов, приукрашая их отрывками стихов, он представлял всем возможность для высказываний и, таким образом, кое-как сыграл роль тамады. Мужчины высказали все, что было у них на душе, а все, что они не хотели говорить, прикрыли красивыми словами и фальшивыми улыбками, для того чтобы это понравилось Грибу. Все это он должен был терпеть до самого конца: иногда хотелось стукнуть кулаком по столу, но вместо этого он рассказывал какой-нибудь анекдот для того, чтобы предотвратить внутреннюю вспышку гнева: «Как там рассказывается в анекдоте о директоре, который искал секретаршу с ножницами?». Говоря об этом, он украдкой смотрел на управляющего и «начальницу», в душе смеясь над тем, как они дергаются как бы невзначай. А Гриб обеспокоенно говорил управляющему: «Нет, я договорюсь с новой. — Да, говорит, что кому-то понравилась одна женщина». Жена Гриба, сидевшая с другой его стороны, иногда вставала с места и уходила на кухню, а по возвращении, когда садилась на свое места, разрезной подол ее юбки обнажал ее белоснежные колени. Глаза ее мужа смотрели на лица гостей, и он не мог обращать на это внимания; один-два раза женщина поймала его любопытный взгляд, но лишь стыдливо придвинула колени друг к другу. Затем как ни в чем не бывало стала медленно двигать ими. А он решил, что лучше не смотреть в ту сторону.

Банкет подошел к концу. Самым запоминающимся моментом было то, что трехлетний сын Гриба у него на коленях справил свою природную нужду; когда гости узнали об этом, они громко расхохотались, а к ним присоединились Гриб и его жена. Тогда он поднял бокал и сказал: «Сегодня самый ценный подарок на твой день рождения преподнес твой сын», — и, расхохотавшись, все захлопали в ладоши. Гриб со своей женой посчитали необходимым почистить «подарок» сына и встали из-за стола. Правда, он не помнил, кто с кем ушел; помнил только то, что, проводя его, Гриб, краснея, что-то говорил проникновенно, а его жена долго не убирала свои руки из его ладоней, говоря сладкие, нежные слова.

Когда он увидел, что до остановки все разошлись в разные стороны, он понял, что банкет длился около трех часов, ибо еще не стемнело. Он порядочно выпил, но, несмотря на это, свободно передвигался, только в мозгах у него был сплошной туман, и, глядя через этот туман, он увидел своего учителя и очень обрадовался. Профессор, студентом которого он был пятнадцать-шестнадцать лет назад, порядком постарел, ничего похожего не осталось от его былого облика; на нем был костюм небесно-голубого цвета, а на голове — кепка того же цвета. Положив руки за спину, он прохаживался туда-сюда, словно некогда в аудитории. Он не смог заставить себя подойти к нему, словно причина всех прошлых неудач за прошедшие годы заключалась в этом мужчине; поздоровавшись с ним, он как минимум должен был солгать: что, мол, все у меня хорошо, отличная работа, женат, все семейные дела идут отлично, я готов служить вам, если вы того пожелаете… Хорошо, что подоспел автобус, увез учителя и положил конец его беспокойству…

…Тогда же он увидел эту женщину: она стояла напротив продавца рыбы, поставившего свою корзину прямо на остановке, рассматривала двухкилограммового осетра, глядя на расщелину его жабр, нюхала, торговалась с продавцом рыбы по поводу цены. Продавец рыбы бросил двусмысленную реплику, женщина не ответила, но и рыбу не стала покупать, отошла и стала ждать автобус. С виду она была привлекательна: не накрашена, одета прилично, не пожирала глазами людей, но походила на человека в безвыходном положении — во всяком случае, подобная мысль пришла мне в голову, когда он увидел, что она не садится ни в один из автобусов. «Допустим, что мне некуда торопиться, и я не хочу проводить время в четырех стенах чужого дома, я могу убить пару своих свободных часов с каким-нибудь другом или знакомым в чайхане. А ты как?» Немного погодя возле женщины стал крутиться молодой прыщавый парень, который успел сказать ей что-то, а женщина в знак протеста перешла на другое место, парень же, еще раз покрутившись вокруг нее, пропал без следа…

Раза два их взгляды скрестились, а на третий раз, когда женщина повернулась и посмотрела в его глаза, они безмолвно поняли друг друга. Правда, у него в мыслях вначале ничего дурного не было, затем, подумав, что неплохо было бы завершить этот день в объятьях женщины, он выступил вперед. Он не помнил точно, о чем они говорили, он пришел в себя, когда они сели в автобусе рядом друг с другом, чтобы скрыть свои волнение и тревогу, женщина говорила о приличных вещах, пытаясь ввести в заблуждение глазеющих на них людей; говорила, что вышла искать работу, к тому же у нее заболел ребенок, хочет рыбу, она должна купить ему рыбу; она говорила и о том, что вообще ей не нравится выходить в город, она любит сидеть дома; но если будет работа с приличной зарплатой, она пошла бы работать. До прошлой недели она работала, но управление закрылось, и она осталась без работы, затем она заговорила о трудностях одинокой жизни и сказала, что у нее нет никакой помощи. Слушая все это, он подумал, что если он осмелится, то пригласит женщину на чашечку кофе, а в конце под каким-нибудь предлогом сунет в ее сумку, початую пачку денег, оставшуюся от Гриба, успокоит ее и даже проводит до дому. Он чувствовал, что женщина говорит честно, не лжет для того, чтобы оправдать свой неверный шаг.

Когда автобус свернул за угол, она сказала: «Доехали». Заплатив за проезд женщины, он показал водителю свое удостоверение. Сойдя с автобуса, он заметил, что состояние женщины изменилось, он отнес это на счет ее нерешительности. «Вот, на первом этаже этого дома я и живу, — сказала она, — дверь слева». Женщина сделала пятьдесят шагов, затем остановилась и приложила руку ко лбу: «Нет, нет, я не могу пойти», — в ее голосе звучали плач и уныние. Услышав это, он запутался, хотел что-то сказать, объяснить, но почувствовал какое-то внутреннее облегчение: «Почему вдруг, что же случилось?». Женщина теперь заметалась и таким же плачущим голосом сказала: «Мой муж погиб на войне», — и ее переплетающиеся ноги понесли ее обратно, на остановку.

…Пот остыл и охладил его тело. Пятьдесят-шестьдесят шагов, ведущих к зданию, были мучительны и трудны, словно дорога в ад. То ли внутренняя пустота, то ли внутренняя тяжесть хотела сбить его с ног. Он и подумать не мог, что один из более или менее удачных дней в его жизни неожиданно мог завершиться подобным переживанием. Теперь, для того чтобы избавиться от чувства сожаления, он должен был мучиться как минимум в течение семидесяти дней, пока время не заставит это забыть.

Он долго стоял перед дверью со связкой ключей. Вначале он не знал, что делать, затем встрепенулся, увидев бабочку, севшую на верхний угол двери. Бабочка была довольно крупная, черного цвета, на поверхности ее крыльев были разноцветные пятна, пылинки под светом витали в воздухе. Он хотел бесшумно протянуть руку и поймать бабочку, но, к сожалению, опоздал — неожиданно взлетев, она затерялась во мраке ночи. Открывая дверь, он все еще думал о бабочке. Где-то он слышал, что прикоснувшиеся рукой к черной бабочке живут после этого недолго.

Аждар Ол (род. 1958)

ТАБАЧНАЯ ГАВАНЬ

© Перевод Н. Агасиев

На выходе из аэропорта, когда я уже отошел шагов на семь-восемь, кто-то меня вдруг окликнул по имени. Это был нежный женский голос. Оглянувшись, я остановился.

— Вы ведь Яшар-муаллим? — спросила женщина, оказавшись со мной лицом к лицу.

Я утвердительно кивнул, мол, да, он самый, пытаясь вспомнить, кто она.

— Кажется, вы меня не узнаете? А я вас видела три часа назад в Стамбульском аэропорту, издали. Но подойти не решилась. Не знала, что мы окажемся попутчиками.

Черты лица ее показались мне знакомыми. Однако в залежах моей памяти я никак не мог отыскать и сложить воедино облик этой женщины.

Словно нужен был какой-то маленький толчок, чтобы вспомнить ее. Вместо ответа я улыбался.

— Вы едва ли можете помнить меня. Мы встречались только раз в жизни. Перекинулись парой фраз. Да и то… — она задумалась, — четырнадцать лет назад. Но я вас не забыла. Казалось, женщина пытается меня заворожить. Я и не представлял себе, что это было так давно. Вот и вспоминай теперь, с кем и где ты перекинулся парой фраз четырнадцать лет назад.

Но тем не менее лицо женщины казалось мне мучительно знакомым. Такие чистые, трепетные лица на каждом шагу не встречаются.

Она вдруг кокетливо сказала:

— Не ломайте голову. Сказать, кто я?

И тут я мгновенно все вспомнил:

— Назрин-ханым! Мы познакомились в «Телетеатре», на съемках телепередачи.

Она рассмеялась:

— Совершенно верно.

Я приободрился.

— Не четырнадцать лет, а скажу точнее: если сегодня 22 октября, то мы встречались ровно пятнадцать лет и шесть месяцев назад.

— Вы так точны?

— Утром того дня у меня родилась дочь. В «Телетеатр» на съемку я приехал прямо из больницы, поэтому так точно помню дату.

— Я тогда писала свои первые научные статьи.

— Я тоже.

— Ах, годы летят!

— И не говорите…

— Перед съемкой на сцене вы неожиданно подошли ко мне. С улыбкой сказали: «Давайте знакомиться. Меня зовут…». Представились. Я тоже назвала себя. Вы взяли у меня из рук листок с текстом моего выступления, прочли на одном дыхании и с недовольным лицом вернули. Было ясно, что вам не понравилось. Мне стало очень обидно. Я и так была взволнована. Меня душила ярость. Мне так нужны были слова поддержки… Когда вы подошли, я решила, что вот наконец-то нашелся человек, который меня успокоит, ободрит.

— Вы все еще обижены на меня?

— Да, — ответила она дрогнувшим голосом. — Я ждала, что вы подойдете после съемки, но этого не случилось. Меня так легко обидеть.

Я пожал плечами.

— Я как-то не придал этому значения. — Полушутя добавил: — Если через пятнадцать с половиной лет попрошу у вас прощения, как вы на это посмотрите?

Женщина улыбнулась.

— Не спешите извиняться.

Выдержав небольшую паузу, я спросил:

— Вас встречают?

— Нет, я не люблю, когда меня встречают. Поеду сама на такси.

— В каком отеле остановитесь?

— В «Гранд-отеле».

— Мне тоже туда.

— Так нам по пути…

Мы расположились на заднем сиденье такси. Я смотрел по сторонам.

Женщина спросила:

— Вы здесь впервые?

— Да, — ответил я. — Завтра начинается экономический форум, в котором я участвую, так что я здесь на три дня. — Я взглянул на нее. — Не знаю, нужно ли спрашивать, а вы…

— А я, — отозвалась женщина, — три дня буду читать лекции студентам в университете.

Когда добрались мы до отеля, было уже далеко за полдень. Договорившись встретиться в шесть часов в фойе отеля, мы разошлись по своим номерам.

Хотелось помыться и отдохнуть. С самого утра я был в дороге. Пока, сменив два рейса, добирался сюда из Баку, вконец измучился.

Встал под душ. Женщина не выходила у меня из головы. Странно, столько лет занимаешь чьи-то мысли, сам же об этом понятия не имеешь.

Интересно, почему она меня так запомнила? Из-за незначительной обиды? Не может быть. Или, может, чего доброго, влюбилась в меня?

Возможно, тогда, в «Телетеатре», она что-то почувствовала во взгляде, моих словах?

Я вышел из-под душа, обсушился и лег. Я ушел в воспоминания, работая со своей памятью. Переворачивал, ворошил этот громадный архив.

Так, тихо-тихо, вспомнил: тогда при виде ее меня бросило в жар.

Ее привлекательный облик, благородные движения, изящные манеры всколыхнули мои чувства.

Может быть, поэтому я и подошел к ней, познакомился, попросил взглянуть на текст ее выступления.

Текст я прочел внимательно, но он меня никак не впечатлил. Поэтому, не сказав ни слова, я вернул его ей и отошел.

Но был сам не свой, места себе не находил. Шепотом спрашивал у друга моего, ведущего Агамира, с головой ушедшего в подготовку к съемке, кто эта девушка? «Молодой перспективный ученый», — ответил он мне.

Как прошла та съемка в «Телетеатре», я и не помнил.

После съемки девушка торопливо ушла. Я непроизвольно кинулся вслед за ней.

Однако ее нигде не было. Я остался стоять у входа, ждал Агамира.

Безусловно, моей целью было что-либо разузнать о Назрин, а не просто погулять с ним по городу, посидеть в чайхане, попить чаю.

Но Агамир меня расстроил:

— Красивая женщина, — сказал он. — Ей двадцать пять. Неплохо пишет. Замужем. С мужем приходила в редакцию, сказала, что хочет выступить в эфире. Решил ей не отказывать, поддержать. Чувствовалось, что муж страшный ревнивец, глаз с нее не сводит. Дай ему возможность, он и на сцене сидел бы рядом с ней. Скорее всего, с нее спросится и за то, что ты подошел к ней перед выступлением. Муж сидел в студии среди зрителей. Видел бы ты, как оглядывал он ее окружение.

— Как же он согласился на ее выступление? — спросил я.

— Ревнивый мужчина — это не значит сильный мужчина, наоборот, это определенный признак слабости, несостоятельности, — ответил Агамир.

Какое-то время я видел иногда Назрин в эфире. Потом она исчезла. И у Агамира я больше ничего о ней не спрашивал.

Это было все, что мне удалось узнать о Назрин. Совсем немного, конечно.

Вечером, встретившись в фойе, мы отправились в город на прогулку.

— Я была в этом городе несколько раз. Есть здесь три-четыре места, которые стоило бы посмотреть. Больше всего мне нравится скульптурная группа, изображающая высадку Ататюрка с отрядом в Табачной бухте. Восковые фигуры борцов за независимость — как живые, и когда смотришь на них со стороны, кажется, что они только что сошли на берег с корабля «Бандырма». Вы знаете, наверное, — добавила она. — Мустафа Кямал Ататюрк начал борьбу за независимость с Самсуна.

— Конечно, знаю, — ответил я.

Улыбнувшись, она сказала:

— В этом городе бытует выражение. Слова одного из тех, кто впервые увидел этот памятник, потом разошлись в народе.

— И что это за выражение?

— Недовольные существующим положением, желающие перемен говорят: «Нужна еще одна высадка Ататюрка с Черного моря в Самсун».

Я улыбнулся.

— Однако, наверное, у каждого есть потребность в своей Табачной бухте, — сказала Назрин-ханым, в ее голос послышалась печальная интонация.

Прогуливаясь, мы пришли к месту, о котором она говорила.

— Совсем как восковые фигуры мадам Тюссо, — сказал я.

— Издали эти фигуры смотрятся безукоризненно, — отозвалась женщина.

— Говорите, близко подходить не стоит?

— В программу всех культурных мероприятий Самсуна непременно включают посещение корабля-музея «Бандырма», стоящего здесь неподалеку у причала в безветренном месте. Вам тоже не сегодня завтра покажут город.

Погода была прекрасной, и мы решили посидеть в кафе рядом с памятником. Она пила сок, я взял чай.

Я решил продолжить нашу давешнюю беседу:

— Пришло ли время просить у вас прощения?

Женщина вздохнула:

— Это ведь воспоминание. А к воспоминанию ничего добавлять нельзя. Так или иначе, это будет восприниматься как своего рода заплата на рубище. Но продолжение той нашей короткой встречи растянулось на долгие годы. Я была очень благодарна самому этому дню встречи с вами. Вы совершили переворот в моей жизни. И я сама избрала вас точкой опоры.

Я оторопел. Эта женщина как будто бредила.

— Я могла позвать вас на помощь. Может быть, вы избавили бы меня от трудностей.

— Отчего же не позвали?

— Не стоило ничего затевать.

— Очень непонятно вы говорите. Я ничего не могу в толк взять.

Она вздохнула и мягко сказала:

— Потерпите. Вы же не программу «Новости» смотрите? Я говорю о своей судьбе.

Я решил поддержать ее:

— Да, вы правы. Что за воспоминания без вздохов, слез и пауз? Простите!

— Я не держу на вас обиды. И уже давно. Поэтому можете толковать мой рассказ, как угодно.

Я замолчал, видно, к месту слов не находилось.

Женщина смотрела в одну точку. Как будто там она вновь видела пережитое.

— После нашей встречи, — заговорила она, — дни мои стали чернее ночи. Домой из «Телетеатра» я вернулась расстроенной. Ревность мужа просто, можно сказать, била фонтаном. Я и так с ним света белого не видела. Но то, что вы подошли ко мне, взяли из рук лист бумаги с текстом, прочли, то, что я улыбнулась вам, взбесило мужа. Всю дорогу он выговаривал мне, и дома до самой ночи не мог успокоиться. На следующий день, после того как показали меня по телевизору (скажу еще, что оператор меня показывал довольно часто), звонили несколько человек. И каждый раз трубку снимал муж. Звонили все свои, поздравляли меня. Но последний позвонивший молчал. Сколько ни кричал муж: «Алло! Алло!», — на другом конце провода молчали. Муж злобно бросил трубку. Анонимный звонок повторился несколько раз. Как будет вести себя в такой ситуации ревнивец-маньяк? Чего только он мне не наговорил! А напоследок еще и ужалил, как змея: «Мне еще вчера показался подозрительным тот парень, что шептался с тобой на сцене „Телетеатра“. Я знаю, что это он звонит и молчит, подлец. Наверное, решил, что меня сегодня нет дома. Не знает, что поездку свою я отложил из-за этого твоего дурацкого выступления».

Он и вправду на два дня должен был уехать в Тбилиси, но из-за меня перенес поездку на следующую неделю.

— Это не я звонил, — решил я оправдаться.

Женщина сдержанно ответила:

— Я-то знала, кто это был. Слабоумный мальчик-подросток из соседнего дома. Он был влюблен в меня. Пару раз останавливал меня во дворе. Видя, что он никак не унимается, я отчитала его, и тогда он перешел к анонимным звонкам. Я не обращала внимания. Думала, что скоро ему надоест это. Муж все выдумывал, а мальчик не мог знать, на что он может нарваться.

— Почему вы не открыли ему этой тайны?

— Я знаю своего мужа. Поднимет шум на весь свет, опозорит, так что не обмоешься.

— А если бы он в меня вцепился?

Вопрос мой прозвучал несколько развязно. Сам себе стал противен.

Женщина посмотрела мне в лицо и спросила:

— Испугался бы?

То ли нарочно, то ли оттого что вспоминала те дальние годы, но женщина вдруг заговорила со мной на ты. В это мгновение она выглядела так трогательно.

Я пожал плечами:

— Какой смысл есть говорить: «Не испугался бы!»? Ведь все уже давно в прошлом. Но как бы я себя повел тогда, сказать трудно.

Кажется, ответ мой ей понравился.

— Я не соглашалась, но и не отрицала ничего, и отчего-то мне было приятно, что он произносит твое имя, — проговорила женщина. — До того времени я никак не могла найти точку опоры. Муж сам все придумал за меня. Молчание мое только подтверждало его нелепые домыслы. Три месяца продолжались эти придирки и скандалы.

— Телефонные звонки повторялись?

— Да…

— Но ты же могла поговорить с родителями того мальчика и прекратить это.

— Не хотела. К тому же в последнее время даже скучала по этим звонкам.

— Отчего?

— Муж считал, что он оберегает мое достоинство. Это давило на меня. Хотелось, чтобы ревнивый муж ревновал еще больше, подозревал меня, глаз не спускал, стерег дни и ночи, чтобы скорее сам понял собственную глупость. Но по-моему не вышло. Ревность, оказывается, тяжкая болезнь. И болезнь эту может вылечить только лишь разлука. Я не выдержала, и мы разошлись.

— Тебе не холодно? — спросил я.

Она поежилась:

— Да, действительно, похолодало. Я легко одета. Может, прогуляемся?

Мы поднялись, неспешно двинулись к отелю.

— Кстати, спрошу, — заговорила женщина, — как поживает Агамир-муаллим? В свое время он очень поддержал меня.

Я тихо ответил:

— Он три года как умер.

Женщина вздохнула:

— Ушел еще один из тех, к кому могла я обратиться… Вот так уходят все те, кто соединяет нас с прошлым, постепенно переселяются на кладбище… Ах, как тяжело…

Но через какое-то время лицо женщины приняло совершенно спокойное выражение. Словно перенеся на полку воспоминаний мысли о прошлом, она возвращалась в настоящее.

— Да, — проговорила Назрин-ханым, — давай вернемся в день сегодняшний. Жизнь — бесконечная череда мелочей, деталей. Человек всегда стремится находиться в центре событий. А самое интересное место в жизни — это сейчас, в настоящем.

После недолгой паузы она плотно запахнула на себе тонкий пиджак и прошептала:

— Кажется, я замерзаю. Хорошо, если не заболею. Но синоптики сообщили, что эти дни будут жаркими, я поэтому не взяла с собою плаща.

— Пойдем, поищем тебе в магазинах плащ!

Не знаю даже, почему вдруг вырвалось у меня.

Она обрадовалась, как ребенок:

— Пошли, посмотрим, может, найдем что-нибудь легонькое.

Выйдя на дорогу, мы остановили такси. Узнав о наших намерениях, таксист повез нас к торговым рядам. В женском отделе Назрин-ханым выбрала светлую, относительно недорогую курточку. Обнова ей очень шла.

Больших трудов стоило уговорить ее позволить мне заплатить за покупку.

— Я уже и не припоминаю, чтобы за меня кто-то когда-то платил, — заметила она, потом в шутку добавила. — Ладно, пусть остается на память о тебе. Мы ведь знакомы пятнадцать лет и шесть месяцев. К тому же, — она улыбнулась, — ты моя точка отсчета…

Было время ужина. Выйдя из магазина, мы зашли в рыбный ресторан неподалеку, сели за столик друг против друга. Заказали себе по порции жареной рыбы и кока-колу. В зале царил полумрак. Сидели при свечах. Лицо женщины было прямо передо мной. Мерцание свечей бликами отражалось на ее лбу, щеках, кончике подбородка. Женщины в этом возрасте при свечах, пожалуй, выглядят более красивыми и эффектными.

Слабость моего зрения делала ее еще более привлекательной.

Дрогнувшие губы женщины отвлекли меня от мечтаний. Она словно прочла мои мысли и не хотела завораживать меня, производить на меня впечатление. И слова ее не сразу дошли до меня:

— Уже одиннадцатый год, как живу в Турции. Преподаю в двух университетах. Сейчас в Чанаггале. Привыкла уже здесь.

Официант принес наш заказ. Он пришел словно для того, чтобы вернуть нас в день нынешний. Возвращение в прошлое казалось невозможным. Музыка, мерцание свечей, ножи, вилки, занавески преграждали нам путь туда.

— Черноморская рыба бывает очень вкусной, попробуйте, — сказала женщина просто и легко.

Я совсем потух. Подумал, раз уж разговор пошел о рыбе, ни к чему такому заветному он не приведет. Однако ломать себя не стал.

В этот вечер мы много говорили, переговорили обо всем, начиная от статуи рыбака в Самсуне, забросившего удочку в море, и кончая Уго Чавесом.

В одиннадцатом часу мы вернулись в гостиницу. Утром ее ждали уроки, меня — совещание. Следующие два дня я был так занят и замотан, что удалось лишь раз поговорить по телефону с Назрин-ханым, спросить о ее здоровье. И у нее здесь было много всяких дел.

На третий день состоялось закрытие экономического форума. Вернувшись в отель, я позвонил по телефону в номер Назрин-ханым, но там не отвечали. Лег на кровать. Видимо, бесконечные встречи на форуме, приемы, экскурсии, рестораны лишили меня сил. Какое блаженство было просто лежать и отдыхать.

Еще раз позвонил. Опять не ответили.

Я звонил ей в течение трех часов через каждые полчаса, все бесполезно.

Даже не заметил, как уснул. Вскочил на телефонный звонок.

— Здравствуй! — Раздался голос Назрин-ханым.

Пытаясь скрыть, что спросонок, ответил бодро:

— Здравствуй!

— Сколько ты мне звонил!

— А как ты узнала?

— Телефон аж раскалился от звонков, хрипит уже.

— Ах, ты шутишь. Да, я долго тебя добивался.

— Сегодня в час ночи улетаю в Стамбул.

— А я завтра утром. Время у нас еще есть.

— Да, через полтора часа жди меня внизу.

— Договорились.

В назначенный час я уж было собрался выйти из номера, как снова зазвонил телефон — это была Назрин-ханым. Сдавленным голосом она сказала:

— Прошу тебя, зайди ко мне.

Ее взволнованный голос встревожил меня. Положив трубку, я поспешил в ее номер.

Едва успел постучать к ней в дверь, как она тут же открыла.

— Я вдруг почувствовала себя очень плохо, — сказала она, — разболелась.

То, что она заболела, было очевидно.

— Что такое? — спросил я.

— Точно сказать не могу, но в последние месяцы периодически появляются какие-то тупые неопределенные боли. Вначале не придавала этому значения, принимала болеутоляющие таблетки.

— Тогда я побежал за таблетками, — сказал я, вскочив на ноги.

— Нет-нет, сиди, — она подала рукой знак, чтобы я сел, — может, само пройдет. Не могу оставаться одна, когда мне плохо.

Я неохотно сел. Не знал, что делать. Села и она, съежившись в кресле.

Так прошло минут пять. Было ясно, что состояние ее ухудшается. Стиснув зубы, она терпела боль.

У меня уже иссякало терпение.

— По-моему, надо вызывать скорую помощь.

— Нет! Не хочу. Пожалуйста, если не трудно, достань мне где-нибудь болеутоляющее лекарство.

Вскочив, я кинулся к дверям. Прошло не более двадцати минут, как я спустился вниз, нанял такси, съездил в аптеку и вернулся, купив лекарство.

Цвет лица Назрин-ханым совсем поблек. Чувствовалось, что боль усилилась. Принес воды, дал ей таблетку.

Мы сидели в ожидании действия лекарства.

— Как здорово, что я встретила тебя, — проговорила она, превозмогая боль.

— Не беспокойся, все пройдет. Чаю тебе принести?

— Нет, не хочется ничего.

— Через какое время происходит действие лекарства?

— Ну, минут через пятнадцать-двадцать.

— Давай попытаемся вытерпеть. — Я словно вместе с нею собирался терпеть ее боль.

Губы женщины от слов моих тронула слабая улыбка.

Боль не проходила. Я забеспокоился.

— Прошу тебя, позволь вызвать врача, зачем понапрасну рисковать.

— Ладно, пусть будет по-твоему, вызывай.

Я позвонил администратору гостиницы, попросил вызвать скорую помощь.

— Мне очень не хотелось, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Странно, в воспоминаниях наших остаются только прекрасные моменты жизни, — сказала она с печалью в голосе. — Хотя судьба нас очень часто и расстраивает.

Я решил ее как-то поддержать:

— Давай будем считать, что это я заболел, а ты пришла меня навестить.

В этот момент в дверь постучали. Я поспешил открыть. Это были врачи скорой помощи.

После недолгого обследования они пришли к выводу, что Назрин-ханым необходимо госпитализировать.

Назрин-ханым, глядя на меня, сказала:

— Мне сегодня обязательно надо улететь.

Я заставил себя деланно засмеяться.

— Конечно-конечно! Но вначале надо обследоваться в клинике.

В кресло для перевозки больных, что предложила медсестра, она садиться отказалась, к машине скорой помощи, стиснув зубы, пошла своими ногами. Все дорогу я держал ее за руку.

В больнице скорой помощи ее осмотрел молодой высокий врач. Измерил кровяное давление, взял кровь на анализ, сделал болеутоляющий укол. Потом, посмотрев на меня, спросил: «Путешественники?». Вместо того чтобы ответить просто «да», я сказал «а как же!». Он рассмеялся.

— Потерпите, пока не получим результаты анализов, — сказал он.

Назрин-ханым хотя и слышала его слова, но была замкнута на себе. И я не стал ничего объяснять. Не было смысла говорить врачу, что мы не муж и жена.

Сидя рядышком на диване, мы ждали.

Назрин-ханым сказала:

— Я и не думала, что ты такой заботливый.

— Ну как, боль уменьшилась? — Я хотел сменить тему разговора.

— Как хорошо, что ты рядом со мною, — говорила она с печалью и горечью в голосе, — в последние годы, когда болею, мне кажется, что на свете у меня нет никого. Я это говорю и сыну своему. А он далеко. Не век же жить ему со мною. Сейчас он в Америке. В Йельском университете учится. Пусть достойную жизнь себе устраивает. — Голос у нее задрожал, глаза наполнились слезами, она на какое-то время умолкла.

А я не находил слов, не знал, что ей ответить.

Немного успокоившись, она сказала:

— Странные дела в жизни случаются. Ты объявляешься через пятнадцать лет в далеком маленьком городишке, чтобы спасти меня.

Медсестра позвала нас к врачу. Были получены результаты анализов. Глядя в бумаги, врач сказал:

— Нет ничего опасного. С желудком небольшие проблемы. Купите лекарства, что я указал в рецепте. Бог даст, все пройдет.

Мы облегченно вздохнули. Выйдя из клиники, сели в такси, поехали в аптеку. Купив лекарства, указанные в рецепте, поехали в гостиницу. Назрин-ханым спешила. Она ожила, словно и не болела никогда. Посмотрела на свои часы.

— До отправления самолета остается один час пятнадцать минут.

— Не беспокойся, — сказал я, — от отеля до аэропорта всего двадцать минут пути. Успеем.

Она поднялась наверх. Я ждал ее внизу. Она так захотела. Меня занимала одна мысль, как бы побыстрее доставить ее в аэропорт. Я все смотрел на дверь лифта, время тянулось медленно.

Наконец среди вышедших из лифта я увидел и Назрин-ханым. Парень из обслуги нес ее чемодан.

Я надеялся, что мы вместе поедем в аэропорт. Пока парень укладывал в багажник чемодан, я открыл заднюю дверь у такси, предложил Назрин-ханым сесть в машину.

Взяв мою правую руку, она сказала:

— Давай прощаться. Ты и так уже измучился, не обессудь.

— Нет, я хочу проводить тебя до аэропорта, — сказал я.

— Уже много лет, как я исключила из своей жизни провожающих и встречающих. Прошу принять это во внимание, и больше об этом мне ничего не говорить. Я давно привыкла к одиночеству. Прощай! Если будешь в Чанаггале, навести меня. Адрес у тебя есть. В Баку возвращаться я пока не думаю. Если приеду, обязательно встретимся. А этой нашей встречи мне хватит еще на пятнадцать лет.

Я опять не находил слов.

— Может, ты хотела сказать, пятнадцать лет и шесть месяцев?

Мы засмеялись.

Как девчонка, поднявшись на носки, она поцеловала меня в щеку и, не оглядываясь, пошла к такси.

Я должен был улетать утренним рейсом. До утра еще было далеко.

Яшар (род. 1963)

ГРОБ

© Перевод П. Ахундова

Я приезжал в этот город каждую неделю, но такой несносной погоды еще не видел.

А тут еще и удручающие мысли о том, что я не смог сплавить груз, вместе с удушающей жарой доконали меня окончательно. Теперь придется возвращаться в деревню на машине, загруженной под завязку арбузами!

Повстречайся сейчас кто-нибудь, кто посочувствовал бы мне, ей-богу, я не задумываясь отдал бы все эти арбузы ему.

Но все тщетно, никто не смотрел в мою сторону даже краем глаза. Видать, все были в таком же положении, как и я, все они так же ждали кого-то.

Не может быть… Кажется, кто-то направляется в мою сторону. Ног его я не вижу, но глаза устремлены прямо на меня. А может, одурев от адской жары, он дойдет до меня и, схватив за грудки, скажет: «Слушай, мужик, будь человеком, жарко ведь!». И что мне ему ответить? Сказать, что меня самого допекло, как-то неудобно получается — первым делом нужно протянуть руку нуждающемуся. Но этот человек мне сказал такое, что не знаю, как себя самого, но меня-то он уж точно освободил от мучительной жары. От изумления я сперва оторопел. Снова:

— Ты что, не слышишь, — говорит, — отвезешь арбузы в такую-то деревню?

Никогда бы не подумал, что о деревне, в которой я живу, в этом городе знает кто-то еще.

Я даже подумал, что, может, есть и другая деревня с таким же названием.

— В какую деревню, — переспросил я, — в ту, что рядом с такой-то?

— Да, — ответил он и глазом не моргнул, словно и не слушал меня, и ответил бы именно так, чтобы я ни спросил.

Я присмотрелся к нему, вдруг это кто-то из своих, но, судя по всему, он был не из наших.

Если честно, он и название-то нашей деревни еле выговаривал. А может, его ко мне подослал кто-то из знакомых, чтобы тот поиздевался надо мной? На сей раз я посмотрел на него враждебно, но только сейчас разглядел, что передо мной молодой парнишка, причем этот бедняга в таком состоянии, словно либо сто лет не ведал сна, либо проспал сто лет и совсем умаялся.

Кажется, совсем недавно меня и самого клонило ко сну. Потому что единственным спасением от адской жары, казалось, мог бы быть сон. Но пока я не увидел этого пацана, о сне даже и не помышлял. Значит, сейчас я выгляжу точно так же, как он. Густая, плотная жара представила мне этого человека, стоящего сейчас передо мной, так, что он показался мне настолько родным, словно я повстречался с братом.

— Брат, человек я простой, помощи мне ждать неоткуда, и дома, хвала Всевышнему, мал мала меньше, вся надежда на меня. Сколько ты дашь?

И зачем я только это сказал?! Клянусь, не хотел говорить. Как-то привык уже, вот и вырвалось.

— Сколько скажешь, столько и дам.

И в самом деле, передо мной стоял мой родной брат. Случись сейчас с ним что-либо даже самое незначительное, никто бы не смог меня утешить. Его мне словно бог послал.

Я бы всю дорогу нисколечко не скучал, да какое там скучать — наслаждался бы общением, рассказывал бы ему то, что утаиваю даже от собственной жены, рассказал бы все, что накопилось на душе. Потому что с ним можно было бы говорить обо всем. И дело совсем не в деньгах, для человека, который не пожалеет для меня всего, что имеет, я бы и жизни своей не пожалел. Вы только посмотрите, какое у него обаятельное лицо! Хвала Всевышнему, словно ангел! К тому же человек, знающий о моей деревушке в этом огромном городе, мне милее брата.

— Садись, поехали, — сказал он, и я почувствовал, что сердце мое доселе не билось столь ровно и размеренно.

— Сначала мне нужно заехать домой, — известил он.

Услышав это, я невольно задумался. А может, этого паренька отправили просто за машиной? Что если, доехав до дома, он сойдет с машины — и его место займет какой-нибудь идиот, который потреплет мне все нервы по дороге. В конце концов, это моя машина, пусть хоть мир переворотится, не повезу другого, и все!

— А что, у тебя есть багаж? — спросил я, причем вопрос этот задал так громко, словно хотел выразить все то, о чем думал только что.

Он молча покачал головой.

Отлегло от души. Теперь остается только багаж. Еще бы и багаж был не очень тяжелым. Боюсь, из-за этих чертовых арбузов все пойдет наперекосяк.

Уставившись на меня своими сухими глазами, он ответил:

— Нет.

У меня самого будто с плеч сняли тяжкий груз. А значит, теперь уже и мои дела начинали постепенно приходить в норму, подобно погоде, которая становилась для меня все прохладней. Я внезапно словно воспрял так, что, горя желанием поделиться своим веселым настроением, чуть не обнял сидящего рядом со мной парня.

— Поехали, — сказал я.

Как только машина тронулась, я задумался о том, о чем нам поговорить в дороге, чтобы скоротать долгий путь в деревню. Хоть и с некоторым опозданием, но, не изменив своим обычным привычкам, я сказал:

— Ну, в путь, и да поможет нам бог! — и поискал лицо своего спутника в зеркале заднего вида.

Мой спутник, смотрящий из окна на улицу, словно пытался не только лицо спрятать от меня, но и сам скрыться из виду. Я подумал про себя и вспомнил: «Молодец какой, сразу видно, что хорошо воспитан, такой скромный и спокойный парнишка!»

Затем я вспомнил о своем сыне. Хоть бы и он вырос таким же воспитанным. Вдруг меня осенило, что, женись я вовремя, человек, которого я считаю чуть ли не родным братом, вполне мог бы оказаться моим сыном.

— Сынок, — обратился я к нему, — что ты везешь в деревню?

Он отвел взгляд от окна и посмотрел на меня в зеркале. И голос, который я услышал много позже, словно тоже исходил из зеркала.

— Я не расслышал, что везешь, говорю?

* * *

Гроб с девятого этажа мы спускали вдвоем. Если честно, то и помочь было некому. Медленно спускаясь по лестницам, я весь обливался потом. Но я не чувствовал не то что жару, но и пот, струящийся по коже. Видать, я забыл обо всем на свете, при виде того, как зарыдал мой спутник, когда мы поднимали гроб. Честно говоря, я сам был виноват в этом. Потому что когда мы подходили к гробу, стоящему прямо посередине комнаты, я задрожал всем телом. Будто я сам убил покойного, и сейчас мне выкрутят руки и уволокут бог весть куда. Наклонившись к верхней части гроба, мой спутник сразу же поднял его. Но у меня отнялись руки-ноги, и как я ни старался, не смог сдвинуть гроб с места. Прямо там же, опустившись на колени, я снизу-вверх взглянул на гроб. Наверно, и лежащий в этом стоящем косо гробу в жизни не видал такой стойки.

— Земля ему пухом, — сказал я, — видимо, покойный был крупный мужчина.

На самом деле я пытался таким образом приободрить себя и прогнать ужас, обуявший меня. Но внезапно мой спутник зарыдал так, что, видимо, мне придется родиться еще раз, чтобы услышать подобное рыдание.

После того как мы загрузили гроб на машину, я подпер его с четы́рех сторон досками, чтобы, когда машину будет подбрасывать на ухабах, арбузы не скатились на него.

По дороге обратно мой спутник все так же молча смотрел в окно. Так, словно он и не сходил с машины с той минуты, как повстречался со мной, и этот гроб в машине никакого отношения к нему не имел. На самом деле каждый раз, когда машина попадала в колдобину на дороге, гроб давал о себе знать, но от этого грохота вздрагивал только я.

Теперь мне и в голову не приходило думать о том, сколько мне заплатят. Сойди он с машины и уйди, не заплатив мне, я и слова не сказал бы. В крайнем случае, подумал бы, что не обеднею от этого. А значит, терять было нечего.

Но я был растерян так, что не знал, с чего начать разговор. Будто тяжесть этого гроба, который мы недавно спустили по лестнице, впиталась в меня насквозь.

Собравшись с мыслями, я наконец-то спросил:

— Отчего он умер? — и так, словно речь шла обо мне.

— Крути свою баранку, — сказал он, — и требуй свою плату, как доедем до кладбища.

И голос у него был сухой. Его горло было словно дно пересохшего колодца, покрытое трещинами.

Если бы мне сказали бы что-то подобное в другое время при других обстоятельствах, я давно бы выставил из машины наглеца и уехал бы. Но сейчас у меня и у самого словно пересохло горло. Я уже готов был сказать:

— Вот твой гроб, можешь взвалить его себе на горб и убираться куда хочешь.

Но у меня будто язык присох к горлу. То ли от жары, то ли от чего-то еще за эти пару часов я привык к ним, как к родным. Я хоть и ни разу не видел лица этого мужчины, завершившего все счеты с жизнью и навеки умолкшего в гробу, но был уверен, что он был достойнейшим человеком, другом для друзей и врагом для врагов. Мне казалось, что этому мужчине было много лет, может, даже больше ста. Вот почему гроб был таким тяжелым, когда мы его спускали с лестницы. Видимо, это не тяжесть бренной оболочки этого мужчины давила мне на плечи и ломила руки, а тяжесть долгих лет и жизни, полной невзгод, которые вместе с ним уходили в последний путь. И я был одним из двух провожавших эти сто лет в лучший из миров.

Внезапно притормозив, я ударил своего попутчика по макушке. Кажется, теперь, после всех этих мыслей, я даже приревновал этот гроб к своему попутчику. Но парень и бровью не повел. Потирая ушибленное место, сказал:

— Да, это был мой отец.

* * *

Кого узнает новорожденный, как только откроет глаза? Мать, затем отца, а после того как научится ходить, начинает потихоньку узнавать себя. Попробуй запеленать младенца, уже научившегося ползать, посмотри, останется ли он в пеленках? Нет, он будет биться, извиваться, чтобы высвободиться из пеленок. Потому что он сейчас переживает совсем другое состояние. Я не собираюсь сейчас растолковывать тебе, что к чему на этом свете. Даже если ты разбудишь этого человека, что спит в гробу, он не захочет вернуться к жизни. Если ты худо-бедно однажды познал жизнь — тебе этого вполне хватает. Ей-богу, ты не захочешь возвращаться. Я хочу сказать, что если ребенок растет без отца или без матери, то после определенного возраста ему уже все равно, кто его мать и отец. Потому что этот человек так привык к своему житью-бытью, что появись вдруг из ниоткуда его мать или отец, это только выбьет его из седла. Три месяца назад, вечером, кто-то позвонил в дверь, и, открыв ее, я встретил своего отца. С годовщины смерти матери прошло всего ничего. Я думаю, ее дыхание еще даже не выветрилось из нашего дома. Несмотря на то что я ни разу в жизни не видел его, при первом же взгляде его лицо показалось мне знакомым. Правда, я не знал, что это мой отец, но я словно где-то уже видел его.

— Вам кого? — спросил я, но, присмотревшись повнимательнее к этому мужчине, стоящему молча на пороге, понял, почему он показался мне знакомым — он был похож на меня.

Мать всегда говорила:

— Если после моей смерти появится отец, ни в коем случае не вздумай пустить его даже на порог. А еще, запомни, как бы отец ни просил, как ни уговаривал, не показывай ему, где я похоронена.

Она говорила это каждый раз, когда видела меня задумчивым. Может, ей казалось, что я тоскую из-за того, что не знаю своего отца. Но я никогда не спрашивал у матери о том, почему отец оставил нас.

Честно говоря, меня это и не интересовало, как человек, у которого есть оба родителя, не может и представить себя сиротой, да еще и горевать из-за этого ощущения. Я до сих пор не могу забыть слова, сказанные мне на днях одним моим другом, отец которого работал на высоких постах.

— Знаешь, — сказал он, — все люди на свете любят только себя. Даже самые любящие дети молятся за здравие своих родителей не оттого, что они любят отца и мать, а для себя. Потому что пока живы родители, детям не о чем тужить.

Ну ладно, о чем я говорил? Ах да, отец стоял у дверей. Видимо, он понял, что я узнал его, и стоял теперь, не зная, что сказать. Видимо, до того, как прийти ко мне, он много думал о том, как ему представиться. Сперва мне захотелось продержать его вот так некоторое время. Кто знает, выпадет ли такой день еще. Но я торопился, мне нужно было уходить.

— Проходите, — только и смог сказать я, желая поскорее избавиться от него.

Он будто бы воспрянул от моих слов и посмотрел на меня так сурово, словно узрел возможность хорошенько поколотить меня. Видимо, он ждал от меня чего угодно, но не этого. То есть я должен был прогнать его, как это было в фильме, не помню уж, в каком.

— Уходи, — должен был сказать я, — ты не отец, да и какой из тебя отец?!

— Но почему? По какой причине?

Короче, я пропустил его в дом, объяснил и показал ему, что к чему дома, и ушел. А, я вспомнил, что я хотел тебе сказать! Но за это слово я должен извиниться, сам понимаешь, дело молодое. В тот день я был в объятиях такой женщины, что ни голова, ни тело все еще не слушались. Какая женщина, боже ты мой, будто из пены морской вышла! Ну, короче, возвращаюсь я домой и вижу, что отец сидит в том же положении, что я его оставил, и ждет меня.

— Почему вы до сих пор не расположились? — спросил я. — Коль пришли, так располагайтесь.

Молчит. Смотрит мне прямо в глаза. И наконец спрашивает:

— Сынок, ты узнал меня?

Кивнув, я сказал:

— Вставайте. Умойтесь.

Честно говоря, я начинаю нервничать, когда вижу, что кому-то рядом неудобно.

Но этот, казалось, незнакомый мужчина не сводил с меня глаз и не думал отступаться от своего.

Может быть, в сотый раз он спросил:

— Ты узнал меня?

Тут я уже не выдержал:

— Какая разница?! А ты, ты узнал меня?

После этого он замолчал и больше не говорил об этом. Видимо, наконец-то понял, что ни ему, ни мне этот бессмысленный разговор просто не нужен.

До ночи мы не перекинулись ни словом. Он не притронулся ни к еде, ни к чаю, даже не сказал «я сыт», хотя бы просто ради приличия. Немного спустя я убрал со стола и в этой же комнате постелил ему постель. На ней раньше спала мая мать. Почему-то покойная мать терпеть не могла спать на кровати и спала только на полу. Каждый раз, ложась в постель и закрывая глаза, она хотела умереть. Раскинув руки, словно крылья, так, что они касались пола, она шептала:

— Подходит мой час, Господи, я близка к земле.

Честно говоря, для меня так и осталось тайной, как человек на девятом этаже может быть близок к земле. Но, поверишь ли, в ту ночь я услышал те же слова от него. Сперва я хотел встать и поменяться с ним местами. Потом я подумал, что если так сделаю, то уже не смогу впредь спать спокойно на своем месте.

Он словно почувствовал такое мое состояние и до самого утра не проронил ни звука. И я преспокойно уснул. С того дня мы жили вместе под одной крышей. Он никогда мне особо не мешал, целый день как бы отрешенно витал в своем мире — и только тем и отличался от стула, на котором он сидел в углу комнаты.

Только по утрам я чувствовал, что в доме живет кто-то кроме меня. Каждое утро он вставал раньше меня и дожидался моего ухода на работу, для того чтобы сказать мне это. Стоило мне протянуть руку к двери, как из-за спины доносился его голос:

— Сынок, никому не говори, что нашел своего отца.

Как только я выходил за дверь, я тотчас забывал о нем — и не вспоминал до тех пор, пока снова не увижу. Однажды утром, проснувшись, я увидел, что он стоит над моей головой. На его лице читалась такая усталость и мука, словно он всю ночь камни таскал.

— Послушай… — сказал он и снова замолчал.

Казалось, он не решался начать разговор, к которому давно готовился. Если бы я, внезапно поднявшись, не сказал: «Слушаю», — бог знает, когда он еще заговорил бы об этом.

— Сынок, — сказал он, — разговаривать с тобой на эту тему для меня все равно что умереть и родиться вновь.

Я понял, что разговор будет долгим. Меня это удручало, потому что, проснувшись, я должен тотчас умыться, иначе я буду чувствовать себя не в своей тарелке. Но я ничего не мог с ним поделать.

— Я слушаю, — сказал я.

Я не собираюсь сейчас рассказывать тебе все, что он мне тогда рассказал, это затянулось бы надолго, да и не хочется. На самом деле, я не так уж много и запомнил из его рассказа. Потому что меня не интересовало то, что он рассказывал. Честно говоря, я и не слушал его. Один бог знает, что он там нес. Только бог, да и, наверное, лежащий в гробу человек.

* * *

…Сынок, говорят, что на роду написано — тому и суждено быть. А судьба-то у людей разная, кто-то сам выбирает свою судьбу, чью-то судьбу определяют другие, или же своей или чужой рукой меняют свой удел. А есть такие люди, которые от рождения до самой смерти и знать не знают об узлах и перепутьях жизненного пути, называемого судьбой.

Знай, что если и тысячу лет проживешь отныне, то не встретишь кого-то, настолько смирившегося со своей судьбой, как твоя мать. Эта женщина была рождена только для трех вещей — во-первых, всю жизнь свято блюсти честь и достоинство, во-вторых, выйти замуж за первого встретившегося ей мужчину, и в-третьих, если бог даст, вырастить и воспитать детей с этим мужчиной. До всего остального твоей матери и дела не было.

Однажды, будучи в твоем возрасте, я наткнулся на волка. Мы стояли лицом к лицу, глаза в глаза. На самом деле я не очень боялся этого волка. При мне было ружье, и я мог запросто убить его в любую минуту. Я помню, впервые в жизни мне захотелось посмотреть, в чем сущность этого существа, называемого волком. Но я не мог. Только и знал, что передо мной волк, и все.

И для твоей матери я с первого дня был таким же волком. Я мог бы быть и самым уродливым, самым безобразным человеком на свете, и ангелом, источающим свет. Я мог быть жестоким, бесчеловечным выродком, и одновременно святым. Твою мать интересовало только одно — я был ее мужем, и точка. Но во мне не было ничего волчьего. Я с самого детства, с младых ногтей был сиротливым ягненком, росшим без чьей-либо опеки или заботы. Целыми днями я сиротливо жался по углам. Мне приходилось с мольбой смотреть на каждого прохожего ради куска хлеба. Находились люди, подзывавшие меня к себе, для того чтобы приласкать и дать несколько грошей. Но были и такие дворы, где меня могли и поколотить. Но для всех этих людей я был просто сиротой, который приходит к их дверям просить подаяния. Эти люди любого пришедшего к их дверям подобно мне, могли избить и выпроводить. А значит, даже милосердие я получал не за свой счет, а за счет своего сиротства.

Сперва мне казалось, что так будет всегда. Но как только я подрос, даже эти двери закрылись для меня. Потому что я вырос и возмужал, и маленькие девочки, живущие в этих дворах, тоже выросли и стали взрослыми девушками. Но лишь одна дверь никогда не закрывалась передо мной — это был двор твоего деда, отца твоей матери. Твой дед был разорившимся беком. И твоя мать, как бы то ни было, была дочерью бека, ханум. Но твой дед был очень жестоким человеком, превратившим жизнь своей дочери в ад, как будто отыгрывался на ней за свое утраченное богатство.

Каждый раз, придя к ним во время очередной их разборки, я замечал на его лице удивительное выражение собственного превосходства. На самом деле у него не было никого, кроме дочери, при ком он мог бы, хотя бы себе одному, доказывать, что он бек. Но и дочери его такие выходки были привычны. Она преспокойно накрывала на стол, слушая ругань и угрозы. А я, разговаривая с твоим дедом, не мог избавиться от щемящего страха до тех пор, пока не убирали со стола. Мне казалось, что твой дед сейчас схватит меня за грудки и начнет поносить на чем свет стоит, а потом, повалив на землю, пересчитает мне все ребра, чтобы я не вздумал больше приходить в этот дом, где живет его подросшая дочь. Но в один прекрасный день твой дед сказал:

— Я хочу выдать за тебя свою дочь, что ты на это скажешь?

Но он желал видеть меня не своим зятем, а слугой своей дочери. А я до того самого дня от страха перед твоим дедом не то что словом не перекинулся, но даже толком и не взглянул ни разу на твою мать. Но, услышав его предложение, я, и глазом не моргнув, сказал:

— Согласен.

Потому что я и сам хотел быть слугой твоего деда. Я мог надеяться только на это. Мне казалось, что твой дед хотя бы даже руганью и побоями выбьет из меня сиротство и сделает меня таким же человеком, как все. Но он словно ждал, выдал свою дочь замуж, а наутро после свадьбы он не проснулся. Он отдал свою гневливую душу богу и со спокойным сердцем отошел в мир иной.

В тот день твоя мать не проронила и слезинки. Уставившись на меня совершенно сухими глазами, сказала:

— Ну, чему быть, тому не миновать. Теперь ты хозяин этого дома.

Выходит, твой дед ошибся — свою дочь, которая считалась госпожой, он вырастил служанкой. Теперь господин умер, и под одной крышей остались служанка и слуга. Но нам, видимо, было сложно жить без господина. Мы должны были найти себе нового повелителя.

— У нас будет сын! — однажды объявила она.

Я не помню, как и когда твоя мать сообщила мне эту новость. Я лишь помню, что в тот день в брюхе у меня волки выли, и я все не мог никак насытиться. Твоя бедная мать металась между моим голодным желудком и полной кастрюлей и раз за разом наполняла мне тарелку. Вот кажется, тогда она кротким голосом сказала о том, что у нас ожидается сын. Клянусь, так и сказала. Так, словно знала, что будешь именно ты. В мире и следа твоего еще не было, но ты уже неумолимо приближался. Я думал, что с твоим приходом все изменится и гневливый дух твоего деда вернется к нам вместе с тобой. Но потом все встало с ног на голову. Я понял, что это не ты скоро родишься, а я сам в каком-то смысле. Потому что живот твоей матери рос и напоминал мое лицо. Двоим слугам в одном доме делать нечего. Я понял, что мне лучше уйти. Оставив вас с матерью, я навсегда исчез из того дома. Сказать по правде, тебя я жалел больше, чем себя. Ты не смог бы прожить свою жизнь в доме, где был я. Потому что я себя знал, избавиться от моей бездельности и злосчастности будет не так просто. Ты и сам не заметил бы, как, жалея и сострадая своему злосчастному отцу и дожив до моих лет, понял бы, что прожил свою жизнь, посвятив ее моей, и стал таким же горемычным, как и я. Освободив тебя от этого, я с того самого дня полностью посвятил свою жизнь тебе. Я поселился в съемной квартире подальше от вас. И с того самого дня я не был хозяином не только того дома, но и своей жизни. Потому что человек, который был я, кончился. И тот новый человек всю свою жизнь, считая ночи и дни, ждал тебя. Но я был спокоен за тебя, я знал, что до тех пор, пока ты не вырастешь, твоя мать ни в ком не будет нуждаться. Я знал ее, она из кожи вон вылезла бы, но не позволила бы тебе нуждаться в чем-либо. Для нее ты был своего рода капиталом. Повзрослев и начав зарабатывать деньги, ты должен был бы вернуть все до одного долги матери, и наконец-то она зажила бы благополучно. Выбирая меня, твоя мать проиграла, но в твоем случае она не потеряла ничего. Когда ты поселил мать в квартиру на девятом этаже, купленную тобой, я понял, что ты оправдал ее ожидания. Узнав, когда ты возвращаешься с работы, я целыми днями околачивался там. Иногда, когда я терял тебя из виду, я словно с ума сходил. Но я никогда не решался подойти к тебе. Потому что ты был очень похож на тех богатых и благополучных детей, на которых я с завистью смотрел в детстве. Ты мог сунуть мне денег и таким образом избавиться от меня. Оставалась надежда только на твою мать. Если есть на свете Бог, то она должна была умереть до меня, а я должен был прийти и рассказать тебе, как все было на самом деле.

Потом умерла твоя мать. Упокой господь ее душу, она была хорошая мать. И ты, как полагается, похоронил ее на кладбище в ее родном селе. В тот день и я был там. Когда твою мать опускали в могилу, я не смог удержать рыданий. Я слышал свой голос, но успокоиться не мог. Казалось, мой голос рассыпан, и я не могу его собрать. Кое-как подняв голову, я увидел тебя. Ты стоял передо мной и смотрел на меня совершенно сухими глазами. Мол, интересно, кто этот мужчина? Я понял, что во время этих похорон никто, кроме меня, не плакал. Я взял себя в руки и замолчал. Но ты так и остался стоять. Конечно, тебе было очень интересно узнать, кто я. Несмотря на то что ты скучал по мне с самого начала, когда твои друзья увели тебя, я почувствовал, что ты сожалеешь, что не смог выяснить причину этих рыданий. Так знай, в тот день я оплакивал не твою мать, я оплакивал себя.

Я обижался на тебя, точно так же как обижается ребенок на своего отца, который ласкает другого ребенка, а на него не обращает внимания. Я наверняка знал, что ты никогда не похоронишь меня так же. В течение того дня я вдруг очень охладел к тебе, так, словно до сегодняшнего дня я придумал тебя. Но ты оправдал и мои ожидания. Ты был похож не на меня, а на своего деда. Ты был чужд мне, как бывает ноготь чужд пальцу. Я в любое время мог отрезать тебя от себя, но не смог бы вырвать тебя из себя навсегда. Это было бы слишком больно.

И именно в тот день я понял, что отныне мне на свете остается только одно — ждать смерти. На этот раз без всякого ущерба — своей. Когда мои дни потихоньку начали подходить к концу, я пришел к тебе, потому что проводить меня в мир иной больше некому. В первый же день, когда я пришел к тебе, мне стало ясно, кто ты есть. Что ж, значит так мне суждено. Я знаю, что ты похоронишь меня чуть ли не тайком. Потому что ты не хочешь, чтобы кто-то знал, что я твой отец. У меня есть лишь одна просьба к тебе. Бога ради, выслушай хоть эту единственную просьбу. Похорони меня на кладбище нашей деревни, возле своей матери…

* * *

Машина стояла. Прислонив голову к стеклу, я кажется, уснул. Вдруг вспомнив что-то, я вздрогнул и проснулся. Моего попутчика не было. Быстро выйдя из машины, я осмотрелся. Вокруг не было ни души. Вместе с моим попутчиком исчезли и машины, целый день снующие по этой дороге. Потом я начал звать его что было силы. Ни звука в ответ. Наверно, все это и наши разговоры приснились мне. Все это от проклятой жары, подумал я про себя, видимо, мне напекло голову. Я возвратился в машину. Но как только машина сдвинулась с места, послышалось постукивание. Я как сумасшедший обернулся назад. Гроб был на месте.

В деревню я приехал уже ночью. Остановив машину на въезде у кладбища, я выкопал могилу в его нижней части. Копал я без особого труда, потому что земля в том месте, которое я выбрал не глядя, была рыхлой, не глинистой и без камней. Потом я спустил гроб с машины, но уже не чувствовал прежней тяжести. Видать, лежавший в том гробу высказал все, что накопилось на душе, и оттого словно стал легче. Сперва мне захотелось пойти в деревню и позвать муллу, чтобы он прочел Йасин, или что там полагается читать. Но этот мужчина хоть и был односельчанином мне, но все же бог его знает, кем он был на самом деле. Похоронив его, я некоторое время постоял над ним. Кажется, я хотел убедиться, что навсегда спрятал этот гроб от чужих глаз. Наконец, сказав: «Спи спокойно», — я ушел.

Я и сам будто успокоился. Возвращаясь к машине, я почувствовал, что очень голоден, и вспомнил, что с утра у меня во рту маковой росинки не было. Выбрав арбуз, я разрезал его посередине. Хорошо, что желудок мой был пуст, иначе при виде цвета этого арбуза меня вывернуло бы наизнанку. До сих пор я ни разу не видел такого белого арбуза. Прямо как труп. Домой я вернулся за полночь. Но свет горел во всех окнах. Бросившись в дом, я увидел, что все домашние не спят.

— Что? Только не говорите…

Мой старший сын выступил вперед и сказал:

— Да, отец, мама снова родила двойню.

У меня даже не было сил спросить — девочки у меня родились или мальчики. Сил хватило только на то, чтобы сосчитать детей: значит так, отец восьмерых детей. Потом я и сам не помню, как забрался в постель и, разбитый и усталый донельзя, уснул.

Вот что произошло со мной в то лето.

Почему-то в последнее время я иногда хочу пойти и украдкой выкопать тот гроб и хоть раз взглянуть на того мужчину. Но не решаюсь. Боюсь, что гроб окажется пустым.

Этимад Башкечид (род.1966)

ВЕЛОСИПЕД

© Перевод П. Ахундова

… Как гласит пословица, мало ребенка родить, надо его еще и воспитать. Мы, азербайджанцы, говорим об обучении и воспитании, возможно, даже больше всех народов мира, вместе взятых. Но, честно говоря, у нас немало людей, которые не ограничиваются разговорами и все свободное время посвящают воспитанию детей. Мой отец, долгие годы проработавший директором школы в Башкечиде, был именно таким человеком. На самом деле у отца было не так уж много свободного времени, он даже в выходные был занят работой. И потому он мог не знать всего, что мы вытворяли в течение дня. Если бы не мой младший брат Мехди — так бы оно и было! Отец назвал Мехди в честь своего отца, но он больше был похож на бабушку — держать не умел язык за зубами. Как только отец переступал порог дома, начиналось. Он выкладывал отцу все, что происходило за день, добавляя к этому свои пять копеек. Сколько раз я бил этого мелкого болтуна за ябедничество, сколько разговаривал с ним по-хорошему — все без толку. Не знаю, от того ли, что он учился в русской школе, или от чего еще, Мехди был очень бойким на язык. В то время он ходил во второй класс, а я был старше него всего на три года. Отец всегда очень терпеливо выслушивал его. Его речь, состоящая из смеси русских и турецких слов, вывела бы из себя кого угодно, только отец, вместо того чтобы разозлиться, обычно гладил его по голове или же ласково трепал по волосам. Но если отец был не в духе, то пиши пропало. Тогда от того, что он узнавал из монолога Мехди, отец хмурился еще больше и, приводя в пример некоторых примерных соседских детей, начинал долго и нудно читать нам нравоучения. После этого, как правило, он обещал, что отныне вплотную займется нашим воспитанием. Потому что, видимо, наша мать нас вконец распустила, и если так оно пойдет и дальше, то людьми мы никогда не станем.

* * *

В действительности, говоря «распустила вас», отец каждый раз окольным путем критиковал маму. Но в этом случае он был не так уж и неправ. Когда папа последний раз учил нас уму-разуму (это было чуть раньше истории, которую я поведаю вам ниже), мать была уже беременна третьим ребенком и была занята собой. А в последние дни она и вовсе не могла найти себе места. Она то ложилась на кровать и, толком не отдохнув, кряхтя вставала, то выходила во двор и заходила обратно, и весь день вот так маялась. Иногда они тихонько переговаривались. Я уже перешел в пятый класс и имел представление о некоторых вещах. Я знал, что не позже, чем через неделю или дней десять, в доме появится еще один человек. В тот вечер настроение отца, а точнее его отсутствие, передалось всем нам, и больше всех хмурился Мехди. Хоть он и был ребенком, он знал, что после этого порицания он какое-то время не сможет ничего попросить у отца. В частности, его мечта о велосипеде еще долго так и останется мечтой. Он, молча взяв свои книги и тетради, сел около печи и начал читать про себя, шевеля губами.

— Я тебе разве не говорил, что не надо, когда читаешь, шевелить губами? — отец в этот момент всем был недоволен и раздражен. — Что это у тебя за привычка?

* * *

Прежде чем продолжить наш рассказ, поговорим еще немного об интересе Мехди к велосипеду. Сказать, что он и во сне видел этот велосипед, все равно что не сказать ничего.

Мехди к месту и не к месту, как только находил мало-мальски подходящий момент, заводил разговор о велосипеде. Он собрал большую коллекцию, состоящую из газетных и журнальных вырезок, на которых были изображены только велосипеды, и хранил это богатство в кармане школьного портфеля.

Скажу также, что Мехди не был из тех детей, которые, немного поговорив, замолкали. Он, как наша бабушка, упрямо твердил свое. Несмотря на то что прекрасно знал — если отец сам не захочет, то уговорить его будет трудно. В конце концов и мать, которая не могла устоять перед бесконечными требованиями Мехди, подобными штурму, перешла на его сторону:

— Ради бога, купи ты ему этот велосипед, он нас уже измучил!

Но отец пока не собирался сдавать свои позиции. И произнес надменным тоном:

— Еще не время!

— Почему не время? Он взрослый мальчик, купи велосипед, пусть катается. Сколько можно!

То, что мать настаивала на этом деле, говорило о том, что соотношение сил менялось в сторону Мехди. Поэтому отец уже не мог отделаться фразой «еще не время». Он должен был наконец озвучить свой аргумент:

— Пойми, если потакать каждому его капризу, это плохо повлияет на воспитание ребенка. Купим, когда настанет время, пожар, что ли?

Да, если речь заходит о воспитании, то не стоит затягивать разговор с моим отцом. Он учитель и очень хорошо знает, что и как нужно делать в такой ситуации. И знает, возможно, лучше всех в Башкечиде. К тому же он не просто учитель, он директор. Разве человека, не разбирающегося в воспитании и обучении, назначили бы директором целой школы? Нет, конечно!

Из-за отказа отца, я, кажется, расстроился даже больше, чем Мехди. Признаю, хоть я и терпеть не мог Мехди, но тоже с нетерпением ждал дня, когда ему купят велосипед…

* * *

С момента этого разговора прошло около месяца, и за это время Мехди ни разу не заговорил о велосипеде. Но я очень хорошо его знал и был уверен, что он просто так не сдастся. К тому же я не упускал возможности его ужалить, поиздеваться над ним, а то вдруг его каприз пропадет, и он откажется от мечты о велосипеде. Каждое утро, проснувшись, чтобы отец не услышал, вороватым тоном я говорил Мехди:

— Мишель, можно взять твой велосипед? У меня очень срочное дело!

Мехди молчал. А я начинал его якобы поддерживать:

— Ничего, Мишель, подрастешь, заработаешь денег и купишь себе отличный велосипед. Правда, взрослому мужику неудобно на велосипеде ездить. Но что поделаешь, не будешь же ты на него любоваться?..

Он делал вид, что эта издевка никак его не задевает.

* * *

Однажды, сидя под деревом в нашем дворе, я ел грушу. Мехди, держа в руках кусок какой-то помятой бумажки, подошел ко мне. Протянув мне бумагу, сказал:

— На, прочти это.

Я прочел. Это было сложное предложение, написанное на русском языке.

— Что это?

— Можешь перевести? — он внимательно смотрел на меня. На его лице была едва уловимая ирония. Выражение его лица говорило «это тебе не по зубам, дружище».

Заупрямившись, я сказал:

— Да что тут переводить? За две минутки сделаю!

— Переведи. Если сможешь — молодец.

Две минуты продлились два часа. Я собрал все словари, какие были дома. Наконец, кое-как собрал предложение. Хотя на азербайджанском языке предложение получилось не менее сложное, чем на русском. Мехди старательно переписал азербайджанский вариант, положил бумажку в карман брюк и, встав из-за стола, произнес:

— Если мне купят велосипед, будешь кататься, сколько захочешь, даю тебе честное мужское слово!

Наверное, он сказал это в благодарность. Но как я ни пытался, на мои вопросы о том, какое отношение имеет перевод предложения к покупке велосипеда, Мехди ничего не ответил.

* * *

Вечерело. Сидя вокруг кухонного стола, мы пили чай. Тогда беременность моей мамы была не так заметна. Она болтала и шутила с нами. Отец, повернувшись к Мехди, сказал:

— Мехди, когда уроки закончатся, я куплю тебе велосипед. Обязательно куплю, договорились?

Мехди не ответил. Отец, как и все учителя, не любил, когда вопрос оставался без ответа.

— Я тебя спрашиваю, договорились?

— Нет! Я хочу сейчас.

Отец передразнил его:

— Я хочу сейчас. А кто будет за тебя уроки делать?

Мехди не лез за словом в карман:

— Ты же не купил мне велосипед, откуда тебе знать, что если он у меня будет, я буду плохо учиться?

— Если бы не знал, не говорил бы. Эта тема закрыта, летом куплю тебе велосипед.

Мехди заерзал на месте. Словно набирался решимости. Обведя нас всех взглядом, остановил свой взор на отце:

— Папа, знаешь, кто ты?

Отец с большим удивлением посмотрел на него:

— И кто же?

— Субъективный идеалист, упрямо отрицающий объективную реальность и считающий свое мнение единственно верным!

Я застыл на месте. Это было предложение, которое мы с трудом перевели несколько дней назад. На мгновение мне показалось, что все смотрят на меня, и как я ни старался собраться, щеки мои начали дрожать и меня пробил холодный пот. Но все внимание было приковано к Мехди. Отец тоже старался держаться хладнокровно. Немного помолчав, он сказал:

— Вот оно что! Молодой человек, с чего вы взяли, что я крайне субъективный идеалист? — он обратился к Мехди на вы, словно подчеркивая этим свое уважение к нему как к очень серьезному оппоненту.

— Потому что тебя не волнует происходящее вокруг, и обо всем этом происходящем для тебя имеет значение только твое собственное представление.

Мать, как и я, опешив, смотрела то на отца, то на Мехди. Было ясно, что она совершенно ничего не понимает из этого диалога.

— Вот как! Хорошо, а что вы подразумеваете под объективной реальностью? — затянувшись, отец выдохнул дым над головой Мехди.

В этот момент Мехди, как плохо выучивший урок ребенок, смутился и начал запинаться.

— Объективная… реальность… — Он сейчас был похож на певца, который не мог допеть песню, резко взяв высокую ноту.

— Ради бога, о чем вы говорите? — голос матери прервал Мехди. — Да говорите на человеческом языке!

Отец не обратил внимания на ее слова.

— Да так, твой сын хочет сказать: я неправ, что не покупаю ему велосипед… Неважно… Чаепитие окончено.

Выходя из кухни, отец повернулся к Мехди и сказал:

— Мехди, скажешь своему дяде Мемишу, что упрямый субъективный идеалист он сам.

Когда он произносил эти слова, его лицо выражало полное удовольствие. Словно он не дал кому-то обмануть себя.

* * *

Уважаемый читатель, если я сейчас не заговорю о дяде Мемише, несомненно, наш рассказ будет неполным.

Дядя Мемиш — младший брат моего отца. Звали его Магамед, но вся деревня называла его «Мемиш». В отличие от отца, дядя Мемиш — любитель вкусно покушать, выпить и подраться, если попадется удобный случай. Если дядя Мемиш кого и боялся в деревне, то это был мой отец. Деревенские жители периодически жаловались отцу на дядю Мемиша, а отец в свою очередь старался их убедить, что такого больше не повторится. После того как люди уходили, он отправлял за дядей Мемишем меня или Мехди. Дядя Мемиш нехотя, волоча ноги, приходил к нам, и отец, заводя его в дальнюю комнату, вел с ним долгие разговоры. Но это был дядя Мемиш, он был не из тех, кто легко сдавался. После этих разговоров он как ни в чем не бывало садился вместе с нами пить чай, хитро подмигивал нам, прячась от взора отца, слегка кивая в его сторону, исподтишка смеялся. В этот момент моя симпатия к дяде Мемишу возросла раз в десять, мне тогда казалось, что мы создали тайный орден, и никто, кроме нас, об этом ордене ничего не знает. Было еще кое-что, отличавшее дядю Мемиша от деревенских жителей, — это его машина марки «Виллис». Если у человека есть «Виллис», то вы себе даже представить не можете, что это значит. Особенно в зимние месяцы, когда дороги заметает снегом и все оказывается отрезано от большого мира, а приезжающий раз в день ПАЗ застревает где-то в пути. Вот тогда единственным средством передвижения, которое может прийти на помощь людям, оказывался «Виллис» дяди Мемиша. Когда наступала зима, дядя Мемиш сиял от радости. И когда на деревню падали хлопья снега, его удовольствию не было границ. В один из таких периодов дядя Мемиш сказал:

— С неба не снег идет, а манаты, манаты!

Эти слова он произнес неспроста. В снежные зимние дни он рано утром выводил свой «Виллис» прямо в центр деревни и, как опытный рыбак, закинувший в воду удочку, терпеливо ждал. Работающие в райцентре люди, посылая проклятия в адрес водителя автобуса и правительства, расходились. Остальные же были вынуждены обратиться к дяде Мемишу. А его такса всем была известна — за дорогу ценой в 30 копеек он иногда брал ни много ни мало целый манат.

Выражение «с неба не снег идет, а манат» превратилось в крылатую фразу, и как только в деревне начинал идти снег, все друг другу говорили: «Кажется, снова сильный манат пойдет». Помню, как отец жутко разозлился, когда впервые узнал, кому принадлежит это выражение.

«Что за невоспитанный человек, в кого он только такой», — возмущался он.

Больше всего дядя Мемиш дружил с Мехди. Несмотря на недовольство отца, он часто брал его с собой и даже научил держать руль своего «Виллиса». Он говорил, что Мехди похож на него, хотя, сколько я ни присматривался, особой схожести в их лицах не замечал…

Если учесть столь теплые взаимоотношения между Мехди и нашим дядей, то, безусловно, отец не ошибался в своих догадках — Мехди подготовил именно дядя, иначе откуда Мехди мог знать такие выражения, как «объективная реальность», «упрямый субъективный идеализм» и прочие глупости?

* * *

Теперь мы можем продолжить наш рассказ с того места, где остановились. Как я и говорил, тем вечером у отца было неважное настроение, он выглядел немного задумчиво и печально. Он часто заходил в дальнюю комнату к матери, а когда выходил оттуда, казался еще более взволнованным. В приоткрытую дверь маминой спальни я видел соседских женщин, обступивших мать. В тот момент в мире не было второй такой вещи, которую бы я ненавидел так, как ненавидел этих вездесущих женщин. Мне казалось, что виновниками этой тревоги и беспорядка в доме были именно они, снующие с лживой заботой туда-сюда. Было около пяти-шести часов вечера. Отец, надев свою стеганую куртку, торопливо вышел из дома. Мы с Мехди, словно сговорившись, взяли свои пальто и побежали за ним. На улице все было в снегу, стояла белоснежная, ясная ночь. По следам, оставленным отцом, мы друг за дружкой пошли в сторону дома дяди. У меня не было никаких сомнений, все говорило о том, что настало время отвезти маму в больницу. В других случаях отец отправил бы кого-нибудь из нас за дядей Мемишем. Но в этот раз он действовал сам, и было видно, что дело серьезное.

Словом, мы добрались до дяди Мемиша. Серый пес, привязанный во дворе, лаем сообщил о нашем прибытии. Через некоторое время дядя Мемиш высунул голову в дверь и сказал:

— Проходите, чего вы там встали?

Отец нетерпеливо ответил:

— Времени нет, быстрее выводи машину, едем!

— Куда? — дядя Мемиш вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь.

— Жену нужно отвезти в роддом, поторопись, говорю тебе!

Я ждал, что услышав эту новость, дядя Мемиш разволнуется еще больше отца и, сбежав по лестнице, помчится в сторону гаража. Но не тут-то было! Он стоял, словно прикованный, а лицо его было совершенно расслаблено. Отец сделал несколько шагов вперед:

— Мемиш, чего ты уставился?

— Э-э… М-м… Я сейчас… Не могу поехать.

— Что?

— Как сказать, не могу… Сам знаешь, какие сейчас времена… Литр бензина поднялся до пятидесяти копеек, а колеса вовсе пришли в негодность.

Я не хотел верить своим ушам, и если бы сейчас разверзлась земля, я бы с удовольствием провалился сквозь землю. Я очень жалел, что не остался дома. Мехди спрятался в тени отца, словно хотел растаять и исчезнуть в ней.

«Ему позволительно, — подумал я. — Он и похож на дядю Мемиша, и дружит с ним тоже он».

— Ах вот оно что! — отец заговорил в очень многозначительном тоне. Мне казалось, что я слышу завывание слов, бьющихся об дядю Мемиша и отскакивающих в сторону. — Ты пьян?

— Ни грамма не пил!

Я думал, отец сейчас развернется и уйдет. Но он, наоборот, спросил как ни в чем не бывало:

— Сколько манат ты хочешь?

— Двадцать пять будет достаточно.

— Двадцать пять? Ты с ума сошел?

— Это такое дело… Если бы другие были, я бы больше запросил…

— Конечно, конечно! Спасибо за уважение…

Наконец стороны пришли к соглашению. Дядя Мемиш ловким движением вывел машину из гаража и, как только мы сели, разогнался на своем «Виллисе». Никогда — ни до этого, ни после — я не видел дядю Мемиша, гнавшего на такой скорости. Когда маму сажали в «Виллис», Мехди тоже втиснулся в машину. Он в любом случае не упустил бы такую возможность прокатиться. Я молча сел рядом с ним, не оставаться же мне дома одному!

Всю дорогу ни отец, ни дядя Мемиш не обмолвились и словом. Ни вой мотора, ни вздохи матери, ни неуместные реплики женщины, сопровождавшей мать, не могли ослабить напряжение, нависшее между нами.

* * *

Когда мы добрались до роддома, уже смеркалось. Мать увезли внутрь, положив на носилки с колесами.

Отец подошел к дяде Мемишу, потягивающему сигарету около «Виллиса», и протянул ему приготовленные двадцать пять манат. Дядя Мемиш, как ни в чем не бывало взяв деньги, положил их в нагрудный карман, сел в машину и уехал. Отец, некоторое время посмотрев ему вслед, подошел к нам. Мы начали расхаживать по двору роддома. Иногда, старик, разгребавший лопатой снег во дворе, с упреком говорил отцу:

— Что ты держишь детей на холоде? Идите домой.

Отец рассеянно посмотрел на старика. Словно не слышал его или не понимал, что он говорит. Не прошло и получаса, издалека послышался знакомый рев «Виллиса». Машина медленно подъехала и остановилась прямо около нас. Дядя, высунув голову в окно, обратился к нам всем:

— Ладно, садитесь, поехали, нам тут уже делать нечего, — в его голосе были нотки веселья, не подходящие к нынешней ситуации. Немного поколебавшись, отец слегка подтолкнул нас в спину, в сторону машины:

— Вы поезжайте, дети, а я приеду завтра.

Мехди сел в машину, а следом и я. Когда «Виллис» тронулся с места, дядя проворчал себе под нос:

— Черт бы его побрал, можно подумать, что он сам рожает.

* * *

Проехав райцентр, «Виллис» направился к Башкечиду. Хоть дядя и хотел пошутить с нами, но из этого ничего не вышло. Включив радио, начал искал свои любимые турецкие песни и, ничего не найдя, выключил его и стал напевать сам.

Мы уже довольно далеко отъехали, когда он повернул голову к нам и спросил:

— Кто-нибудь хочет в туалет? Смотрите, а то я только в деревне остановлюсь!

Мы ничего не ответили. Тогда он остановил машину и, выйдя один, сказал:

— Давайте, выходите, облегчитесь, никаких остановок до самой деревни!

Мы вышли из машины. По правую сторону дороги были сплошные заросли. Кое-где была вытоптана тропинка в кусты. Мы только начали спускаться по этой тропинке, как Мехди обо что-то споткнулся. Через мгновение послышался его крик, полный радости!

— Велосипед! Дядя Мемиш, здесь велосипед!

Дядя Мемиш откликнулся недоверчивым тоном:

— О чем ты говоришь? Откуда в кустах мог взяться велосипед?

— Клянусь, я говорю правду, идите, посмотрите!

Мы подошли к тому месту, где стоял Мехди. Он поставил велосипед:

— Видите?

— Что за дела! — удивленно выдохнул дядя Мемиш. — Причем совершенно новый. Тебе повезло, мой друг. Ну, берите велосипед, пошли. Что за дела!

— А что, если объявится хозяин? — Мехди сделал вид, что сомневается.

Дядя Мемиш разозлился:

— Какой хозяин, чей хозяин? Ты прямо как отец рассуждаешь. — Потом, о чем-то подумав, добавил тихим голосом: — Если найдется хозяин, то вернешь. Не съешь же ты эту железяку!

Мы положили велосипед в машину. Всю дорогу Мехди без устали говорил о своей волшебной находке. Блеск его глаз был отчетливо виден даже в тусклом свете салона машины. Было чему радоваться, это был настоящий велосипед «Украина», к тому же новенький. Дядя болтал с Мехди…

В те времена в магазинах не клеили ценников на велосипед, как это делают сейчас. Его цену сразу писали на раме, еще на заводе. Нагнувшись, я внимательно посмотрел на цену найденного велосипеда.

На нем было написано: «Цена — 25 рублей».

Фахри Угурлу (род. 1968)

ПРОРОК

© Перевод М. Гусейнзаде

Мир еще не вышел вовне из его нутра. Да и не было еще ни нутра, ни снаружи, не было ни верха, ни низа, не было ни малого, ни великого, не было ни звуков, ни красок. У несозданных было одно имя, один цвет, один вкус — ибо не было у них ни имени, ни цвета, ни вкуса. Не были еще отделены небо от тверди, цветок — от травы, птица — от облака, собака — от лошади, самец — от самки, мужчина — от женщины. И тогда, обратившись нитью, он соткал из себя мир. И пока ткал он, отделялись изнанка от лица, лицо — от изнанки. Из гор создал он крепости — не вместился в горы, взглянул в зеркало морей — лик показался искаженным. И чтобы явить его, наполнилось и вновь опустело небо, воздух нагрелся и вновь остыл, тысячами красок украсились цветы, деревья распустили ветви свои, зазеленели листьями — но все равно не нашлось обрамления изображению его. Дабы узреть его, лошади вытягивались до хвостов, слоны — до хоботов, однако узреть не смогли. Он возложил свой груз на верблюда — и под тяжестью искривился его хребет. И закутался он в сердце женщины, и разбил там свой шатер, и стали долгими ее волосы, и созрела грудь, и уготовила она в теле своем место для чужого тела — однако снова не вместился он.

И тогда уместился он в голове мужчины, и мужчина тот во все стороны — влево и вправо, вверх и вниз — раскинул нити, и стали те нити арканами, завладели миром, и притащил он воду и землю, камни и соли и построил хижину, подобную ему самому. После того как оштукатурена была хижина снаружи и изнутри, установлены окна и двери, укрыта соломой крыша, он принарядился и вошел в мир, вышедший из нутра его.

И все воды, каждая пролившаяся дождинка, лошадь, что заржала, птица, что пропела, каждая гора, каждая равнина, каждое ущелье показались ему родными. Он стоял лицом к лицу с собой и вспоминал себя. А вспоминая, хотел объять увиденное, вобрать в свое сердце, но что-то стояло посередине, был воздух, упершись в воду, вода — в камень, камень — в землю. И отныне его трудами и заботой было любой ценой убрать это препятствие, эту плотину…

* * *

Как-то в незнакомой земле увидел он неведомое ему, похожее на него существо. Желая насытить изголодавшееся сердце его красотой, заполнить пустоту внутри, он подошел и крепко прильнул к женщине, обнял, чтобы вобрать ее в себя через каждый кусочек плоти, каждую косточку свою. Они стали двухголовыми, о четырех ногах. Однако не она, а он заполнил пустоту внутри нее, не она, а он растворился и излился в лоно ее, и исполнился сожалением о том, что излился, и, полный отвращения к себе и женскому лону, отстранился от нее. Но, отвращаясь, привыкал, и более не отвращался. Его кровь, с отвращением изгнанная им из себя в лоно женщины, вновь ожившей вернулась к нему, и из его отвращения были созданы третий, четвертый, пятый… человек. И теперь хотел он не только жену, но и детей своих обнимать, чтобы насытить ими сердце свое; плоть жалась к плоти, кость — к кости, дети, заплакав от боли, бросились к матери, а мать прижимала их к груди своей, нежно ласкала, успокаивая.

Чем старше становились дети, тем более жаждали они крови друг друга. Двое сыновей поссорились из-за сестры, и один из братьев убил другого. Крепко обнимая погибшего сына, он возрадовался тому, что тот, как раньше, не плачет обиженный, а когда осознал, что нет больше сына в разрушенном доме души его, пропали оставшиеся сын с дочерью в клубах дыма гнева его.

* * *

Вместе с детьми ушла и жена. Когда он отыскал их, обнаружил, что семейство его заметно увеличилось, у него уже была целая стайка внуков. Он так обрадовался при виде внуков, что обнял одного, осыпая поцелуями, столь крепко прижал его к груди, что чуть не задушил. Жена, сын и дочь сообща изгнали его с горы, возведенной им самим, из-под дерева, взращенного его руками.

Так стал он возвращать обратно вышедший из души его мир, но мир еще более отдалился от него: дробились камни, вырванные из земли, вырубались и сгорали деревья, срывались цветы, стали добычей птицы, олени, седлались лошади…. Теперь обратный путь внуков к нему пролегал через сына и дочку, а пути тех — через жену его. И чем взрослее станут внуки, тем более извилистым станет, а потом и исчезнет их путь, тем дальше станут от него создания его.

Он терял мир, вышедший из него, мир, созданный его собственными руками. Кто смог бы повернуть этот мир обратно? Пусть даже оставшиеся в живых найдут обратный путь во чрево матери, а из материнского чрева — в чресла отца, но кто же создаст, чтобы вернуть создателю умершего ребенка, подбитую птицу, срубленное дерево?..

Одно создание становилось врагом другого — лошадь поедала траву, волк — лошадь, а черви — волка. Создания разрушали дом создателя — камень проламывал человеку голову, вода топила человека, змея жалила человека, медведь задирал человека. Кто сможет положить конец этой вражде, сблизит создание с создателем, кто сможет растворить их в едином тигле и превратить в некую сущность, лишенную имени, цвета, вкуса?..

* * *

Поняв, что мир вышел из повиновения ему, он стал ослушником и считал теперь, что каждым проложенным им к добру путем мир шел к злу, разочаровался в мире и ушел туда, где ближе всего небеса, — в горы. В горах научился он глядеть на мир со стороны, ибо со стороны мир казался лучше, издали легко было говорить с миром, любить его. Стоило подойти ближе, и скала, и дерево, и река оборачивались к нему злыми лицами, сопротивлялись ему, лишь издали и скалы, и деревья, и реки становились ему родными, как каждая извилина души его. Вблизи и люди были разными внешне и делами своими, издалека же не различались они ростом и делами, издали не каждого в отдельности видел он, а всех вместе.

Ровно сорок лет не сходил он с гор в долину. В горах начал он понимать, что в нем переплелись два существа, он обрел дух свой, задвинутый в угол его хижины, распахнул дверь духу. Научил свой дух, оседлав плоть, странствовать по миру, плоть свою — носить дух. Когда же истекли сорок лет, он сошел с горы — ушедший один, спустился сам-два. Потомки его размножились, стали большим народом. Узнав его, окружили вновь обретенного патриарха своего. Стали звать его отцом — целовать руку, поднося ее к глазам, приглашали тамадой на застолья, просили наставлений.

И с этих пор дни его стали протекать среди потомков его, а ночи — в горах. Ночью мир с луной и звездами казался ему более цельным, виделся ясней. С гор видел он и другие края, и народы, скопища тысяч людей и жизней, когда же он спускался с вершины, другие народы и края оставались по ту сторону гор, на другом берегу моря. Ночами он разговаривал с собой, днями — с другими. Ночью он ощущал себя хозяином мира, днем же — отцом большого народа. Увиденное ночами он днем рассказывал своим потомкам, выдавая это за сказки, услышанные от другого.

* * *

Как-то ночью, объезжая верхом мир, увидел он, как к земле устремился огромный смерч, бескрайняя черная туча, несущая с собой невиданный ураган. И не было на земле ни одного края, дома, человека, который в это время бодрствовал. Весь мир был погружен в сон. Он соскочил с коня и к рассвету оказался в родном краю, намереваясь разбудить спящих, спасти их от этого смерча. Он вырвал своих потомков из сладкого сна, рассказал о надвигающейся беде, научил их, как двигаться по водной глади.

Низвергнувшийся ливень заполнил все впадины, укрывая весь срам земной, утопив деревья и горы. Множество рыб задохнулось в этих потоках воды, вспыли на поверхность. Не осталось на земле и в небесах, кроме воды, места, где можно было бы найти убежище, упасть, ухватиться за что-то. Вглядываясь вдаль, в поисках суши, он не спеша двигался по воде, ибо некуда уже было ему спешить. И род его, ступив на проложенную патриархом тропинку на глади вод, подобно длинной веревке тянулся следом. Вспомнил он тогда, что не послал вести в другие края, что, занятый спасением своего народа, отдал остальных во власть несчастья — и, вспомнив об этом, стал бить себя по голове, ревя как раненый лев, и сердце его, изойдя трещинами, облилось кровью. И не устояла тогда нога его на водной глади, споткнулся, и в тот же миг вода потянула его на дно. Громадная рыба, издали почуяв запах крови, подплыла к нему и втянула его во чрево свое с целым озером воды. Чрево рыбы напоминало бескрайнее болото.

И тогда взмолил он дух свой о помощи. И Бог, упавший с коня, когда он споткнулся, услышав зов его, вновь вскочил на коня. Едва ожило его сердце, осветив тело его светом, изгнал свет сердца страх, осветив чрево рыбы. Ни вкуса, ни веса его не почувствовала рыба, а вновь исторгла из себя на глинистую вершину чуть виднеющейся из-под воды горы.

* * *

Не осталось над гладью вод места, кроме этой горной вершины, человека для бесед, встреч и разлук, и оттого стала эта гора для него местом встреч и расставаний. Отделилась душа от тела, а тело — от души, и встали они друг против друга, лицом к лицу, подобно небу и земле.

— Ты бил себя по голове, но добился только того, что я упала с коня, — разгневалась душа.

— Я хотело покарать себя за то, что, не исполнив воли твоей, указало путь к спасению лишь своим потомкам, разделило род человеческий на своих и чужих, — отвечало тело, опустив голову.

— Кто дал тебе право карать себя! Лишь я могу тебя наказывать, — ответил Господь.

— И какую же кару ты уготовил мне? — спросил раб.

— Я намерен убить тебя.

— Тогда позволь мне вновь уйти под воду.

— Нет, подобная смерть обернулась бы твоей победой. Я хочу лишить тебя твоей сути, спасти тебя от тебя самого.

— Значит, смерть из твоих рук есть мое избавление?

— Это будет избавлением и тебе, и мне.

* * *

Он не знал, чем были эти разделение и встреча — встречей или расставанием. Когда воды схлынули с гор, ушли с равнин, освободили впадины, он тоже спустился с вершин и навестил выступивший из-под воды родной край. И увидев, что потомки его, целы и невредимы, вновь восстановили родину, он преклонил колени и поцеловал землю.

— Отныне эта земля священна, — воскликнул он.

Мужчины и женщины, старики и дети, узрев его, пали на колени и, целуя ему ноги, молвили:

— Священен и наш праотец, не давший пресечься роду нашему.

В каждом дворе, каждом доме воздвигли в его честь памятники и, низко кланяясь этим памятникам, опускались на колени, поклоняясь ему.

* * *

Когда же он истосковался по встрече с собой, вновь ушел в горы. Вновь разделившись надвое, он телом созерцал дух свой, а духом — тело. С небес приветствовала душа тело его, с земли приветствовало тело душу.

— Что это значит, ты велел поставить себе памятники и поклоняться тебе? — гневно вопросил Господь. — Разве не известно тебе, что в этом мире лишь я достоин поклонения?! Твоя единственная ценность в том, что, став моим жилищем, ты хранишь меня в себе. Знаешь ли ты, что лишь я дарю мир этому логову страстей, обиталищу дьявола! Без меня ты всего лишь горсть праха, сухой пень.

— Они поклоняются мне, потому что я твой посланник. В моем образе они видят тебя.

— Глядя на тебя, они видят своего праотца, поклоняются предку, построившему им крепость из плоти и костей и оберегающему эту крепость. Мне нужно не их, а твое поклонение. Так отвечай, ты сдаешься?

— Но я и без того в твоей власти.

— Верно, сейчас ты в моей власти. Однако утром ты вернешься в свой край и вновь начнешь свои игры. Я хочу, чтобы ты ночью и днем служил мне — нет тебе более достойного наказания. Пойми, я не хочу, чтобы ты ни подражал мне, ни становился моим рабом — подражая мне, будучи рабом, ты служишь себе.

— Каково же будет твое повеление? — спросил раб.

— Ступай и вели разрушить эти идолы!

Он обошел все улицы спящей деревни, свергал с пьедесталов наземь все статуи, поставленные в его честь, стер все свои изображения из раздробленной памяти камня. Потомки его, проснувшись на шум, с изумлением взирали на суетящегося в безумии патриарха. А патриарх, воздев кирку, как знамя, во весь голос кричал:

— Веруйте лишь в Бога, только ему поклоняйтесь! Все остальные верования — ничто, кроме безверия. Все остальные поклонения — есть неверие! Нет на земле святой земли, есть дух святой! Священен дух и камня, и земли…

* * *

Наутро народ собрался у ложа патриарха. С трепетом в сердце ждали они его пробуждения, а после — его речей, о чем он заговорит.

Восстав с ложа, он вышел на свет и понял, что-то произошло, тогда, усталый, попытался вспомнить события ночи. Голова болела, как у человека, накануне изрядно выпившего вина. И так был он утомлен жизнью, что не хотелось ему ни воды, ни воздуха.

Увидев своего патриарха живым, потомки радостно распростерлись у его ног.

— В чем мы ослушались тебя, отец, за что ты на нас так прогневался? — спросили его. — Укажи нам свое божество, мы хотим поклоняться духу, который ты считаешь святым, — сказали они.

Он с трепетом поднял руку и указал дрожащим пальцем на сереющую вдали гору. Потом, повернувшись к горе, опустился на колени, коснулся лбом земли, восхвалив дух, вознес ему молитву, принося жизнь свою в жертву Всевышнему. И весь народ от мала до велика обратил взоры свои в ту же сторону, все опустились коленями на землю, перед которой склонился их патриарх, и поклонились горе, куда на встречу с собой уходил он. И весь народ в один голос вознес молитвы духу его.

— Отныне будет та гора местом вашего поклонения, — сказал он, — все желания свои обращайте к ней, и Бога ищите на той древней горе…

* * *

А ночью он вновь проклинал себя:

— Ты должен был указать им не место своего духа, а научить каждого найти место своего сердца, призвать каждого прислушиваться к своей душе.

— Я указал им на тебя, — тело виновато посмотрело снизу-вверх, — привел свой род поклониться тебе. Я пришел служить тебе не только сухим стволом своим, но и всеми корнями, всеми ветвями своими.

— Разве не говорил я тебе, — в небесах вспыхнул и тут же погас гнев духа, — что не нуждаюсь в рабском поклонении. Твоя рабская страсть служит лишь тому, чтобы, пожертвовав частью жизни, спокойно растрачивать остальную. Лишь одно поклонение признаю я — нести мое бремя, жить мной, забыв о себе, думать, как я, говорить, как я. Несущий мое бремя освобождается от своего, уста, которыми говорю я, избавятся от бремени слов.

— Я хочу служить тебе не только по ночам, но и днем. Но отчего-то тебе не угодно то, что я делаю днем.

— Верно, ночами ты всецело предаешься мне. И днем, как сам говоришь, стараешься услужить мне. И службой этой отделяешь себя от меня. Мне нет никакой пользы от такого служения, такого поклонения. Если ты воистину хочешь служить мне, то не нужно ничего делать от своего имени.

— Но ведь у меня есть и своя жизнь. И если я не проживу ее, то умру.

— Ты и без того умрешь. Так живи, как живется, жизнь, которой ты живешь, не имеет иного исхода.

— Я знаю это, однако не хочу верить. Потому и стараюсь уберечься ото всего, что может грозить мне смертью.

— И от меня?

— И от тебя.

— А известно ли тебе, что, избегая одной смерти, ты приближаешься к другой?

— Мне неведомо, куда я иду, но знаю я, от чего убегаю. Моих знаний хватает лишь, чтобы познать это.

— А хочешь, я открою тебе все скрытые в тебе тайны, расскажу о подземных глубинах, вознесу к небесам. Но с одним условием: мы должны будем дать друг другу обет.

— А разве не было между нами обета, когда ты создал мир?

— Нет, это я не называю обетом. То было не днем творения, а днем расставаний, днем, когда мир покинул душу мою. С того дня и началось творение. Теперь же я хочу вернуть все, что покинуло меня, и сотворить из себя Бога. Хочу и тебя призвать к себе, хочу избавиться от этой двойственности — уничтожить различия между нами, хочу, чтобы мы с тобой стали единым целым, вновь стали едины.

— Так назови свои условия, дай нам свой обет, и мы запечатлеем его глазами своими.

— Своим потомкам, роду своему ты должен в точности передать сказанное мной. Я же облечу с тобой все миры, покажу тебе жизнь без смерти, открою тайну вечной жизни. И после этого исчезнет в тебе страх. Предаваясь мне, ты будешь рвать цепи законов, делающих тебя тобой, и жить, как я…

Договор был заключен. И стали приходить послания от Господа, и раб его, переводя эти послания на свой язык, заучивал их наизусть. Духом своим он взирал с небес на землю, а телом — с земли на небеса, дух его говорил, а тело внимало, однако сам он не знал, с небес ли смотрит на землю или с земли на небеса, говорит ли он или сам внемлет кому-то.

* * *

Записав в памяти послания духа, он вернулся к своему народу, своим потомкам. На городских площадях и улицах стали появляться глашатаи, громко читающие его послания. И слова эти доходили до каждого. Словам воздвигли памятник, над памятником поставили мавзолей, а когда слово разрослось и перестало вмещаться в мавзолей, его разрушили и на этом месте воздвигли огромный дворец — взметнулись в небеса башенки, и чтобы не забыли, что слова, принесенные их патриархом с горы, ниспосланы с небес, возгласили эти послания с башен. Записали слова эти в книгу, и всем от мала до велика эту книгу читали. Затем объявили запрет создавать другие книги, ибо властителем слова был Всевышний, а написал — их праотец.

Когда же потомки наизусть затвердили книгу, ее разослали в другие края. Но жители чужих стран вернули книгу, заявив: «У нас есть свой язык, своя вера, своя книга, зачем она нам». Потомки его восприняли это как вызов Всевышнему, который в надежде своей сделал патриарха и род его своим посланником. Вооружившись, они под знаменем Создателя, которое поднял их патриарх, напали на соседнюю страну. А по пути патриарх послал в ту страну вестника:

— Я иду насытить вас хлебом Божьим!

Голодающие соседи, услышав о хлебе, успокоились и не оказали никакого сопротивления…

* * *

Ночью Господь молнией возник у изголовья раба своего:

— Гнездилище черта, ловушка дьявола, прежде чем обещать этим несведущим хлеб, ты должен был научить их отделять дух от плоти! Они не ведают о сокровищнице, хранящейся в их сердцах, — ты должен был указать им место этой сокровищницы! Прежде чем призывать их к единению, ты должен был, разделив, раздвоить каждого, поставить его перед самим собой — эти несчастные еще не знают, что в одной плоти носят они две жизни. Так откуда же им теперь знать, с кем ты призываешь их объединиться, кому предаться? Как научишь ты их своему языку, как насытишь их голодные желудки словом?

— Я в неприкосновенности донесу и до них твое слово. Укажу им путь, как мало употреблять пищи и в объеме насытиться. Я насыщу их алчущие чрева верой твоей, взращу мир на хлебе твоем. Да будет вечно имя твое у всех на устах!

— Теперь же ты подражаешь мне. Подражать значит не служить, а считать себя ровней мне. Кто ты такой, чтобы от имени моего насыщать людей, взращивать мир! От меня путь идет вовсе не к чреву, я не вмешиваюсь в дела утробы, я занимаюсь душами человеческими.

— Насытив их, я должен замесить их сердца на вере твоей. И тогда они хорошо будут слышать слово твое.

— Тебе никогда не насытить их. И голод, и сытость — равно убьют их. Не тебе дано вмешиваться в дела мира, каждый и без тебя найдет себе кусок хлеба. С одного склона горы ты не увидишь противоположного, как же тебе увидеть все беды мира? Лишь я могу зреть мирские горести и исцелять их, потому что я создал этот мир, я связан нитями с каждой его пылинкой. Тебе никогда не быть ровней мне! Творя выходящее за рамки моих повелений, ты противопоставляешь себя мне. Вижу, ты и этих несчастных хочешь заставить поклоняться своему Богу, только не забывай: поклоняющийся чужому Богу утратит своего! Каждый возвышается, лишь держась за своего Бога, каждый вознесется лишь на крыльях своего Бога. Другой может лишь разбудить Бога этого человека. Каждая книга нужна лишь для того, чтобы пробудить еще не написанные книги, несказанные слова.

— Я хотел, чтобы они узнали тебя…

— Научи их вначале узнавать самих себя!

* * *

И исчезло между ними разделение. Тело каждой каплей крови, каждой клеточкой своей предалось духу, преисполнившись силой духа, утратило оно свою силу, вес, запах, боль, страх, и, став иссохшим листом, оно воспарило над землей. И обретенная страна, и мир, где жили его потомки, стали меньше пылинки и пропали из глаз. Подобно солдатам в строю, прошли перед ним миры. И не знал он, сам ли обходит мир или это миры, прорезая мрак, устремляются к его стопам. Оказалось, что свой шатер он разбил в столице мира, и мир, устремив туда взоры, ждал спасения…

Кровь стыла в жилах, грудь не вздымалась. Пробудилось все, с помощью чего дух мог выразить себя — видели глаза, звучал голос, говорил язык. Но это нельзя было назвать ни зрением, ни речью — взгляд видел даже самую маленькую свечку, горящую на краю мира, голос, слово, мыслью одной, беззвучными волнами разливались по миру. Остальное все молчало — тело умерло.

Впрочем, ему и в голову не приходило размышлять, жив он или умер, ибо тело забыло вкус ощущения смерти — страх смерти. И сама смерть застыла в теле, смерть перестала убивать. Пройди хоть тысяча лет, тело сохранит этот возраст, этот облик. И отныне оно не посылало в мозг ни вестей о своих желаниях, ни новых повелений. Одна лишь мысль жила теперь в его голове:

— Я — Бог, я бессмертен, я существую, я буду… Весь мир произошел от меня и в меня же вернется… Я — владыка мира… Я — Бог…

И, проходя сквозь миры, эта мысль отзвуком чужого сердца, чужих слов возвращалась к нему:

— Ты — Бог, ты бессмертен, ты сущий, ты будешь вечно… Мы все вернемся в тебя… Ты — место нашей встречи, ты — наш владыка… Ты единственный сущий в Ничто… Ты — Бог…

* * *

А наутро, вскричав, как новорожденный, он вернулся из сна в явь. И когда вновь возвратилось к нему дыхание, кровь, забурлив, ударила в голову, бремя тела стало невыносимо тяжелым, вернулся страх, и он, как старое дерево, упал на землю и разбил себе лицо. Члены судорожно задрожали, глаза вращались, изо рта повалила пена. Он старался дрожащими руками и ногами отогнать, отдалить от себя дух свой, испугавшись Бога, он выталкивал его из себя наружу.

Сбежались внуки и с трудом привели его в себя. Очнувшись, он долго непонимающе глядел на них покрасневшими выпученными глазами, потом же, поняв, где он, преклонил голову на подушку, дал отдых телу. И до тех пор, пока сон не одолел его, он рассказывал внукам об аде, который узрел в глубинах своего тела, на миг отделившегося от духа. Он рассказывал, и дрожь била его тело, он испытывал теперь иной страх перед Богом.

Завершив же свой рассказ, он поднялся, чтобы испугать потомков, которые были объяты дымом адова огня, его оставленного Богом тела:

— Пожелавший отвернуться от моего Бога сам проложит себе дорогу в ад!

С трепетом внимали ему внуки. Их состояние было очень похоже на недавние муки патриарха…

* * *

Ночью же он вновь стоял лицом к лицу с собой на горе.

— Что ты хотел сделать? — вопросил Господь. — Пытался изгнать меня из себя?

— Воистину, — стыдясь, признался раб, — после увиденного вчера я возненавидел тебя. Ты едва не убил меня!

— Но ведь во время нашей прогулки ты не боялся…

— Не боялся, ибо не в себе был.

— А теперь боишься?

— И сейчас не боюсь, однако днем боялся. Боялся тебя. И пытался руками и ногами изгнать тебя из себя.

— Знаешь ли ты, что мой уход означает твою смерть?

— Теперь знаю, но тогда не ведал. Если б знал, то не стал бы так стараться умереть.

— Смешно: страшась смерти, ты пытаешься отдалить меня от себя — и не понимаешь, что тем самым приближаешь смерть. Попробуй же теперь разберись, бежишь ли ты от смерти или стремишься к ней?.. Несчастный, как же мало ты знаешь о себе! Как бы ты жил в этом мире, не будь меня?!

— Каждое желание влечет меня к смерти — сейчас рядом с тобой я сознаю это. Однако нет у меня иного пути…

— Я показал тебе самую безболезненную, самую прекрасную смерть. Теперь же выбирай сам.

— Это верно, я постиг счастье, которое и не приснится ни одному смертному. Я увидел жизнь без смерти, прожил эту жизнь, вкусил ее. Но по своей воле я не могу подступиться к дарованной тобой смерти. Я не хочу смерти извне, хочу умереть своей смертью. Ты же не оставляешь меня.

— Так скажи, что сделать мне, как быть, чтобы ты признал меня собой, чтобы не строил границ между собой и мною?

— Дай мне вновь вознестись к небесам. Дай еще раз увидеть ту вечную жизнь. Дай вновь наполниться тобой, чтобы хоть на миг отпустила меня рука смерти. Дай мне в этом полете расколоться на куски, вырваться из тенет, пылью рассыпаться в черном небе. А потом ты сметешь с небес ту пыль и ничто обратишь в ничто. Да останется тебе бытие твое. Аминь!

* * *

Жители недавно покоренной страны гибли от голода, как мухи. Была засуха, земля не родила хлеба. Его потомки обходили дом за домом, учили изрыгающих голодную пену, сжимающих голодные животы людей довольствоваться малым — рассказывая, что, побеждая собственную жадность, умеряя свой аппетит, человек может утолить голод единственным зернышком, одним фиником. Так они хотели бороться с голодом. Однако умирающие гнали их с порога:

— Вы обещали нам хлеб, — говорили они, — а сейчас учите, как добровольно умирать от голода.

Так они, не желая добровольно предаваться смерти извне, гнали эту смерть, являющуюся к ним в человеческом обличье, забрасывали ее камнями. Потом укрывались каждый под своим кровом, опускали головы на колени своей смерти, ибо хотели предать свою жизнь собственной смерти…

* * *

Как-то ночью его хижину сотряс вопль о помощи одного из жителей голодающей страны. Он в это время, мыслями обращая грезы души своей в слова, вырисовывал изображения тех слов на бумаге. Человек тот, целуя землю, по которой ступала его нога, омыл слезами пыль с его ног.

— О пророк, я пришел к тебе, — сказал он. — Из семерых моих детей четверо умерли от голода, трое — находятся при смерти. Горе мое столь велико, что даже голод мне не страшен, в сравнении с моим горем умереть от голода было бы для меня величайшим счастьем. Помоги мне, о пророк, спаси моих детей! Дай нам хлеба, пророк!

— Внемли мне, сын мой, — он поднял сломленного горем человека, распростершегося перед ним, — хлеб не спасет от голода. Не хлебом насытится человек, а словом Божьим. Если б хлеб спасал от голода, то нашедшие его не умирали и не было бы на земле столько смертей и утрат.

И он подарил несчастному три изречения.

— Прочитай их детям своим. Пусть пробудятся их уснувшие души. Да поможет им их Бог!..

* * *

И в следующую ночь вновь пришел к нему отец голодных детей, и потрескались стены от его вопля:

— Я прочитал на ухо моим детям твои слова, о пророк, каждое слово твое влил в их разум. Однако не помогли им твои слова, еще один из моих младенцев умер, о пророк. Заклинаю тебя твоим Богом, помоги нам, дай нам хлеба, о пророк!

Поднялся он и одарил несчастного отца еще двумя изречениями:

— Сын мой, голод и болезни, подобно жадности и страху, — суть сила и оружие тела. Выхватив это оружие из его правой руки и переложив в левую, мы не спасемся от атаки нашего тела. Лишь Бог спасет нас от нападений дьявола. Читай эти изречения, не переставая, своим детям. Пусть слово Божье укрепит их дух…

* * *

Наутро страдающий отец застал его за трапезой.

— Еще один из моих детей умер, о пророк. Спаси же от смерти хоть последнего из моих детей. Не дай прерваться роду моему, о пророк, дай нам хлеба!

Кусок застрял у него в горле, жемчужины слез засверкали в его бороде. Он призвал слугу, велел собрать все съедобное в своем доме, и сам вместе со скорбящим отцом отправился спасать умирающего ребенка…

* * *

А ночью он опять проклинал себя:

— Не говорил ли я тебе, что нет милосердия без любви? Не говорил ли, что помощь, исходящая не от меня — не помощь, а бессилие, самобичевание, ограбление себя, хлеб, данный не мной, — не хлеб, а яд?! Не говорил ли я тебе, что, пока не предашь себя мне, не обрести тебе покоя? Не говорил ли я?!

Шериф Агаяр (род. 1976)

«БУДРУДУМ!!!»

© Перевод П. Ахундова

Хоть я и бодрствую наполовину, но разумеваю моментально. Это был пушечный грохот. Пушечный грохот… Если даже пропустить мою память через жернова ручной мельницы, этот грохот не пройдет мимо моих ушей.

…На Физулинском базаре я купил королек и, вытерев с него пыль об рукав пиджака, едва надкусил его, как вдруг поднялась паника, словно все произошедшее непосредственно было связано с моим надкусом. Все вокруг перемешалось: беготня, погоня, нападающие, встающие, спотыкающиеся, кричащие, стонущие… Вдруг: «Будрудум!!!» Вслед за этим грохотом послышался дикий гул, разрывающий слух… И снова город подвергли пушечной стрельбе. Бежать не представлялось возможным. Каждый застывал на своем месте, обхватив руками голову. Я посмотрел в ту сторону, откуда доносился грохот, однако ничего не было видно. Ужасный гул придавил мои плечи книзу, и я присел. В этот момент второй грохот и второй гул взяли в свои объятья полость небесного пространства. В течение времени, меньшего, чем секунда, я почувствовал, как что-то черное пролетело над городом. Помимо гула, послышался взрывоподобный звук, город затрясся. Я начинал уже бояться. По всему было видно, что армянские военные, закрепившиеся на одной из стратегически важных высот на севере города Физули, достаточно точно определили координаты базара. И, как назло, был воскресный день, и базар был до отказа переполнен людьми. Любой снаряд, упавший на территорию базара, в мгновение ока мог послужить причиной тяжелых последствий, а одним из людей, на голову которого мог упасть снаряд, мог оказаться и я.

Все жители Физули по звуку и грохоту могли определить пушку, град или миномет. Они могли также отличать звук истребителя от других летающих аппаратов. В этом смысле слух населения города заслуживал похвалы. Однако следует отметить, что истребитель — это такая каверзная штука, что его ракета достигает цели раньше, чем ее звук. А если выразиться точнее, до цели доходит ракета, затем он сам, и лишь после этого его звук. В связи с тем, что пущенные им ракеты ценятся больше жизни людей Карабаха, тех, кто боялся истребителей, считали невеждами.

В течение долгих месяцев, прожитых мною здесь, я успел привыкнуть ко всем звукам и грохотам разных видов оружия. Прежде чем раздавался звук стрельбы, я произносил про себя: «Пэка… Автомат… Град…».

К тому же во мне выработались действия и поведение, соответствующие каждому отдельному звуку: если произведен выстрел из пушки или града — ложись на землю, услышал звук автоматной стрельбы или шум танков — беги, так как это уже говорило о непосредственной близости врага. Но самое лучшее — живи в таком месте, где ты не будешь слышать ни один из этих звуков…

Эеееее… Лично я бегал немало! К тому же — нагишом. «Армяне пришли!!!» — после того как посреди ночи ты слышишь этот полный ужаса голос, то забываешь и про родных, и про одежду.

«Будрудум!!! Угххгхххугххууу… Бышшшш!!!»

Поднимаюсь в панике.

«Дам! Дам! Дарам!»

Это мой сын. Распределив и расставив отделение игрушечных солдат, купленное им в игрушечном магазине на «Эльмляр», на самых стратегически важных высотах дивана и кровати, он опять ведет самый настоящий бой. Как я ни старался, я не могу заставить ребенка бросить эти его повадки. Он уже надоел мне. Что поделать, ребенок есть ребенок… Никак не могу ему втолковать. Не могу втолковать ему: «Почему ты шумишь, если видишь, что твой отец спит».

А что, если я боюсь?! Что, я не человек? Кто может не бояться пушек и градов? Это тебе не разборка какая-нибудь! Что ты сможешь сделать, если в тебя попадет снаряд?!

«Тр… Тррр… Тэрэрэрэ… Дам!»

Я знаю, что это танк.

«Сынок, дай поспать!» Да куда уж там поспать…

Вблизи деревни Вейсаллы Физулинского района находилась одна ферма. Каждую осень мы перекочевывали в сторону этой фермы в верховья ущелья на севере Хараминской равнины. Внезапно перед нами появился танк и, тарахтя, остановился возле нас. Правда, танк я видел впервые. Как он безобразно грохотал и шумел! Я даже немного испугался. Увидев, что это свои, я немного пришел в себя. Как только танк остановился, из него на землю выпрыгнул один солдат и, не поздоровавшись с нами, выбрал одну из лучших овец, взял ее под мышку. Наш председатель закричал:

— Эй, что ты делаешь?!

Ответа не последовало. Солдат опустил овцу в танк, а затем и сам в нем исчез. Председатель осадил коня прямо перед танком.

— Сынок, это же колхозное животное, вы что делаете?

С грохотом и шумом танк двинулся прямо на председателя. Он не отступил, а еще тверже осадил коня прямо напротив танка.

— Отдайте овцу, сукины дети! Что это за безобразие?!

Бац — он ударил палкой по танку. Танк заревел, словно от боли, дым двигателя перемешался с пылью. Конь председателя сильно испугался. Глядя вслед удаляющемуся танку, председатель выплюнул:

— Вашу мать… Если у вас есть достоинство, вы бы лучше за Ходжалы отомстили.

Впоследствии мы узнали, что в этом танке были солдаты, несущие воинскую службу в Нижнем Вейсаллы. В этом районе был всего один танк. Поэтому они прямо на глазах людей безобразничали и мародерствовали. Когда армяне атаковали Нижний Вейсаллы, так и не сумев завести этот танк, они бежали, оставив его в деревне.

«Та-та-та-та…»

Что за напасть:

— Сынок, дай мне сомкнуть глаза, — говорю я. А сам про себя думаю: «Это автомат. Интересно, как это маленький паразит научился так точно подражать звукам различных видов оружия?»

…Я возвращался с пастбища домой. Встретил всадника в военной форме, с автоматом в руках. Взглянув на меня сверху вниз, он сказал:

— Вечером ваши ребята вели стрельбу над нашей фермой. Они подтрунивают над нами. Сейчас я убью тебя, чтобы это послужило им уроком.

— Брат, клянусь аллахом, я не имею об этом никакого понятия.

— Заткнись, пацан! Будет впредь знать ваш председатель, как бить палкой моего дядю.

— Но ведь это председатель ударил, так его и убивай.

— Ты не родственник ему, я тебя убью. Смотри вон туда, — он показал рукой в сторону деревни Эмралылар, — знаешь, сколько там погибает людей каждую ночь? Ты будешь одним из них…

Он направил дуло автомата в направлении моих ног. Я был растерян и сбит с толку, и тут же посыпались пули. Пыль и почва, мелкие камушки из-под моих ног поднимались и трепались по моему лицу, я зажмурил глаза, мне показалось, что я уже умер. Я услышал только громкий хохот человека, стоящего передо мной. Постепенно его хохот смешался с топотом конских копыт, ослабел и пропал вовсе. Минут десять я не мог двинуться с места и прийти в себя, словно кто-то пригвоздил мои ноги к земле.

«Та-та-та-та…»

Что ни говори, но автомат — это очень мощное оружие. Иногда я думаю о том, сколько вреда причинил человечеству этот подлец Калашников. Возможно даже, что в мире нет другого подобного оружия, истребившего столько людей, как изобретенный им автомат. К тому же автомат гораздо больше гоготал в руках несправедливых и пристрастных людей.

Думая об автомате, я вспомнил, что в Агджабеди когда-то жил один известный человек — фронтовик Мамед (то есть член партии Народного фронта Азербайджана). Свергнув райком, он некоторое время удерживал всю власть в своих руках. Долгое время пулевые отметины автомата Мамеда были «украшением» здания Исполнительного комитета Агджабединского района и постамента памятника, стоявшего под зданием. Я иногда подолгу смотрел на эти пулевые отметины и даже поглаживал их! Эти следы от автоматных пуль казались мне все еще горячими. Словно Самед Вургун написал свои известные строки именно здесь: «Пули на холодных стенах…». Раньше перед зданием стоял памятник Ленину. Люди поговаривают, что Мамед обстрелял и его голову. Затем срезали верхнюю часть памятника чуть ниже плеч и сделали из него памятник Мамедэмина Расулзаде. «В груди Расулзаде в Агджабеди трепетало сердце Ленина». В нижней же части памятника красовались пулевые украшения фронтовика Мамеда… Места попадания автоматных пуль на белом мраморе были подобны распустившимся бутонам цветов.

«Ууууууу… Уууууу…»

Это, наверное, самолет… Истребитель. Однако мой сын не совсем точно подражает звуку истребителя. Звук истребителя как-то завихряется, изгибается и, по мере отдаления, гудит еще больше.

…Наши планировали атаку на деревню Хога Физулинского района, захваченную армянами. План был таков: сначала истребители поднимаются в воздух и подвергают деревню бомбардировке, затем движутся танки и БМП, а вслед за ними идет пехота. Ни истребители, ни техника не были пущены в ход, вперед пошли лишь солдаты. Дорогой ценой, ценой потери одного солдата на каждый метр земли, вошли они в деревню. Не попробовав белого вина, оставленного бежавшими армянами, штурмовики поднялись в воздух из Евлаха. Ввиду того что связь с воздухом не смогли наладить, им не смогли сообщить, что в деревне находятся наши. Евлах молчал… Это молчание нарушили бомбы, обрушенные штурмовиками на деревню Хога. Штурмовики были арендованы у русских за баснословную цену. У нас не было возможности покупать штурмовики и не было людей, умеющих ими управлять. Говорят, что русские намеренно истребили наших… Еще до захода солнца армяне вновь вошли в деревню Хога и овладели всеми ее стратегически важными высотами.

«Вчхчхчхчх… ыыыыынннн!..»

А это военная машина — русский «Урал» …

…Ходжавендские беженцы сопровождали отару овец, движущуюся по асфальтовой дороге между Агджабеди и Тахтакерпю. Неожиданно из-за поворота с ревом вынырнул один из этих «Уралов». Пастухи еле успели разбежаться по обе стороны дороги. Не замедляя скорости движения, «Урал» вклинился прямо в центр отары. Попавшие под колеса «Урала» овцы и ягнята, словно тряпки, ударяясь об его подкрылки, разбрасывались им по сторонам. Разделив все стадо на две части, «Урал» удалился.

Несколько пожилых мужчин отправились в штаб армии, расположенный в районном центре, чтобы выяснить причины произошедшей аварии. Начальник штаба никого не принял. Вечером один из пожилых мужчин настиг его при выходе с работы:

— Товарищ майор, дорогой, хозяева этих овец сражаются с врагом в Куропаткино. Их семьи и дети кое-как прокармливали себя пропитанием благодаря этим овцам, что нам теперь делать?

— Послушай, мужчина, ты сам хорошо понимаешь, что такое военное положение? Ежедневно к нам привозят сотни трупов, а ты печешься о каких-то двух-трех паршивых овцах.

— Клянусь вам, товарищ майор, мы в очень затруднительном и даже безвыходном положении.

— Что ты за человек! Машина, действующая согласно приказу, не может задерживаться! Что делала отара на асфальтовой дороге?!

— Но, милый мой, другой же дороги там нет.

— Иди, иди отсюда, не занимай мое время таким пустяками.

Оттолкнув в сторону мужчину, он приблизился к машине марки УАЗ. Мужчина не стерпел:

— Сволочи! Чтобы вы все подохли! Я отправлюсь прямо к президенту.

— Что хочешь, то и делай, но не разбрасывайся неприличными словами! Иди, иди…

Солдаты, стоявшие перед штабом, насильно выпроводили мужчину за ворота. Мужчина прислонился к одному из деревьев на тротуаре, глубоко вздохнул, затем посмотрел на своих товарищей, стоявших с опущенными головами, и сказал:

— Будь она проклята, эта судьба!

«Там-тарам-там-тууууум!!!»

На сей раз я не сдерживаюсь и совершаю самую настоящую атаку на военнослужащих своего сына. Наступив ногой на солдат, спустившихся с высот и выстроившихся в ряд на полу, я раздавливаю их, совершив один разворот кругом. А нога у меня, дай боже, сорок четвертый размер! Солдаты с оторванными головами, вывернутыми ногами, с упавшими автоматами… Военную технику я не трогаю. Как бы то ни было, самое главное — живая сила. Кто будет стрелять из пушек и из градов, если не будет людей?! Затем, собрав в охапку этих изувеченных игрушечных солдат, я разбрасываю их по углам маленькой комнаты общежития… А командиру подразделения даю пощечину:

— Вставай, одевайся, и ешь кашу! Не действуй мне на нервы!

И, конечно же, восстановив военное перемирие, я иду в комнату и спокойно продолжаю спать…

Действительно, правы те, кто говорит, что самая хорошая оборона — это атака. Я настолько утихомирил сына, что он не мог и пикнуть. Однако, когда я узнал, что он вновь хочет провести мобилизацию своих игрушечных солдат, у меня начались колики в селезенке. Об этом меня известила жена. Моя жена играет в нашем доме роль СМИ. Ежедневно вечером она рассказывает мне и членам семьи о разных новостях: перегорела лампочка, не работает видео, продают комнату в общежитии, поднялось давление у мамы, кончился хлеб и так далее. Должен сказать, что мы живем в непосредственной близости от моей тещи. Можно сказать, что живем вместе… Нас разделяет лишь стена. Должен заметить, что жить в непосредственной близости от тещи и тестя — это почти одно и то же, что соседствовать с такими странами, как Иран и Россия. В любое время они могут передавать сенсационные новости «СМИ страны», суют свои носы в «страны» для разрешения тех или иных вопросов в свою пользу, пользуясь для этого всевозможными внутренними конфликтами. А это, естественно, расшатывает политические устои мужской власти. Как бы то ни было, мужчина является главнокомандующим семьи. В руки жены можно передать всю власть — даже пост министра финансов, ей можно доверить даже государственную казну, но должность главнокомандующего уступать ей ни в коем случае нельзя! Хоть я и не служил в армии, в таких делах я имею большой опыт.

Должен признать, что мои тесть и теща, примерно так же как Иран и Россия, всегда настроены недоброжелательно по отношению ко мне и всегда бывают на стороне своих дочерей и внуков. Поэтому в связи с тем, что я провел жесткую политику в вопросе этого перемирия, они предъявили мне мягкую ноту:

— Не обижай ребенка. В его годы ты не умел даже штаны расстегивать.

Мои родственники, то есть мои родители, выступают в качестве международных организаций, так как живут вдалеке от нас — в районе, и изредка приезжают к нам. С виду хоть они и считаются с Россией и Ираном, поддерживая моих жену и сына, внутренне они принимают мою сторону, ибо семьей я управляю именно так, как они того хотят. Если требуется, при помощи «полиции», то есть при помощи больших и сильных кулаков, я обеспечиваю полную и окончательную победу над женой. Однако, несмотря на все это, я, не превышая норм приличия, смотрю сквозь пальцы на акции протеста жены, ее шушуканье с соседями, и даже позволяю ей иногда плохо обо мне отзываться. В любом вопросе я вначале оцениваю ее голос, выслушиваю ее предложения, в конечном счете делаю все так, как считаю нужным сам.

По последним сведениям, полученным мною от жены, в подразделении моего сына, помимо погибших, получивших те или иные увечья и раны, есть и пропавшие без вести. Погибшие и раненые были найдены все. А с пропавшими дело обстояло гораздо хуже, так как в нашей комнате стояли высокие и тяжелые шкафы, и игрушечных солдат, находившиеся между шкафами и стенами, невозможно было из-под них достать. К тому же, по-моему, во время операции окна были распахнуты. Полагаю, что часть пропавших солдат была выброшена мною в окно — под колеса машин. Мой сын отчаялся и потерял все надежды. Для восстановления подразделения ему требовалось некоторое время. Конечно же, пользуясь перемирием, он мог провернуть свои дела. Для этого он должен был направить все свое внимание на такие безобидные вещи, как садик, школа, азбука. Моей конечной политической миссией являлось именно это. И я преуспевал в этом!

В один прекрасный день мой шурин привез к нам домой целый пакет игрушечных солдат, техники и военного снаряжения. Сын прыгал от счастья и радости. В связи с тем, что СМИ, оппозиция, Россия и Иран целиком и полностью были на его стороне, мне пришлось молчать. Как назло, мне, международные организации также приняли сторону моих жены и сына. Я остался в полном одиночестве.

Чего только не было в кульке, принесенном моим шурином: солдаты трех-четырех подразделений, три штурмовых самолета, один танк, четыре пушки, одиннадцать военизированных машин, множество гранат, мин, пистолетов, автоматов и пулеметов, даже овчарка… Помимо всего этого здесь были мешки с песком для оборудования окопов и траншей и др. Это было явное и открытое военное вмешательство. А беспристрастная и молчаливая позиция международного мира ко всему происходящему явно указывала на историческую несправедливость.

Теперь каждое утро между мной и сыном происходит следующий диалог. Он — изо всех сил, а я, полусонный, про себя…

— Будрудум!!!

«Пушка».

— Тр… Трр… Тэрэрэрэ… Дам!

«Танк».

— Та-та-та-та…

«Автомат».

— Вгхгхгхгх… Ыыыыннннн!!!

«Это „Урал“, досадивший ходжавендцам».

— Ииииииииии…

«А это штурмовики, поднимающиеся из Евлаха и летящие в направлении деревни Хога».

Примечания

1

Богатырь.

2

Дыга (арм.) — парень.

3

Гурбанын олум (азерб.) — паду жертвой ради тебя.

4

Цов (арм.) — море.

5

Братец, племянник.

6

Разновидности пельменей.

7

Кази — судья, разбирающий дела на основе религиозного права.

8

Молла — мулла, служитель религиозного культа у мусульман.

9

Пендир — сыр домашнего изготовления.

10

Сорт яблок.

11

Могол — так называют азербайджанцев лезгины.

12

Мюрдашир — мойщик трупов.

13

Меджнун (безумный) — герой популярной на Востоке легенды, страстно влюбленный в Лейли.

Content

Антология современной азербайджанской литературы

Преображение Предисловие

Исмаил Шихлы (1919–1995) В КЕРЧЕНСКИХ ВОДАХ © Перевод Э. Ахундова

Иса Гусейнов (1928–2014) САЗ © Перевод Т. Калягина

Сабир Ахмедли (1930–2009) ПЕРЕД ВЗЛЕТОМ © Перевод С. Мамедзаде

Иси Меликзаде (1934–1995) ТАЛИСМАН © Перевод Д. Каракмазли

Юсиф Самедоглу (1935–1998) ВЕСНОЙ В ЖЕМЧУЖНОМ ОВРАГЕ © Перевод Г. Кахраманова

Максуд Ибрагимбеков (род.1935) УЮТНОЕ МЕСТО В СКВЕРЕ

Фарман Керимзаде (1937–1989) СВАДЕБНЫЙ БАРАШЕК © Перевод М. Гусейнзаде

Анар (род. 1938) НАВАЖДЕНИЕ © Перевод Ч. Абдуллаев

Шахмар (1939–1989) ПОТЕРЯ © Перевод Д. Каракмазли

Азер Абдулла (род. 1940) ПОЕЗД, ШЕДШИЙ В ГАМАРЛИ… Рассказ-быль © Перевод С. Мамедзаде

Эльчин (1943) СУДЬБА КАЩЕЯ (маленькая повесть) © Перевод А. Мустафазаде

Мовлуд Сулейманлы (род.1943) ШАЙТАН © Перевод Т. Калягина

Сара Назирли (1944–2014) МУЖЧИНА СТАРОЙ ЗАКАЛКИ © Перевод М. Гусейнзаде

Сейран Сахават (род. 1946) КРИВОШЕЙ © Перевод Н. Агасиев

Мамед Орудж (род. 1947) НАДЕЖДА © Перевод П. Ахундова

Натиг Расул-заде (род. 1949) ДОРОГА В АД (триптих)

Камал Абдулла (род. 1950) ЛАБИРИНТ © Перевод А. Мустафазаде

Рафик Таги (1950–2011) ОШИБКИ МИКЕЛАНДЖЕЛО © Перевод Н. Мамедов

Сафар Алышарлы (род.1954) БРОКЕР ХАНЧАЛОВ © Перевод П. Ахундова

Садай Будаглы (род. 1955) ПОПУТНЫЙ РАЗГОВОР © Перевод П. Ахундова

Афаг Масуд (род.1957) ИОАНН II (роман-рассказ) © Перевод П. Ахундова

Нариман Абдулрахманлы (род.1958) БАБОЧКА © Перевод П. Ахундова

Аждар Ол (род. 1958) ТАБАЧНАЯ ГАВАНЬ © Перевод Н. Агасиев

Яшар (род. 1963) ГРОБ © Перевод П. Ахундова

Этимад Башкечид (род.1966) ВЕЛОСИПЕД © Перевод П. Ахундова

Фахри Угурлу (род. 1968) ПРОРОК © Перевод М. Гусейнзаде

Шериф Агаяр (род. 1976) «БУДРУДУМ!!!» © Перевод П. Ахундова

Примечания