Олег Нестеров

Небесный Стокгольм

© Нестеров О. А., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Вообще система вас угробить может только физически. Ежели система вас ломает как индивидуума, это свидетельство вашей собственной хрупкости. И смысл данной системы, может быть, именно в том, что она выявляет хрупкость эту, сущность человека вообще, наиболее полным образом.

Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским

О действующих лицах

В моей книге действующие лица являются вымышленными, но некоторые из них имеют связь с реальными людьми. Они имеют схожие биографии, у них одни и те же профессии, часто с ними происходят события, происходившие с их прототипами на самом деле, порой они даже связаны творческими работами, о чем я обязательно сообщаю отдельно. И все же это придуманные мною персонажи.

Все они – порождение моей фантазии. Они не отражают какие-либо мои суждения относительно реальных людей, на месте которых они оказались. Никакие характеристики, качества, действия, мысли, намерения, высказывания и мнения этих персонажей не следует принимать за указание на характеристики, качества, действия, мысли, намерения, высказывания и мнения реальных личностей.

Часть первая

1962

Глава 1

Дом был красивый, но с бородавками. Чудной, огромный, непонятно из какого времени, своим парадным фасадом он был почему-то развернут в переулок. По нижним трем этажам шли каменные пупырышки, некоторые окна смотрели будто бы из-под бровей с кокетливыми стрелочками, а на самом верху между нарисованными в стиле ар-деко растениями были вплетены серпы и молоты.

– Немцы старались, достраивали в 44-м, – пояснил Антон. – А вообще-то, тут вместо переулка до войны планировалась магистраль, два вокзала соединяла бы напрямую, Северный и Западный.

– Северный – это Ленинградский или Ярославский? – спросил Петя.

– Северный – это Северный, – улыбнулся Кира. – Ты бы других сейчас и не знал.

Они шли нагруженные бумажными пакетами и авоськами – к новогоднему столу нужно было докупить всякой всячины, – и после работы они завернули к себе в «сороковой».

Им открыла высокая крупная девушка. Подставила щеку Антону и строго представилась:

– Вера.

Захотелось сразу снять ботинки.

В коридоре показался бородатый парень в очках, похожий на геолога.

– Старик, и ты собираешься на ней жениться? Она же тебя рожать заставит. Я тут за три часа выучился и яйца взбивать, и морковку тереть.

– Эдик, мой одноклассник. – представил его Антон. – Мы и в Бауманке с ним вместе учились, только он на прикладной математике. Кибернетик.

– Я не кибернетик, я программист, – обиделся Эдик. – Меня тела машин не интересуют, я про их души.

– Его послушать, так будущее уже наступило. Рассказывает какие-то небылицы. Взял и уехал в Академгородок.

На кухне хлопотала еще одна девушка, Пете она сразу понравилась, что-то от нее такое шло. И платье на ней было необычное. Петя только задумался на секунду, как правильней нужно было бы его снимать.

– Это по твоей части. – Вера дала ей красную рыбу, и та стала ее стремительно разделывать. – Катя, моя подруга. – Она заметила Петин взгляд. – А вообще она классная портниха. В нашем доме ее ателье, обшивает целое министерство.

– И тебя заодно, – улыбнулась Катя.

– Ей месяц назад дали комнату в соседнем подъезде. Счастливая, теперь ходит на работу в тапочках. – Вера вдруг замерла и громко крикнула: – Антон, шампанское. На балкон! Все ведь в последнюю минуту, – объяснила она. – Вчера его родители взяли и укатили за город. Вот и гуляем.

Раздвинули стол, быстро перетащили всю еду из кухни. Но садиться было никак нельзя – ждали Мухина и Белку.

В дверь хаотично зазвонили.

– Ну что, узнали, что я вам сыграл на этот раз?

Вероятно, это и был тот самый Мухин.

– Впечатление, что еле до туалета терпишь.

– Эх вы… Это же «Бессаме мучо»! Вот она попросила.

В квартиру впрыгнула девушка в белой шубке из искусственного меха.

– Белка! Ну где тебя носит? – Антон был строг.

– Скажи спасибо, что вообще пришла. Иди лучше погрози с балкона – там стоит один недоверчивый. Я ему сказала, что ты мой муж и его убьешь. А с Мухиным мы у лифта столкнулись. Пока ехали, даже уходящий год немного проводили.

– Мухин, а что же ты без гитары-то?

– Верунчик, а давай я тебя заставлю в новогоднюю ночь на счетах щелкать.

– Я, между прочим, не бухгалтер, я экономист.

– Всякий раз, как увидишь меня с гитарой, знай, я при исполнении.

* * *

Провожали Старый год, было что провожать.

– Редко бывает, когда год остается в нашей памяти одним-единственным событием. Плохим или хорошим. – Антон поднял бокал. – А этот был именно таким.

Чокнулись.

– А мне не кажется это таким уж очевидным, – не согласилась Белка. – Ну, полетел человек в космос, ну и что? Мы что, помним, когда кто-то впервые в пучину морскую спустился? Или на лыжи встал?

– Небо-то опустело, – улыбнулся Кира. – Раньше там ангелы летали, Бог на облаке сидел. Всех разогнали. Теперь нужно его как-то заселять.

– Первый пошел. – Мухин разлил всем по второй.

– А вам не кажется, что важнее в уходящем было другое? – спросил вдруг Кира.

– Ты про новые деньги? – Вера неодобрительно посмотрела на него, как будто бы он все это затеял. – Еще разок такое сделаем – можно будет на рубль целый месяц жить.

– Я про обратный отсчет. Через двадцать лет будем жить в новом обществе. Время, между прочим, уже пошло.

– Начнем творчески преобразовывать мир.

– Я его уже и так творчески преобразовываю, – пожал плечами Мухин, – музыку играю.

– А я платья шью, – сказала Катя.

– А я железо думать заставляю. – Эдик, видимо, своей работой очень гордился.

– Мухин, ну ведь ты только за деньги играешь, на работе. – Антон поддержал Киру. – И Катя за красивые глаза платья вряд ли кому пошьет. А речь-то идет о том, чтобы труд не разделять с досугом. Что бы все удовольствие получали, работая. Процесс интересней результата.

– Слышали, есть такая мудрость китайская, что-то типа: «Желаю тебе найти такую работу, чтобы не понимать, когда у тебя выходные, когда будни»? – спросил Петя.

– Утопия очередная. – Мухин поднял свою рюмку. – Кончится тем, что все на гитарах начнут играть. В лучшем случае. Давайте-ка лучше за мир во всем мире!

Выпили. Антон все никак не мог успокоиться:

– Вот смотри, Мухин, теоретически я могу Верой управлять разными способами. Могу силой – бить ее, к примеру, по вечерам.

Вера посмотрела на него с интересом.

– Могу на зависимость подсадить, скажем, от члена. Могу деньгами, в меха одевать и камешки навешивать. Могу, в конце концов, к попам отвести – ручная станет. Могу иногда страшные истории рассказывать о том, как баба-дура мужика потеряла. Причем все эти способы – уровни с возрастающей эффективностью. Но при этом на каждый из них мне нужно будет убивать все больше и больше времени. А есть способ абсолютно беспроигрышный.

– Это какой же? – спросила Белка.

– Да просто любить ее, – предположила Катя.

– Если мы начнем с ней одинаково на мир смотреть. Тогда мне ею и управлять не нужно будет.

– А при чем тут коммунизм-то? – не понял Мухин.

– Просто нужно очень много времени, чтобы нового человека воспитать и отстроить, – пояснил Антон. – Это никак не двадцать лет.

– Но с другой стороны, этот год может войти в историю именно как начало пути, – заметил Кира.

– Ну, хватит болтать! – Мухин начал открывать шампанское.

Все встали, уже били куранты.

* * *

Началось веселье. То ли все были голодные, то ли усталые, но спиртное подействовало быстро, через полчаса стол уже сдвинули, и начались танцы.

Мухин принес катушки с модными записями, у Антона недавно появился магнитофон «Gintaras» – прибалтийское производство, чудо советской техники, подмигивающее зеленым глазом.

Тон задавали Белка, была она, конечно, хороша, но Петя сразу сказал себе – нет. Какой смысл? Во-первых, это сестра Антона, во-вторых, ей явно нравился Кира, а в-третьих, шансы с такой всегда сомнительны. Рисковать в этом плане Петя не любил – когда решили сделать перерыв, сел на диван рядом с Катей.

– А я тут Хрущеву на гитаре играл, – вдруг сказал Мухин. – В подвалах Кремля. Мы с Гагариным ему песни пели.

– А он гопак танцевал.

– Да ладно вам. Я серьезно. Отыграли концерт в новом Кремлевском дворце, как раз когда съезд шел, а потом нас повели куда-то: Гагарина, меня, Капу и Выставкина с аккордеоном. Идем, идем, минут двадцать идем, спускаемся все ниже и ниже. Какие-то подземные коридоры, за каждым углом люди стоят. Чистые катакомбы. Привели в какую-то комнату, там стол накрыт, Хрущев сидит, дочь его, Рада, и Аджубей.

– Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей.

– Принц-консорт. Пардон, принц-комсорг.

– Дали выпить, бутерброд с икрой, потом Капа попела немного, а Хрущев ей – давай, мол, теперь мою. Посмотрел на Гагарина – только ты тоже пой. Тот меня приобнял, и затянули все вместе: и Капа, и Гагарин, и Хрущев, и я… Такой вот у нас хор получился. А потом Хрущев платком лысину протер и ушел в потайную дверь.

Антон поднял палец. Все умолкли.

– Жаклин в конце должна кричать: «Никита, Никита!»

Кира с Петей переглянулись и вдруг покатились от смеха. Все сидели, ничего не понимая, пока наконец Вера не сказала строго:

– Так, ну хватит уже. Давайте говорите, в чем дело.

– Вера, нет! – замахал руками Антон. – Это по работе.

– По работе? – заинтересовалась Белка. – Чем же, братец, вы там занимаетесь? Мне всегда казалась, что ваша организация серьезная.

– Старик, давай все-таки не при девушках. Пойдем покурим. – Кира поднялся с дивана.

– Эй, эй, мы так не договаривались! У нас тут Новый год и веселье, – не унималась Белка. – Братец мой смешно рассказывать не умеет, у него все, как из «Науки и жизни». Давай-ка ты.

Она потянула Киру за руку и усадила рядом. И тотчас залезла на диван с ногами.

Шансов устоять перед ней не было никаких. Кира сделал паузу, вздохнул и вкрадчиво начал:

– Жаклин Кеннеди выбрила лобок. Ее спрашивают: «Ты чего, мол? Некрасиво!» А она: «Муж очень пугался. Проснется ночью и кричит: „Фидель, Фидель!“». – «Ну и что, помогло?» – «Да не совсем. Теперь просыпается и кричит: „Никита, Никита!“».

Белка прыгала на диване, веселясь, Вера схватила Антона и попыталась его задушить. Катя просто смеялась, не стесняясь.

– Иди запиши! – попросил Антона Кира.

– Погоди. Вот тебя, Мухин, сразу определишь, на работе ты или нет, а про меня ведь ты никогда такого не скажешь. Вот вроде бы мы празднуем и веселимся, но при этом выполняем дело государственной важности. Понял?

– Ладно-ладно, туману-то напускать, больно важный стал. Вот прилетит Жаклин через год в Москву, вызовут опять в Кремль играть, тогда я вам и расскажу, что у нее и как.

– Мухин, а на чем ты играешь? – спросил Петя.

– На электрогитаре.

– Позови как-нибудь на концерт.

– А пойдемте шестого в кино, на премьеру? – предложила Катя. – По радио хвалили, говорят, актеры красивые и музыка модная. Фантастика, по Беляеву, «Человек-амфибия».

Танцы вспыхнули с новой силой.

Перед этим открыли «Массандру» из родительского бара, и девушки быстро прикончили всю бутылку. Первой вянуть на глазах стала Вера: весь день у плиты, плюс дебют гостеприимной хозяйки. Когда она заснула на диване окончательно, Петя с Антоном отнесли ее в чулан, где стояла тахта, на которой обычно останавливался родственник из Тамбовской области, привозящий осенью картошку и квашеную капусту. Ее там и положили, под железнодорожной картой Советского Союза.

Антон пригласил на танец Катю, Белка – Киру. Мухин вдруг засобирался – ему нужно было к молодой жене, та не захотела бросать в новогоднюю ночь родителей. Эдик поковырялся в мухинских записях, завел какую-то бесконечную катушку с очень медленной музыкой и слинял, потушив свет.

Через какое-то время растворились и Белка с Кирой.

Антон Катю из своих объятий не выпускал, спрашивал про платья, как она их придумывает, потом они немного обсудили и костюмы Жаклин, потом он стал требовать, чтобы Катя ему показала, каким образом она свое платье надевает, потому что эта загадка целый вечер не дает ему покоя.

Но для этого, конечно, его нужно было сначала снять.

Петя ушел на кухню. Луна светила в окно, внизу бегали девушки с бенгальскими огнями. Он взял початую бутылку шампанского, вышел потихоньку и вызвал лифт.

Глава 2

Обедать обычно ходили в пирожковую. Была у них, конечно, хорошая столовая, все свежее и недорого, а главное, без этих общепитовских фокусов. Но там было скучно, мужики взрослые со своими разговорами, а к ним присоединяться пока еще не хотелось. Зато до пирожковой – два шага. До улицы Жданова – бывшей Рождественки – и налево, на углу. Там напротив был Архитектурный институт, а поэтому всегда собиралось полно студентов, ну и студенток, конечно. Но приходили они туда не только за атмосферой, там было невообразимо вкусно. Смуглые немолодые женщины, скорее всего татарки, бойко раскатывали тесто, лепили пирожки, на десять копеек можно было взять порцию бульона, наваристого и душистого, и по семь копеек пирожков – сколько душа пожелает. И стоять за круглыми столиками под мрамор, смотреть в окно на прохожих, наблюдать сцены из студенческой жизни и просто разговаривать друг с другом. На это у них был целый час.

Но самое главное – именно здесь им приходили самые свежие мысли.

– Отжимаем Усатого и торжественный вынос тела.

– Институт стали.

– Институт лени.

– Совсем не смешно.

– Может, Электросталь в Электрохрусталь?

– А смысл?

– Ну, там типа Сталин, а тут Хрущев.

– Ага. Просто высший класс.

– Нет, ну ты послушай, хорошо же.

П: После XXII съезда Институт Стали хотят переименовать в институт Лени, а город ЭлектроСталь в ЭлектроХрусталь!

– Ну ладно. А что у нас сегодня на Лысого?

– Есть кое-чего. Про рыбаков, про Чомбе в шоколаде и про сраку.

– Зачем нам про сраку-то? Давай тогда еще раз по порядку.

П: Хрущев ловит рыбу. Два старых рыбака хотят его позлить. «Давай подойдем и спросим, как рыбка ловится». Если он скажет: «Хорошо», ты ответишь: «На дурака рыбка всегда хорошо ловится». Если: «Плохо», ты скажешь: «Где ж тебе государством управлять, когда рыбы наловить не можешь». Подошли, спросили. А Хрущев бодро, весело, жизнерадостно: «Шли бы вы, деды, в жопу!»

– Хмурое у нас было утро.

– Теперь второй.

П: Что такое Чомбе? – Это Хрущев в шоколаде.

– Катастрофа.

– Ну и последний. Могу не читать, мне кажется, лучше его забыть, как страшный сон.

– Нет, у нас же правило, даем шанс.

П: Летят в спутнике Хрущев, Кеннеди и Ульбрихт. Увидел Бог, что до него едва не добрались, и решил наказать наглецов. Взял Кеннеди за шевелюру и выбросил со спутника. Потом Ульбрихта за бороду – и тоже выбросил. Добрался до Хрущева. Гладил, гладил по лысине и говорит: «Это какая же зараза сраку подставила?»

Помолчали. В пирожковую вошли две студентки с тубусами.

– Что будет если дать молотком по лысине? – задумчиво спросил Петя.

– Тогда все будет, – сказал Кира, глядя на девушек. Антон закачал головой:

– Это не пойдет.

– Как не пойдет? Это же смешно…

– Он злой. Усиливает агрессию. А нам нужно ее смягчать. Так, нам пора. Лук ждет.

* * *

– Для начала я попрошу вас издать звуки удовольствия: радости, ликования, злорадства, блаженства, – попросил Лук. – То есть мне нужны все оттенки смеха.

Ровно минуту комната наполнялась разнообразными звуками, они не считали нужным никак себя сдерживать. Вряд ли в этом суровом здании когда-либо подобное происходило. Если только до революции.

– Так. Хорошо. А теперь я попрошу от вас крики ужаса.

Это у них получилось даже лучше. К ним кто-то заглянул, но, увидев Лука, сразу прикрыл дверь.

– Чувствуете разницу? Вопли несчастья характеризуются длинным непрерывным выдохом и коротким вдохом. – Лук еще раз это продемонстрировал. – А при смехе – наоборот: вдох непрерывный и достаточно длительный, а выдохи короткие и прерывистые.

На всякий случай все проверили.

– Улыбнитесь, – вдруг потребовал Лук.

Все трое неестественно попытались растянуть губы в улыбке.

– Улыбка – это первая ступень смеха. – Лук стал прохаживаться перед ними, и все трое вдруг опять почувствовали себя, как на лекции. – Чтобы издать звук удовольствия, необходимо растянуть углы рта.

Он остановился и продемонстрировал. Все послушно повторили.

– Но если удовольствие недостаточно сильное, то осуществляется только первая часть реакции – растягивание углов рта, а до звуков дело не доходит. Так улыбка превращается в самостоятельное выражение удовольствия – у всех народов во всем мире. – Лук сделал паузу. – Запомните: улыбка и смех – это естественная реакция на удовлетворение. Вам хорошо, вы смеетесь, и в вашем смехе звучит здоровье и брожение молодых сил. Смех без причины – это самый завидный смех.

При этом сам он старым и несчастным не выглядел.

– Акт смеха сам по себе приятен, вызывает эйфорию и комфорт. А поскольку он приятен, человек научился смешить только для того, чтобы было смешно. Скажите мне, есть ли разница между остроумием и чувством юмора?

– Мне кажется, нет, – сказал Петя.

Лук наклонил голову, как ученая птица:

– Однажды престарелый Бернард Шоу пошел погулять. И тут какой-то идиот на велосипеде его сбивает. – Он неодобрительно посмотрел на Петю. – Подскакивает, поднимает, извиняется. А старик ему: «Нет, нет, ну что вы, успокойтесь. Представляете, как вам не повезло? Чуть побыстрее бы ехали – и прославились бы на весь мир, став моим убийцей».

Лук подвел итог:

– Это называется чувство юмора – отыскать смешное в не смешном. Уметь подняться над ситуацией и посмотреть на себя со стороны. Не все это могут, некоторым силы духа не хватает. – Он критически обвел их взглядом.

Он вновь начал прохаживаться перед ними взад-вперед.

– Итак, запомните: чувство юмора превращает потенциально отрицательную эмоцию в ее противоположность. Я люблю цитаты, вот вам для закрепления: «Всё жестокое смягчается, всё наше раздражение и досада улетучиваются, и приходит чувство солнечной радости».

Марк Твен.

«Работаем с солнечной радостью, – вот здорово», – подумал про себя Петя.

– Ну а остроумие? – спросил Антон.

– Лучше всего тебе бы ответил Фрейд. Он видел в основе остроумия всего два стремления – агрессивное и сексуальное.

– Пока не очень понятно.

– Согласись, у тебя не торс атлета. Вот у него с этим получше. – Лук кивнул на Петю.

– Предположим.

– И одеваешься ты простовато, да и лицом твой коллега поинтересней. Есть еще критерии, о которых я ничего не могу сказать: как там у тебя в штанах и можешь ли ты этим сокровищем хорошо распорядиться?

Антон покраснел. Лук перестал читать лекцию и начал объяснять все очень ясно и просто:

– В конце концов ты можешь станцевать перед девушкой так, что она забудет обо всем на свете. – Он вдруг сделал несколько смелых движений. – Но если ничего этого нет, у тебя остается лишь одно средство победить – твое остроумие. А заодно и мимоходом убить своего соперника – одна фраза, и его нет.

Лук наклонился к Антону и посмотрел ему в глаза. Потом опять заходил по комнате.

– Как ни странно, остроумие – еще и отдушина для чувства враждебности. Если вам что-то не нравится и вы не в силах это изменить, вы будете бесконечно над этим шутить.

Лук покружил-покружил еще и наконец сел.

– Каждый из нас стремится свою энергию попусту не тратить. Остроумие позволяет нам экономить на торможении, нам меньше нужно сдерживаться. А чувство юмора – это экономия чувств. Мы просто преобразуем боль и гнев в улыбку и смех.

Лук сделал паузу и посмотрел в окно.

– Теперь что об остроумии говорит Ленин… Если точнее, это все мысли Гегеля в «Науке логики», кстати, самые интересные рассуждения в мировой литературе на эту тему. Ленин просто законспектировал его в «Философских тетрадях». Итак: «Остроумие схватывает противоречие, высказывает его, приводит вещи в отношения друг к другу, заставляет понятие светиться через противоречие». Таким образом, светящееся противоречие между сущностью и явлением есть то общее, что присуще всему остроумному, – замысловато подвел итог Лук. – На сегодня все.

Он собрал портфель и молча вышел. Все с облегчением выдохнули.

– Голова гудит, – сказал Петя. – Зато я теперь знаю, как могло бы называться наше подразделение. «Группа солнечной радости и светящегося противоречия».

* * *

Вообще-то они назывались «Группа по анекдотам». Все произошло стремительно, и Петя долгое время не мог поверить в происходящее, думалось, рано или поздно им скажут – ну все, посмеялись – и хватит, розыгрышу конец. Идите делом заниматься.

Все началось с того, что Петю вызвали в деканат, это было уже во время диплома, там сидел какой-то незнакомый дядька, задал ему несколько вопросов, а потом повел его в комнату на первом этаже, с дверью без таблички и даже без номера. За все пять лет Петя никогда не видел, чтобы ее кто-то открывал.

Там ему и сделали предложение. Все было просто и логично. Ситуацией в стране Петя интересовался и был в курсе, что сразу после смерти Сталина статус органов госбезопасности понизили с министерского ранга до Комитета при Совете министров, формально уровняв его с Комитетом по делам религий. И было понятно почему – весь этот ужас не должен был повториться.

Михаил Иванович – так этот мужчина представился – рассказал, что органы сократили вполовину, палачей всех выгнали. Теперь была нужна свежая кровь – честные и толковые молодые ребята, которые просто хорошо будут делать важное для страны дело. В органах объявили «комсомольский набор», искали кандидатов среди выпускников институтов, инженеров с производства и комсомольских работников. Пусть у них пока никакого опыта, зато руки чистые.

Петя думал недолго, через неделю в той же комнате с ним встретился еще один человек, совсем еще молодой, лет тридцати пяти, и после разговора с ним Петя уже не сомневался.

Это был Петин будущий начальник, Филиппыч, за глаза хотелось называть его именно так. Работая с ним уже полтора года, Петя не переставал ему удивляться. Он был каким-то очень адекватным, никаких тебе догм и стереотипов, все ясно и по существу. Умел слушать и принимал аргументы. Но свои доводы выстраивал так, что никуда не денешься. На каждого настраивался по-особому, окружал себя личностями, каждого откуда-то откапывал и использовал по полной. У него было какое-то свое поле, оно сразу обволакивало, и иногда становилось совсем уж не по себе, казалось, Филиппыч видит насквозь и считывает все твои мысли.

Как-то, Петя тогда уже почти год работал с Филиппычем, тот вспомнил, как после войны они разбирали тонны книг, которые свезли в Петропавловку изо всех разрушенных хранилищ и квартир Ленинграда. Нужно было все рассортировать и развести по библиотекам. Сидели на хорах, в соборе, почти под куполом, и часами читали, не могли оторваться. Чего там только не было, и какие издания! Потом это чтение обрело порядок в голове, в университете ему читал лекции по истории академик Тарле.

Сорок осколочных ранений и пробитое легкое – вот что про него еще говорили.

* * *

За эти полтора года Петя кое-что узнал про свою могущественную организацию, в которую он попал не в самое простое для нее время. По слухам, Хрущев спецслужбу не очень жаловал и приказал новому шефу Комитета Шелепину ее «распогонить и разлампасить», слишком много там, по его мнению, было генералов. Сам Шелепин от воинского звания отказался, кадровым сотрудникам не очень доверял, многих поубирал, поставив своих «младотурок» на руководящие должности. Выполняя волю Хрущева, он сразу начал перекраивать структуру комитета, особо ни с кем из специалистов не советуясь. Ему отвечали тем же, почти сразу прозвав «железным Шуриком».

Но главное, чего не могли простить ему ветераны, – это слив агентуры, накопленной годами. Ну не совсем, конечно, слив, но количество стукачей во всех слоях общества он сильно сократил. Менялась концепция, под это дело его руководителем и поставили – предупреждать, а не карать. Иногда, правда, доходило до абсурда: Петя слышал историю, когда летом позапрошлого года в Москве скомплектовали группы из общественности по наблюдению за иностранцами. Студенты, рабочие, инженеры и пенсионеры, как могли, следили за ними в местах повышенной опасности – в музеях, бассейнах, библиотеках, там, где они могли бы спокойно встретиться с кем не надо и сделать свое черное дело. На японской промышленной выставке поймали аж сорок человек, имевших контакт с японцами. Случился скандал, иностранцы подняли панику, что в СССР за ними всюду следят, и затею благополучно свернули.

В феврале 60-го, совсем незадолго до того, как Петю «призвали», Хрущев приказал упразднить четвертое управление, занимающееся антисоветчиками. Среди прочего оно держало под контролем художников, писателей, студентов, ученых и конечно же «церковную линию». Теперь все подразделения, занимающиеся «внутренними» задачами в стране, сливались в одно Главное управление контрразведки.

В его структуре и появилась служба «А», занимающаяся «активными мероприятиями», то есть дезинформацией. Америки тут никакой не открывали, скорее пытались ее догнать и перегнать, действовали по старой схеме: реальные факты менялись до неузнаваемости, что-то вовсе придумывалось, ценилось только то, что не вызывало сомнений в истинности и отторжения – только в этом случае дезинформация становилась информацией. Главное, чтобы никто не мог догадаться, что им манипулируют. Вбрасывалось это все дозированно, через разные каналы, между собой никак не связанные. Попросту говоря, через специальных людей, которых кормили секретами, а они и представить не могли, какую важную роль играют в этой игре. Каналы были самые разнообразные: от сотрудников Минобороны до иностранных журналистов, от модных скульпторов и поэтов до светлых умов из Академии наук.

* * *

Петя до сих пор помнил, как он впервые вошел в это здание – ноги ватные, сердце стучит, старался даже не сутулиться. Оказался в небольшой комнате в компании еще двух таких же, как и он, полосатиков – так они себя потом между собой иногда называли. В личных делах тех, кто соглашался идти работать в органы, появлялась диагональная полоса через все страницы. Совсем скоро они все друг про друга узнали.

Антон заканчивал Бауманку, шел на красный диплом. В его жизни главным и почти единственным смыслом была наука, он свято верил, что только она плюс системный подход смогут хоть что-то изменить в стране. Ученые – вот новый влиятельный орден, аристократы духа, вершина социальной пирамиды. Какой там партхозактив с семью классами? Какая идеология, после Двадцатого-то съезда? Кто в нее поверит? Хватит уже.

Но в какой-то момент Антон вдруг понял, что большим ученым ему не стать. А иных вариантов в науке он для себя не видел. В этот момент ему и поступило предложение. Он сразу же согласился – из интереса.

Кирилл учился в МГУ на филологическом, правда, смог поступить лишь на отделение фольклора, мешало его не очень правильное происхождение, как говорили когда-то – «из бывших». Перспектива мотаться после института по экспедициям, собирая умирающие пословицы и поговорки бесчисленных народов СССР, как и идти протирать пыль в музеях, его не устраивала. Кира любил все живое и настоящее: девушек, своих друзей, книги, которые поглощал без счета, стихи, знал про все важное, что происходило в театрах, не пропускал ни одной выставки, благо в Москве все очень быстро менялось – случалось то, о чем вчера и подумать было нельзя. Он был легкий и относился ко всему легко. За это его и любили.

Согласился Кира на предложение по очень простой причине – тут было тоже настоящее. Он много читал про декабристов и считал, что новая жизнь должна быть разнообразной, духовной и честной. В его роду все сплошь были интеллигентами, и Кира не сомневался в том, что его дореволюционные прадедушки и прабабушки, живи они в сегодняшней Москве, спокойно могли бы сочетать свою строгую мораль с советскими законами. Не вызывала сомнения главная мысль Эренбурга в его недавно вышедших воспоминаниях – будущее, конечно, принадлежит Советскому Союзу.

* * *

Филиппыч смотрел на них весело – казалось, он поведет их сейчас в турпоход.

– У нас тут впервые такое творится. Мало того что с улицы набрали, да еще и сами по себе будете вариться. Курировать и направлять вас буду я, как непосредственный начальник. Но дел у меня и без вас хватает, поэтому запущу вас в автономку, а потом буду выдергивать периодически и снимать показания…

Он быстро спросил:

– Итак, кто вы? И чем, как вы думаете, будете заниматься?

– Ну, может быть, обрабатывать и анализировать научную информацию в открытых зарубежных источниках? – после некоторой паузы предположил Антон.

Филиппыч улыбнулся:

– Холодно.

– Внедрять научную организацию труда?

Филиппыч покачал головой:

– Вы называетесь «Группа по анекдотам».

– По анекдотам? Мы что, с анекдотчиками будем работать? Ловить и в тюрьму сажать? – В голосе Антона зазвучало разочарование.

– Работать – да. Но ловить их и сажать не будете. Наоборот. Будете целыми днями для них анекдоты придумывать.

«Турпоход, похоже, начинается», – подумал Петя.

– А зачем им придумывать-то? Они что, сами не справляются? Да и вообще, какой в анекдотах смысл?

– Смысл есть, мои дорогие. Одна веселая шутка может опрокинуть трон и низвергнуть богов. Не я сказал. Анатоль Франс. Так, понятно. А что вы вообще знаете про анекдоты?

– А зачем про них что-то знать? Важно их просто знать, – пожал плечами Петя. – И зачем их еще придумывать-то? Их и так столько стало в последнее время… Что ни случись – сразу лавина…

– Если я правильно помню, функций у анекдотов несколько, – вступил в разговор Кирилл. – Главная – смягчать или усиливать агрессию. Можно успокоить, а можно и наоборот. Далее – уравнивание. Тот, кто внизу, смеется над своим начальством, делая его себе равным. Есть и сигнальная функция, здесь, как я понимаю, и работают политические анекдоты и юмор. По ним сразу видно, популярный политик или у него проблемы.

– Черчилль пошутить любил. И Линкольн, – добавил Антон.

– Но это на Западе. А азиатские правители не терпят подобных вольностей. Им все равно, над ними смеются или они сами, важно, что их при этом могут перестать уважать, а главное – бояться.

– Мы опять где-то посередине, – заключил Петя.

– Анекдоты – это еще и защитный клапан в паровом котле. Если для пара нет других выходов – все идет туда, – продолжал Кирилл. – Если об этом можно свободно говорить на радио или трубить на каждом углу, анекдоты не появятся.

– Геббельс поощрял политические анекдоты, – вдруг сказал Антон. – Хотя иногда сажал за них для отвода глаз.

Все замолчали.

– Я думаю, у нас есть еще одна причина для анекдотов, – сказал Филиппыч. – В нашей советской системе полно недостатков. И это для всех очевидно.

Петя подумал, что как-то странно у него начинается первый рабочий день в органах.

– И об этих недостатках с некоторых пор все спокойно говорят. Иногда серьезно, но чаще смеясь над всеми нашими нелепостями и уродствами. При этом оставаясь вполне лояльными гражданами. Анекдоты – это не просто про пошутить. Это по сути одна-единственная возможность сформулировать и передать другим свои оценку и наблюдения. Раньше как было? Больше трех не собираться. Каждый третий стучал. Компании в Москве были герметичны, максимум две-три семьи, пара друзей, все боялись. А сейчас? Придешь к кому-нибудь, а там человек сорок в квартире, все на головах друг у друга стоят. Всем весело, все счастливы. Хочется улыбаться. И шутить. И противостоять очень глупому и назойливому вмешательству государства в твою частную жизнь…

Все трое смотрели на Филиппыча зачарованно.

– Идеальная среда для того, чтобы анекдот, как вирус, разлетелся по стране! Но есть еще одна, самая важная причина, почему у нас в стране анекдот может мгновенно сразить сотню миллионов людей… – Филиппыч сделал эффектную паузу.

– У нас одна программа телевидения, – догадался Петя. – Вернее, две, но это неважно.

Филиппыч кивнул:

– Верно. У нас общее поле общения. Все одновременно видят одну и ту же передачу, один и тот же фильм. И одновременно это проживают и обсуждают. А когда люди смотрят пятьдесят разных программ, то общего становится в пятьдесят раз меньше. Поэтому при желании с нами очень легко работать: вбросил что нужно, и страна в коме. Так они и делают.

– Кто? – не понял Петя.

– Тарапунька и Штепсель. – Филиппыч весело посмотрел на них. – Будем с ними бороться.

* * *

Филиппыч положил перед ними небольшую папку:

– Это все дело рук веселых ребят с прекрасным русским языком. Сидят себе в Лэнгли, анекдоты сочиняют. Часто, правда, халтурят, перелицовывают на новый лад то, что ходило лет тридцать – сорок назад. Есть в анекдотах тоже вечные сюжеты. Они у них иногда смешные получаются, иногда нет, но всегда злые. Посмотрите.

Петя открыл наугад и вслух прочитал:

– Дал Хрущев указание выпустить почтовую марку со своим изображением. Через некоторое время запрашивает Министерство связи, пользуются ли советские граждане этой маркой. «Совсем не берут», – был ответ. «А почему же?» – «Говорят, что не приклеивается». – «Почему же не приклеивается?» – «Видимо, плюют не на ту сторону».

– И что они с ними делают? – не понял Петя.

– Скажи мне, что бы ты делал, если бы рядом был злодей, который хотел тебя убить?

– Я попытался бы его убить первым, – опередил Петю Антон.

– Хорошо, а если у вас силы равны и тебе он не по зубам?

– Ну, я бы дождался, пока он спать ляжет, и все равно бы убил.

Филиппыч улыбнулся:

– Бессонница у него.

– Тогда я напоил бы его и попытался внушить, что я его друг. Ввести в заблуждение.

– Морально разложить. – предложил Кира.

– Это как? – не понял Филиппыч.

– Ну, чтобы он силу потерял и не смог бороться.

– Отлично. Теперь представьте себя на месте некоего человека из-за океана, проклятого империалиста, который страшно нас боится, но поделать уже ничего не может – у нас ракеты стоят на боевом дежурстве. Путь у него теперь один – всеми силами пытаться нас ослабить. Разрушить изнутри. Но как? Как влиять на людей в чужой стране, не имея доступов к средствам массовой информации? Ходы есть. И анекдоты в том числе. Эти ребята не только анекдоты сочиняют, в основном слухи. А потом все это оказывается здесь, и по специальной, совсем нехитрой методике производится «посев» в питательной среде. А это, – Филиппыч положил на стол другую папку, – то, что в итоге появляется здесь. Большая часть – местный самосев, но есть то, что привито оттуда и неплохо взошло. В общем, суть вопроса в том, чтобы все это анализировать – внешние агентурные данные, то, что имеем на входе, и все, что мы собираем здесь. Сравнивать, делать выводы. Знаете, как большие лесные пожары тушат?

– Встречный огонь пускают, – сказал Антон.

– Вот вам и нужно будет пускать встречный огонь. Придумывать анекдоты, в том числе встраиваемые в зарубежные схемы, но уводящие в сторону, не опасную для нашей системы.

– У анекдота не может быть положительных образов, – возразил Кира. – Он не на то настроен. В нем образы отрицательные или комические.

– Главное, не страшные, – улыбнулся Филиппыч. – Ты мне сам тут лекцию прочитал, либо смягчать, либо усиливать. Нужно смягчать, пар выпускать. Работать по принципу реверсирования – из минуса в плюс. Но это должны быть очень смешные анекдоты.

Филиппыч окинул их взглядом.

– Как вы думаете, по какому принципу я вас сюда подбирал?

Они посмотрели друг на друга и, кажется, начали что-то понимать.

– Ясно, что у вас анкета в порядке. Ясно, что вы лучшие были там, у себя. Аналитический ум и прочее. Как вас проверяли-перепроверяли, вам лучше и не знать. Но главным было то, что у нас появился запрос на специфических специалистов, которые мертвого смогут рассмешить. Придумать такое, что на цитаты растащат. Вот вы такими и оказались. Эстрадная студия, СТЭМ, капустники… А некоторые своими шутками всю Бауманку в тонусе держали.

Все засмеялись.

– Вот вы засмеялись, ваш смех добрый. Потому что высмеетесь вместе. Поодиночке каждый из вас может и усмехнуться, и ухмыльнуться, и злобно похихикать. Но когда смех коллективен – работают иные законы. Все превращаются в соучастников. Единоверцев. Повсеместный смех – стихия! Смех становится способом жизни, философией и даже формирует мировоззрение. – Филиппыч на секунду задумался. – Скажу больше, в наше время смех становится синонимом правды. Смех – это про свободу. Он убивает все зажатое и неподвижное. Хватит уже – пора двигаться вперед!

«Как же мне повезло», – вдруг подумал Петя.

Филипыч походил по комнате.

– Ну ладно, пора переходить к делу. Было принято решение, в структуре нашей службы «А», отдела, работающего в том числе и со слухами, организовать небольшую группу по анекдотам. Не сказать, что я эту идею сильно приветствую, но ветры дуют, что толку против них становиться? Приступайте.

* * *

Разобрались во всем быстро, включили свои молодые и жадные мозги, и скоро стало ясно, по какому принципу работают их зарубежные коллеги, какие темы выбирают и почему, как видоизменяются вброшенные анекдоты, что в них оживает и расцветает. Но самое интересное было понимать, по какой причине некоторые из анекдотов не приживаются, почему на них нет никакой реакции, почему они не цепляют и тихо гибнут. Ребята, работающие с внутренней агентурой, справлялись с задачей хорошо, казалось, нет такого анекдота, рассказанного в стране, который прошел бы мимо их расставленных сетей. От зарубежных агентов все приходило с опозданием, бывало так, что только порадуешься какой-нибудь свежей теме и даже ощутишь гордость за страну, как на тебе, опять корни отыскиваются все там же. Со временем они научились безошибочно определять, свой это анекдот или засланный. Так, наверное, опытные радисты могут отличать своих коллег по почерку.

Еженедельно они готовили на самый верх «объективку», аналитическую записку, по сути – сводку по анекдотам. Хрущев был жаден до любой информации, а тут самая что ни на есть живая обратная связь. Что думает страна, как отвечает на каждый его шаг? Анекдоты подбирали самые острые, не стесняясь. Хрущев их читал и не обижался.

Недавно, когда председатель Комитета Шелепин ушел на повышение в ЦК и его место занял Семичастный, тоже из комсомольской колоды, разразился скандал.

В какой-то момент Филиппыч попросил анекдоты фильтровать и выбирать для сводки помягче. Недели не прошло, как Семичастного вызвал на ковер «железный Шурик»: «Ты чего творишь? Давай-ка бери только самые злые анекдоты где Никиту матом ругают, бери газеты с выколотыми глазами, и неси ему на доклад. Он всегда просил меня приносить только это и вслух читать».

Все вернули назад.

* * *

Освоившись, они окинули взглядом все вокруг, где существовал или должен был существовать юмор: фильмы – пришлось смотреть их помногу и не всегда с удовольствием; спектакли, тут Петя для себя словно другую планету открыл; читать журналы, в первую очередь «Крокодил», слушать радио, знать все нужные телепередачи. Свои наблюдения они записывали, обсуждали, систематизировали. Довольно скоро стало понятно, что дела почти везде плохи, и они пошли к Филиппычу на разговор. Доложили все подробно, в выражениях не стеснялись, сказали, что всюду мертвечина и застой, никакого движения вперед, живым смехом и не пахнет. Какая там свобода? Какая стихия? Полный штиль. Особенно досталось телевидению, а от Пети персонально – киножурналам и концертам классической музыки, он понимал, что не прав, но сдержаться не мог.

Филиппыч смотрел на них и только улыбался.

* * *

В какой-то момент Петя наконец понял, почему он до этого времени не встретил ни одного человека, который придумал хотя бы один анекдот. Артистов знаменитых видел, один раз даже встретил Германа Титова на вокзале. А того, кто хотя бы один анекдот сочинил, ни разу. Ну, вернее, встречались личности в институте, которые говорили, что придумали анекдоты, и рассказывали их, но все они были несмешные.

Петя почувствовал, как анекдот становится анекдотом. Как кусок скалы с острыми краями веками шлифует море, так какую-то тему начинает мять коллективный гений, история или мысль передается от человека к человеку, становится все ярче, точнее и в какой-то момент фиксируется в своем совершенстве. Все это было очень легко и интересно наблюдать, просматривая ежедневные сводки «с полей».

По большому счету у анекдотов не было авторов, ими становились и второй, и третий, и четвертый рассказчики.

На это и нужно было рассчитывать, сочиняя. Важно было дать какую-то очень живучую тему или нарисовать парадоксальную ситуацию, неожиданную и противоречивую, и просто отпустить.

* * *

Кира почти сразу же раскопал историю о похожем опыте и принес ее Филиппычу.

Рассказ Киры о народных сказителях, их «кураторах» и о похождениях достойных людей, которые в итоге так никого и не заинтересовали.

В 30-е годы, по инициативе крупного советского ученого Юрия Соколова, был поставлен эксперимент по производству «нового советского фольклора». Задача была сформулирована так: «кулацкое» народное творчество должно быть заменено устным творчеством трудовых масс.

Разыскивали талантливых рассказчиков, сказителей, исполнителей былин, к ним прикомандировывался «куратор» – либо первоклассный журналист, либо литератор, либо даже ученый, чтобы направлять куда нужно, давать «правильную тему», скажем, не об Илье Муромце, а о Фрунзе.

Сказители очень старались, описывали похождения достойных людей вполне искренне и с воодушевлением. Но получалось неинтересно. Их творения записывались, публиковались, но дальше не шли. Народной традиции власть не указ, что хотим, рассказываем, о чем хотим – молчим.

Филиппыч на Кирину историю только рукой махнул – у нас все будет по-другому.

* * *

Сказать, что у них сразу стало все получаться, было бы большим преувеличением. Придумывать анекдоты на заказ оказалось делом трудным и неблагодарным, почти глупым. Как ловить вдохновение, сидя на стуле в кабинете с девяти до пяти? Бывали моменты, когда зацеплялось, бывали абсолютно пустые дни. Они никак не могли подобраться к тому, чтобы хоть как-то свой творческий процесс организовать и взять под контроль, научиться его стимулировать. А главное, они до конца не понимали – возможно ли это?

От них ждали результатов, платили хорошую зарплату, они понимали всю важность задачи. Но твердо обещать, да еще к какому-нибудь сроку, определенное количество нужных и смешных анекдотов не могли.

Филиппыч их терпел и прикрывал, эксперимент продолжался. В какой-то момент он плюнул и прислал им консультанта, специалиста по чувству юмора.

* * *

Фамилия у него была странная: Лук.

Это был бывший офицер, невропатолог, работающий в киевском Институте кибернетики. В последнее время ученые всего мира всерьез задумались над тем, как приблизить мышление разумной машины к человеческому. И стало очевидно, что человеческий мозг, обрабатывая информацию, одновременно обрабатывает эмоции и чувства. Причем они не искажают мышление – для нас это обычное, нормальное явление, – они просто включают внутри разнообразные режимы обработки, иногда аварийные. Знаменитый врач, академик Амосов, выдвинул гипотезу о том, что обработка информации в человеческом мозге осуществляется как взаимодействие двух программ – интеллектуальной и эмоциональной. Поэтому было решено, что создание модели такого взаимодействия и есть актуальная биокибернетическая задача в СССР.

Потребовались специалисты по чувствам, и тогда кибернетики призвали невропатологов.

* * *

– Итак, как строится анекдот? – Лук подошел к самому главному в своей заключительной лекции. – После короткого вступления идет финальная мысль, и, чтобы ее понять, требуется некоторое усилие, умственная работа. Если мысль эта станет сразу же ясна или, напротив, мы слишком долго будем до нее добираться, то эффект от анекдота ослабеет, а иногда и вовсе улетучится. Важна пропорция. Золотое сечение. Сила анекдота именно в нем. И когда он шлифуется многократным повторением и толкованием из уст в уста, эта пропорция рано или поздно находится. Одну и ту же историю можно рассказать тысячью разных способов. Но история становится настоящим анекдотом только в определенный момент, когда золотое сечение найдено. Понятно вам?

Все было понятно.

– И еще. Как-то Марк Твен путешествовал по Европе и читал со сцены свои смешные истории. В какой-то момент он заметил, что один и тот же рассказ иногда вызывал гомерический хохот, иногда просто вялые улыбки, а иногда реакции и вовсе не было. Оказалось, что все зависит от того, какую паузу он выдерживал перед последней фразой рассказа. Если он угадывал ее точно, все оглушительно смеялись. Если чуть-чуть не додерживал – то смех был так себе. А если пауза оказывалась хоть немного длиннее – никто не смеялся, эффект пропадал. Итак, золотое сечение и пауза, то есть воздух. Анекдот жив, пока он дышит. Его нельзя сочинить, и бессмысленно его записывать. Он живет здесь и сейчас. – Лук что-то достал из портфеля. – На прощание вам от меня подарок. В мире так все сейчас переплетено, происходит непрерывное движение и борьба. Вы, как я понимаю, на переднем крае. Повесьте на стене, пусть это будет вашим девизом.

Лук развернул полоску ватмана.

«Важно, на чьей стороне смеющиеся».

Глава 3

Ихтиандр всем понравился, а девушек так просто покорил. Катя рассказала, что артист на съемках едва не утонул: что-то у него там случилось под водой.

– Вот бы тебе такого мужа, да? – спросил Антон Веру.

Он был немного не в себе, вчера весь вечер выпивал с будущим тестем, а тот, видимо, его проверял на прочность.

– И что бы я с ним делала?

– Ну, держала бы в ванне, ложилась к нему, когда хотела. Красота – под ногами не путается, вопросов лишних не задает, нем и печален, как рыба. Кидала бы ему кильки в воду по утрам. По праздникам сома запускала.

– А зарплату он мне из жабр будет доставать?

– Устроишь его в уголок Дурова, тут два шага, добежит, ничего. Будет на шее обруч крутить.

Петя представил себе Антона в блестящем костюме, больших очках и с острым плавником.

П: Пришел с похмелья мужик в туалет, обнял унитаз и зовет: «Ихтиандр, Ихтиандр!»

Кира немного подумал, превратился в человека-рыбу и печально вынырнул из белой чаши.

К: Чего тебе?

А: Я поесть тебе принес. Бэээ!

– Какие дураки! – покачала Вера головой. – Ведь взрослые уже, а такая дурь в голове!

– Верунчик… Мы занимаемся делом государственной важности.

– Хватит трепать языком, надоело уже это слушать. Найди себе дуру и рассказывай ей сказки. Так, предлагаю всем по домам, мне завтра вставать в шесть. Кирилл сегодня свободен, Антон провожает меня. Петя, ты отвечаешь за Катю.

* * *

Пете, конечно было странно немного и неудобно. Антон весь вечер держался с Катей как ни в чем не бывало, а она лишь иногда поглядывала на них с Верой. Белка идти в кино наотрез отказалась, по какой причине – непонятно. Кира, узнав об этом, только улыбнулся.

Шли пешком по Сретенке, идти было совсем недалеко.

– А как ты платья свои придумываешь? – спросил Петя и застеснялся, поняв, что мысль его сразу увела куда-то не туда.

– Я просто сижу и вдруг его вижу. Запоминаю, иногда рисую. Мне даже во сне один раз оно приснилось, так я его запомнила.

– Счастливая.

– Я? – Катя на него удивленно посмотрела.

– Ну да. Так легко все получается.

– Если бы все.

Катя держала Петю под руку, от нее шло тепло, и ему вдруг стало очень спокойно. Она будет моей, вдруг подумал он. И даже головой замотал.

– Ты чего? – засмеялась она.

– Пытаюсь тебя разгадать.

– Ничего у тебя не получится.

Встали у светофора, на Садовом долго горел красный.

– Представляю, что ты там про меня думаешь, – сказала она. – Что бы у тебя там в голове ни было, все равно все не так.

– А ты с Антоном… встречаешься?

– Конечно нет. Я с Верой встречаюсь, – улыбнулась она. – Она человек в моей жизни важный.

– Подруги?

– Да никакие мы не подруги. Сильная она. И помогает мне. Вот с комнатой этой… Знаешь, кто у нее отец?

– Нет.

– На самом верху. Может, скоро его портрет на демонстрации понесешь.

Некоторое время шли молча.

– Знаешь, – сказал вдруг Петя, – а я иногда считываю судьбы людей. Как-то раз сидел вечером на лавочке, а мимо меня люди шли. Просто сидел. Солнце почти зашло. Ласточки летают. Я на кого-то вдруг посмотрел и все про него понял – что у него было, что будет. За секунду, и не словами, а так, будто знание вошло. Сидел и смотрел – и про каждого понимал. Потом вдруг раз – и выключилось. Теперь бывает такое, но редко. Чаще, когда я смотрю на прохожих или на людей в метро, я в них детей вижу.

– Детей?

– Ну да. Знаешь, когда у меня самые плохие дни? Когда я вдруг начинаю некрасивых людей встречать. Иду, и на каждом шагу – бац – все некрасивые. Я тогда просто останавливаюсь.

– И что?

– Прихожу в себя.

– Помогает?

– Да.

У подъезда Катя внимательно на него посмотрела:

– Позвони мне.

Глава 4

Петя встретился с Мухиным на Неглинке, у музыкального магазина, где после пяти работала стихийная биржа. Музыкантов нанимали на вечернюю работу, в основном для танцев, тут формировались «бригады» и разъезжались по точкам.

У московских музыкантов было два пути: в Мосэстраду или в МОМА. Первые обслуживали концерты, в основном сборные, аккомпанируя певцам и певицам разной степени известности, иногда выходя на сцену по пять раз в день и бесконечно перемещаясь с площадки на площадку. Вторые играли только в ресторанах, ставки были мизерные, зато существовал «парнос» – песни на заказ. Еще была элита – оркестры радио и телевидения, но там окопались небожители и никого не подпускали.

На биржу попадали неприкаянные или такие, как Мухин: у кого был свободный для работы вечер.

Мухин третий год играл с Капитолиной Лазаренко, та была настоящая прима – высокая, красивая, с голосом в три октавы. Про нее упорно ходили слухи, что она любовница Хрущева, но Мухин сразу объяснил Пете, что все это полная ерунда. Жила она с Выставкиным, аккордеонистом-виртуозом, руководителем ее квартета. Работа у Капы была непыльная, с одиннадцати до трех репетиция, потом обедали в пельменной на Кропоткинской, брали бутылочку. Вечером концерт или свои дела.

* * *

На бирже появились очередные «покупатели», и сразу произошло оживление. Мухин рассказал, как тут все работало: профсоюз собирал деньги и посылал сюда гонца – «набрать оркестрик». Тот выбирал главного музыканта, а он уж подыскивал остальных. Платили неплохо, по пятьдесят рублей за вечер. Это при том, что Пете после института в месяц положили сто тридцать.

– Мухин, да ты богач, наверное.

– Я тут уж лет десять, как на особом положении. Спрос на меня.

– Играешь хорошо?

Мухин улыбнулся:

– И это тоже. У меня американская техника, с большим пальцем играю. Но не в этом дело.

– А в чем тогда?

– Ты знаешь, что перед тобой первый электрогитарист в СССР?

– Ты?

– Так получилось.

– Расскажи.

– Да чего рассказывать… Дома был приемник ламповый, ловил «Голос Америки», очень нравились передачи Уиллиса Коновера. Однажды услышал электрогитару, и все. Накрыло. Играл Лес Пол, причем играл сам с собой.

– Это как?

– Ну он сначала записывал одну гитару, потом другую, и так сколько хочешь. Играл почти за весь оркестр. Я тоже так научился. Стал свои вещи записывать – дома, на магнитофон. Сейчас много на радио работаю, в прошлом году своей редакторше, Ане Качаловой, говорю – хочешь один, без всяких нот, запишу все что угодно. Она мне – такого не может быть. А я – давай попробуем. Сыграл свою вещь, «Первые шаги», на четырех гитарах, потом «Клен ты мой опавший» на шести. Она обалдела, не знала, что так можно. Да я и сам обалдел. А писал-то на два мономагнитофона, запишу на один и играю вместе с ним, записываю уже на второй. Потом уже со вторым пишу на первый, ну и так далее. Метод «пинг-понг», американский. Вообще-то я сам до него додумался. Потом Качалова мои «Первые шаги» взяла заставкой к «Доброму утру».

– Так это ты играешь?

– Ну и что? Жизнь моя не изменилась, но просыпаться приятно.

– Теперь понятно, почему тут на тебя спрос.

– Да нет, ты слушай дальше. Заболел я, значит, электрогитарой, а сам играю пока на простой семиструнке, старинной, цыганской, мне ее тетка в детстве подарила. Туберкулез у нее был, пришел ее навестить, а она сидит, играет на гитаре, говорит: «Давай я тебя немножко научу». А потом умерла через месяц. Дальше уже сам все осваивал, на слух. Ну так вот, принес я гитару в школу, на перемене открыли радиорубку, поставили микрофон, и я на всю школу концерт дал. Два радиста в рубке, они помладше меня на два класса учились, потом не отходили от меня несколько дней, а я им говорю: сможете из нее электрогитару сделать? А они головастые такие, у одного отец профессор-гидравлик какой-то знаменитый, у другого физик, ну ты их сам знаешь – Эдик с Антоном.

–??

– Ну так вот, они мне важно так говорят – задумка реальна, только нужны магнитно-индукционные катушки. Я сломал четыре телефонные трубки, специально в Марьину Рощу ездил, чтобы у своего дома автоматы не портить. Все что нужно им принес, они это поставили под деку, где кобылка, под каждую струну, всего семь штук катушек, вывели провода на обечайку и взяли вилку от утюга. Теперь нужен был усилитель. Я им принес патефон на 4 лампах, там стоял хороший динамик. Замазал гитару черной краской, чтоб была ни на что не похожа. Сначала она, конечно, звучала как медный таз, а потом они поковырялись, добавили еще конденсаторов, и через месяц звук пошел. Поставили у Антона все это в квартире, динамик на подоконник, и я стал играть, что умел, а народ внизу танцевал. А потом был Воронок.

– Тебя посадили?

– Да нет! – В лице Пети Мухин обрел идеального слушателя. – Это танцплощадка, километров сорок по Ленинградке. Заасфальтированный пятачок, ракушка. Я там даже пел иногда, «Тиху воду» или «Пчелу», народу нравилось. За это полагалась премия – стакан водки и кружка пива. А вообще деньги были приличные. Накопил за три года на фирменный инструмент и кооператив. И все из-за электрогитары.

– Модный звук?

– Да моды-то еще никакой не было. Просто оказалось очень практично. Вот смотри, по какому принципу тут музыкантов набирают. Что такое состав для танцев? В первую очередь контрабас, без него не качнешь, а настоящих умельцев всего десяток на всю Москву, их разбирают в первую очередь. Барабаны, они теперь тоже обязательны. Саксофон, лучше альт. Если нет саксофона – берут трубу, или тромбон. И самое главное, кто-то должен играть гармонию. Хорошо, если на точке есть рояль, но такое редко бывает. Тогда берут аккордеон, что хуже.

– Или баян?

– Нет, Петя, баян не пойдет, – покачал головой Мухин. – Скажут – приехали Ваньки в валенках. Понимаешь, довольно быстро жучки эти, которые составы формируют, поняли, что я со своей электрогитарой им нужен позарез – могу заменить и рояль, и аккордеон, играть гармонию аккордами или солировать, если нужно. Мой усилитель-патефон звучал громко, на простых гитарах за мной было не угнаться. Я стал востребован, на меня приходили смотреть как на диковину. Так что я давно уже сам выбираю.

К Мухину наконец подошли, сказали, что пора. Дали адрес, Пете он был хорошо знаком. Поймали такси, по дороге заехали за гитарой, усилитель погрузили в багажник, а инструмент взяли с собой, на колени.

– Ты хоть знаешь, сколько гитара моя стоит?

– Рублей пятьсот?

Мухин улыбнулся:

– Как новая «Волга».

Он расстегнул и приоткрыл чехол. Гитара была белоснежная, но при этом в ней угадывалось что-то морское.

– «Framus». Американец. Купил четыре года назад на фестивале. Помнишь, на Пушкинской помост стоял? Там в первый день одни иностранцы выступали. Вышел квинтет из США, а у гитариста – вот этот самый «Framus». Я к нему потом подошел, предложил купить. – Мухин перешел на шепот, хотя в такси работал приемник. – Сторговались за тысячу долларов. Фирмач сказал, чтобы я приходил к нему в номер в «Метрополь», после того как пройдут концерты. И вот через неделю я пришел, уже купил доллары.

Пете казалось, что Мухин шепчет очень уж громко.

– Вошел с деньгами, а вышел с гитарой, усилителем и этим шикарным чехлом. Видишь – болонья, а внутри поролон. Даже в долги не влез, копил на квартиру и особо ни на что не тратил. Так, семье помогал, выпивал понемножку. А кооператив я купил в прошлом году, когда женился.

– А страшно не было? Это ведь статья.

– Ну тогда еще не расстрельная. Это, видишь, в прошлом году все так повернулось… А тогда я спокойно купил валюту у барыги по рекомендации. Видимо, фамилия, кто рекомендовал, была хорошей, – Мухин подмигнул, – не обманули. И в гостинице никто меня не остановил, проскочил. Может, за иностранца приняли.

* * *

Подъехали по адресу, это был Институт связи, в двух шагах от Петиного Энергетического. Он, кстати, сначала сюда хотел поступать, специальности хорошие, конкурс меньше, а девушек больше, да и к дому ближе. Пусть на двести метров, но ближе. Пришел сдавать документы и вышел почти сразу – так по всему институту пахло туалетом.

Поднялись на второй этаж по широкой деревянной лестнице, это был «филодром», большое пространство, где обычно происходила основная жизнь у связистов, другие музыканты их там уже ждали. Подошел шустрый малый, сказал, что все как всегда: играть с девяти до полдвенадцатого, с двумя антрактами, деньги в конце.

Потихоньку подтянулись студенты. Ровно в девять тромбонист дал команду, и зазвучал «Вальс погасших свечей» из фильма «Мост Ватерлоо», традиционное начало всех танцевальных вечеров. Тут же, для разгона, музыканты сыграли бодрую «Чу-Чу», и пошло-поехало. Выступали квартетом, тромбон вел, иногда Мухин переходил на соло. Играл он здорово. Студенты старались взять от вечера по полной, никто не отсиживался, но и пьяных не было. Связисты славились своим весельем, рядом с парадной дверью на стене с незапамятных времен был нацарапан их лозунг: «За связь без брака».

Девушка, которую Петя пригласил на медленный танец, рассказала, что у них сорвался новогодний вечер, но студенты подняли бунт и выбили разрешение у ректора провести танцы сегодня, уже в сессию.

Они отошли в сторону, а потом как-то незаметно оказались на пятом этаже, в аудитории прямо над входом. Музыку хорошо было слышно, в окна напротив смотрел родной Энергетический. Петя ее поцеловал, она не сопротивлялась, через какое-то время показала на стул.

– Ты что? – спросил Петя.

– Можешь закрыть на него дверь.

В институте по-прежнему нестерпимо пахло туалетом.

* * *

Ровно в половину двенадцатого включили яркий свет, танцы закончились, все стали расходиться. К музыкантам подошел распорядитель и раздал деньги.

Идти Пете нужно было через мост, к троллейбусу. По дороге он набрал из автомата Кате. Никто не брал трубку.

Глава 5

В марте их вызвал Филиппыч, выглядел он устало и был краток.

– В январе 64-го будет большой посев. Тема – Ленин. Задача – понизить градус. Понятно?

– Не совсем, – признался Петя.

– Да все ясно, – сразу включился Антон. – Под сорокалетие со дня смерти Ленина нам вбросят крупную партию анекдотов, чтобы сбить пафос события. Наверняка к этому моменту у нас выйдет много разных фильмов и передач. Информационное поле мы сами подогреем. Вот они и начнут вбрасывать всякую дрянь.

– Все верно, – кивнул Филиппыч. – Задача у них простая: сделать из героев настоящих героев опереточных. Увести их в пошлость и бытовуху.

– А в чем тогда наша роль? – уточнил Антон.

– Вы должны играть на этом же поле – Ленин, герои революции. И что самое страшное – придумывать про них анекдоты. Смешные. Но со знаком плюс. И градус не понижать.

«Поди туда, не знаю куда», – подумал Петя.

– Хотите почитать? – Филиппыч протянул им тонкую папку. – Недалеко двинулись, но времени у них еще вагон.

* * *

Женщины в пирожковой напоминали фей-тружениц, пусть немолодых, но очень добрых. У каждой на голове была накрахмаленная марля причудливой формы, причем эти формы не повторялись. За марлей угадывался силуэт сложной прически – «халы» или «бабетты».

Сегодня удалось отхватить еще и жареных пирожков с повидлом, обычно они быстро заканчивались.

– Я считаю эту задачу бредовой, в ней нет логики. – Антон отодвинул пустую тарелку. – Любой анекдот понижает градус.

– Давайте-ка посмотрим, что нам Филиппыч дал, – предложил Петя.

Отец с сыном у Мавзолея. «Что это такое?» – «Это могила Ленина». – «А что такое Ленин?» – «Ленин – это наша могила».

– Каменный век, – фыркнул Антон.

Воспитательница, увидев перебежавшего дорогу зайца: «Кто это, дети?» Дети молчат. «Ну, о ком мы столько песенок пели?» Дети (хором): «Дедушка Ленин!»

– А мне этот нравится, – улыбнулся Кира.

«Мужики, я вчера в бане Ленина видел». – «Голого?» – «Ну а как еще в бане моются». – «И какой у него?» – «Да как у всех. Но как-то проще, человечней».

– И что, нам скатываться до этого уровня? Я ничего не понимаю, – сказал Петя.

– Мне кажется, перед нами нет задачи сделать Ленина героем анекдотов, – начал рассуждать Кира. – Это могут быть еще какие-нибудь герои революции.

– Но настоящих-то трогать нельзя. А ненастоящие никому не нужны.

– Пустить по ложному следу.

– Все очень туманно, Кира.

– И еще хорошо бы придумывать истории про одного персонажа. Серийный герой. Он потом сам на себя ситуации наводить начнет.

В пирожковой появился Мухин, его нейлоновый чехол сразу привлек внимание студенток. Одет он был, как всегда, франтово, причем на этот раз на нем были явно заграничные вещи. А еще у него почему-то были набиты каблуки.

Он передал Антону какой-то сверток:

– Все как она просила.

– Ну как ГДР?

– Да нормально. Домики и дворики – все аккуратненькое, в магазинах все разложено.

– Где играли?

– В основном по воинским частям. Каждый вечер – банкет. Вишневым вареньем спирт разведешь – и вперед.

– А в Берлине был?

– Был. Деревня-деревней. Стоит еще полуразрушенный. Ходили там пиво пить. Немцы на нас глазели, шнапсом угощали. Про войну – ни слова. Боятся.

– Что-нибудь привез?

– Да струны купил первым делом, сто комплектов. Мне же на гитаре всю жизнь играть. – Он достал из футляра пакет, на нем была нарисована золотая лисичка. – Еще себе шпалеру купил.

– Зачем тебе шпалера, Мухин? – удивился Кира.

– Дом холодный, пусть на стене висит. Еще купил бабушке подарок, привез, а она тут умерла… Хорошая была, добрая. Помню из бани придет, сядет с подругами своими, а я им четвертинку водки из магазина несу. Очень меня любила.

Мухин сходил за пирожками.

– А зачем каблуки-то набил? Чечетку теперь бьешь?

– Я и чечетку могу. Знаешь, кто у меня учителя были? Воры.

– Ты и в тюрьме сидел? – удивился Петя.

– Война только-только кончилась, во дворе компания появилась. Парни на рынках щипали, а девки краденое сбывали. Вечерами выпивали и пели, а я им подыгрывал. Так и выучил их песни – и воровские, и цыганские. Они между собой иногда по-цыгански говорили, хотя все русские были. В тюрьме, может, научились… Вот я с ними язык и освоил. Ну и чечетку.

– Ну а каблуки-то зачем набил?

– Да Капа попросила. Не нравлюсь я ей, у нее все высокие на сцене, и сама она будь здоров, а я один вот такой. Говорит мне: «Ты, Мухин, рост талантом перебил».

Антон развернул сверток. Там оказалась очень красивая ткань.

– А у нас с Верой, похоже, не получается с венчанием, – вдруг сказал он.

– Вы расстаетесь? Сдурел? – удивился Мухин.

– Да нет, просто в ЗАГСе распишемся. С этого года, оказывается, все записи из церковных книг регистрируются и отправляются по месту работы. Будут неприятности – и у нее, и у меня. Она злится, очень этого хотела.

Помолчали.

– А я у Гагарина на балконе спал, – задумчиво сказал Мухин.

– Ну вот, опять…

– Да он обыкновенный парень, какая мне разница, летал – не летал. – Мухин крутанул пустой стакан на столе. – Недавно позвали выступать в Звездный городок. Начало в девять вечера, речи сплошные, руководство Звездного, правительство – короче, бодяга, как обычно. Закончилось все часов в двенадцать. Капу в Москву на машине повезли, а мы с Выставкиным пошли к Гагарину домой: он пригласил. Ну, выпили еще, а у него квартира однокомнатная, он с женой, куда нам деваться-то? Мы на балкон, залезли в спальные мешки, хотя февраль, дубняк. Ну ничего, проспались, протрезвели. Утром он нас в Москву на своей «Волге» отвез.

– Эх, Мухин, сделать бы тебя героем анекдотов, – вздохнул Кира. – Жалко, ты в революцию не жил.

* * *

Прошел месяц.

Петя иногда встречался Катей, их друг к другу явно тянуло, вместе им было хорошо. Он не торопился в нее влюбляться, но их общение вошло у него в привычку и даже в потребность. Петя ей рассказывал свои новости, Катя все больше молчала, но ему казалось, что она его понимает. У нее явно была какая-то своя история, часть жизни, которую он не знал и куда она не хотела его пока пускать.

С текущими задачами «полосатики» справлялись, но новый проект никак не шел. Концы с концами не сходились. Пете герои-революционеры уже снились, дошло до того, что в троллейбусе ему стало интересней не читать «Советский спорт», а без конца разгадывать неподдающуюся головоломку, которая напоминала петлю Мёбиуса. Выигрывая в одном, неизбежно терялось в другом.

Чем больше они думали, тем дальше их относило от цели. Да еще и текучка никак не давала погрузиться на глубину. Давно исчезла легкость, ушел кураж, в конце концов их ежедневные совместные искания превратились в муку. Было ясно, что они зашли в тупик, выхода нет и не планируется. Нужно было найти мужество, пойти к Филиппычу и честно ему в этом признаться.

* * *

В конце концов он их вызвал сам. Сдаваться было страшно.

– Мы пока в работе, – честно сказал Антон.

– Когда будете готовы?

Антон бросил взгляд на товарищей:

– Нужен еще месяц.

Филиппыч покачал головой и посмотрел на них с сомнением:

– Ну что, будете яйца нести или пора под нож?

– Мы бы выбрали яйца, – сказал Кира, помолчав.

– Ну так несите. – Голос Филиппыча вдруг изменился, стал тихим и ровным. – Вы что, с пустыми руками ко мне пришли?

Непонятно, что произошло, но коленки стали ватными.

– Нам нужно кое-что доделать, – неожиданно сказал Антон. – Почти все готово. Просто не хотелось показывать полуфабрикат.

– Детский сад, – вздохнул Филиппыч. – Доделаете к понедельнику. Жду вас в двенадцать. Иначе пойдете к Николаю Николаевичу.

* * *

Белка достала пригласительные на выставку художников-модернистов, куда ломилась вся Москва. В газетах про нее не писали, поэтому ломились с удвоенной силой.

Все фойе Дома кино было забито модной публикой, пришло много знаменитостей, тут и там звучала иностранная речь.

– А когда-то тут был клуб каторжан, – задумчиво сказал Кира. – Дом каторги и ссылки.

– Интересно, зачем им клуб-то был нужен? – удивился Петя. – Опытом делиться?

Он посмотрел на нарядных людей вокруг и попытался представить себе, как это могло выглядеть. На мгновение все предстали перед ним в арестантских робах и колпаках в полоску.

– Тут и музей должен был быть. Планировалось воссоздать казематы Петропавловки и Шлиссельбурга. В тридцать пятом все свернули.

– Дурацкая идея. Зато теперь, я вижу, тут другой музей, – нахмурился Антон, оглядывая картины. – Казематы по кому-то явно плачут.

То, что висело на стенах, было действительно очень странным.

– Абстракционисты, – предупредила Белка. – Такого вы еще не видели.

Фамилии художников ни о чем Пете не говорили: Рябичев, Шорц, Жутовский… Но он сразу определил их в толпе, те держались особняком, многие были с бородами, длинными волосами, мрачные и молчаливые. Как ссыльнокаторжные.

Разошлись по выставке. Некоторые картины почему-то Петю не отпускали.

Сначала он простоял у «Портрета девушки», она явно с чем-то боролась в жизни и пока проигрывала. «Вольск» давил обреченностью и ужасом – пейзаж с бесконечной вереницей труб, затянутый желто-серой пылью. Даже «1917» тут был особенным: пугающим и непонятным. Петя сразу инстинктивно отошел от него, но потом вернулся и долго не мог уйти.

Через полчаса встретились в буфете. Антону все активно не понравилось, и в выражениях он не стеснялся. Он заметно нервничал, понедельник наступал послезавтра, и вместо того, чтобы попытаться хоть что-нибудь придумать для Филиппыча, они пошли черт-те куда смотреть эту мазню.

Вера стояла задумчивая – похоже, увиденное ее тоже не особо взволновало. Они что-то обсуждали с Катей, та была в новом платье, от которого окружающие мужчины впадали в легкое оцепенение.

Белка сновала между столиками, то и дело с кем-то здоровалась и очень живо общалась. Наконец она подошла и к ним, держа за руку какого-то молодого парня в дымчатых очках, по виду иностранца.

– Ну как вам?

– Интересно, – честно сказал Петя.

– Они все из студии Элика Билютина. Ужасно модные.

– И кто такой этот Элик? Имя какое-то странное, – недовольно сказал Антон. – Еврей, наверное?

– Итальянец, – успокоил его Кира.

– И что он тут делает?

– Его тут мама родила, Антоша. Сразу после революции. Его отец приехал сюда коммунизм строить, а влюбился в москвичку.

Белка взяла под руку своего иностранца и улыбнулась:

– Был Микелле Беллучи, а стал комиссаром Михаилом Билютиным. Но его быстро расстреляли, – вздохнула она. – Скупал реквизированные картины из дворцов. Правда, коллекцию не тронули, сыну все досталось.

– Неплохо, – сказал Антон. – Теперь понятно, как к нам этот Элик затесался.

– Он вообще-то воевал, – вдруг заговорил дымчатый очкарик. – У него легкое прострелено, и левую руку чуть не отняли. А рисовать он стал уже после войны. Полное имя – Элигий, в честь святого, покровителя художников.

Несостоявшийся иностранец с осуждением оглядел компанию и отошел к «ссыльнокаторжным».

Белка посмотрела на часы:

– Ну все, уходим. А то не попадем никуда.

* * *

Очередь их не пустила. И Петя ее прекрасно понимал. Всякий раз, когда в это время он оказывался в начале улицы Горького, он видел толпу людей, часами ждущих открытия. Внутрь попадали только те, кто стоял самыми первыми.

У кафе «Молодежное» был особый статус. Его открыли прошлой осенью, в дни съезда, возможно даже, чтобы показать иностранным делегациям или журналистам – есть, мол, у нас и такое. Днем это было обычное кафе, с салатом, сосисками, пирожными «эклер» и сухим вином. Но вечерами оно превращалось в настоящий джазовый клуб.

Белка велела ждать ее в стороне, по-деловому подошла к витрине и постучала монеткой. Штора отворилась, кто-то стал делать ей какие-то знаки. Она кивнула и повела всех во двор, к служебному входу. Там их встретил худой парень, весь в черном, они куда-то пошли, сначала через кухню, где на них страшно ругались, потому что они были в пальто и шапках, а потом через подсобки попали прямо к гардеробу.

Помещение было длинным, как кишка, и не очень удобным, сидячих мест было совсем немного. Парень, которого звали Алекс, усадил их за «музыкальный» столик, стоящий в нише у окна.

Заказали мороженое и сухое вино – «Фетяску», на этикетке аист улетал куда-то вдаль с гроздью винограда в клюве.

– Красиво зашли, – улыбнулся Кира.

– Тут в основном свои. Члены Совета, друзья, весь наш актив, – пояснил Алекс. – Ну и, конечно, те, кто хоть раз здесь выступал. Но это и хорошо, лишних нет, публика подготовленная.

– Ну ладно мне рассказывать, – махнула рукой Белка, – тут полно «блатных». Кто достать что-то может или устроить. Нужные люди.

Все столики скоро заполнились, Алекс поднялся на сцену и взял саксофон. Появились другие музыканты, быстро настроились и заиграли.

Минут через сорок все пришло в движение, квартет ушел со сцены, там поставили маленький журнальный столик и микрофон. Все стали подсаживаться ближе, и началась «встреча с интересным человеком». Белка объяснила, что вообще-то главная задача – найти героя дня, человека известного, но сделать это бывает пока нелегко, и тогда «известного» меняют на «интересного».

Сегодня «интересным» оказался высокий сутулый парень, на нем была застегнутая белая рубашка без галстука и широкие нескладные брюки с узким ремнем. Он напоминал пятиклассника двухметрового роста и слегка заикался.

Стало интересно, что за чудика привели.

Парень начал рассказывать, что страна находится накануне невероятных событий. В последнее время все только и говорят об изобилии и как его достигнуть, потому что именно оно – плацдарм для построения научно-технической базы коммунизма. Достигнуть изобилия можно двумя способами – производить больше или производить меньше.

Тут все насторожились и перестали болтать.

Меньше, но эффективней использовать, пояснил он. Вырисовывалась какая-то удивительная картина: вместо того чтобы гнать план и возить продукцию туда-сюда через всю страну, нужно было производить в разы меньше, но только то, что требуется, и разумно этим распоряжаться. Что только у нас с плановой экономикой можно на редкость точно все рассчитать и оптимизировать, важно лишь очень тщательно загрузить на вход ЭВМ необходимые параметры, вернее, бесконечное множество меняющихся параметров, но для этого уже есть невероятная система линейного программирования, созданная нашим ученым Канторовичем еще до войны.

Говорил великан пятиклассник убедительно. Несмотря на скучную тему, постепенно все завелись и посыпались вопросы: про Канторовича, про наши новые ЭВМ, были и совсем специальные, которые Петя не понимал. Веру все это очень заинтересовало, после дискуссии она подошла к парню, и они долго о чем-то говорили.

На сцену вновь вышли музыканты и заиграли «джем», к ним то и дело подтягивались другие сидящие в зале, стало совсем уютно и просто. Начались танцы.

– Москву не узнать. – Пете все очень нравилось.

– Погоди, скоро вообще все будет так, как нужно, – сказала Вера, – когда всех этих маразматиков старых на пенсию отправят.

– Это кого? – не понял Петя.

– Того, кто в трухлявую идеологию вцепился и стране дышать не дает. Ни хлеб растить, ни людей красиво одевать, даже деньги считать и то не дает. Оставим все то же самое, только идеологию уберем – страну не узнаем.

– А мне и сейчас хорошо. – Белка доедала очередное мороженое. – Правда во ВГИКе у нас осталась парочка старых идиотов. Мне моя подруга постоянно рассказывает про Бабочкина, она с актерского, он там у них мастер. Самодур редкостный.

– Это кто Чапаева играл? – спросила Катя.

– Да он много кого играл, только все это ему на пользу явно не пошло. Ку-ку дядя. Все воют. Спасаются тем, что истории смешные про него придумывают.

– Про Бабочкина?

– Про Чапаева. Ну вернее, про Бабочкина-Чапаева.

Кира замер. Он даже слегка побледнел. Потом резко встал и пошел сквозь танцующих, прямо через весь зал, к выходу.

Все сидели, не понимая, в чем дело. Петя слегка отодвинул штору и посмотрел сквозь витрину – Кира уселся прямо на бордюр под деревом и качался из стороны в сторону.

– Он что, нервный? – удивилась Вера. – Или это его родственник?

– Кто? Чапаев?

* * *

Они расстались только часа в три ночи, ходили втроем по улице Горького вверх-вниз, иногда смеялись так, что приседали на корточки или прижимались к холодным цоколям послевоенных домов. Чапаев-Бабочкин оказался их долгожданным супергероем.

С одной стороны, это был настоящий, существующий герой-революционер, с другой – это был лишь персонаж фильма, вызывающий симпатию и улыбку. Над ним можно и нужно было смеяться. И смех этот мог быть бесконечным.

Петя уже исписал половину блокнота, а истории все шли и шли. Антон поворачивал их в свою сторону, Кира в другую, Петя кидал в топку все, что приходило в голову: сюжеты передач, героев мультфильмов, Гагарина с Титовым, кукурузу – Василий Иванович перемалывал все, все ему шло, все делало его героем. Смешным героем.

В какой-то момент он только потребовал Петьку.

И Анку.

* * *

К Филлипычу вошли молча и сели без приглашения.

– Мы его нашли.

– Кого?

Петя достал из кармана сложенный вчетверо листок из старого «Огонька» и развернул его перед Филиппычем.

– Только теперь нам будет нужен библиотечный день.

Глава 6

Ждали Мухина, он им строго-настрого приказал без него внутрь не входить. И когда наконец появился, стало понятно почему. Встретивший их узбек-метрдотель поклонился и поприветствовал:

– Юрий Николаевич пришел.

Отвели в отдельный кабинет. Мухин сел прямо на подушки, привычно скрестив ноги, всем остальным принесли маленькие табуретки. Заказали всевозможной еды и бутылку водки. Правил всем Мухин.

В «Узбекистане» Петя был впервые, хотя многое о нем слышал.

– Я вижу, вас все-таки выперли из чекистов, – с удовлетворением сказал Мухин. – Иначе что за посиделки в рабочее время?

– У нас теперь раз в неделю будет так, – объяснил Петя. – Называется библиотечный день. Думали про субботу, но там и так короткий день, поэтому выбрали четверг. Нужно только утром прийти в контору, посидеть до обеда, а потом свободны.

– Работы, что ли, не стало?

– Да нет, просто у нас специфика такая, некоторые вещи в кабинете с девяти до пяти не сделаешь. Мы должны просто куда-то ходить, получать впечатления, кое-что придумывать. Только все вместе.

Мухин недоверчиво на него посмотрел и разлил всем водки.

– Вот это только лишнее, – сказал Антон.

– Да брось ты, с такой едой выйдешь трезвее, чем зашел, – отмахнулся тот.

Петя попробовал шурпу, наваристого супа с картошкой и мясом, – было вкусно.

– Но мы и вправду будем ходить в библиотеки, – пояснил Кира. – У нас допуск теперь к таким материалам… Хочешь – любой западный журнал, даже за последний месяц, любая книга. Все архивы, ну, вернее, почти все – в нашем распоряжении.

– А я из Африки только что. – Мухину, как всегда, было чем крыть. – Работали по три песни в концерте. Одна из них неграм очень нравилась – про арбуз.

– Не слышал такой.

– Да слышал. «Россия, Россия – вольные края», поместному «рогия» – арбуз, вот все там и смеялись, перевода-то не было.

– А знаете, что такое по-турецки ням-ням? – Кира, похоже, слегка разомлел. – Так они лоно женское называют.

Под лагман выпили еще.

– Бедность там жуткая, а мы жили в шикарном отеле, халат меняли каждый день. У каждого свой номер с вы ходом на океан. Базары, развалы – там мы шмотки покупали, платили-то по семь долларов в день целый месяц. Купил себе кассетник. А вообще, я неопытный, потратил на всякое барахло, зонтики с кнопкой… Вот наш кларнетист взял там проигрыватель «Pioneer», а сюда приехал – сдал его и купил «Москвич», вот это я понимаю.

Принесли шашлык по-карски – здоровый кусок мяса с бараньими почками, разлили еще.

– Как-то нам дали суп из акульего плавника.

– Ну и как?

– Красивый, красного цвета, но на вкус не помню. После него – курицу-гриль каждому. Потом принесли чашку с золотой водой, Капа ее выпила, а оказалось, руки мыть, но ничего, обошлось. По вечерам складывались с акробатами, полтора доллара с носа, покупали литрушку джина, банку тоника и маринованные огурцы – закусывать.

– Я тебя не узнаю, Мухин. Ты же музыкант. А ты все про акробатов и акульи плавники нам рассказываешь.

– И про арбуз.

– Между прочим, я оттуда чемодан пластинок привез, – обиделся Мухин. – Все, о чем мечтал только: и Паркер, и Питерсон, и Джо Пасс. У меня, может, вообще новая жизнь началась. Целыми днями слушаю. Уволился я от Капы.

– Уволился? – удивились все.

– Все это надоело. Хочется музыкой заниматься серьезно. Впереди большой взлет.

– А на что жить-то будешь?

– Пока устроился к Бернесу.

Все замолчали.

– С ним интересно. Поедем с мая на все лето по стадионам, сборная программа «Товарищ кино».

Кира вдруг посмотрел на Мухина.

К: Направили как-то Чапаева в Африку для культурной помощи слаборазвитым странам. А в помощь ему дали Петьку.

Петя вздрогнул. Антон подхватил.

А: Приезжает комиссия ЦК проверять их работу, видят, вдоль реки Лимпопо Чапаев на коне скачет, бурка развевается, на канате негра на водных лыжах буксирует. Комиссия довольна, идут дальше.

П: Видят Петька запряг в плуг двух негров и пашет. «Как вам не стыдно! И это вы называете культурной помощью? Берите пример с товарища Чапаева, катающего негра!»

К: «Не, это Василий Иванович крокодила на живца ловит!»

Библиотечный день себя явно оправдывал.

* * *

К Чапаеву Филиппыч некоторое время примеривался, сомнение было лишь в одном – фильм старый, долгое время в кинотеатрах уже не шел, копии истрепались еще в войну. Кто его помнит? А для посева нужна мощная питательная среда, чтобы вся страна враз была пронизана какой-нибудь новой темой.

Но через какое-то время Филиппыч дал добро. Петя узнал позже, что картину начали восстанавливать на «Мосфильме», чтобы через год с большой помпой сделать всесоюзную премьеру.

А пока нужно было придумать сотни историй с любимым уже героем, проверять их временем и ситуациями, рассказывать вновь и вновь, тщательно фиксируя все эти устные варианты.

Петя скоро ощутил то, о чем когда-то говорил Лук. Информация – в данном случае это была смешная история – воспринималась каждый раз по-разному, в зависимости от эмоционального фона, который их в данный момент наполнял. Лук говорил про некий сумматор в высших отделах мозга: с одной стороны в него заходит информация, а с другой – чувства. Поэтому одну и ту же историю, одни и те же слова люди могут воспринимать абсолютно по-разному, в зависимости от того, что они в эту минуту испытывают. Поэтому Лук и предупреждал о важности проверки временем и ситуациями, чтобы свести к минимуму оценочную погрешность.

Еще Лук рассказал им о «табуретке», вернее, о трех ее ножках, объяснив, почему их самих трое. Три мушкетера, три медведя, три богатыря – это самое устойчивое состояние, оптимум. Тут Филиппыч, по его мнению, доверился своей безотказной интуиции, даже типажей подобрал соответствующих – ясно кто из них Муромец, кто Добрыня, а кто Алеша. Творческий процесс – подсознательный интуитивный поиск, цепочка свободных ассоциаций – легко может выходить за пределы одной головы. И тут возникает scenius – коллективный гений, когда энергия участников не просто суммируется, а еще и возводится в квадрат, порождаемая множественными обратными связями.

Скоро у них появился еще один лозунг на стене. Его написал Кира во время субботника:

«Только веселый человек – хороший».

Страна недавно разрешила для себя Достоевского.

Глава 7

Однажды после майских Кира позвал Петю в гости к знакомым, причем назвал это творческой командировкой. Антон был занят: у них с Верой началась активная подготовка к свадьбе.

– Хочу познакомить тебя с тремя персонажами, которые занимаются примерно тем же.

– А кто они? – спросил Петя.

– КВН смотрел?

– Ну да, передачи три видел. Мне нравится, «интеллектуальный футбол», одиннадцать человек выходят на сцену под футбольный марш.

– Поедем к «бригаде создателей». К тем, кто все это придумал.

– На телевидение?

– Да нет, из них только один оттуда, редактор. Другой инженер с электролампового, а третий вообще врач.

Сели после работы на троллейбус и покатили в сторону Проспекта Мира.

Пете было интересно.

– А ты их давно знаешь?

– С врачом познакомился на третьем курсе, когда у нас в МГУ открыли эстрадную студию. Называлась «Наш дом». Он там всем заправлял, убирал четвертую стену.

– Это как?

– Понимаешь, край сцены – это всегда граница. Одни что-то показывают или поют, другие слушают. А Аксель хотел эту границу убрать, сделать зрителя соучастником, чтобы рождалось коллективное действо.

– И после этого он перенес свои опыты в КВН?

– Скорее наоборот.

Рассказ Киры про то, как «ГГГ» стала «ВВВ», а фикус и черепаха обернулись Малой советской Ходынкой.

«Бригада создателей» еще раньше, к Фестивалю молодежи и студентов, придумала первую в стране молодежную телевикторину, ее транслировали прямо из клуба МГУ на Ленинских горах. Взяли в качестве прообраза чешскую «ГГГ» – «Гадай, Гадай, Гадальщик», и придумали свою – «ВВВ» – «Вечер Веселых Вопросов». Это было что-то вроде КВН, только без команд, играли сами зрители. Ведущие запускали из рогатки шарик под потолок, он на парашюте спускался кому-нибудь на голову, и ему приходилось выходить на сцену и включаться в игру. Боязнь сцены и телекамер компенсировалась спортивным азартом, зрители обо всем на свете забывали. Придумали центральный конкурс с приездом. Например, кто первый привезет три вещи: 7-й том Джека Лондона, фикус в горшке и черепаху, – тот и победитель.

На этих конкурсах они и подорвались в третьей передаче. Объявили условия: приехать в валенках, тулупе, с газетой от 31 декабря. А это июль месяц. Никита Богословский, он вел передачу, в суматохе забыл сказать про число, сказал – просто с газетой. И началось страшное. На Ленинских горах, у университета, столпотворение! Из такси, из метро, из автобусов повалили люди в валенках и тулупах. Постовые сошли с ума и попрятались на всякий случай. Эта толпа ворвалась в зал, смела кордоны, и на сцене в прямом эфире начался кошмар. Одним из первых туда вбежал летчик из Норильска в унтах. Все требовали приза. Малая советская Ходынка. Передачу закрыли со скандалом, говорят, даже было специальное постановление ЦК.

– А сейчас почему открыли?

– Прошлым летом им вдруг позвонила Лена, их бывший редактор с телевидения, и попросила придумать что-нибудь в том же духе. Они ей говорят: «А ты помнишь, чем это кончается?» А она: «Не волнуйтесь, беру все на себя».

Петя вспомнил, что прошлым летом, когда они как проклятые смотрели телевизор и делали свои заметки для Филиппыча, никакого КВН еще и в помине не было.

– Придумали передачу, она с ходу пошла. Теперь они ее раз за разом до ума доводят.

– А почему появились команды?

– Поняли, что очень трудно управлять участниками, когда играет весь зал. Теперь зал, конечно, тоже играет, мало того, и все те, кто перед экранами сидят, тоже вовлечены. Как в твоем футболе. И как в любой игре, все происходит в первый и последний раз.

– Так чего же они еще придумывают?

– Правила. Чтобы игра была интересной. Ты видел когда-нибудь в киосках правила игры в шах маты?

– Нет.

– Просто в один момент их кто-то очень хорошо придумал, и с тех пор, пару тысячелетий, в них прекрасно играют. Вот и они тоже придумывают такие правила, чтобы игра могла продолжаться практически вечно. Запустить процессы. Создать устойчивое поле для вдохновения.

– А в чем оно выражается?

– Увидишь.

* * *

Им открыл молодой мужчина, немного похожий на Райкина, правда, лицо было мягче и добрее.

– Миша, – представился он и повел их по коридору большой коммуналки, – нам сюда, в «салон-столовую».

Комната располагалась как раз посередине, в ней было два окна, причем на каждом висели разные занавески, тут же стояло два больших обеденных стола, скатерти на них тоже были разные, в тон занавескам. За одним из них сидело двое ребят, они молча кивнули и продолжили свой разговор.

Разговором, конечно, это никаким не являлось. Они витали в облаках, в каком-то своем измерении, и эту волну было трудно сразу поймать. Перебирали какие-то несвязанные факты, произносили только им понятные сочетания слов, так бабушка Пети играла на даче в лото, выкрикивала разные там «барабанные палочки», «дедушку» или «собачьи уши».

Через какое-то время Пете стало неудобно, они тут были явно лишние и наверняка мешали таинственному процессу. Он подмигнул Кире – не уйти ли потихоньку? Но Кира только улыбнулся – он, видимо, был здесь не впервые.

Постепенно разговор стал вязнуть, у Пети даже голова разболелась, казалось, троица сама вот-вот рассыплется на элементарные частицы и исчезнет. Пульс разговора еле пробивался.

– Изначально все это звучит так, что повеситься хочется от скуки, – сказал красивый парень, по всей видимости, это и был Аксель. – Вы только вдумайтесь – я объявляю конкурс со сцены: «А сейчас – домашнее задание!» Это же самое страшное, что может быть для студента – опять в школу, опять уроки, опять зубрить. Это противоречит самой нашей идее – все здесь и сейчас, никаких домашних заготовок, импровизация в чистом виде.

– Ты не прав. Мы просто расширяем поле для маневра, вводим новую рубрику, внутри которой можно придумывать бесконечно, – с ним спорил парень в синей ковбойке. Судя по всему, это и был телередактор, уволенный когда-то за тулупы и валенки. – Ну не смогут они это родить на сцене, не будет у них такой возможности, даже технически. Времени, в конце концов, не хватит.

– Ну временем нас пока никто не ограничивает. Мы не в сетке, последняя передача, можем хоть до утра эфириться.

– Ну хорошо, ну что они не смогут сделать в студии?

– Пусть по городу походят.

– А они так не ходят?

– Пусть походят с какой-нибудь целью. Медленно. Поищут.

– Ну это же у нас было: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

– Ну так это был блиц. На смекалку и остроумие. Они выбегали и через час возвращались. А тут другое.

– Ну что они в Москве не видели? Что они там еще смогут разглядеть?

– А нам в Москве все нравится? – вдруг спросил Миша.

Все задумались.

В комнату вошел парень небольшого роста – видимо, сосед:

– Миш, можно я с вами посижу, вы так интересно ругаетесь…

Хозяин кивнул и вышел вскипятить чаю. Вернувшись, он подошел к окну.

– Ну и что ты там видишь? – спросил Аксель.

– Гастроном.

– А еще?

– Горку из банок сгущенки.

– И все?

– Ацидофилин. Вернее, самодельный плакат в витрине. «Ацидофилин полезен и улучшает работу желудочно-кишечного тракта».

Троица переглянулась.

Миша подошел к столу и взял карандаш.

– «Город отражается в витринах», – сказал Аксель.

– Задание – сделать по десять фотографий для стенда «Эстетика нашего города и его витрин», – подхватил его мысль телередактор.

Миша все записал и поставил точку:

– Партия.

– Ребята, а можно я вам свою песню спою? – спросил вдруг парень.

– Ну, валяй, – кивнул Миша.

Тот вышел и тотчас принес гитару.

– Песня называется «Татуировка», – сказал он неестественно-низким голосом, будто со цены объявил, и запел.

Парень пел про Валю, какого-то Лешу, о том, как они эту Валю между собой не поделили и страдали. В итоге оба сделали по татуировке с ее профилем. «Хороша она там, наверное», – Петя представил размытые линии на мужской груди.

– Володь, ну что ты всякую ерунду сочиняешь, – вздохнул Миша. – Ты же актер, у тебя карьера впереди. И тут – блатняк. Ты хоть их не пой никому.

– Поздно, я уже на магнитофон записал, – махнул рукой тот. – Я себе псевдоним придумал – Сергей Кулешов. Пусть все думают, что я – это он. И голос меняю, чтобы не узнали. – Он посмотрел на Мишу и пригрозил: – Я и про тебя сочиню.

– Вот спасибо. Ты уж тогда и мне псевдоним дай.

– Мишка Шифман. Подойдет?

* * *

Потом долго сидели и разговаривали, Пете все было страшно интересно.

Кира рассказал, что они тоже придумывают втроем.

– А чем вы занимаетесь? – спросил Аксель. – Ты же вроде фольклорист?

– Примерно этим и занимаемся, – туманно ответил Кира. – Интересно за вами было наблюдать. Как вас болтало из стороны в сторону.

– Это нас уже не удивляет. Мы давным-давно открыли тайну пушкинской пирамиды.

– Пушкинской пирамиды? – Глаза у Пети загорелись. – Никогда о такой не слышал.

Аксель вздохнул и произнес:

– «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» – слышал такое стихотворение?

– Ну конечно.

– Это зашифрованное пушкинское послание. Он же был масоном. Тогда все приличные люди были масонами. Тайное знание о технологии творчества, о творческом процессе – как все работает?

Редактор распрощался и ушел – видимо, слушать про масонов ему уже надоело.

Аксель продолжил:

– Представь, когда вы только начинаете думать над идеей, что-то сочинять или изобретать, вы всегда опираетесь на свой фундамент, на полученные знания, тот самый «просвещенья дух…». Вы просто обмениваетесь друг с другом тем, что прочитали в книгах и слышали на лекциях. Вы оперируете существующими истинами, которые до вас дошли, и пытаетесь их применить в деле. Этот этап – важный, но самый скучный, вы говорите банальности, ходите по кругу, и ничего не двигается. Знания сами по себе не работают.

– А потом? – спросил Петя.

– Ну так обратись к Пушкину.

Петя продолжил:

– «О, сколько нам открытий чудных

готовит просвещенья дух,

и опыт, сын ошибок трудных…»

– Следующая ступень пирамиды, плита поменьше – ваш опыт. Не только знать, но и уметь, успеть что-то уже сделать. Вы опираетесь на собственный опыт, на опыт ваших партнеров, перекрестно опыляетесь и начинаете двигаться.

– «И гений, парадоксов друг…»

– Наши знания и опыт мы умножаем на наши способности и талант, который имеем. Плита эта часто совсем крошечная. И получаем результат. Согласен?

– Да.

– А вот и нет. Если на этом остановиться, результат будет рукотворный, достаточно предсказуемый, то, что вы сделаете, не будет прорывом и вряд ли вас переживет.

– Тогда я не понимаю, – сказал Петя.

– Все дело в последней строчке, – догадался Кира. – Ее, кстати, во многих советских изданиях стыдливо опускают.

Аксель начал читать сначала:

– «О, сколько нам открытий чудных

готовит просвещенья дух,

и опыт, сын ошибок трудных,

и гений, парадоксов друг.

И случай, бог-изобретатель».

Если мы не впустим на последнем этапе Его Величество Случай, Попутчика, имя которого лучше всуе и не произносить, мы останемся без паруса, с одним веслом. Или вообще с ладошками, – улыбнулся он. – Но впускать его в процесс можно лишь тогда, когда вы дошли до предела своих человеческих возможностей, использовав все свои знания, весь свой опыт и скромный гений. Иначе вы его не почувствуете, и бесконечность не откроется. А так – любая случайность поведет, куда нужно. Ацидофилин, к примеру.

Петя вздохнул.

– Вообще-то я врач, – улыбнулся Аксель, – реаниматолог, людей оживляю. А здесь наоборот, важно сознание выключить, довести себя до состояния бреда. Но работает все, когда нас трое, мы проверяли. В одиночку этого не сделать.

Петя опять вспомнил Лука и его scenius.

– Табуретка, – произнес он задумчиво.

– Готов, – сказал Аксель и похлопал Петю по плечу.

* * *

С Катей все было по-прежнему непонятно. Иногда Петя ее терял, она не брала трубку и пропадала.

Петя пробовал ей не звонить, но долго не выдерживал, ноги сами несли его в ателье, и когда он наконец ее видел, на какое-то время все в его жизни становилось на свои места.

В общем, было сложно. От себя она его не отпускала, держала на орбите, но и сказать, что она его девушка, Петя по-прежнему не мог.

В первый день лета он ее провожал.

– Давай-ка я тебя накормлю, – вдруг предложила она.

Есть Петя и вправду хотел, поднялись на седьмой этаж, Катя жила в соседнем с Антоном подъезде. В квартире она занимала комнату, очень большую, окна выходили на балкон невероятных размеров, с двумя мощными колоннами и лепниной.

– Балкон соседский, когда они гуляют по нему, могут и сюда случайно заглянуть, – предупредила она.

Она разогрела на кухне борщ, котлеты с макаронами и принесла все в комнату.

– Ешь давай.

– Без тебя не буду.

– А я с тобой выпью.

Катя достала из серванта бутылку крепленого вина и налила им по рюмке.

Выпили. Она долго на него смотрела.

– Знаешь, – вдруг сказала она, – оставайся-ка ты у меня. Зубную щетку я тебе найду.

* * *

На следующий день она исчезла. Дома ее не было, на звонки не отвечала, в ателье сказали, что взяла отпуск за свой счет.

Петя позвонил Вере. Та сказала, что вечером будет у Антона и он может после работы туда за ехать.

Весь троллейбус жарко обсуждал последние события – мясо подорожало на треть, а молоко – на четверть. Диагноз поставили сразу – Лысый во всем виноват, при Сталине цены только снижались.

Родителей Антона дома не было, вскоре приехала Вера, чувства ее переполняли, в метро она тоже наслушалась про мясо.

– Нет, ну нельзя же так примитивно мыслить, – не могла успокоиться она, – ведь никто не обратил внимание, что одновременно повысились и закупочные цены, теперь у крестьян не за копейки скот будут отбирать. Просто у нас в стране такой бардак с ценами, как еще все держится, не знаю.

– Какой бардак, Веруня? Цены годами не меняются. Десятилетиями, – возразил Антон.

– Это для тебя. Взял авоську – и вперед. А в экономике с ценами десятилетиями царит хаос. Ты хоть знаешь, что из отрасли в отрасль цены на одно и то же меняются в разы? Для сковородки сталь будет стоить в шесть раз дороже, чем для станка. Никто до конца не знает, кто кому платит и за что.

– Глупости.

– Эх, Антоша. В начале это хоть какой-то логике поддавалось, пусть людоедской: развивали тяжелую промышленность. Стали грабить крестьян, платили за хлеб и картошку гроши, а машины продавали втридорога. Назвалось это «ценовые ножницы». Ну а сейчас-то? Индустриализация давно позади, тяжелая и легкая промышленность в равном положении, так давайте выстроим прозрачную цепочку «производитель – потребитель», пусть он платит столько, сколько это реально стоит, пусть напряжется хоть чуть-чуть. Все просто.

– Ну так и работайте в этом направлении.

– Ну так и стараемся. Только толку чуть.

– Вера, хватит политинформации, давай уже еду готовь, – занервничал Антон.

Вера всех накормила и понемногу пришла в себя.

– Что-то случилось, – сказала вдруг она. – Отец вечером был сам не свой, а сегодня его дернули по тревоге. Улетел.

– Куда?

– В Новочеркасск. Рабочие там забастовали. Сказал, что там все дошло до танков.

В это никак не верилось. Некоторое время сидели молча.

– Видели, Хрущев вчера по телевидению выступал? – спросил Петя. – Объяснял про цены. Все вроде по уму говорил… Путано только, как всегда. Но без бумажки.

– Да не нужно было ему этого делать, – поморщился Антон. – Послал бы Микояна или Косыгина. Поберег бы репутацию.

– Зато честно.

Вера посмотрела на Петю:

– Антон, иди погуляй.

* * *

– Она в Сухуми.

– В Сухуми? Что ей там делать?

– Мужчина там у нее. Любимый. Вернее, он сам из Тбилиси, но встречаются они всегда там.

– Она что, не могла мне это сказать? Боялась?

– Да чего ей бояться-то? – вздохнула Вера. – Просто пыталась разобраться – видимо, себя слушала. Ты ведь для нее тоже не просто так.

– Давно он у нее?

– Давно, года три уже. Он учился в Москве. Сразу влюбились друг в друга, да так, как в жизни раз бывает. Захотели пожениться, ее родители в принципе не возражали, хотя отец ворчал, семья у нее простая, он шофер, генералов в войну возил. Но все равно добро им дал. А у грузина все оказалось не так просто. Жениться на русской? Никогда. Погуляй сынок, сколько нужно, а женись на своей, мы тебе невесту давно присмотрели.

– Ну и что, он не мог по-своему сделать?

– Там у них, Петя, не как у нас. Может, так и лучше… С тех пор то он к ней приедет, то она к нему. Встречаются в Сухуми, Тбилиси город маленький. Там у нее уже полно друзей.

– Мужчины? Туда же, говорят, опасно девушкам ездить.

– Ну так она не одна, она с ним, а это другое дело. Знаешь, как ее любят? Чудит она там только иногда. В фонтане выкупалась в прошлый раз.

– Катя?

– Ты еще ее мало знаешь. Но знай, девка она хорошая, такая на всю жизнь будет, и счастье даст, и детей нарожает. Оденет по-человечески.

– Ну так что мне с этого? Она же к нему уехала. Все.

– Да ничего не все. Больно им друг от друга отрываться-то, а все равно придется. Приду к ней домой иной раз, она меня булавками обколет, а потом вдруг раз – и завоет. Доля бабья – все равно мужику все решать.

Чувствовалась, что у нее самой все устроено по-другому.

Глава 8

Лето в Москве – время хуже не придумаешь. Ощущение, что жизнь катится мимо. Трава, еще вчера свежая и аккуратная, превращается в лохматый бурьян. Автоматы с газированной водой не спасают. «Спартак» не радует, позорно проигрывает одну игру за другой. Одно хорошо – половина Москвы выехала на дачи, и в троллейбусе можно сесть, а потом ехать, читать «Советский спорт» и никому не уступать место.

Петя как-то после работы зашел в «Детский мир», который недавно открыли по соседству. Говорят, что начальство в Комитете было против его строительства, мол, зачем тут под носом вечная толчея, но Хрущев их в конце концов сломал. На третьем этаже Петя купил кордовую модель самолета: набор реек, фанеры и папиросной бумаги – и собрал ее в выходной. Лететь она не захотела.

Антон с Верой укатили на Рижское взморье. Филиппыч тоже ушел в отпуск, остались они с Кирой одни, предоставленные сами себе. Составляли еженедельные «объективки», добавляя в рапорты о настроении людей в стране свою часть, посвященную анекдотам.

Чапаева пока остановили, ждали Антона, да и многое уже удалось сделать. Филиппыч как-то успокоился и в их безумный проект поверил.

* * *

Однажды Петя побывал у Киры в гостях. Жил он недалеко от пирожковой, во Втором Неглинном переулке, рядом с Сандуновскими банями. Дом был старый, трехэтажный. Рядом церковь с колокольней и пивной ларек. Пейзаж конца прошлого века.

– Этот дом когда-то мой дед построил. Он бабушку совсем юной взял, но умер вскоре. Революцию она уже вдовой встретила, поэтому ее и не тронули. Только стали уплотнять. В конце концов у нее осталась одна большая квартира. По идее должны были оставить только комнату, но в этот момент ее сын, мой отец, получил патент на изобретение. Так квартира и осталась.

– А кто твой отец?

– Конструктор. Ракеты. Видимо, поэтому меня сочли для органов не совсем пропащим.

Они поднялись на второй этаж, из прихожей шли комнаты анфиладой, со старинной мебелью, тяжелыми портьерами с бахромой, в гостиной стояло пианино с канделябрами. И везде были книги. Очень много книг.

Мать накрыла на стол. Несмотря на неюный возраст, выглядела она очень хорошо. Кира рассказал, что она с конца апреля открывает окно и садится на подоконник принимать солнечные ванны, когда все уйдут.

Кира принес ему свежий номер «Юности».

– Читал? Новый Аксенов. «Звездный билет». А вообще можешь походить и выбрать что-то для чтения.

Стопка получилась большая и немного пестрая: трехтомник Хемингуэя, красивая книга про собак Сабанеева, Карамзин, атлас по градостроительству Москвы и Гоголь с иллюстрациями. Все издания были дореволюционные, кроме, разумеется, Хема.

– А ты что читаешь сейчас?

– Не думаю, что это тебе будет интересно. Бердяева.

– Он же реакционный?

– Зато умный. Он же не знал, что он реакционный, когда писал.

* * *

В сентябре Петя встретил Настю. Стоял за ней в очереди в театральном буфете, он один и она одна. Вернее, это даже был не театр, а консерватория. Как Петю угораздило туда прийти – отдельный вопрос.

Однажды Кира пришел на работу сам не свой, сказал, что ему по великому блату устроят пятиминутную встречу с самим Стравинским.

– Это же какой-то эмигрант? – спросил Петя. – Композитор?

– Великий. Он давно уехал, еще в 14-м. Теперь приезжает с гастролями, хочет увидеть своими глазами, что тут у нас и как. Могу взять с собой. Между прочим, шанса у тебя второго уже не будет, сюда он больше не приедет. Понимаю всю твою любовь к классической музыке, но пора начинать, в конце концов.

– Что начинать?

– Видеть чуть больше футбольного поля.

– А зачем тебе с ним встречаться?

– Мне ему вопрос нужно задать. Всего один, но очень важный.

В консерваторию пришли заранее, встреча должна была состояться до концерта, Киру предупредили – ровно пять минут, маэстро очень щепетилен. Кира нервничал, таким его Петя не видел.

Наконец его куда-то увели, а Петя пошел в буфет.

Ее звали Настя, была она очень красива, небольшого роста, худенькая, с особенной грацией, и почему-то напомнила Пете этюд в пастельных тонах. Он сам не мог объяснить, откуда пришло в его голову такое определение, просто пришло, и все.

Выяснилось, что она балерина и танцует в Большом, вернее – только начала.

Репетирует партии двух фей – Феи Щедрости и Феи Бриллиантов, в «Спящей красавице». Сюда попала тоже случайно – кто-то там у них не смог пойти, а Стравинского она очень любит и мечтает когда-нибудь его станцевать.

– Если честно, я его долго ждала. Знала, что это когда-нибудь случится.

– А почему?

– Так Москва же Мекка для классики, – она пожала плечами, – сюда все едут, всем нужно, всем тут интересно. У меня подружка в консерватории, на ее курсе полно иностранцев, приехали учиться заново, закончив консерватории у себя – кто в Вене, кто в Париже. Там у них даже дочь бывшего премьер-министра Великобритании учится.

– А почему?

– Школу сохранили.

– А почему?

– Откуда я знаю, – засмеялась она.

Подошел Кира, еще более странный, чем уходил.

– А это мой друг Кира, он только что разговаривал со Стравинским.

Кира слегка отпрянул.

Начинался концерт, они прошли в зал, Настя поднялась куда-то на балкон, их места были в партере. Маэстро взмахнул дирижерской палочкой.

Музыка пробирала Петю до костей, он даже не подозревал, что такой чувствительный. Стравинский был хорош, метал молнии и громы.

– Ну что? Спросил? – шепнул Петя.

– Угу, – кивнул Кира.

– А он? Ответил?

Он покачал головой.

– А что?

Кира посмотрел на него в упор:

– Он мне все пять минут очень подробно объяснял, как борется с медвежьей болезнью перед выступлением.

Глава 9

– Запишите адрес: Ленинский 72. Ровно в пять.

– А что там? Ресторан?

– Приедете – узнаете. Только не опаздывайте.

У Антона была свадьба. Накануне гуляли с родителями и родственниками, сегодня собирали друзей.

По указанному адресу никакого ресторана не было, не было и банкетного зала. Была прачечная. Молодожены еще не подъехали, гости вошли внутрь. Вдоль большого зала стояли стиральные машины, самые современные, их было много.

– «Прачечная самообслуживания», – прочитал Петя.

– Как в Америке, – удивился Мухин.

– Ее открыли месяц назад, – сказал им парень у окна. – Эксперимент. Поначалу было столпотворение.

Народу было не так много, люди приходили и сразу загружали белье.

Наконец на бежевой «Волге» прибыли молодожены. Платье Веры можно было назвать свадебным лишь с большой натяжкой, тут явно чувствовалась Катина рука. Голову украшала модная косынка, почти прозрачная, но условно белая.

Антон тоже приоделся: короткий приталенный пиджак, нейлоновая рубашка с узким галстуком. И еще черные очки. Почему-то в руке у него был большой баул.

– Взял сумку подарки складывать? – поинтересовался Мухин. – Вы куда нас зазвали-то?

Антон достал бутылки с шампанским и хрустальные бокалы.

Молодожены торжественно встали в центре зала.

– Так, минуточку внимания, – сказала Вера. – Короткая справка. Формально мы уже расписаны, волнения позади. Теперь, собственно, почему мы здесь. Как вы знаете, наше государство сейчас обострило борьбу с церковными пережитками, важно отвратить граждан не только от истинной, но и от обыденной религиозности, ото всех этих устаревших обрядов типа крещения и венчания…

Вера говорила, как на собрании. И еще немного напоминала экскурсовода.

– И здесь важно создавать новые, современные обряды перехода. Да, во всех крупных городах появляются Дворцы счастья, где брачная церемония обретает былую торжественность. Молодых встречают депутат, комсомольские активисты, им выносят кольца на бархатной подставочке. Но все это полумеры, товарищи. Нужно идти дальше. Сейчас мы предложим вам свой вариант, возможно, он немного уходит корнями в прошлое, но, с другой стороны, без сомнения, смотрит в будущее. Ура, товарищи!

Все захлопали, Мухин с Петей открыли шампанское и разлили его гостям.

Вера достала из баула большую белую простыню и торжественно ее развернула. На ней были засохшие кровавые пятна.

По всей прачечной пронесся вздох, как будто воздушный гимнаст только что сделал смертельное сальто.

– Нам стесняться нечего, – победно произнесла Вера и крикнула: – Горько!

Под звон бокалов и крики она взяла жетон, загрузила простыню в машину, выпила, разбила бокал вдребезги и нажала на кнопку.

– Прощай, моя девичья жизнь, – решительно сказала она и крепко поцеловала Антона.

Посетители прачечной радовались как дети, подходили к молодоженам и от души поздравляли. Кто-то даже подарил Антону часы «Командирские».

Целый час, пока белье стиралось, пили шампанское и заедали шоколадными конфетами. Потом погрузились в подошедший маленький автобус, Антон с Верой – в «Волгу», и тронулись отмечать в ресторан.

– Фурцваген, – сказал Мухин.

– Что? – не понял Петя.

– Автобус этот, «Кубань». Видишь, весь из фанеры? И печки нет в салоне. Зимой в нем настоящая смерть. А артисты в основном в нем на гастролях и путешествуют. И тетю Катю Фурцеву, нашего министра культуры, вспоминают.

* * *

Приехали на место. Это был банкетный зал фабрики-кухни, затерянной где-то в Филях. Стоял теплый конец сентября, и никак не хотелось заходить внутрь.

Утолили первый голод, все, что нужно сказать в тостах, сказали, начались танцы и разговоры.

Петя пришел с Настей, переживал, как ее встретят, но все было хорошо, она порхала, с ней без конца кто-то разговаривал и танцевал. Кати на свадьбе не было, по какой причине Петя не знал, да и знать не хотел.

Кира тоже привел девушку, ее звали Люся, была она очень живой, много курила, но при этом говорила тонким, почти писклявым голосом. Кира к ней так и обращался – «Пионерская зорька». Она и вправду работала на радио, в «Последних известиях», где делала репортажи для рубрики культуры, но почему-то считала свою деятельность самой бесполезной на свете.

– Мухин, а что же ты не играешь сегодня? – поинтересовался Петя. – Твой старый друг женится.

– Я же свидетель. Нельзя одно с другим путать. Попозже выйду. Видишь, мои. – Он кивнул на квартет музыкантов. – Лучшие практически.

Это было и вправду заметно.

– Ну что, Эдька, а ты когда в ярмо? – спросил Мухин. – Как там у вас с невестами в Академгородке?

– Полный порядок. Все лето купаемся с ними в море.

– В каком это море?

– В Обском. Не пробовал? Там у нас, Мухин, другая планета – все молодые, красивые, есть с кем поговорить на любые темы. Хочешь о биологии, хочешь о генетике. Интересно.

– Не знаю, – засомневался Мухин. – С невестами о другом обычно разговаривают.

Подошла Вера – познакомить Эдика со своей рыжей подругой.

– Читал Либермана? – спросила она мимо ходом.

Лучше бы она этого не делала, рыжая еще немного постояла и ушла танцевать липси, а Вера с Эдиком тут же сцепились языками, словно были не на ее свадьбе, а на какой-нибудь научной конференции.

Из их разговора Петя понял, что некий харьковский профессор-экономист Евсей Либерман написал статью о прибыли и ее опубликовала «Правда». Дело это было экстраординарное, прибыль всегда считалась уделом капитализма, а из статьи выходило, что без нее и нам никак не обойтись.

Вера рассказала о том, что ей было известно о закулисной стороне происходящего. Либерман послал статью Аджубею, редактору «Известий» и зятю Хрущева. Тот любил «жареные» публикации, но всегда подстраховывался, предварительно зачитывая их тестю на воскресном обеде. В этот раз Хрущев завелся, распорядился напечатать статью не в «Известиях», а в «Правде», это уже был особый знак для всех посвященных, и на следующий день после публикации разослал записку о новом этапе реформы управления экономикой. На все возражения о том, что прибыль – это шаг к капитализму, он хитро объяснял, что это обществу нашему прибыль не нужна. А предприятию – необходима. Выкрутился, как всегда. Дело пошло.

* * *

Свадьба получалась не очень правильная. Жених отплясывал с Настей, невеста сидела, закинув ногу за ногу, в компании двух молодых людей и даже в какой-то момент закурила. Мухин расчехлил гитару и уже не уходил со сцены. Музыканты заиграли все самое модное: «Let’s Twist Again», «Calcutta», «Baby Face», и теперь танцевали почти все.

Вере, казалось, не было до этого никакого дела.

– Какой же дурой я себя чувствую на своей собственной свадьбе. Кому это все надо?

Она вздохнула и заняла место невесты. Все поутихло, гости расселись, и тосты продолжились.

– Мухин, ну как там твоя музыка? Сочиняешь? – спросил Петя.

– Некогда. С Бернесом целое лето по стадионам мотался. Программа «Товарищ кино», по три концерта в день. В перерыве еда, домино и сон. Потом опять к сцене, прямо на автомобиле.

– А как же вы на стадионах выступали? Там же зрители вокруг сидят.

– Крутились во время выступления, чтобы на все стороны работать. Одна песня – и свободен. Бригада хорошая была: Андреев, Крючков, Федорова с Хитяевой. Олейников. Ему только и нужно было выйти, поклониться в пояс и сказать: «Здравствуйте, земляки!» – все, начиналась овация минут на двадцать, можно было уже ничего не делать и уходить.

– Скоро, наверное, Евтушенко так сможет. – С Белкой сегодня перетанцевали все присутствующие кавалеры, свадьба ей нравилась.

– Я неделю назад у него интервью брала, – вступила в разговор Люся. – По поводу «Бабьего яра».

– И как он? – Белка на нее даже не посмотрела.

– Звезда. Рассказывал, что его перевели практически на все языки мира. «Нью-Йорк Таймс», «Монд», «Таймс» – везде первые полосы.

– А с чего это? – не понял Мухин. – Он что, лучше Пушкина?

– Не лучше, успокойся. Повезло ему, – сказал Антон.

– Что значит повезло? – удивилась Белка.

– «Бабий яр» вышел в «Литературке» 19 сентября.

– Ну и что?

– У евреев это день покаяния в грехах. Судный день. «Бабий яр». Подумай.

– Евтушенко еврей? – опять ничего не понял Мухин.

– И ты тоже, Мухин, еврей, успокойся. Или скоро им станешь, будешь с моим братцем дружить.

– Лучше я цыганом стану. – Мухин поднялся из-за стола.

– Мне Евтушенко после интервью рассказал, – тихо сказала Люся, – когда он принес «Бабий яр» в «Литературку», главный редактор попросил его подождать, хотел посоветоваться с женой. Евтушенко не понял сначала, почему с женой-то. А редактор, его фамилия Косолапов, говорит: «Ну как же, Женечка, меня же уволят завтра, если я стихотворение напечатаю. Должен же быть у нас семейный совет». А сам его уже в набор отправил. Приехала жена, минут сорок совещались, потом она выходит из кабинета, заплаканная, но улыбается, на борца Поддубного похожая. Говорит ему: «Дайте я на вас хоть посмотрю». Потом уже Евтушенко рассказали, что она в войну медсестрой была, раненых из-под огня выносила.

– А Косолапова-то уволили? – спросил Петя.

– Конечно.

* * *

Мухин вышел к музыкантам, что-то им показал и объявил:

– «Первые шаги», пьеса Юрия Мухина. Исполняет автор. А вам, молодые, желаю не задерживаться с первыми шагами в известном направлении.

Музыку все узнали по «Доброму утру». Мухин сыграл еще насколько своих вещей и вернулся под аплодисменты.

– Мухин, скажи, а как ты музыку сочиняешь? – спросил Петя.

– А я ее не сочиняю. Мне пальцы мои иногда ее играют. Главное их почаще на струны класть.

Глава 10

В ноябре опять была выставка студийцев Билютина, на этот раз в маленьком зале на Таганке. Ажиотаж был еще больший, о ней появились хвалебные статьи в «Известиях», «Советской культуре», и даже в журнале «Советский Союз». Говорили о большом резонансе в западной прессе, еще бы – наконец-то в СССР происходит отход от догм соцреализма!

На выставку по традиции опять пошли все вместе, а после собрались у Антона с Верой. Купили много вина, в кулинарии у метро голубцов и расположились на знакомой кухне.

– Модернисты выходят из подполья! Э-ге-гей! – Белка махала бокалом и не могла сдержать своих чувств. – Вы хоть знаете, что скоро вообще цензуру отменят?

– Белка на хвосте принесла.

– Я абсолютно серьезно. Вы слышали всю эту историю с Солженицыным?

Вокруг одиннадцатого номера «Нового мира» творилось что-то невероятное, неделю назад у городских киосков выстроились очереди, составлялись списки, весь тираж мгновенно смели. Повесть «Один день Ивана Денисовича» ходила по рукам, за ней гонялись, но прочитать ее пока не было никакой возможности.

– Ну так вот, говорят, Твардовский летал специально в Пицунду, когда Хрущев там отдыхал. И пробил. А заодно и с цензурой разобрались, не будет ее больше.

– Эх, Беличьи новости. Легки и непосредственны, – вздохнула Вера. – Все немного не так было. Твардовский дал рукопись Лебедеву, помощнику Хрущева, с расчетом, чтобы тот замолвил словечко в нужную минуту. Лебедев взял повесть в Пицунду и как-то вечером, улучив момент, грамотно ее представил: мол, принес Твардовский, важная вещь, нужна политическая оценка. А Хрущев любит, когда ему читают вслух. «Ну-ка, – говорит, – почитай». Первую часть слушал по вечерам, а со второй так вообще все дела задвинул, «Иван Денисович» пошел прямо с утра, Хрущев даже Микояна приглашал, вдвоем слушали. Пробрало.

– И что?

– Хрущев позвонил в Москву, поручил отпечатать ровно двадцать экземпляров. Отпечатали, шлепнули красную печать, ну, типа, не выносить, не делать копии, не передавать другим и вернуть в ЦК по истечении надобности.

– А ты откуда знаешь? – не выдержала Люся.

Всем стало немного неловко.

– Отец домой принес. Не на работе же ему читать. Я ее за ночь проглотила.

Люся сделал вид, что все поняла.

– И что было дальше? – заволновались все.

– Раздали всем членам президиума ЦК, Хрущев попросил ознакомиться к его приезду. И на первом же совещании всех спрашивает: «Ну что?» А тогда ведь, помните, сумасшедший дом в мире творился, братья китайцы войска в Гималаи ввели, полезли на наших друзей индийцев, пойди разберись. Все и забыли про книжку-то. «Ну, ладно, – говорит Хрущев, – завтра опять у вас спрошу». И давай им стихи читать.

– Стихи?!

– «Наследники Сталина» Евтушенко. Лебедев ему в Пицунде и это успел в уши вложить.

Вера на секунду ушла в себя, вздохнула и произнесла:

– Нет, Сталин не сдался.

Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли

Из Мавзолея

Его.

Но как из наследников Сталина

Сталина вынести?

Читала она хорошо.

– …Иные и Сталина ругают с трибун,

А сами

Ночами

Тоскуют о времени старом… —

Президиум ЦК сидит, головы в плечи. А он им дальше:

– …Покуда наследники Сталина живы еще на земле,

мне будет казаться,

Что Сталин еще в Мавзолее.

Тишина мертвая. Хрущев: «Предлагаю опубликовать». Ничего не поделаешь, опубликовали.

– Мне кажется, Хрущев – главный поэт нашей эпохи. – Кира сидел с бокалом вина, как усталый грузинский князь.

– Хорош поэт, – фыркнула Белка. – У него в каждом предложении по ошибке.

– Он мыслит как художник. – Кира с улыбкой посмотрел на нее. – Ну как вам такое – шесть минут с трибуны ООН рассказывать анекдоты? Вот где хеппенинг! Он же ведет себя как поэт во всех своих начинаниях! Все его причуды – это есенинские коленца. Каждая речь – поэма. Неуклюжая, согласен. Но живая! По бумажке почти не говорит, а если говорит, то непрерывно соскакивает, вся ценность в этих его лирических отступлениях. Мастер импровизации.

– А кто у нас тогда Евтушенко? – уточнила Люся.

– Летописец Нестор. Ему главное успеть все записать. Но чем тщательней будет записывать, тем меньше будет поэтом, – подвел итог Кира.

Голубцы кончились раньше, чем вино. Вера закинула в воду пельмени и продолжила свой рассказ:

– Короче, Хрущев всех додавил, решили повесть печатать. Вызвал Твардовского на разговор, сказал, что проникся, причем Солженицына называл Иваном Денисовичем, все у него в голове сплелось. Твардовский ему: «Никита Сергеевич, ну вот Некрасов и Николай Первый – это же два лагеря было враждебных. А „Новый мир“ и правительство – мы же по одну сторону окопа. Зачем нам цензура? Меня ЦК на эту должность утвердило. Так зачем надо мной еще один редактор – цензор Главлита? Почему я завишу от его настроения и глупости, почему он мне постоянно – „пейзаж слишком уныл“? Или „утро слишком хмурое“? У них функция-то изначально была – обеспечивать сохранение государственной и военной тайны. А что теперь? Абсурд!»

– А Хрущев?

– «Да, – говорит, – согласен, сняли мы в этом году цензуру на сообщения иностранных корреспондентов – так и врать стали меньше». Ну, короче, Твардовский вышел из кабинета победителем и успел отпечатать одиннадцатый номер к пленуму ЦК. Завезли две тысячи экземпляров в Кремлевский дворец, торжественный день открытия, во всех киосках очереди, делегаты хватают журналы с повестью, как пирожки. Потом по всему дворцу так и ходили – в одной руке красная папка с докладом Хрущева, в другой – синяя тетрадка «Нового мира» с Солженицыным.

– Мне кажется, это поворотный момент? – серьезно сказала Люся. – Скажи, а что там вокруг Хрущева в ближайшем окружении? Есть кто живой?

На нее опять все искоса посмотрели.

– Есть, конечно. «Цековская молодежь». Набирают силу. Кстати, Белка, твоих модернистов патронируют.

– У тестя коллекция картин – будь здоров, – похвастался Антон. – Соцреализмом и не пахнет.

– Там многие собирают или просто сочувствуют. Аджубей тот же, Сатюков, Ильичев, по сути главный идеолог сейчас.

Вера говорила о них, словно о своих старых знакомых.

– А Суслов? Серый кардинал? Куда он смотрит? – не унималась Люся.

– Его Хрущев хотел еще прошлой осенью в расход пустить, назначить вместо Брежнева на декоративную должность – Председателем Президиума Верховного Совета. Говорят, у него истерика случилась, упросил оставить. А Ильичев постоянно при Хрущеве, даже речи писать помогает, живой, как мячик. Отец рассказывал, один раз экватор переплывали, тот устроил праздник Нептуна, сам бороду нацепил, трезубец взял, Хрущев ему подыграл, даже Громыко в плавках русалку изображал. Вот они какие теперь. Андропов тоже прогрессивный. Стихи пишет и джаз слушает.

Вера замолчала, видимо подумала – не слишком ли разоткровенничалась? Но положила всем пельменей и решила продолжить:

– А вашего бывшего начальника, «железного Шурика», Хрущев поставил «недремлющим государевым оком». К нему теперь особое доверие. Контролирует всех и вся: обкомы, совнархозы, директоров.

– Это как? – не понял Петя.

– Придумали такой партийно-государственный гибрид – Комитет партийного контроля. Чтобы номенклатуру в узде держать.

– Ну и правильно, – поддержала Люся. – Давно пора.

– Тесть сказал, что Никита сжег мосты, – проявил свою осведомленность Антон.

– Ну не совсем уж сжег, – не согласилась Вера. – Просто черту подвел. Вся власть регионам, ставка на молодых. Конкуренция и прибыль вместо вала – тут он просто Либермана повторил. Велел наконец-то устранить бардак с ценами – привести их к «единому уровню». И меньше полагаться на партсекретарей.

– А вот это как раз опасно, – сказал Антон, у них с Верой завязалась супружеская дискуссия. – Они ревнивые, внимания требуют, а теперь будут под каблуком у профессиональных управленцев-хозяйственников. Знаешь, чем Александр II кончил? Бомбу кинули.

– Ну Антоша, кто-то к бомбе готов, кто-то нет.

– Какой же, Вера, у тебя ум! Мужской. – Петя слегка разомлел от еды и вина. – Мне такие нравятся.

Вера на него посмотрела и улыбнулась:

– Зато у тебя теперь царевна-лебедь.

* * *

Разговор все не кончался, Вера быстро пожарила картошки с луком, открыла банку маринованных грибов. Вина все еще хватало. Принесли транзистор «Альпинист», поймали «Радио Люксембург». Полилась музыка.

– Ну вот, теперь хоть похоже на субботний вечер. – Вера наконец перестала хлопотать. – Настя, тебе с нами не скучно?

– Нет, – улыбнулась та. – Только вы говорите о таких вещах… Я, может быть, в своем мире живу. Но мне все интересно, потому что вы его друзья. – Она обняла Петю.

– Он, наверное, тебе про «Спартак» только рассказывает, – предположил Антон.

– Между прочим, он чемпионом может стать! – вырвалось у Пети.

Музыка из приемника нравилась все больше и больше.

– А почему диктор по-английски говорит? Это же «Радио Люксембург», – удивился Антон. – Там же диалект немецкого.

– Это радио англичане открыли еще в тридцатых, – объяснил Кира. – Самый мощный передатчик, вещают на Англию. Передают только современную музыку. В отместку ВВС, там один нафталин.

– А мы теперь тоже активно на заграницу вещаем, недавно специальную редакцию сделали, – сказала Люся. – Выходим на разных языках мира. Даже для диаспор, украинской, армянской. Там неделю назад скандал был, у них есть передача «Арц у патасхан» – «Вопросы и ответы». Ведущего кто-то в эфире спрашивает: в чем все-таки разница между социализмом и капитализмом? А он возьми и ляпни – при капитализме человек эксплуатирует человека, а при социализме наоборот.

* * *

Разложили картошку, налили вина.

– А вам страшно не было? – спросила вдруг Вера.

Все замолчали.

– Ну, спички когда пропали с солью, не по себе стало, – сказал Петя. – В газетах-то ничего толком не писали. Так только – Кеннеди, ультиматум, отстоим Остров Свободы. Не успели толком испугаться – раз, отбой…

– А мне в один момент жутко стало, – призналась Люся. – Я как раз работала 28 октября. Воскресенье, спокойно репортажик свой пишу, дай, думаю, за бубликом с ряженкой в магазин схожу. Буфет-то закрыт. Выхожу из подъезда – «Чайка» на полном ходу резко тормозит, из нее вываливается какой-то деятель пузатый, с красным пакетом. Кричит: «Куда?!», а сам ходу не сбавляет, ему – «Третий». Он в лифт, лицо, вы даже не представляете, белое как мел. Торопился, видно, раньше времени дверь дернул, кабина между этажей встала. Тут он аж затрясся весь. Я потом, когда выходила опять, слышала, как шофер кому-то там рассказывал, что они заблудились с нервов, наш радиодом не могли найти. Мотались полчаса по переулкам и гудели в сигнал как ненормальные. Ну так вот, стали вызывать инженера по лифтам, а его нет – выходной, свинтил куда-то. Тут паника такая началась… Смотрю, Левитан спускается по лестнице. Ну, думаю, раз уж его внеурочно вызвали и все тут такое – война, точно.

Люся нервно сглотнула.

– И что?

– Тогда этот лысый в лифте попытался Левитану пакет между дверьми просунуть, не получается, печати не дают сургучные. Он их посрывал и давай по отдельности листочки просовывать.

– Примерно так Огурцова в «Карнавальной ночи» секретарша сосисками кормила, – сострил Антон.

Всем было не смешно.

– Ильичев, – предположила Вера. – Скорее всего, это он был. Прямо с заседания. Они там сутками сидели.

– Левитан, когда первый лист получил, бегом в студию, а лысый ему: Юрий Борисович, пожалуйста, помягче, ведь это не о войне, о мире… Я к приемнику – он ответ читает, от Хрущева – к Кеннеди. Все. Отлегло.

– Боялись опоздать по официальным каналам. Поэтому решили передать ответ таким образом. Там же уже на минуты шло…

– И не сидели бы мы с вами и не говорили. Даже вина бы не было. И цензура – не цензура, Денисыч, или Филиппыч, «Новый мир» – старый мир. Был бы мир опять с бактериями и моллюсками на глубине, – вздохнула Вера.

– Интересно, дельфины бы выжили? – спросила Настя.

* * *

Встречались на Проспекте Маркса. Совсем недавно напротив Большого театра окрыли монумент основателю-классику. Стоял теперь в центре Москвы иностранец. Даже немец. Ну, не совсем немец, но из Германии. Как Ремарк. Или Санта-Клаус. Стоял, улыбался. Вернее, с виду, конечно, он так сурово на всех смотрел, но видно, что под своей бородой все-таки улыбался. Снежок его запорошил, укутал, уютно ему тут и тепло. И нам спокойней. Гений немецкий не может ошибаться, на то он и немецкий. Ну, разве что иногда. Пару раз в сто лет – войну про играть.

Петя увидел Настю издалека. Этюд в пастельных тонах. Интересно, когда он с ней, он ее не замечает. Ну не в том смысле, что она ему неинтересна. Нет, просто она как бы в нем. И говорит с ней, как с собой. А она всегда внимательно слушает и улыбается. Она почти всегда улыбается.

Доехали до «Ленинских гор». Можно было и на «Спортивной» выйти, было бы быстрее, но так красивее, у них же свидание. Они шли в Лужники, во Дворец спорта. Но не на хоккей и даже не на фигурное катание. На вечер поэзии.

Сначала он планировался в Политехническом, но, когда стали продавать билеты, поняли, что спрос ажиотажный, и решили перенести все сюда. Аншлаг, 14 000 зрителей. Вознесенский, Евтушенко, Ахмадулина.

Весь зал замерев слушал, сидели в проходах. Петя не представлял до этого, как это можно сидеть три часа и слушать стихи. Заранее себя готовил и успокаивал – ну что делать, если Настя так захотела. Когда зазвучал монотонный голос Вознесенского и он повел за собой в антимиры, Петя закрыл глаза. Сначала была какая-то пелена, но потом вдруг внутри стало отдаваться каждое слово, а в какой-то момент слов вообще не стало, пошел один смысл.

Пете показалось, что он просто начал открывать в себе давно существующее, лежащее где-то на глубине, дремлющее, но ждущее своего часа.

Внутри переворачивались страницы, он путешествовал во времени, что-то вспоминалось, что-то вдруг становилось понятным, и все это без слов, без привычного думанья, смыслы вызывали смыслы, какой-то медленный резонанс, подчиняющий все его «я» ясному и вечному порядку.

Разговаривать после стихов не хотелось. Шли молча, чтобы не сбивать настройку.

Пете показалось, что этот год вместил в себя столько же, сколько до этого вся его жизнь.

* * *

На следующий день они пошли с Настей на выставку в Манеж. Позвонил Кира и сказал, что сегодня на второй этаж подвезли билютинцев, все их работы с Таганки, говорят, ожидают самого Хрущева.

От метро шли медленно, обнявшись. Был уже вечер, все так же шел снег. К Манежу было не протолкнуться: люди, машины. Много правительственных «Чаек» и «ЗиЛов».

В какой-то момент произошло оживление, по ступенькам спускался Хрущев со свитой. Рядом шел какой-то мужчина, с черной шевелюрой и в свитере, явно художник.

Перед машиной они остановились и о чем-то договаривали. В этот момент толпа придвинула Петю с Настей к ним почти в упор.

Им удалось услышать последние слова Хрущева перед тем, как он сел в машину:

– Желаю, чтобы в вас победил ангел.

Глава 11

Аксель пригласил Киру на игру КВН и попросил передать приглашение Пете – видимо, запомнил.

Телетеатр оказался помпезным зданием с колоннами. Кира объяснил, что сталинский ампир – послевоенная реконструкция и перестройка. Изначально это был Введенский народный дом, спроектировали его в начале века, рассчитав акустику зала по лекалам классической итальянской оперы. Всего на окраинах Москвы было построено десять таких домов, чтобы просвещать простой народ, назывались они «храмы искусства». Два из них стали театрами. Этот взял под свой патронаж меценат Бахрушин, пригласил хорошую труппу, тут ставили Шекспира и Ибсена. Была большая библиотека и чайная с дешевой едой. Ну а сейчас это стало Телетеатром, теперь все телевизионные концерты транслируются отсюда, и КВН в том числе.

Быстро нашли Акселя, но ему было абсолютно не до них. Мало того что в компании «бригады создателей» он писал сценарии, теперь он все игры еще и вел.

Вышли команды, вышло жюри, весь зал встал, аплодируя. Игра началась, и Петя понял, почему в названии стоит слово «клуб».

Это и был в первую очередь клуб. Те, кто на сцене, те, кто в зале, даже жюри – все тут были свои, у них и шутки были свои, понятные только им. Клуб или даже орден, но не тайный, наоборот, он приглашал присоединиться к нему всех желающих. Если тебе двадцать, если ты жаден до жизни, до знаний, если тебе не сидится на месте, если ты любишь придумывать, шутить, в том числе и над собой, если тебе хочется все знать и постоянно что-то открывать – иди к нам, будь с нами.

Можно говорить о воспитании нового человека, можно принять сто тысяч программ на пленумах, нарисовать миллион лозунгов, говорить бесконечные речи с трибун, все будет напрасно, все пройдет мимо.

А тут раз само пришло. Просто так, откуда ни возьмись. Передача по второй программе. Конкурс эрудитов. А на деле появился удивительный феномен, миру неведомый, когда вдруг миллионам молодых людей враз захотелось стать другими: яркими, современными, эрудированными. Появилась мода на знания, мода на то, чтобы быть лучше! Было ли такое когда-нибудь? Вряд ли. А мода – великая штука.

Появился всесоюзный инкубатор нового человека – как подарок судьбы, как еще одни шанс, как награда непонятно за что. И даже неудивительно было, что он появился с интервалом в две недели после принятия на XXI съезде программы по построению Коммунистического общества в СССР.

И это все легко, без всякого пафоса!

Знаниями гордились, к ним тянулись, щедро делились, вопросы задавали с улыбкой и с улыбкой же на них отвечали. Если был сбой и эрудиции не хватало, в ход шло остроумие, попытка выйти из положения, найти свой оригинальный ответ. Но ни в коем случае не сдаться. Не проиграть.

Это был клуб, в который от передачи к передаче вступала вся страна.

1963

Глава 12

В Новый год собрались в Малаховке, на даче у Антона. Быстро затопили печь, выложенную кафелем, она стояла в центре дома и грела все четыре комнаты. Обложили ее подушками и развесили вдоль нее на стульях одеяла – предстояло тут ночевать.

Антон раздал всем валенки, а Пете с Кирой достались еще и старые фетровые шляпы, синяя и зеленая. Ребят он поставил на мясо у мангала, девушки резали винегрет, Люсю послали к радиоле менять пластинки.

Сам Антон слонялся с деловым видом по всему дому, а потом и вовсе ушел к соседям узнавать новости.

– Хороший был год, – сказал Петя, – какой-то совсем другой, не как раньше. И сбылось многое.

– Да… Некоторые, вот, со Стравинским поговорили… – улыбнулся Кира. – Ты, кстати, знаешь, что Шостакович написал пять романсов на тексты из «Нарочно не придумаешь»?

– Шутишь!

– Клянусь, я даже проверил, он все действительно из «Крокодила» взял.

Петя на секунду задумался.

– Кира, вот послушай, помнишь, я Филиппычу ляпнул про классику в филармонии и про киножурналы? Вел себя как дурак. А тут летом на тебе – «Фитиль»! И вот ты мне говоришь – Шостакович с «Крокодилом». Сказали мы ему про мертвечину на телевидении – раз, КВН появился.

– Да ты просто об этом думаешь и видишь. Так всегда бывает. Пришло время – и все это появилось.

Подошла Люся.

– Мы тут год обсуждаем, – сказал Кира. – Про Шостаковича говорим.

– А я с Иегуди Менухиным репортаж делала. Интервью брала.

– И меня не предупредила?

– Тебе уже другой гений все сказал.

– А кто это – Менухин? – спросил Петя.

– Скрипач. Приехал к нам на гастроли.

– Я у него спрашиваю: «Скажите, а как вы думаете, почему нашу классику во всем мире слушают и любят?»

– А он?

– «Вы, – говорит, – в России, страдали много».

* * *

– Кто-нибудь понимает, что происходит?

Белка ворвалась в дом, когда куранты уже давно пробили. С ней был какой-то здоровенный парень с добрыми глазами, правда уже порядком выпивший. На нем была куртка то ли оленевода, то ли полярника.

– Ни здравствуй тебе, ни до свидания. Ну, с новым счастьем! – Антон посмотрел на гостя.

– Это Гена, – мимоходом сказала Белка. – Нет, ну неужели вы не понимаете, что происходит что-то не то?

– Белка, о чем ты? Давай поешь сначала.

Ее все-таки усадили, накормили-напоили, но она все никак не могла успокоиться:

– Я про Манеж.

– А что там? – спросил Петя. – Мы с Настей были, нам понравилось. Внизу реалисты, наверху модернисты.

– Видели Хрущева, когда он уже к машине вышел, – добавила Настя. – Он про ангела говорил.

– Про ангела? Он про сраку только может…

– Белка, сейчас выгоню, – предупредил Антон.

– Знаете, какое у него любимое слово в Манеже было? Пидарас. Упоминал его всуе.

– Это как? – не понял Петя.

– Подходил к каждому из билютинцев, а они напряжены, не всякий день к ним весь этот иконостас с первомайских плакатов в гости приходит. Подходил и спрашивал: а вы пидарас?

– Белка, ты что, дура? Откуда ты это все в дом несешь? – не выдержал Антон.

– Все так и было, и тому есть масса свидетелей. – Она кивнула на своего верзилу. – А потом спрашивал у каждого: «А ваш отец не репрессирован?» Там действительно у многих они полегли в мясорубке. Впечатление, что их специально на выставку по такому принципу подбирали.

– Каждый шестой, – сказала Вера.

– Что каждый шестой? – не понял Антон.

– Каждый шестой в стране был репрессирован. Двадцать миллионов сгинуло.

Все замолчали.

Гена уже несколько раз прикладывался к рюмке и съел почти всю селедку под шубой.

– И что Хрущев? – спросил Петя. – Не понравилось ему? Выходил-то он из Манежа очень мирный.

– Зато там громы и молнии метал. Подстава все это.

– Чего подстава?

– Подставили билютинцев. Это всё старые пердуны, которые рисуют годами домны и весенний сев, чувствуют, что их отодвигают, и сопротивляются, как могут. Специально подстроили, чтобы Хрущ на всех наорал и враз всех нормальных прикрыл. В последний момент, в ночь, позвонили Элику и говорят – привозите срочно картины, даем весь второй этаж, Хрущев придет. Элик чувствовал подвох, но до конца не верил. Ну, конечно, легко можно бдительность потерять, когда вокруг тебя все хороводы водят – и Ильичев, и Фурцева…

– Ну что ты говоришь, ну подумай, тут художники свою поляну делят, а тут Хрущев, первый человек государства. – Антон махнул рукой. – Он и так скачет по стране туда-сюда. Тут война чуть не случилась, какие художники?

– А такие. Я знаю, что говорю. Московское отделение, прогрессивное, написало наверх жалобу, что в Академии художеств окопались всякие ретрограды, сталинисты, что денег Академия жрет ужас сколько, а толку ноль, одни бездарности. Те и пошли в контратаку, понятно, было что терять. И смогли все провернуть. Академию оставили, а Серова ее президентом сделали.

– Тот еще гад, – подлила масла в огонь Люся. – Главный специалист по ленинской тематике. Я недавно как раз брала у него интервью. Долго резала, монтировала, все его оговорки и неграмотности оставила, все его мыслишки убогие. И представляете, приняли без единого слова.

– Все равно я в это не верю, – покачал головой Антон. – Какой бы там ни был Серов ушлый, как бы красиво он Ленина ни рисовал, а Хрущева с бухты-барахты на рядовую выставку ему не затащить.

– А это не он затащил, – тихо сказала Вера.

Все замолчали и посмотрели на нее.

– Это все сусловские игры. У него земля из-под ног уходит, молодые давят со всех сторон. Это не с модернистами в Манеже разделались. Не их подставить хотели.

– А кого?

– Молодежь цековскую. Тех, кто хоть что-то соображает, кто хочет наконец всю эту мертвечину убрать.

– Какую мертвечину?

– Идеологию.

– Ну, опять за свое. – Антон поморщился. – Жили с ней и еще поживем. Тебе что, она мешает?

– Антон, она людей врать заставляет. Представляешь, сколько энергии на ложь страна тратит каждую минуту? Вот захотел бы ты вдруг завести любовницу…

– Слабо ему, – Белка посмотрела на него оценивающе.

Гена потихоньку скрылся за дверью.

– Чтобы мне врать и в глаза смотреть, у тебя бы столько сил уходило! А тут та же ложь, но в масштабах страны.

Она легко может все турбины Братской ГЭС вспять закрутить.

Стало прохладно, Вера завернулась в шаль.

– Пока под Сусловым стул не качался, ему на этих модернистов-традиционалистов плевать было. Но как только он понял, что Ильичев с компанией зарвался и очки набирает, нужно было что-то срочно решать. И разработал дьявольский план, начал с ежедневных записок, весь год методично капал Хрущеву на мозги: модернизм в искусстве – это не просто направление и художественное видение. Это так Аджубей с Ильичевым по молодости думают.

– А что же это?

– Это тщательно задуманная акция против нашего строя и государства. Посмотрите, кто только не обхаживает художников этих – и журналисты западные, и дипломаты из их студий не вылезают. Крошечная выставка – а вся мировая пресса отстрелялась. Модернисты не только Ильичеву нужны, но и ЦРУ.

– А что, неправда, что ли? – усмехнулся Антон.

– В одной из последних записок было сказано, что у всех этих художников отцы репрессированы. Вот они и затаили злобу против власти и выражают ее через свою мазню. И список пофамильный: кто, у кого, когда. А последним залпом были те самые пидарасы.

– Вера… – поморщился Антон.

– Написали, что почти все поголовно с физиологическими отклонениями, и какие-то ссылки дали Хрущеву на научные работы, что художники при этом по-особому мир видят. И тоже все подробненько, с агентурными данными и фамилиями.

– Все это деньги. – Антон махнул рукой. – Неужели непонятно? Молодые дорвались, старики их умыли. Вечная тема, вечная борьба. Старое и новое в искусстве, всем хочется славы и денег. О чем мы столько говорим за новогодним столом?

Антон встал и подбросил в печку дрова. Стало поуютней.

– Есть только одно отличие, дорогой Антон, – вздохнул Кира, – всегда публика сама решала, за чьи картины платить. А у нас государство – единственный заказчик, покупатель и издатель. Все эти функционеры в творческих союзах – его уполномоченные агенты, сидят и решают, что покупать, а что нет. А мы так и живем – с такой вот музыкой, с такими книгами и с такими картинами. Киснем и по кругу ходим…

– Вот именно. Всю ночь не пойми о чем разговоры. Ну хватит. Новый год!

Антон принес с улицы холодец и две бутылки перцовки, вынул их из снега. Разлили сразу помногу, чтобы встряхнуться, выпили за искусство. Люся завела неаполитанские песни в исполнении певца Александровича. Но разговор опять скатился к Манежу.

– Так что в итоге? – не понял Петя.

– В итоге, Петя, пошла обратная волна. За несколько часов рассыпали наборы, где хорошо о выставке писали. Картины отобрали. Суслов заставил «Правду» и «Известия» всех пригвоздить к позорному столбу. Но дело этим не кончится, для него Манеж – это последний шанс для реванша, он не успокоится, пока не уберет конкурентов. Уже легла докладная на стол Хрущеву, что и с музыкой неладно, и с кино, и с литературой – везде у нас, оказывается, озлобленные люди прорвались и окапались. Тот повелся и объявил общий сбор, созвал на обед в Дом приемов триста человек, всю интеллигенцию.

– Ромм там был, рассказывал нам потом во ВГИКе…

Из комнаты выглянул заспанный Гена:

– Где здесь Ромм?

– Спи давай. Ромм твой уже дома, уснул давно.

Дверь закрылась.

– А это кто? – поинтересовалась Люся. – Знакомое лицо.

– Да пока никто. Ученик его. – У Белки у самой немного начал заплетаться язык. – Короче, Хрущев встретил всех, как добрый хозяин, мол, ешьте-пейте, гости дорогие, всех люблю, только не шалите. Твардовский ему Солженицына показал, как вазу драгоценную. А потом Хрущ как разошелся, как пошел на Неизвестного орать, говорит, ваши скульптуры – это как на сраку смотреть снизу, из очка.

– Фу… Ну все, хватит уже в конце концов, – рассердился Антон. – Люся, переверни пластинку! А ты иди-ка погуляй.

Он завернул Белку в шубу и начал выпроваживать ее из комнаты. Та сопротивлялась и никак не могла успокоиться:

– А ведь до этого в Манеже с Неизвестным нормально разговаривал, тот его даже до машины провожал.

Антон наконец закрыл за ней дверь. Наступила неожиданная тишина.

К: Пришли Ленин и Луначарский на выставку футуристов в 1920 году. Ленин говорит: «Ничего не понимаю». Луначарский говорит: «Ничего не понимаю». Это были последние советские вожди, которые ничего не понимали в искусстве.

Петя опять налил себе полный стакан водки и залпом его выпил.

– Петя, ты что? – испугалась Настя. – Ты же водку не любишь…

– А как мне жить в государстве, в котором все решает слесарь-недоучка?

– Ну вот, приехали, – сказала Вера. – Давай-ка я тебя уложу. Пойдем, пока ходишь.

Петя посмотрел на нее невидящим взглядом и молча ушел в комнату к Гене, хлопнув дверью.

– Первый пошел, – сказала Люся.

– Суета все это. – Антон тоже немного разомлел. – Ну были модернисты, не были, не вспомнит их никто через год. Слил их твой Ильичев. – Он посмотрел на Веру. – И его скоро сольют, вот увидишь. С вашими разговорами баран остыл. Час назад с мангала внесли.

Они с Кирой сразу взяли себе по несколько кусков, седло барашка – штука хорошая, скоро у каждого на тарелке образовалась груда костей. Перцовка тоже кончилась.

– А вы нам обещали сюрприз, – сказала Люся. – Что-то смешное рассказать.

Антон покосился на обглоданный позвонок.

– Старик, только давай без этого! – Кира начал догадываться. – Что-нибудь понейтральней.

– А что ты боишься? Настя балетная, они как суворовцы. Девушка твоя культуру обозревает и не такое слышала. Вера не в счет.

Кира встал из-за стола, надел фетровую шляпу и молча вышел на улицу, похожий на кота в сапогах.

– Второй… – кивнула Люся.

Антон подошел к печке и откашлялся:

– Анекдот про Чапаева. Рассказывается впервые. После прослушивания забыть. Пока государственная тайна.

– Опять, – вздохнула Вера.

А: Петька с Василием Ивановичем собрались на рыбалку, купили водки и барана. Барана зажарили и тут вспомнили, что стаканы забыли. Петька побежал за ними, а Чапаев выпил всю водку, съел барана и заснул. Петька вернулся, смотрит – только бутылка пустая и косточки остались. Со злости он взял и засунул Чапаеву в жопу бараний позвоночник. Наутро встречаются, Василий Иванович говорит: «Ну, Петька, я вчера так надрался, что сегодня сел срать и высрал позвоночник. Еле обратно запихал!»

Последние слова он уже выкрикивал из другой комнаты, куда его уволокла Вера, обхватив рукой шею. Он немного и сам сейчас был похож на барана.

– Третий, – сказала Люся. – Пора спать.

* * *

Когда Белка вошла к себе в комнату, то увидела на широкой кровати спящих Гену и Петю. Она накрыла их одеялом, пробралась в середину и легла между ними. Каждый, не сговариваясь, положил ей голову на плечо.

– Хорошо год начинается, – сказала она и закрыла глаза.

Глава 13

В начале марта их вызвал Филиппыч для важного разговора.

– Ну что, голуби, финита. Вся чапаевская серия с финальными версиями утверждена. Посев в сентябре, сразу же после всесоюзной премьеры, фильм уже восстановили. Шуму будет много, так что готовьтесь. Есть шанс, что к вам придет популярность. К сожалению, тайная. – Он был в хорошем настроении. – Теперь, собственно, чего я вас пригласил. Как вы знаете, после всей этой истории в Манеже возникло некоторое напряжение в отношениях с творческой средой. С тех пор еще трижды с ними встречались и трижды умудрились все обострить.

– Так нельзя с художниками, – сказал Петя. – Если у тебя образования или культурного уровня не хватает, чего лезть туда, где не понимаешь? Он их всех потеряет. Или уже потерял.

– Он – это кто?

– Хрущев. Никита Сергеевич.

– Поможем ему?

– В смысле?

– Не потерять.

Петя задумался:

– А как?

– Им нужна поддержка. Пока в форме успокоительного. И так все непросто в мире, пусть пока не взбалтывают. Придумайте им игру для мозгов.

– Уже есть, – сказал Кира. – Шахматы.

– Спасибо. – Филиппыч не счел нужным прореагировать. – Уточняю задачу: придумайте анекдот-конструкцию, серийность хорошо работает, пусть в него интеллигенция свои мысли-настроения загружает, туда-сюда гоняет и успокаивается. Не шахматы, а четки. Придумайте им надежную и универсальную фигу в кармане.

– А может, нам для Никиты Сергеевича что-нибудь лучше придумать? – предложил Кира.

– За него не беспокойтесь.

– Как-то с фигами не очень хочется дело иметь.

– А почему вообще вокруг них столько суеты? – не выдержал Антон. – Эти билютинцы – мазня сплошная. Нужно меньше на них обращать внимания. Кому на Западе до этого скандала был нужен Неизвестный? Или Голицын? А после того, как с ним Хрущев в Кремле поговорил, иностранцы всю его графику на корню скупили. Они же за один день звездами стали.

– А может, они с Хрущевым в доле? – Филиппыч улыбнулся. – Сами вы все прекрасно знаете, не маленькие. Как только у нас художник или писатель сделает что-нибудь этакое, что противоречит нашей системе ценностей, да если еще при этом власть чуток покритикует – все! Лакомый кусочек. Берут в разработку и ведут, не отпускают.

– Кто? – сразу не понял Петя.

– Тарапунька и Штепсель.

– Да кому мы вообще нужны? – Кира улыбнулся. – Пора бы нам успокоиться.

– Я бы с радостью успокоился, дорогой мой. Да не могу. Там никак не успокоятся. – Филиппыч сделал замысловатый жест. – Цифры им покоя не дают. Можешь почитать при желании обзор ЦРУ: к концу XX века СССР втрое обгонит США по валовому национальному продукту. Мы имеем десять процентов роста, правда, они утверждают, что семь, но и этого хватит. У них-то у самих всего три.

– Это цифры трехлетней давности, – уточнил Антон, – сейчас меньше.

– Это не повод сидеть сложа руки. Вот они и не сидят. Велосипед изобретать не надо, есть хорошее средство – пятая колонна. А там все сгодятся: и ученые, и художники, и интеллектуалы, гении, неудачники… Недовольные, агрессивные, амбициозные, закомплексованные. Прекрасно подойдут даже те, кто искренне желает помочь улучшить нашу систему. Находят они их и лелеют, поддерживают всеми способами. И что, по-твоему, мы должны оставаться в стороне? – Филиппыч критически на них посмотрел. – Ну что, нашли себе политинформатора? Я вам дал библиотечный день, у вас допуск, залезайте и изучайте. Изучайте процессы, а не людей. Будет полезно. Есть сборники, есть первоисточники, но там сами переводите. Идет война холодная… Идет во всем. Как мы бегаем и прыгаем на Олимпиаде, удобные ли у нас кухни и диваны, у кого лучше фильмы, вкуснее молоко, чей космос… Холодная война дает миру массу изобретений, которыми мы вовсю уже пользуемся в обычной жизни. То, чего бы просто не возникло, если бы не это ожесточенное соревнование. Все, как всегда, имеет две стороны. Главное друг друга не угробить. – Филиппыч помолчал. – Мы даже х*ями меряемся.

Троица смотрела на него во все глаза.

– Башни телевизионные строим. У кого выше. Ну ладно, жду с идеями.

Филиппыч умел придумывать сказки, вернее, сказочные задания. И задал тогда царь богатырям новую задачу, пуще прежней, сложнее во сто крат. И пошли они куда глаза глядят. В пирожковую.

* * *

– Жалко даже с Василием Ивановичем прощаться.

– Зачем прощаться? Наоборот, он вновь родился. От трех отцов.

– Начнется у него новая жизнь. Представляешь, жил человек красиво, погиб как герой, а тут оказывается, что его главная миссия вовсе не эта, а быть персонажем анекдотов.

– Судьба. Зигзаг истории.

– Ты сам ему этот зигзаг и нарисовал.

– Ну ладно, даст бог, он на нас не обидится.

– Может, свечку за упокой поставить, а то ведь сниться начнет по ночам. Каменный гость, в бурке, на коне. Топ-топ.

– Красивый был бы памятник.

– Так, давайте к нашему волшебному сундучку. Что там нужно-то?

– Ну что-то типа пазла или шарады.

– Да нет, какая шарада? Это скорее частушка, форма одна, музыка одна, а вариантов сотни тысяч.

– Красивый язык, – вдруг сказал Кира.

Женщины-феи хлопотали на кухне.

– Знать бы, о чем говорят.

– Я думаю, у них тут разговор один. Лаврушку кинула? Да. Когда пирожки вынимать? Через минуту. Вопрос-ответ.

– Может быть вопрос-ответ?

– На татарском.

– При чем здесь татарский?

– Чтоб никто не догадался.

– Я вчера по радио слушал передачу, рассказывали про новые моющие средства и давали советы.

– «Снежинка», «Лебедь», «Универсол».

– «Ракета».

– «Эра». «Синтпол».

– «Мильвок».

– «Персиль». Шах.

– «Капронил». Мат!

– И какие там советы давали?

– Одна слушательница из Читы спрашивала, можно ли мыть голову стиральным порошком «Новость».

– Вот бы с ней познакомиться.

– Врач-косметолог Гусарова ей ответила, что, несмотря на то что этот порошок получил широкое распространение в нашем быту и хорошо стирает в жесткой воде, мыть им голову нельзя. Потому что в его состав входят очень едкие вещества, можно повредить не только волосы, но и…

– Голову! Голову можно повредить!

– Кира, ты с чем пирожок съел? Мне кажется, в них тетеньки что-то свое, восточное подмешивают для счастья.

– То-то мы сюда ходим.

– Подсели! Как и весь МАРХИ.

– Радио! – Кира победно улыбался. – Ему зада ют вопросы, оно отвечает. Вот тебе и конструкция.

– Татарское радио?

– Глупый ты, Антон, армянское. Помнишь, нам Люся рассказывала про диктора-идиота?

– Умнейший, кстати, диктор.

К: Армянское радио спрашивают: «Чем социализм отличается от капитализма?» – «При капитализме человек эксплуатирует человека, а при социализме наоборот».

– Можно на работу год не ходить, – мечтательно сказал Антон. – Соберу удочки, поеду к бабке на Упу лещей ловить. А Филиппычу скажем, что работаем, нужны сплошные библиотечные дни, чтобы энергию и напор в кулак собрать. Нет, правда, какой смысла все сразу сдавать? Давайте пару-тройку месяцев тему помурыжим.

– У тебя замашки жучка-плановика. Ты в курсе, что за неверную отчетность ввели уголовную ответственность?

– Мы друг друга не сдадим. А они, – он кивнул на пирожковых фей, – нас не слышали. Гуляем.

– А где Мухин?

* * *

– Я теперь у Кобзона.

– Этот с коком, что ли? «А у нас во дворе»? «По Ангаре»?

– Он.

– А как же музыка, Мухин? У тебя же прорыв запланирован.

– У меня жена молодая, мне зарабатывать нужно, я еще и мать кормлю.

– А Бернес? Тебе же он нравился?

– Боюсь я. У него концерты все сплошь левые. Митя Городецкий, его импресарио, всегда только за наличный расчет их ставит. Получит деньги и раздает нам в машине. Каждый раз мне не по себе. Как в «Советской культуре» фельетон о леваках вышел, сразу нашего брата шерстить начали. «После первого звонка» назывался… Для меня одного звонка достаточно. Чувствую, ОБХСС рядом бродит, а тут меня как раз Кобзон увидел. Работаю теперь с ним. Нас Паша Леонидов в свою обойму взял.

– А это кто?

– Знаменитый администратор. Все директора филармоний по стране схвачены.

– Быстро как-то твой Кобзон пошел.

– Прет как танк. Умный мужик, понимает, что ему нужно: лучшие песни, лучший состав и лучший директор. В «Голубом огоньке» с ним снимался, ему бороду наклеили и автомат дали, он «Товарищ Куба» пел. А по заднему плану кордебалет, тоже автоматчицы, в хаки. Огонь-бабы!

Сидели в «Шестиграннике», кафе в Парке Горького. Место было модное и бойкое, захотелось веселья и даже, как выразился Антон, некоторого разгула. По вечерам тут были танцы и много красивых девушек.

Пошли в отрыв.

Решили, что в этот раз лучше подойдет портвейн: обстановка и время года требовали. Весь зал твистовал, музыканты старались, правда, Мухин их обозвал халтурщиками, но это были его внутренние профессиональные критерии.

Скоро за столом появились Леся и Тата, потом Ася, потом еще двое – Лариса и Женя, нужно было останавливаться.

Кира благостно сидел между двумя студентками из иняза, это как раз были Леся и Тата, разговор у них вился вокруг недавней выставки Фернана Леже в Пушкинском музее. Антон выяснял у Аси, в каком отделе магазина она работает, здесь его ждало разочарование, это был рыбный, даже не спорттовары. Петя никак не мог сосредоточиться – Лариса или Женя, в итоге Лариса ушла танцевать с каким-то модником-брюнетом, а Женя сразу перестала ему нравиться, посидела немного и тоже ушла. Мухин засобирался, выпили уже порядком, а завтра еще музыку играть. Петя вышел в самый центр к танцующим и стал читать стихи прямо под музыку. Его, конечно, никто не слышал, а он все равно читал. Потом стал ходить между танцующими девушками и объяснять, что волосы мыть «Новостью» никак нельзя, потому что там серная кислота.

Его забрал Антон, Кира с француженками ждали уже внизу, Ася не понимала своей судьбы на этот вечер, но Антону уже было не до нее.

Такси они поймали только одно, поэтому Асино счастье прошло мимо, погрузились впятером и долго не могли понять, куда ехать. Тата деликатно заметила, что у нее родители уехали в Трускавец, а бабушка не в счет.

По дороге взяли еще, что могли взять, какую-то дорогую импортную штуку с большой разноцветной этикеткой и пробкой винтом.

Тата жила где-то в районе Бауманской, в большой квартире, бабушка тихо сидела в дальней комнате – видимо, была хорошо приучена. Завели музыку, стали пробовать танцевать, но быстрые танцы не получались, а медленные не могли понять, как танцевать, один был все равно лишний. Петя уже к этому времени пришел в себя и планы Антона слегка нарушил.

Кира предложил сделать пантомиму теней. Оказывается, нужны были настольная лампа – ее поставили на полу – и простыня, одну ее часть как-то защемили дверцей шкафа, а другую дали держать Антону. Кира сказал, чтобы все хорошо получилось и было красиво, важно, чтобы одежда не мешала телесным изгибам, и тогда все быстро разделись, кроме Антона, потому что он держал простыню.

Пантомима удалась, было насколько номеров – свинарка и пастух, суд Париса (им был Кира). Орфей и Эвридика не очень хорошо получилось, потому как вместо лиры был цветок алоэ, а он не очень под ходил.

Чтобы как-то вовлечь Антона в игру и он перестал нервничать, его решили отвезти на море, Тата набрала полную ванну воды, Леся принесла пачку соли и почти всю ее туда высыпала. В этот момент Кира и Петя не разрешали ему выходить из вагона, потому как проезжали только Мичуринск и старушки должны были продавать картошку с малосольными огурцами и укропом. Нужна была старушка. Но Тата встала в дверях и сказала, что бабушку нельзя будить, иначе она не уснет. Наконец на море приехали, Антона тоже раздели, Тата принесла ему из шкафа сатиновые папины трусы, выключили свет и положили его в ванну. Антон сказал, что это ненастоящее море, нужны чайки. Тогда Тата быстро сбегала и принесла клетку с канарейками. Канарейки плавали не очень хорошо, и про них скоро забыли. Стало уже как-то прохладно бегать голыми и тогда легли под одеяло, вчетвером, потому что Антона Лесе удалось закрыть. Тата ему объяснила через дверь, что можно пяткой заткнуть слив, пустить тонкую струйку воды и спать до утра, ее папа так часто делает.

Петя подумал, что сложно не запутаться и что он по-прежнему не может сконцентрироваться ни на Тате, ни на Лесе. С Кирой они уже поиграли, и тот сладко заснул, и Пете как-то хотелось одинаково ощущать их обеих, но не получалось, внимание переключалось то туда, то сюда.

Наконец они пошли открывать Антона, и Петя заснул.

* * *

– Ку-ку, – сказал Антон.

Библиотечный день давно кончился. Девушек не было, они ушли в институт. Бабушка пожарила ребятам яичницу с луком, отрезала черного хлеба, было видно, что она давно перестала чему-либо удивляться. Петя мог поклясться, что всю ночь она вспоминала за дверью свою бурную молодость, приключений в ее жизни наверняка было никак не меньше.

Утро на работе было обычным, к часу дня нужна была «объективка», вычитывался и анализировался поток анекдотов, тут еще какое-то дурацкое совещание, вокруг народ, а они сидели, переглядывались и прятали глупые улыбки.

Их немножко потряхивало, рубашечки были вчерашние. И лица были вчерашние.

* * *

Но главное их ждало вечером. Антон сказал:

– Петя, ты должен поехать со мной. Ты должен объяснить, что я целую ночь проспал в ванной. Что у нас был такой… праздник Нептуна… или… не знаю… посвящение? Как это лучше назвать?

Петя поехал с ним.

Вера была спокойна, как танк. Она их сначала накормила, забрала у Антона не очень свежую одежду, дала ему тренировочные и красную футболку с номером «9».

– Дело государственной важности? – спросила она. – Я хорошо вас поняла?

– Не без этого, – согласился Антон.

И посмотрел на Петю с надеждой.

Петя сказал:

– Знаешь, Вера, иногда в жизни бывают ситуации, когда…

Вера молчала.

– Их толком ни описать нельзя, ни объяснить – ну, случилось и случилось. Главное, что мы здесь… видишь, я мужа тебе привел. Он дышит. Между прочим, он провел ночь, как Ихтиандр.

Антон и Петя глупо захихикали.

– Что?

– Кильками только мы его не кормили и сома не запускали, но канарейки вокруг него плавали. Но я тебе могу пообещать, что он был и остается только твоим. Мы старались, как могли. И оберегали его от всяческих…

– Мы – это кто?

Петя напряженно думал.

– Ну позвонить-то ты хоть мог? – Вера посмотрела на Антона.

– Ты знаешь, мне кажется, Вера, он в тот момент цифр не знал. И букв.

– Да… Веселая у вас компания. Ну, хорошо. Я подумаю, чем мне ответить.

* * *

Ответила Вера асимметрично.

Антона уложили, она налила Пете рюмочку коньяку. Пете стало так хорошо – и поел, и как-то отогрелся внутри, и тремор сошел. И Антон спит – товарища-то спас.

– Слушай, Вер, а расскажи-ка мне про Канторовича.

Вера долго на него смотрела, и было непонятно, то ли она его сейчас сковородкой треснет, то ли поцелует. Она открыла окно и даже закурила. Петя подошел и встал рядом:

– Ты не расстраивайся, он хороший.

– Да я сама знаю. – Она вздохнула. – Я же не в беспамятстве замуж-то выходила. Мне такой и нужен. – Она посмотрела на Петю: – Ну, и зачем тебе Канторович?

– Ты знаешь, Вера, мне интересно. Мне вообще все интересно.

– Я обратила внимание.

Она курила и смотрела вниз.

– Ну ладно. Садись. И слушай.

Рассказ Веры про фанерную фабрику, Канторовича и его чудо-способ.

Канторович предстал перед Петей сказочным героем. То ли Иванушкой-дурачком, то ли стариком Хоттабычем. Короче, началось все на фанерной фабрике. Давным-давно, еще до войны, попросили его, профессора-математика, рассчитать, как лучше фанеру резать и станки фабричные использовать. И придумал он вдруг чудо-способ, как вообще все в стране можно рассчитать и улучшить.

А лет через пять в далекой Америке его чудо-способ заново переоткрыли два таких же Хоттабыча, Данциг и Кумпас. Только на свой капиталистический лад. И стали там решать разные проблемы: и с транспортом, и с распределением ресурсов на ВВС, и даже обсчитывать инвестиции на Уолл-стрит.

Но в Америке никак не могли этот чудо-метод как следует применить – там у компаний разные владельцы, одержимые конкуренцией друг с другом. А у нас было по этому поводу настоящее раздолье. Между оптимальным планированием и природой социалистического общества царила полная гармония.

Канторович долго мыкался и горе хлебал, послал свой труд Сталину, но чиновники его заволынили, уж больно он шел вразрез существующим марксистским догмам. Чуть не расстреляли, но спохватились в последний момент, он ведь делал математику для Соболева, а тот на своей БЭСМ рассчитывал урановый проект.

Два года назад его нашел академик Немчинов, отвечавший в стране за преобразование нашей экономики математическим способом, и послал в Академгородок дорабатывать свою идею, дав ему в подчинение целое отделение в Институте математики.

И наступил для Канторовича сущий рай. Компьютерный центр, машинное время без ограничения, любые научные журналы, коллеги достойные. Парочка циклотронов. Квартира под двести метров. Никаких национальных вопросов.

В этом раю Эдик и трудится.

В этот момент Пете показалось, что он проснулся, его голова лежит у Веры на коленях и она гладит ему волосы. Он вновь закрыл глаза.

* * *

Когда Филиппычу доложили об изобретении «Армянского радио», он аж крякнул. Встал, заходил по комнате и сразу же попробовал анекдот-конструкцию на деле, выдав экспромт:

Вопрос, на который Армянское радио не смогло ответить:

«Когда мы догоним и перегоним Америку, стремительно катящуюся в пропасть?»

Анекдотов до этого Филиппыч не сочинял.

Придуманная самоиграйка выдавала анекдоты сама, без всяких ограничений. Мало того, от нее было страшно тяжело избавиться, наверное, неделю им пришлось провести в непрерывном генерировании всякой чепухи: любая ситуация, любая мысль, любая ерунда без труда в эту шкатулочку залезала и махала хвостиком.

Филиппыч тянул с ответом, их идея, видимо, гуляла по инстанциям, и Петя представлял, как ее обсуждают серьезные люди на каком-нибудь важном совещании. Возможно даже присутствуют академики. Еще Петя переживал, чтобы не обиделись армяне, но он себя успокаивал, что наверняка все согласуют, с кем нужно. С кем из армян нужно было согласовывать, Петя не представлял.

Глава 14

Антон отмечал день рождения. Собрались небольшой компанией: Мухин укатил на гастроли, Белка в Ленинград, зато был Эдик, ему предложили место в каком-то новом НИИ, и он приехал на разведку.

Антон начал курить трубку. Вообще раньше он не курил и дыма не переносил. Сначала пробовал отпустить бороду, но на работе не одобрили. И тогда он решил – пусть будет хотя бы трубка. В большой комнате у него теперь висели два портрета: Хемингуэя и Курчатова.

– Ты, кстати, слышал что-нибудь про «коллективного Курчатова»? – спросил Антон, поймав Петин взгляд.

– Что еще за зверь?

– Хрущев создал при себе Совет по науке, туда теперь все лучшие ученые входят, мозговое ядро страны. Только что отстояли всю Западную Сибирь от затопления, там Нижнеобскую ГЭС хотели строить.

– Жалеешь, что ушел из науки?

– Жалею, конечно. Но я могу для нее и на своем месте кое-что сделать.

– И каким же образом? – поинтересовался Кира.

– Ученым нужно создать особые условия. Для того чтобы они трудились успешно, нужна иная степень свободы. И больше политических прав. Они – вершина социальной пирамиды.

– Новая элита?

– А чем она тебе не нравится? Тебе ведь хочется, чтобы в стране все было демократически и законно?

– Глупо отказываться.

– А знаешь, кто в Англии надзирает за соблюдением конституционных прав? Кто высший арбитр в спорах?

– Палата лордов.

– А в Америке?

– Верховный суд.

– У нас это должна быть Академия наук.

Кира улыбнулся.

– Ну что смеешься, это не мои мысли, Капица и группа ученых собираются послать Хрущеву письмо с предложением. Эту функцию у нас в стране смогут взять на себя только они. Кира, пойми, наступает новое время, ученые приходят на смену политикам. А что превращает ученых в элиту? Не сила, не родословная, не деньги. Не умение рифмовать. Знания!

Наконец все уселись за стол. Антон разлил шампанское:

– Предлагаю тост на правах именинника – за аристократов духа!

Выпили. Застучали вилки. Кира продолжал сидеть и о чем-то думать.

– А математика может описать бесконечность? – вдруг спросил он.

Антон пожал плечами, не отрываясь от тарелки:

– Старик, конечно не может. – Эдик удивился такому глупому вопросу. – Бесконечность вообще нельзя описать, на то она и бесконечность.

* * *

Петя повел Настю в ванную – нужно было серьезно поговорить.

– Петь, ты чего?

– Дай поцелую.

Они сели на край ванны, поперек которой была какая-то деревянная решетка с тазом, где квасилось белье.

Целовались долго. Когда градус поднялся до неприличия, Настя сказала:

– Пойдем лучше потанцуем.

– Скажи, а когда тебя на сцене мужчины за разные части хватают, ты что испытываешь?

Настя удивилась:

– Петь, мы же как спортсмены. Ничего я не испытываю. Я танцую.

– Но это же чужие мужчины.

Она покачала головой:

– Я к этому нечувствительная.

– А я вижу, что чувствительная.

– Это потому, что я тебя люблю.

– А я тебя.

Они подошли к зеркалу и долго на себя смотрели.

– Слушай, Насть, а не надоело тебе каждый день в Электросталь мотаться? И как ты не боишься? Ночь, электричка…

– А я, Петенька, могу такое лицо сделать, что ко мне ни один не подойдет.

– Покажи?

– С тобой не получится.

– А когда тебе главную роль дадут?

– Будешь меня любить – дадут.

– А я тебя люблю.

– Значит, увидишь.

– А почему ты меня выбрала?

– А я тебя не выбирала. Это не вопрос выбора, Петя.

– А что же это?

– Я в своей жизни вообще ничего не выбираю. Все само собой происходит. Вот и тебя встретила. Ты подошел и сказал какую-то глупость.

– Как-то не видно по тебе, что ты плывешь по течению.

– А я разве тебе это говорила?

– Хочешь, поедем к тебе? С родителями познакомишь.

– Как-нибудь поедем. Познакомь меня сначала со своими.

– Они у меня знаешь, какие… Мама – врач, у нее такая улыбка… У них есть хирург, он всегда говорит: «Знаете, товарищи женщины, вот фигуру я бы взял у Валентины Михайловны, глаза у Агнессы Львовны. А улыбку…»

Настя улыбнулась.

– А отец у меня очень строгий, – предупредил Петя. – Но ты ему понравишься. Он хрупких любит. Возьмет твою ладошку в ручищу свою и скажет: «О, привел…»

– А кто он у тебя?

– Начальник цеха на Электроламповом. Не помню ни одной ночи за последние года три, когда бы у нас не звонил телефон и он с кем-то не ругался.

* * *

Петя вышел на кухню. У окна курила Вера, Эдик почему-то жарил яичницу.

– Эдик, ты что, с ума сошел? Там еды полон стол!

– Знаешь, старик, у меня когда мысль в голову приходит, я должен яйца жрать. Не знаю почему.

– Завидую я вам, ребята, – сказала Вера, глядя на звезды.

– Это почему?

– У вас яйца есть.

* * *

Расходились за полночь. Настя уже никуда не успевала.

– Поехали ко мне.

– А родители? Нет, Петя, я так не могу.

– Да они спят давно.

Поймали такси, подъехали к его дому.

– Видишь, здесь аквариум вместо витрины. Настоящий.

– И что там, прямо живая рыба?

– Ну, когда ее подвозят, она здесь плещется, плавает. Можно видеть ее и с улицы, и изнутри. Выбрать любую к обеду. Вообще наш дом до войны построили, по американскому проекту.

Они зашли во двор и поднялись на четвертый этаж. Петя бесшумно открыл, они проникли в его комнату, тахта расстелилась быстро, правда, была очень узкой для двоих. Они легли и обнялись.

– Петя, только ты, пожалуйста, меня не трогай. Ладно?

– Это почему? Мы же любим друг друга.

– Я так не могу. Мне так не хочется. Просто обними меня и погрей. Знаешь, я худая, мне все время холодно.

– Может, тебе и сказку рассказать?

– Расскажи.

– Да я ни одной не помню.

– Нет, ну давай, раз обещал.

– Ну, ладно.

Петя встал, достал с верхней полки книжку, нашел в столе фонарик. Накрыл их одеялом с головой, они были как в чуме или как в палатке.

– Ну, слушай. Сказка называется «Халиф-аист».

Глава 15

Минут за пять до конца рабочего дня позвонила Белка. Петя понял, что что-то случилось.

– Детский сад. – Антон повесил трубку.

– Ну что там?

Антон жестом показал, что об этом здесь лучше не говорить.

– Хотите, поехали со мной? – предложил он.

Встретились в пивной на ВДНХ, в двух шагах от ВГИКа. В этом был глубочайший смысл – тут продавали чешское разливное пиво и шпикачки.

Белка нервничала, но виду старалась не подавать.

– Скоро, может, меня к вам на допрос при ведут.

– Интересно, – оживился Кира. – Когда ждать?

– Да кому ты нужна? – Антон пока не мог оторваться от колбасок. – Шастаешь, что ли, где не нужно?

– Да нигде я не шастаю. Вчера учусь себе спокойно, большой перерыв, сидим болтаем, а тут к нам привозят итальянцев, целую делегацию. Встреча в актовом зале: Фиорованти, Кастеллани, Лидзани… И вдруг какой-то умник, а скорее всего, полный кретин шлет им записку на сцену: как вы относитесь к встрече нашего руководства с творческой интеллигенцией? Ну, они люди западные, говорят: мы категорически против, чтобы власть вмешивалась в дела художника. А при этом ведь почти все они – члены компартии. В зале – овация. Наш ректор, Грошев, хороший дядька, попытался скандал как-то замять, но его освистали и согнали со сцены. В общем, вместо дня советско-итальянской дружбы у нас получилась политическая манифестация. Боюсь, не доучусь, разгонят всех. Все к этому идет. Всех по очереди в деканат пока вызывают.

– На сцену выходила?

Она кивнула.

– Выходи за меня замуж, – предложил Кира. – Уедем на север оленей разводить.

Белка его предложение проигнорировала.

– Накат пошел, – серьезно сказала она.

– Ты о чем? – не понял Антон.

– Да вообще, непонятно, что происходит. Марлен с Геной такой фильм сделали – с ума сойти можно. А его хоронят заживо.

– А что за фильм? – поинтересовался Петя.

– «Застава Ильича».

– Про революцию?

Она покачала головой:

– Про то, как жить дальше.

– И как жить дальше?

Белка замолчала – видимо, с Кирой ей не очень хотелось общаться.

– Свое искать, – наконец ответила она. – Пока ищешь, пока вопросы задаешь – ты жив.

– Значит, я точно жив, – успокоился Петя.

– Вызвали их на ковер, в просмотровом зале весь иконостас, и началось: фильм идеологически направлен не туда, молодежь не та, все не так. Суслов говорит: «А вы знаете, что такое Застава Ильича?» Все: «Ну да, район у „Серпа“, там действие фильма происходит». А он: «Застава – это сторожевой отряд, они нас от Ильича обороняют». Все переглядываются, что за маразм. А он продолжает: «Почему там молодежь картошку в мундире при свечах ест, у нас что, электричества нет?» И дальше такая же белиберда, и все ему поддакивают. И Хрущ в ту же дуду – «седые усы рабочего»… Фраза вечера.

– Какие усы? – не понял Петя.

– У Гены друг есть, он постарше, из Киева, писатель Виктор Некрасов. «В окопах Сталинграда» читал? Встречаться им только опасно, пьют вместе сурово.

– В «Новом мире» его очерки об Италии напечатали, – сказал Кира. – Он там про этот фильм тоже написал, похвалил.

– Ну так его это фраза и была: мол, я особенно благодарен Шпаликову и Хуциеву за то, что они не выволокли за седые усы на экран старого рабочего, мудрейшего из мудрых, на все имеющего ясный ответ. А Некрасова наверху не очень любят. Видимо, кто-то прочитал, стукнул – и ополчились.

Белка взяла у Антона кружку и выпила залпом половину.

– Скоро Хруща снимут, – сказала она, вытирая усы из пены. – У нас все об это говорят.

– У вас вообще много говорят. – Антон вернул себе кружку. – Дождетесь, загонят вас как-нибудь в опломбированный вагон и отправят на Запад. Баррикады строить.

– В «Нью-Йорк Таймс» недавно была статья на ту же тему. – Кира не упускал возможности расширять свои горизонты в библиотечные дни.

– И кто вместо? – удивился Петя.

– Фрол Козлов. – Для Антона, похоже, это тоже не было сюрпризом.

– Это кто кудри бриолинит? Ненавижу. – Белка сверкнула глазами.

– А его-то за что?

– Сидел в президиуме, когда в марте в очередной раз интеллигенцию собирали. Хрущ на всех орет, а он считывает слева направо, кто как себя ведет.

– Козлов сейчас второе лицо, – пояснил Антон. – Когда Хрущев уезжает, оставляет его на хозяйстве. Все последние указы: о тунеядстве, о валютчиках – его инициатива. Не дай бог нам такого. Сталинист.

– Погоди, ну а что там было, на этой встрече в марте? – спросил Петя.

– Цирк был. – Белка опять сделала быстрый глоток из кружки брата. – Сначала досталось Вознесенскому, тот просто голову в плечи вжал и стоял, Хрущ ему слова не давал произнести. «Уезжай, – говорит, – из страны, ты ее позоришь». При этом назвал его почему-то господином. Потом вместо Аксенова, тот должен был выступать, по ошибке поднял с места Голицина, графика, тот просто в красной рубашке сидел и улыбался. Вызвал на трибуну, говорит: «Рассказывайте». Тот: «А что рассказывать?» – «А вы кто?» – «Я Голицин» – «Князь?» – «Нет, – говорит, – я график. Реалист. Могу работы показать». – «Не надо. Ну раз вышли – говорите». – «О чем?» – «Сами должны понять, о чем». – «Не понимаю. Может, я стихи почитаю?» – «Какие стихи?» – «Маяковского». Зал в лежку, театр абсурда. Какая, на фиг, теперь отмена цензуры? Ионеску в Кремле.

– Да что ты паникуешь? – Антон поморщился. – Ничего страшного не происходит. Скоро вот глушилки снимут, будем слушать вражьи голоса.

– Они там, наверху, сами разобраться не могут. – Белка не могла успокоиться. – Ну вот скажите, с одной стороны, Солженицына на Ленинскую премию выдвинули, а с другой – Фурцева тут же делает доклад в ЦК, где подробно рассказывает, как мы будем мешать американцам снимать «Ивана Денисовича». Где тут логика?

Допили пиво.

– Так, понятно все, – подвел итог Антон. – Со цены вчера выступала?

Белка отвернулась:

– Два слова всего сказала.

– О чем?

– О дураках.

– А это кто?

– Сам знаешь. Фамилий я не называла.

– Ладно. Выгнать не выгонят – времена не те. Но на работу мне с такими вещами больше не звони.

Глава 16

Петя наконец начал немного разбираться в экономических хитросплетениях, слушая бесконечные разговоры Веры, Эдика и Антона на эту тему.

Рассказ Веры про цены единого уровня

Плановой экономике на все наплевать: на прибыль, на несчастные случаи на производстве, на то, во что превращались реки и леса, – ей важно тупо производить год от года все больше и больше, она и придумана для перехода от нехватки к изобилию. Только переход этот слегка затянулся.

В советской экономике с ценами десятилетиями царит хаос. Из отрасли в отрасль цены на одно и то же менялись в разы. Никто до конца не знал, кто кому платит и за что. Нужно было наконец выстраивать прозрачную цепочку цен от производителя к потребителю, пусть он платит столько, сколько это реально стоит. Все просто, если экономические отношения не запутаны в клубок.

В 1960 году при Госэкономсовете организовали комиссию по «ценам единого уровня», пора было наводить порядок, уравнять цены для всей промышленности. Во главе Хрущев поставил своего соратника по реформированию экономики, заместителя председателя правительства, академика Засядько. Тот поднял всех по тревоге, и ЦСУ ему подсчитало межотраслевой баланс – впервые в советской истории. Наконец-то поняли, кто, что, кому поставлял и по какой цене.

На него сразу ополчились отраслевики из тяжелой промышленности, еще бы, прощай, ценовые привилегии. Нажаловались Косыгину. Тот все застопорил на два года.

Засядько продолжал бороться. В начале 1962 года собрал совещание «ста ведущих экономистов» и попросил помочь разобраться в планировании и ценообразовании.

Узнав об этих дебатах, харьковский профессор-экономист Евсей Либерман написал свою знаменитую статью в «Правду», которую прочитал Хрущев и взял на вооружение. В ней Либерман предлагал сделать прибыль главным показателем промышленного успеха.

Из разговоров Веры и Эдика про статью Либермана

Харьковский профессор-экономист Евсей Либерман вызвал бурю своей статьей в «Правде», призывая сделать прибыль главным показателем промышленного успеха.

Всех давно волновал «магический кристалл» – параметр оценки эффективности работы предприятий, параметр, с помощью которого, как волшебной палочкой, можно будет по-настоящему управлять экономикой. Всего один параметр, не тысяча, поможет наконец разгрести авгиевы конюшни Госплана.

Только никак не могли определить, что это – себестоимость, самоокупаемость, прибыль, качество?

Вся беда была в том, что работала наша система по-идиотски: ты выполнял план, а тебе на следующий год прибавляли задание на пару процентов больше.

Если ты вдруг совершал прорыв и прибавлял процентов двадцать к плану, тебя обрекали танцевать от достигнутого, прибавляли эту пару процентов уже к твоему феноменальному результату, повторить который по объективным причинам часто было нельзя. Поэтому директора и плановики научились легко обманывать систему, размазывать эти двадцать процентов на пятилетку, план выполнялся стабильно, всем давали премии. Только настоящего движения не было, дело тухло.

Либерман предложил учитывать «нормативы длительного роста», на несколько лет определить взаимоотношения заказчика-государства и производителя. Он предложил оценивать результат работы по прибыли и рентабельности и таким образом исключить планирование от достигнутого. Все было проще пареной репы: все, что наработали, делили на стоимость оборудования, зданий и сырья; чем лучше все использовали и эффективней трудились, тем больше получали.

Из разговора Антона и Веры про реорганизацию правительства и эксперимент «по Либерману»

В марте 1963 года реорганизовали правительство, появился Высший Совет Народного Хозяйства.

Хрущев и Засядько рисовали себе примерно такую схему: права принятия решений передаются вниз, вплоть до директоров предприятий, советская экономика становится децентрализованной и саморегулирующейся. Предприятия работают, приносят оговоренную прибыль государству и с ним же определяют, как лучше вкладывать деньги в развитие. Вот и все взаимоотношения.

Москва должна была лишь координировать, составлять общие планы лет на 10–15 вперед. Госплан превращался из жесткодирективной структуры в научно-рекомендательную.

Идея была проста: не управлять, а дирижировать.

Тут же 48 предприятий по всей стране, абсолютно разного направления, в качестве эксперимента заработали по новой схеме.

Одним из них была швейная фабрика «Большевичка». Именно поэтому с невероятной быстротой гардероб москвичей и ленинградцев преобразился, иностранные журналисты с удивлением отмечали, что теперь они одеваются не хуже европейцев. Тут еще, конечно, сыграла роль и химическая промышленность, где тоже во всю шел эксперимент. Широко внедрялись искусственные материалы: нейлоновые рубашки, плащи-болоньи и капроновые чулки стали повседневностью.

Рассказ Эдика про триумф Немчинова

Академик Немчинов одним из первых в стране сообразил, какой прорыв сулит союз экономики с математикой. Вообще-то он занимался статистикой в сельском хозяйстве и, может быть, поэтому сразу почувствовал, как облегчают жизнь вычислительные машины, на что они способны. То, над чем работал большой штат его сотрудников месяц, машина считала за минуту. В 1958 году в Академии наук он создал свою лабораторию, где впервые математиков и кибернетиков «поженил» с экономистами.

Спустя некоторое время экономико-математические идеи стали модой, Немчинов разработал схему, направленную на преобразование советской экономики математическим способом.

Эта схема заработала к 1963 году. В ней стало все потихоньку сходиться. По всему Советскому Союзу появились новые кибернетические институты и факультеты. Родились математические модели для спроса, предложения, производства, планирования, перевозок и многого другого. Вовсю поступали заказы на автоматизированные системы контроля для предприятий. Военные кибернетики предложили гражданским всесоюзную базу данных для совместного использования на благо страны.

Чтобы эту схему поддержать и укрепить, в мае 1963 года вышло постановление ЦК КПСС «О развитии и использовании вычислительной техники в народном хозяйстве».

На базе своей лаборатории Немчинов только что создал ЦЭМИ, Центральный экономико-математический институт, чтобы внедрить математические методы и ЭВМ в практику управления народным хозяйством.

Туда Эдика и пригласили работать, но он пока думал.

Глава 17

В начале лета позвонила Катя, вот уж чего Петя никак не ожидал. Сказала, что у нее есть два билета на премьеру в Дом кино, предлагала сходить.

Петя подумал, что в этом ничего страшного нет, Настя вечером занята в театре, ну встретится он с Катей, ну посмотрят друг на друга, расскажут, кто как живет, что в этом такого? Еще и фильм хороший посмотрит.

Название его, правда, было какое-то легкомысленное – «Я, бабушка, Илико и Илларион». «Грузия-фильм».

Собралось много народа, в основном киношники. Они все крепко выпивали, женщины курили, были энергичны и самостоятельны. Особняком держались грузины. Не в смысле кучкой, просто их было сразу видно – улыбались, шумно разговаривали и тоже много пили в буфете.

Катя почти не изменилась. Она стала еще мягче, женственней, где-то успела загореть, и платье на ней было очередное из серии замереть и открыть рот.

– Ну, как ты? – спросил Петя.

– Я живу.

– А как ты живешь?

– Да, в общем, неплохо. В моей жизни мало что изменилось. Ты только исчез.

– Я не исчезал. Это ты исчезла.

Катя долго молчала.

– Ну а ты как?

– У меня девушка. Балерина.

– Я знаю. Любишь ее?

– Очень.

– А я тебя, Петя, люблю. Как-то вдруг раз и поняла.

У Пети вдруг мелькнула подлая мысль: «Грузия-фильм», премьера, грузины, которые выпивали за соседними столиками и смотрели на Катю во все глаза. Может, она его специально пригласила, чтобы показать, что не одна? Может, кто-то из них ее знает и знаком с этим ее парнем из Тбилиси? Вера рассказывала, что он связан то ли с театром, то ли с кино.

– Ну что ты глаза отводишь? – спросила Катя.

– А почему ты год молчала? Почему только сейчас позвонила?

– Ну знаешь, на все нужно свое время. Я же не просто так живу, плыву по течению. Я пытаюсь разобраться. С собой разобраться. И поняла.

– Что поняла?

– Что мы не случайно встретились, Петя.

Еще пять минут назад все было так понятно, так просто. Светило солнце, лето наступало. А сейчас он словно под волну глубокую поднырнул. Уши заложило, и не вздохнуть. Несет куда-то, переворачивает.

– Но ты же опять уедешь?

* * *

Лето, лето. Опять лето. Троллейбус почти опустел, через две остановки конечная, Политехнический. Только почему-то суета за окном, у метро люди в черных костюмах раздают прокламации. Не сон ли это? Люди странные, при галстуках, одеты с иголочки. Вытаскивают листы из своих пачек и протягивают прохожим, налево-направо. Да, еще важная деталь: они китайцы.

Хорошо, до этого тут был Китай-город, сейчас площадь Ногина. Но почему китайцы? И почему листовки? И почему люди в черном?

Вокруг растерянно кружил постовой. Двигался медленно, словно зачарованный. Граждане листовки брали и читали. Некоторые отдавали их назад. Но таких было мало.

Пока Петя думал, выйти или нет, двери закрылись, и он поехал дальше. На работе ему сразу же объяснили, что к чему.

* * *

Все оказалось просто. Это были китайские дипломаты.

C Китаем давно зрел конфликт, копились взаимные обиды, китайцы обвиняли нас в ревизионизме, в трусости и пресмыкательстве перед «Бумажным тигром» – США, на их взгляд, из-за Кубы обязательно нужно было воевать и бросать друг на друга атомные бомбы. А мы понимали, что у них своя корысть – им нужны наши технологии, наши ракеты, и вообще, чем богаты – будьте добры… Страны братские, коммунизм строим, дайте. А вместе с корыстью росла у китайцев большая фига в кармане.

Еще было важное обстоятельство – Мао смотрел на вынесенного из Мавзолея Сталина, и ему это совсем не нравилось, такой взгляд в будущее его не устраивал.

В начале лета руководство двух стран наконец договорилось о встрече. Предстояло решить все полюбовно, но Мао в Москву ехать не захотел, Хрущев в Пекин тоже, достаточно ему было прошлого раза, когда Великий кормчий назначал ему встречи в бассейне и учил его плавать, а с окон спальни в первую же ночь исчезли противомоскитные сетки.

В Москву должен был приехать Дэн Сяопин, но накануне Мао вдруг опубликовал в печати письмо, где обвинял СССР в капитуляции перед империализмом, борьбе за мир и других смертных грехах.

Китайским дипломатам было дано строгое задание отпечатать это письмо и раздавать в Москве всем встречным-поперечным. Чем они и занялись.

Дело было для дипломатов непривычное, но в Китае уже четыре года почти все занимались непривычным делом: строили домашние доменные печи и переплавляли сковородки на чугун, чтобы враз догнать Америку. Называлось это «большой скачок».

* * *

Через несколько дней дипломатов выслали, тогда китайцы решили действовать через проводников. В поездах Москва – Пекин они разносили вместо чая все те же листовки, а заодно и щедро швыряли их в окна по пути следования, благо поезд шел через всю страну.

Наконец, в начале июля, во всех советских газетах было опубликовано обращение, где разъяснялись все китайские ошибки и перегибы.

Но рано или поздно все должно было устаканиться. Некоторые говорили, что это произойдет, когда не будет Мао. Некоторые – когда Хрущева.

* * *

Вдруг стало очень много текучки. Петя чувствовал, составляя «объективки» и читая данные соседнего отдела, как стремительно теряет очки Хрущев.

Он с удивлением узнавал о волнениях и забастовках в Кривом Роге, Муроме и Краснодаре, уличных демонстрациях в Донецке и Ярославле. Даже в Москве, на автомобильном заводе «Москвич», была стычка рабочих с администрацией.

Хотя еще недавно Кира переводил ему статью из «Нью-Йорк Таймс», где отмечалось, что «жизнь в Москве, несмотря на неурожай, стала лучше, в магазинах появилось больше товаров и дышится легче, особенно интеллигенции».

По мнению Киры, власть потеряла свою таинственность и сакральность, у нас появился правитель, который позволяет над собой смеяться. И сам смеется.

При Хрущеве живется как в цирке – один кривляется, остальные хохочут.

Глава 18

Зарядил дождь – мелкий, осенний. Хорошо хоть на конечной можно сесть и ехать до дома, в окно смотреть. Ничего не хочется – ни читать, ни думать. И троллейбус какой-то напряженный. Душно очень.

За окном – толпа. У булочной. За хлебом? Или, может быть, что случилось? Через две остановки еще булочная, и такая же толпа, даже больше. И фигуры какие-то злые.

Он вышел на своей остановке. У магазина опять стоят люди. Дождь моросит, никто внимания на него не обращает, настроены все решительно. И говорят о голоде.

О каком голоде?

Говорят о небывалой засухе, какая бывает раз в сто лет. Кто-то даже вспомнил точно – последняя случилась в 1890-м, еще при царе. Тогда был мор, и целые губернии опустели.

Начали обсуждать пыльную бурю на целине, там плодородный слой вместе с посевами унесло к чертовой матери, и теперь на закупку хлеба за границей якобы потратили уже треть золотого запаса.

Кто-то вышел из магазина и сказал, что там все равно ничего нет, можно не стоять. Ни белого, ни «орловского», ни вермишели, ни манки. Ржаной пока лежит. Есть еще какие-то новые батоны, зеленого цвета.

Очередь загудела: зеленый хлеб… Ну что, Лысый, доигрался? Допаясничал? Недолго тебе осталось. Коммунизм хотели построить, Америку догнать.

Хлеба нету!

Изобилие…

Ничего, люди добрые. Блокаду пережили и изобилие переживем!

Кто-то вспомнил Сталина.

И тут какой-то молодой парень вдруг рассказал анекдот.

– Послали Василия Ивановича с Петькой сельское хозяйство поднимать. Фурманов им наказ дает: «Смотри, Василий Иванович, надо, чтобы кукуруза была, как телеграфные столбы, овцы – как львы, а коровы стояли, как книги в шкафу. Приезжает через год с проверкой. «Ну как, справились?» – «Все сделали, как велел, – отвечают. – Кукуруза растет, как телеграфные столбы, через каждые несколько десятков метров. Овцы как львы, шерсть растет только на голове, и немного на хвосте. Коровы – как книги в шкафу, одну вытащишь, остальные падают».

Все засмеялись.

Посыпалось – еще и еще. Некоторые из «их» анекдотов были добросовестно пересказаны. Некоторые расцвели, и в них появилось то золотое сечение, о котором говорил когда-то Лук. Рассказанный парнем анекдот Петя не слышал – значит, сработало, пошло.

Он чувствовал себя как именинник. Так, наверное, у режиссеров бывает на премьере. Очень хотелось во всем признаться, и Петя представил, как ему зааплодируют и он будет кланяться. А вот та девушка сбегает и принесет ему цветы.

Вместо этого Петя вдруг рассказал еще один, из нового проекта, только «армянское радио» убрал.

Знаете почему была засуха 63-го года? Слишком много пели «Пусть всегда будет солнце»!

Покраснел и через минуту вышел из очереди.

А в ней даже отсутствие манки стало не таким страшным. Народ повеселел, глаза заблестели. Кто-то рассказал, что временно ввели новые стандарты на выпечку хлеба, добавляют кукурузную муку, поэтому батоны и зеленые. А мужчина с бородой добавил, что ел такой в Америке, он там считается деликатесом. Еще говорили, что бесплатный хлеб в столовых обещают вернуть через год. «Главное, что карточки не ввели, – вздохнула пожилая женщина, – очень уж не хочется назад, в 47-й».

В Америке устроили всемирный конкурс на самое глупое лицо. Хрущев выиграл, но не принимает премию. «Но вы же выиграли!» – «Но я же не играл!»

И Хрущев вдруг превратился конечно же в придурка, но такого своего придурка. Ну что с него взять? Ну, куролесит. Такого, видно, заслужили.

Глава 19

В конце октября Петя взял Настю на игру, хотелось показать живой КВН.

Настя смеялась, особенно ей понравился взбесившийся робот, который потерял управление и пошел на телекамеру, еле его успокоили. Робота привезли из Киева, команда Института летчиков гражданской авиации встречалась с московскими физиками. В конце разгорелись страсти, как понял Петя, из-за значков, которые подарили киевляне. Фирменный знак КВН был в летной фуражке. Председатель жюри гроссмейстер Таль размяк и присудил им победное очко.

Петя повел Настю за кулисы и скоро нашел Акселя. Тот сидел в полном одиночестве посреди огромной комнаты. Дело сделано, игра позади.

Пете он обрадовался, они разговорились. Аксель улыбался, но глаза у него были усталые и немного грустные.

Он рассказал, что передача стала самой популярной на телевидении, обгоняет любые кинофильмы, но нужно двигаться дальше, развивать ее на тех же самых принципах. А у него нет уверенности, что произойдет именно так.

Пете показалось, что он говорил скорее себе, чем ему.

– Вот смотри, приехала команда из Киева. В Москву ее провожала вся Украина. Мы решили провести кино конкурс и заранее их об этом предупредили. Когда киевляне приехали, выяснилось, что они привезли с собой фильм, специально для такого случая снятый на Киностудии Довженко. Не студенческая работа! Их, конечно, можно понять: приехали в Москву, тут все свои, у передачи московские авторы, ведущие, уже сыгранная команда – все как будто против них…

Аксель закурил, подошел к окну и продолжил размышлять.

– Ты знаешь, после того, как руководство почему-то решило подключать другие города и расширять клуб, мы тут же стали терять в качестве. Уровень игры падает.

– Ну… подтянутся постепенно.

– Начальству уже сейчас нужно показывать, что у нас повсюду живут талантливые люди. Может случиться самое страшное. Не удивлюсь, если придется заранее раскрывать содержание конкурсов – и тогда пиши пропало. Конец импровизации, конец игре. Клубу конец.

Он достал из кармана значок.

– Значки эти дурацкие сделали. На фабрике, на госпредприятии, они же нарушили джентльменское соглашение! Важнейшее правило – все делаем на коленке, все своими силами…

Аксель повертел его в руках и спрятал в большом шкафу, открыв первую попавшуюся дверцу.

– Деньги появляются в клубе. Понимаешь? Никому из всех московских и подмосковных команд никто сроду денег не давал. А теперь они придут.

– Откуда?

– Из городов, республик, там ведь начальство – райкомы, горкомы. Не посрамим честь! И начнется уже не соревнование студентов… Теперь все это будет за спиной маячить и свою волю диктовать – вот чем все может закончиться. А у нас же клуб, духовное братство. У нас не зрелище ради зрелища. У нас не про то, кто острее, кто умнее, кто находчивей. У нас другое.

Он сел и задумался.

– Есть, конечно, у меня идея. Сделать помимо КВН еще разные направления: Театр Веселых и Находчивых – слить туда всю нашу театральность, направление чистой эрудиции, направление юмора. Чтобы от нас отвязались и КВН оставили в покое.

В комнату вошла девушка.

– Познакомьтесь, это Лена. Лицо советской цензуры.

Девушка улыбнулась.

– Ее сажают рядом с телекамерой и, когда команды начинают нести, с точки зрения начальства, что-нибудь неправильное, показывают ее крупный план. А звук убирают.

У советской цензуры было очень красивое лицо.

* * *

Мухин познакомил Петю с Гариным. У того было много разной музыки, к тому же еще и шведский проигрыватель с магнитофоном. Он тоже был музыкантом, много сочинял, в какой-то момент в поисках новых мелодий даже попросил Мухина научить его играть на гитаре и отложил свой аккордеон. А потом послушал пластинку Хэмптона и загорелся вибрафоном. Родители его были цирковыми акробатами, зарабатывали прилично и сразу купили сыну дорогущий немецкий инструмент. Теперь он носил его на концерты и мучился – две огромные коробки килограммов по двадцать пять. Гарин Пете сразу понравился – хороший парень, добрый, красивый, правда, за это его, по словам Мухина, часто били, слишком уж был любвеобильным.

Несколько раз Петя уже к нему приходил, а на этот раз попал в праздник, было 7 ноября. Гарин ему дал все что нужно и пригласил к столу, у родителей как раз были гости. Компания была шумная и дружеская, тут все друг друга давно знали, в основном собрались артисты и цирковые. Темп был хороший, тосты практически перетекали один в другой. Не пили двое, обоих Петя узнал – один знаменитый киноактер, другой – клоун.

В какой-то момент они вышли на кухню, Петя тоже, за творческими людьми было не угнаться, требовалась передышка.

На кухне эти двое, совершенно не стесняясь, достали из холодильника бутылку водки, аккуратно налили друг другу по стакану и так же бережно помогли друг другу выпить, у обоих был жуткий тремор, рука ходила ходуном, и стакан до рта было не донести. Закусили огурчиками из банки и повеселели.

Актер сразу ушел, а клоун остался покурить. Разговорились.

– Ну а чем вы занимаетесь, молодой человек? Инженер, наверное? Ленькин друг?

– Мы с ним музыкой обмениваемся.

То ли водка подействовала – с Петей у нее было не очень, – то ли обстановка, клоун с добрым лицом, никого он тут не знал, но неожиданно для самого себя он сказал:

– А я анекдоты сочиняю.

– Анекдоты?.. – Тот на него посмотрел с интересом. – Да какая же это профессия?

– Я добрые анекдоты сочиняю, чтобы злые не приживались. Чтобы людям спокойней жилось и они не дергались.

– Кто же тебя на работу-то такую нанял?

– Кто следует, – сказал Петя многозначительно. – А злые анекдоты нам часто из-за океана подсовывают.

Правда – так правда.

– Вот мы и боремся.

– Бедные. – Клоун вздохнул. – А я, между прочим, анекдоты давно собираю. В 36-м начал их в свою записную книжку записывать… Ну и еще афоризмы, случаи из жизни. Через три года в армию пошел – было уже шестьсот штук. А когда война началась – полторы тысячи. Представляешь? В то время. Ну а сейчас их у меня… – Он махнул рукой. – Я вот что тебе скажу. Сколько там вас, писателей? Трое? Понятно. Не остановите вы ничего и своего толком не создадите. Куда против стихии-то? Ты вообще хоть знаешь, для чего анекдот-то нужен?

– Нет, – соврал Петя.

– Чтобы баба дала. У нас же бабы все задерганные, столько всего на них. Вон, асфальт укладывают. Ну как к ней подберешься после асфальта-то? А анекдот рассказал, она и расслабилась внутри, дальше уж от тебя зависит. Но она хоть тебя увидела в этот момент. Бабой себя почувствовала.

Клоун выкинул окурок в окно и налил себе из трехлитровой банки с подоконника, перевязанной сверху марлей, чайный гриб.

– Ищите самых озабоченных. И кто языком трепать умеет. И времени у кого вагон.

– Студенты, что ли?

– Студенты. Сам наверняка в самодеятельности был. Сценки придумывал? Вот возьмите и организуйте все это по всей стране. В массовое движение. Как «Кожаный мяч». Или «Золотая шайба». Чтобы вся страна играла – шутки и анекдоты придумывала. Представляешь, поток какой пойдет? Под ним вся плесень сгинет. Сюда уж не сунуться будет никому во веки вечные. Создайте условия, придумайте механизм. Включите. И посмотрите, что получится.

Клоун похлопал его по плечу, налил себе еще на дорожку и пошел в комнату.

* * *

Петя пошел к Филиппычу один, не было смысла делить эту историю на троих и долго ее обсуждать, важно было донести все быстро и не расплескать.

Все свои мысли он попытался сформулировать на бумаге, но толком ничего не вышло.

Филиппыч ничего не понял:

– Ну и что? Так там и так все шутят. Передача живая, интересная. Что еще-то?

– Я разговаривал с одним из ее авторов, с тем, кто ее еще и ведет.

Филиппыч внимательно посмотрел на Петю.

– У них передача развивается, растет вширь, подключаются команды из городов и даже республик. Чтобы не потерять в качестве, они хотят ее реформировать, сделать несколько направлений. КВН оставить как есть, а добавить еще ТВН – Театр веселых и находчивых, и в том числе передачу, где был бы только юмор. Представляете?

– Нет пока.

– Перед участниками будут ставить другую задачу – быть остроумными. Только и всего. Генерировать блестящие шутки. Уровень юмора и его качество изменится на порядок. Будет не конкурс эрудитов – будет конкурс остряков! Вовлечение городов и республик добавит азарта и развлекательности. Игра станет глобальной. Как «Золотая шайба» у мальчишек. Играть начнут везде – в школах, институтах, заводских клубах, воинских частях, пионерлагерях…

– В детских садах…

– В том числе. Вот тогда наконец смех по-настоящему превратится в живую стихию. Всесоюзная вакханалия шуток, на все отзываться юмористически! Это же такая прививка, больше тут ни одна зараза не пристанет, сколько ни засылай. Вы же нам сами говорили про коллективный смех. Люди будут смеяться и превращаться в соучастников и единоверцев!

– Бесструктурное управление через мировоззрение.

– Что? – не понял Петя.

– Продолжай.

– Шутки станут рождаться повсеместно. Игра, импровизация, предусматривающая всеобщее участие. Коллективное творчество, коллективный гений. Scenius.

– Что? – теперь не понял Филиппыч.

– А нас тогда можете уволить.

Глава 20

– Мухин, ты где был? Столько времени ни слуху ни духу. – Вера в халате напоминала главврача.

– В Стокгольме.

– И что, решил там под машину броситься?

– Нет, это уже в Москве все случилось. Там я только в тюрьме немного посидел.

Мухин попал в аварию, чуть не убился, но уцелел и лежал в Склифе. Произошло все нелепо. Кобзон спешил с концерта на концерт. Перед первым выступлением в Колонном зале встретили Гагарина с Титовым, в буфете выпили с ними коньячку, космонавтов часто приглашали на подобные мероприятия в качестве почетных гостей. Как обычно, на сцене Кобзон перебрал по времени, в Лужники уже практически не успевали, и Титов на своей «Волге» предложил их подвезти. Зима, гололед, гнали вовсю. На Пироговке уходили от лобового и въехали в стоящий троллейбус, как раз той стороной, где сидел Мухин. Все были живы-здоровы, серьезно пострадал только он.

Собрались всей компанией, Петя даже позвонил Гарину. Купили апельсинов, конфет шоколадных, колбасы-сыру, коньяк пять звездочек и приехали к нему в больницу.

Было уже поздно, и их еле пустили. Всем выдали белые халаты, они шли по коридору, как запоздалый консилиум. В отделении Гарин сразу же вызвался пойти отвлечь медсестру, чтобы спокойно можно было выпить и не таиться. Соседей у Мухина было трое, один уже спал, а двое других где-то в коридоре играли в шахматы.

Мухин лежал красиво, как больной Некрасов. Выдвинули на середину палаты тумбочку, Вера с Люсей стали хлопотать и превращать ее в праздничный стол.

– Я, Веруня, за этот год уже полсоюза успел объездить, – похвастался Мухин. – И еще десять дней в Швеции был.

– Все с Кобзоном?

– Нет, туда поехал как джазмен.

– Ты же джаз не играешь, – удивился Кира.

– А кто его вообще в Москве играет, на гитаре-то? – Мухин уже оценил принесенные дары, и ему хотелось уже побыстрее начать. – Туда бригаду собирали по особому принципу. Для шведов было самым главным, чтобы артисты диковато выглядели.

– Это как? Бородатая женщина на арфе?

– Типа того. С нами был оперный бас из Бурятии, лицо как блин, колобок во фраке, только с бакенбардами. Певица Подошьян, персонаж из сказок Шахерезады, хотя джаз пела здорово. Еще был акробатический номер, так те вообще скакали, как гунны.

– Мухин, а как выглядят гунны? – уточнил Антон.

– Примерно как гномы.

Наконец выпили, и Мухин повеселел.

– Первое выступление в Стокгольме, концерт-холл, сначала отделение играл оркестр Каунта Бэйси. Потом уже мы вышли. Ничего, хлопали. В газете заголовок видел: «Русские медведи играют джаз».

В это момент проснулся сосед напротив. Посмотрел на них, повернулся на другой бок и снова заснул.

– Концертов играли много – по два-три в день. Это первый был в таком шикарном зале, а потом бог знает где выступали: и в больнице, и в шахте. Миша Мунтян, наш пианист, взмолился. «У меня, – говорит, – руки уже отваливаются всем вам аккомпанировать. Кто меня спасет – поставлю ящик коньяка». Я вызвался.

– Играл на рояле?

– Нет, стал клоуном. Я за всю свою жизнь в сборных концертах столько сценок повидал… Вот кое-что и вспомнил. Пришел в посольство, попросил перевести текст на шведский. Выучил его и начал выступать.

– И что за сценки?

– Ну, например, я выхожу и говорю: «Здравствуйте, сколько стоит эта большая ягода – арбуз?» Потом начинаю есть арбуз. И так минут пятнадцать. В этот момент Мунтян отдыхает. По приезду проставился.

– А как в тюрьму-то попал?

– Из-за Кеннеди.

Похоже, настал час мухинского триумфа.

– Двадцать второго ноября отыграли концерт, нас попросили спуститься вниз и закрыли в комнате с решеткой. Там такие есть в театре, для буянов. Сидели там часа три. Приехал советник из нашего посольства, выяснилось, что Кеннеди убили.

– Погоди, а какая связь-то? Его убили в Далласе, вы в Стокгольме. На сцене.

– Ну, вроде его бывший советский гражданин убил, там на это особо обращалось внимание. А мы – русские артисты, Стокгольм таких в первый раз видит, тем более все как на подбор гунны, буряты… Потом выпустили. Я там газету купил, где были фото его убийства, провез ее в рукаве в Москву.

– Покажешь? – спросил Петя.

– Да я уже ее выбросил, зачем мне такое в квартире-то держать?

Все замолчали. Потом решили помянуть Кеннеди, хорошего человека.

– У меня бабушка плакала, когда его убили, – вздохнул Петя.

– А мне моя начальница, Ильина, про своего знакомого рассказала, из «Известий», – вступила в разговор Люся, – вы его статьи наверняка читали, у него еще имя странное – Мэлор. В тот день он дежурил по газете, и, когда телетайпы отстучали новость, вечерний тираж уже грузили в машины. Но «Неделя» еще версталась, и он на свой страх и риск напечатал там огромный портрет Кеннеди. Ну как-то и с человеческой точки зрения это правильно, и с политической, телетайпы-то наяривают, что Кеннеди убил «бывший советский гражданин». На следующее утро ему звонит Ильичев, как главный идеолог и куратор всего нашего агитпропа. Мой Огурцов в лифте, помните? И пошел на него орать: «Кто вам дал право брать на себя функцию Бога?!» А Мэлор ничего не понимает. «Вы поместили у себя в газете портрет такой величины, какой мы печатаем только на смерть кого-то из Политбюро! Партбилет в карман и быстро ко мне. Но вернетесь без него, обещаю».

– Перерожденец, – покачал головой Петя. – А мы его за прогрессивного считали.

– Мелковат оказался, – согласилась Люся. – Мэлор поднялся к главному редактору, к Аджубею, и все ему рассказал. Тот сначала долго матерился, а потом говорит: «Не ходи никуда. Хрущев уже принял решение – Микояна на похороны посылает. Хотел сам лететь, еле отговорили».

– Вот так у нас Кеннеди и членом Политбюро стал, – подвел итог Кира. – Посмертно.

Выпили не чокаясь.

* * *

Сидели хорошо. У батареи уже стояли две пустые бутылки с нежно-голубой этикеткой, коньяк был грузинский, но шел исключительно.

– Ну а что здесь-то творится? – Мухин немного разомлел и опять почувствовал себя слегка иностранцем.

– Скоро всем загранпаспорта выдадут, – объявила Вера. – Можешь в свой Стокгольм вернуться. И клоуном там работать, шведский ты знаешь. Будешь опять про арбуз свой рассказывать.

– И про ням-ням, – невпопад вспомнил Петя.

Кира с Антоном засмеялись.

– А вы, дорогие, зря смеетесь, у вас допуск, секретность. Будете дома сидеть. А так, всем другим лафа.

Все мало что понимали, о чем вообще Вера.

– Хрущев у Тито был в августе, две недели провел, – пояснила она. – Тот его сначала к себе на остров Бриони затащил, а нашему на месте не сидится, так и объездили вдвоем всю Югославию, не разлей вода. Тито своими успехами хвастался – смотри, мол, что у нас тут творится. Хрущев-то на разведку поехал, югославскую модель посмотреть, как там все работает, что там за советы на предприятиях, эффективно ли самоуправление. В итоге понял, что все то же самое, только в другой цвет выкрашено, показуха и бутафория, у нас будет по-другому. Но… Увидел миллион иностранных туристов – немцев, французов. Спрашивает у Тито: «А чего это у вас тут? Вы что, шпионов не боитесь?» – «Нет, – отвечает тот, – не боимся. Шпионов мало, а зато туристов смотри сколько. Знаешь, сколько они приносят валюты в год?» Хрущев: «Понятно. А своих-то не страшно из страны отпускать?» – «Да кому они там нужны? Поработают немного и возвращаются. Зато деньги опять же привозят. А кто там остается, родным шлет». В общем, поехал Хрущев за одним, а вернулся с другим, вот как бывает. Короче, готовьтесь – скоро границу откроют. Сначала сюда, а потом и на выезд. Каждый сможет путешествовать, а если захочет – и поработать. Если, конечно, устроится. Будет возможность самовыразиться.

– Я могу Ихтиандром, – задумчиво сказал Антон, – у меня неплохо получается. Костюм мне бы только хороший сшить.

– Ты сначала английский выучи, дружок. А то придется тебе за круизными теплоходами плавать, кильку просить.

Тут вбежала Белка, она была без всякого халата, в своей белой синтетической шубке, и опять выглядела как Снегурочка.

– Мухин, ну как Стокгольм?

– Он там клоуном работал, – сдал своего друга Антон. – И в тюрьме сидел.

– А стриптиз видел? На порнофильмы ходил? Эротические журналы с красавицами покупал? Признавайся! Ну хоть как-то сексуальная революция тебя охватила?

– Мне она ни к чему, и так справляюсь. Ходил на фильм Бергмана.

– Ого! – удивилась Белка. – Ничего себе!

– Там есть такая сцена, женщину один привязал к кровати и насилует. Разрешили посмотреть. А журналов не покупал, видел на лотках, но побоялся. Вот только с Кеннеди газету купил.

– И Кеннеди убили, и КВН похоронили. – Кира вздохнул. – По крайней мере, для всей Европы.

– Это каким же образом? – удивилась Люся.

– Осенью его решили поставить в программу трансляций на Интервидение. Ну, естественно, все забегали, хочется как следует все сделать, показать всему миру современного советского молодого человека, какой он умный и свободный. Прямой эфир назначили на 23 ноября. Вдруг накануне бац – убит президент США. Американцы на всех телеканалах поставили заставку с одним только словом – «Позор», во многих странах объявили траур. А тут нужно выходить на всю Европу с веселыми конкурсами.

– И что? Вышли?

– Никто не хотел принимать в этом участие. Жюри отлавливали по домам. Заставили.

– Позор.

Достали четвертую бутылку. Сосед окончательно проснулся, налили и ему. Вспомнили про Гарина, он, видимо, по-прежнему отвлекал медсестру. Кончилась закуска, остались одни апельсины.

– Кто-нибудь пробовал апельсины с черной икрой? – спросил Мухин.

– А где икра? – насторожилась Белка.

– Я просто ел такое. На свадьбе у Николаева с Терешковой.

– Мухин, это бесстыдство, – не выдержала Белка. – Мы тут крутимся как белки, извините, в колесе, а ты – и в Африке, и в ГДР, клоуном в Стокгольме поработал, в тюрьме посидел, один космонавт тебя чуть не угробил, другие тебя на свадьбе апельсинами с икрой угощают. Мы, может, в разных странах с тобой живем?

– У вас Москва одна, у меня другая, – загадочно ответил Мухин. – Все вот здесь. И он показал себе на грудь.

– А я хочу, чтобы у меня тоже была тюрьма с Африкой. И апельсины с икрой. И у всех у нас.

– Мухин, ну давай про свадьбу-то расскажи. Они тоже в прачечную-автомат ездили? – Антон приобнял Веру.

– Бери выше. У них орбита была.

Мухин взял паузу и все в этот момент начали представлять кто чего.

– А на свадьбе… Скукота. Сначала на «Чайках» на улицу Грибоедова поехали, во Дворец бракосочетания, но это без меня. Потом в Кремлевском дворце застолье, все официально, Хрущев речи говорил, концерт небольшой, мы играли, а потом нас Адриан с Валей уже в Звездный пригласили. Выпивки полно, а из еды – только апельсины и икра, ни корки хлеба. Пара-то звездная… Из космоса, похоже, до сих пор не прилетели. Я с Надей был, с женой, она голодная, так Николаев ей апельсин икрой намазал – ешь, говорит.

– А как с Кобзоном? – поинтересовался Кира. – Нравится? Музыку-то хватает времени сочинять?

– Да где там, – махнул рукой Мухин. – Иной раз по пять концертов в день играем. А если сольно, так он три часа на сцене поет. Недавно выступали в Дубне, уже двенадцать ночи, он все поет, мы ему говорим: «Заканчивай, домой пора». – «Сейчас», – говорит, а сам поет. Тогда мы разозлились и после того, как он наконец со сцены ушел, еще четыре номера сольно сыграли. На что он опять вышел и запел.

– Мухин, а «Битлз» в Стокгольме популярны? – вдруг спросила Белка. – У нас этой осенью вся Москва с ума по ним сходит.

– Не люблю я их. Одно кривлянье. Играть не умеют.

– А ты можешь, как «Битлз»?

– Не получится у него, – улыбнулся Кира. – Их много, а он один.

– Табуретка? – догадался Петя.

* * *

– Кресло-каталка! – Гарин ввез в палату инвалидное кресло. – Сейчас мы тебя, старик, покатаем. Чтобы спалось крепче.

В палату возвратились соседи-шахматисты, следом зашла медсестра, сказала, что тянуть с отбоем уже нельзя, пора выключать в палате свет.

Мухина переложили в кресло и вывезли в коридор.

– А давайте свадьбу сыграем? – предложил Петя.

– А где твоя-то царевна-лебедь? – Вера посмотрела на него с интересом.

– Танцует, сегодня спектакль. Только она там Фея-Весна.

Решили поженить Гарина с медсестрой, был вариант еще Киры с Люсей, но в последнее время у них происходило что-то непонятное, и их трогать не стали.

Выпить уже было нечего, к таксистам за бутылкой бежать опасно, назад могли не впустить. Тогда медсестра сказала, что она сейчас все организует. Ждали спирт, а она прикатила откуда-то еще и какой-то баллон. Сказала, что, когда есть выбор, это лучше. И предложила лечь на кушетку первому желающему. Пете было интересно, и он лег. Антон ему сказал, что это наверняка веселящий газ, закись азота, тут главное все рассчитать правильно.

Стало действительно веселей. Все стали ложиться по очереди, в конце легла сама медсестра, маску ей подставил Гарин.

Спирт тоже пили, медсестра только просила всех не шуметь, а то ее убьют. Не шуметь уже никак не получалось, стали играть в рикшу, разгоняться с Мухиным по коридору. Кира прикатил еще одну каталку, теперь можно было устроить гонки. Вера держалась дольше всех, уводила Антона домой, а потом вдруг запела украинские песни. Из палат стали выходить больные, соревнование пришлось отменить, а свадьба продолжалась. Фату сделали из бинтов, разрезали на ленты и скрепили резинкой сверху. Гарин был и так красивый, он всегда выглядел как жених. Медсестра сказала, что можно пойти в приемный покой, там есть особый бокс на случай эпидемии, он всегда пустой. Там действительно было просторно и пусто, хотя очень страшно. Стояли в ряд какие-то страшные ванны, по другую стороны кафельные ниши – душевые. Видимо, тут планировалось встречать тифозных больных. Антон сказал, что эпидемий больше не будет, предрассудки долой, и включил воду везде, где только мог. Люся читала Ахмадулину, но никак не могла вспомнить финал. Белка отцепила от стены какой-то канат и раскачивалась вдоль всего бункера, как мартышка. Вера продолжала петь по-украински про сосну. Мухин сидел, как цыганский барон, цветов только не хватало. Петя сказал, что где-то тут наверняка есть искусственные цветы и, если медсестра покажет ему дорогу в морг, он быстро сгоняет.

Тут все немного протрезвели. Медсестра закрыла воду. Вера кончила петь. Люся о чем-то задумалась. Белка наконец упала. Мухин заснул. Кира и так был спокоен.

Антон сказал, что пора домой.

Глава 21

Была последняя игра года, Петя опять пошел в Телетеатр с Настей. Участвовали все команды, их посадили в глубине сцены за отдельные столики. Сразу же попросили капитанов выйти в фойе, нужно было за время сегодняшней игры придумать и принять устав клуба. В прямом эфире.

Аксель был на сцене какой-то напряженный, Петя сразу это заметил.

Темой для домашнего задания в этот раз выбрали скуку, заявив, что для клуба это враг номер один.

– Но скуку не так-то легко поймать на мушку, – предупредила Света, которая вела игру вместе с Акселем. – Мало того, что она маскируется, она еще и существует в самых различных проявлениях. Сейчас всем участниками предоставляется право сделать по одному выстрелу по скуке.

Право первого выстрела дали команде загадочного ЦНИИКа.

– Мы представляем научно-исследовательский институт, поэтому, получив задание жюри, мы провели научную работу, о результатах которой сейчас сообщим. – Шустрый парень читал по бумажке. – Скука скуке рознь. Мы за организованную, деловую, конкретную скуку. Именно такой скуке человек должен посвящать все свое время. На сегодняшний день вполне благополучно обстоит дело лишь в рабочее время. Огромная задача по созданию высококачественной скуки в свободное от работы время ложится на плечи творческой интеллигенции. Конечно, отдельные успехи есть, но этого явно недостаточно. Мы с надеждой смотрим на наших писателей, работников кино, театра, радио и телевидения, мы стоим на пороге новой эпохи, когда скука будет производиться индустриальными методами!

«Не к добру это», – подумал Петя.

С краю сцены стоял Аксель, погруженный в свои мысли.

Устав клуба в этот раз так принять и не смогли, не успели, капитаны в фойе заспорили и заковырялись.

Пришлось обратиться за помощью к телезрителям.

* * *

Проект «Армянское радио» запустили незадолго до Нового года, он на удивление резво пошел. Было только одно непредвиденное обстоятельство – в него заиграли все, от мала до велика, анекдоты множились стремительно, причем интеллигенция явно плелась в хвосте. «Армянское радио» полюбил народ, и теперь, как мог, отрывался.

Армянское радио устроило конкурс на самое глупое лицо. Хрущев выиграл, но от приза отказывается. «Но вы же выиграли!». – «Да, но я и не играл!»

Армянское радио спрашивают: «Что будет, когда умрет Хрущев?» – «Кончится изобилие и начнется нормальная жизнь».

Армянское радио спрашивают: «Каковы ваши пожелания к новому, 1964 году?» – «Чтобы в этом году состоялась встреча Хрущева с Кеннеди на высшем уровне».

Филиппыч был доволен, последнее время он удивительно легко начал смотреть на злые антихрущевские анекдоты и даже просил эту волну не гасить.

– Год будет сложным, но интересным, – пообещал он им на последнем декабрьском совещании. – Кое-что подрихтуем. Проведем операцию «Заяц»… – Филиппыч чему-то улыбнулся. – А вы, случайно, стихи не пишете? – спросил он вдруг. – Нужно поэму написать.

– Про зайца?

– Про человека. Житие, так сказать.

– А мы его знаем? – уточнил Антон.

Филиппыч предпочитал отвечать только на нужные вопросы.

– Ну так что, сможете?

На поэму развернуться было заманчиво, но опыта ни у кого явно не было.

– А может, вам к советским поэтам лучше обратиться? – осторожно предложил Кира.

– И до них очередь дойдет. Ну ладно, нет – так нет. У меня для вас новая задача. Нужна такая же шкатулка-самоиграйка, как «армянское радио». Серийная, по тому же принципу: загрузил параметры – она работает. И из жизни окружающей все впитывает, все соки пьет, сама играет, только включи. Вы знаете, сколько у нас национальностей в стране живет?

Все прочему-то посмотрели на Киру.

– Живут бок о бок, – продолжил Филиппыч, – часто границы у них новые, непривычные и обидные. Часто они вообще перемешаны, друг у друга на головах сидят. Спичку поднеси, глупость сделай – вспыхнет.

– А как же строительство наднационального общества? – удивился Кира. – Новая формация – это советский человек. Не таджик, не армянин…

– Не русский, – добавил Антон. – Как в Америке. Откуда бы твои предки ни приплыли, хоть из Африки, американец ты, и все. Точка.

– Природа человека – страшная штука, – вздохнул Филиппыч. – Никуда от этого в обозримом будущем нам не деться. В общем, нужен паровой клапан на тему «дружба народов». Для всех нас. Чтобы не перерезали друг друга, пока коммунизм строим. Нужен герой типа Чапаева. Ведь сколько про него ни сочиняй, никто никогда не обидится и вразнос не пойдет. Анекдоты про Василия Ивановича – не нарадоваться. Ни одного шлепка, только поглаживание.

– Короче, нужен беззащитный, простой, смешной…

– Нацмен.

– С какими-то общими характерными признаками.

– Плохо говорит по-русски.

– Специфика быта, уклад.

– Про евреев много анекдотов, – сказал Антон. – Они что, не туда все работают?

Филиппыч покачал головой:

– Не очень туда. В общем, давайте думайте. Главное, чтобы после вашего вброса не началось восстание Спартака.

– А у нас вам подарок новогодний в копилку, – сказал Петя.

П: Армянское радио спрашивают: «Какая разница между советским карликом и американским»? – «Советский карлик на голову выше!»

Филиппыч улыбнулся и подошел к шкафу:

– У меня для вас тоже подарок, и со смыслом.

Он достал бутылку коньяка. Армянский, пять звезд.

Глава 22

В этот предновогодний вечер собрались в театр, на «Принцессу Турандот». Спектакль был особенный, его поставили еще в 20-х, а сейчас решили восстановить. На него ломилась вся Москва, Вере с большим трудом удалось достать билеты.

Пошли все вместе, одной большой компанией. Люся только не смогла или не захотела, Кира это никак не объяснял. Сказал только, что недавно им стало ясно, что они больше друзья, чем пара.

Вместо нее Вера пригласила Катю. Предварительно позвонила Пете, спросила, не будет ли он возражать. Возражать Петя не стал, что тут такого, придет подруга Веры, за себя он был спокоен, а Настю в эту историю не посвящал.

Армянский коньяк выпили еще на работе, прямо за Петиным столом, в этот вечер все было можно. В театральном буфете продолжили, а девушкам взяли шампанского и пирожных «эклер».

Веру было не узнать, она плыла как корабль, высокая, в черном платье, и пахла чем-то заграничным – красивая взрослая женщина. Белка пришла в брюках и напоминала мальчика, по всей видимости, это был какой-то последний шик. Настя порхала, как всегда, – этюд в пастельных тонах, чувствовалось, что театр уже перестал быть для нее чем-то особенным, теперь вся ее жизнь протекала на сцене и за кулисами. Как домой пришла.

А Катя по-настоящему поразила. Даже не платьем, хотя оно, конечно, было на уровне. Что-то в ней новое зажглось. Хотелось на нее смотреть и смотреть. При этом держалась она скромно, была Вериной подругой, как и полагалось.

* * *

Петя сразу обратил внимание на необычную музыку, основную тему словно пели русалки. Ему все-таки удалось в конце концов подсмотреть – в оркестровой яме действительно две девушки стояли у микрофона и пели через фольгу, положенную на гребешки. В сочетании с оркестром это и рождало таинственный звук. Вот так в 20-е годы просто и без затей могли придумать сказочный голос.

В антракте он поделился этим с Кирой, и тот рассказал еще одну историю про то время.

Рассказ Киры о «Симфонии гудков»

Кира был пока единственным из них, кто в библиотечный день регулярно посещал архивы. Недавно ему попался на глаза журнал «Горн» 1923 года, и там он нашел описание «Симфонии гудков». Ее автор, Арсений Авраамов, как и Кира, тоже считался фольклористом, но при этом делал в своей жизни удивительные вещи.

Когда Вере не разрешили венчаться, она пыталась создать новую обрядовость и пригласила всех в прачечную, нечто подобное происходило и в 20-е годы. Тогда, например, серьезно встал вопрос, как создавать новую звуковую среду городов. С церковью боролись, службы запретили, в колокола больше не били ни по будням, ни по праздникам. А что городу дать взамен? Как должен звучать город, если не звонят колокола?

Арсений Авраамов придумал «Симфонию гудков», его вдохновил забытый уже сейчас поэт Гастев, написавший о том, что фабричные гудки – не зов неволи, а песня будущего. Симфонию дважды исполнили, в Баку и в Москве, на 6-ю годовщину Октября.

В качестве музыкальных инструментов использовались все городские гудки: фабричные, заводские, паровые мельницы, доки – они создавали мощные акценты и использовались группами в развитии музыкальной картины.

Ритм поддерживали пушки, которые били по очереди, как большой барабан. Слабые доли отмечали ружья, стрелял целый полк. Дроби и сложные ритмические фигуры отдали пулеметчикам, причем самым умелым, при этом использовались боевые ленты.

В Баку в качестве звуковых эффектов хорошо пошли пролетающие гидропланы, в Москве – моторы трех десятков грузовиков.

Особенная роль отводилась сиренам, они выступали самостоятельно, в особых эпизодах, поодиночке или аккордами (параллельно и в противодвижении), под ружейные и пулеметные залпы. При хороших исполнителях можно было, конечно, попытаться дать им и гармонические и даже мелодические задания, но это уже являлось виртуозным элементом, просто так ввести его в конструкцию обычной тоновой музыки было нелегко.

Колокольный звон – набатный, похоронный и ликующе-радостный – применяли в соответствующих эпизодах. В Баку это был просто ритмический перезвон флотских «склянок», а в Москве попытались весь строй симфонии привязать к колоколам, чтобы они могли поддерживать гармонию.

Чтобы играть мелодию, Авраамов изобрел «Магистраль», гигантский музыкальный инструмент на пятидесяти паровозных гудках. Они цеплялись на одну трубу, по которой шел пар из паровозного котла, легко настраивались на нужные ноты. Играло на нем двадцать пять студентов консерватории, одна рука – один гудок. Авраамов написал текстоноты, у каждого в руке было по гудку, а стало быть по ноте, и в нужный момент ее нужно было издавать. Репетировали в клубе, гудки имитировали трубками разобранной фисгармонии.

Дирижер стоял в самом центре на деревянной вышке, по борту – гнёзда для древков флагов. Цвета флагов подбирались наиболее резкие, как для морской сигнализации, и были хорошо видны издали.

Дирижирование производилось правой рукой, левой выбрасывались артиллерийские и другие сигналы.

Флот, паровозы, батарея, пулеметчики, автотранспорт занимали позиции вблизи вышки, чтобы видеть сигналы непосредственно. На вышку проводили полевой телефон, связанный с батареей, площадью празднования, полигоном и важнейшими группами. Помогал и сильный рупор для живой связи с «магистралью».

Оба раза «симфония гудков» прозвучала очень эффектно, но никогда и нигде больше не повторялась, про нее давно забыли.

* * *

В антракте еще выпили, даже обнялись. Может, это было лишнее, а может, и нет.

У Пети опять вдруг открылось. Он смотрел на людей в фойе, видел их улыбки и счастливые лица и одну за другой считывал судьбы. Это было очень легко и совсем не грустно, хотя судьбы были разные.

На своих друзей в этот момент он старался не смотреть.

* * *

Спектакль заканчивался, актеры вышли и встали в ряд по краю сцены, красивые и счастливые.

Год заканчивался.

Петя подумал про счастье. Когда он был в этом году особенно счастлив? Был ли какой-нибудь момент, когда можно было сказать: стоп, Петя, вот оно счастье, поздравляю. Или это были лишь ничтожные мгновения, которые и в памяти-то не удерживаются, а настоящее, большое счастье впереди?

То есть сейчас идет какая-то подготовка к счастью, а потом – раз, и оно наступит и сколько-то там про длится.

Вот рядом с ним слева Катя, справа Настя. Счастлив ли он, что они рядом? Да. Счастливы ли они? Наверняка. А почему они счастливы? Непонятно, просто счастливы. Спектакль закончится, они разойдутся по домам, и кто знает, что будет дальше! Но сейчас они стоят и хлопают, он и его друзья, и видно, какие они счастливые, в эту самую секунду.

Может, счастье просто разлито по жизни миллионом крохотных мгновений? И внутри каждого такого мгновения можно ощутить выход в счастливую бесконечность? Как в открытый космос? Испытать ничем не обоснованную радость, просто так, от созерцания мира, от его обожания, от того, что мир в тебе. Все в тебе. И счастье в тебе.

Наверное, только слабость может вытащить счастье наружу и заставить мечтать о нем как о чем-то реальном, скажем, как о коньках зимой. А если ты вдруг обретаешь силу, то сразу перестаешь о нем думать пассивно. И отодвигать его куда-то в будущее. И измерять во времени.

Счастье во времени не измеряется, вот в чем все дело. Это параллельные прямые, которые между собой никак не пересекаются. Как сладкое и громкое. Нельзя измерить временем счастье: три секунды я был счастлив. Или три часа. Или три года.

Нельзя обращать счастье в свое прошлое или будущее, это по меньшей мере отвлекает от счастья настоящего. От настоящего счастья. В каждое мгновение жизни совершается что-то по-своему главное.

Счастье, наверное, никакая не награда и не цель впереди. Это просто мгновенное ощущение твоей любви, обращенной к миру. И это мгновение и есть сама живая жизнь.

* * *

Они медленно шли по Арбату, падал снег. Тихо было и светло. Хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась.

1964

Глава 23

– Кира, а тебе «Битлз» нравится?

– Конечно.

– А почему?

– А у них все по-другому устроено, не как у всех.

– Это как понять?

– Вот как ты думаешь, чем работа композитора отличается от работы писателя?

– Один с музыкой работает, другой – со словом.

– А ты никогда не спрашивал у кого-нибудь из них, как он это делает?

– Мухина спрашивал, как он сочиняет. Сказал, что просто пальцы на струны кладет. Иногда они ему что-нибудь играют.

– По белому снегу я пальцем вожу.

Стихи, они с неба, я перевожу.

– Евтушенко?

– Шпаликов.

– В общем, Петя, хочешь ты этого или не хочешь, все с неба. И у композитора, и у писателя.

– А в чем тогда разница?

– В ошибке переводчика.

– Не понял.

– Ну, знаешь, бывает, начинают стихотворение переводить с французского на русский, а потом его же с русского на польский, с польского на шведский, потом на арабский… все вроде неплохо. Но стихотворение уже не то, его почти и нету. У этих двоих – писателя и композитора – разное количество по средников-переводчиков. У писателя их всего два. Рука, которая не поспевает за мыслью, и клавиша печатной машинки, которая может залипнуть. Все. Хороший текст не может плохо звучать. Ну, есть еще один – мутное зеркало разума. Приходит-то все в сердце. Не дай бог писателю голову включить, пойдет «грязный текст».

– А у композитора?

– О… Там все сложнее. Услышит Петр Ильич внутри себя музыку, метнется к нотному листку и зафиксирует. Уже соврет.

– Почему?

– Мир имеет волновую природу, а не корпускулярную, – вмешался в разговор Антон. – Музыка – волны. Ноты – аппроксимация. Ну, как точками кривую линию описать. Возьми фотографию Насти и обколи ее силуэт иголкой. Похоже, но приблизительно.

– Дальше Петр Ильич дирижера позовет. – Кира продолжил свою историю. – Тот возьмет дирижерскую палочку и… Тоже переведет на свой язык. Вот тебе уже два посредника. Дальше сто человек оркестра – взмахнут смычками и тоже сыграют, по-своему, хорошо ли, плохо ли, кто-то денег должен, у кого-то мама заболела. Это три. Дальше придет смешной дядька и начнет музыку в железный сачок ловить.

– Это ты что, про звукозапись и микрофон? – уточнил Антон. – Музыка – это хорошо организованное движение частиц в воздухе. – Видимо, у него в Бауманке именно так музыку и определяли.

Кира кивнул:

– А потом эти частицы побегут по проводам, и мы услышим через вот ту коробочку, – Кира показал на радиоточку, – музыку. Но если спросим Петра Ильича про разницу, между тем, что звучало у него внутри, и тем, что он из коробочки услышал, если не соврет, он скажет – не включайте эту штуку никогда. Слушайте внутри себя, там у каждого может прекрасно своя музыка играть.

– У меня иногда играет, – сказал Петя. – Сейчас «All My Loving».

– А иногда может зайти новая, никогда никем не игранная. Только приемник твой на волну эту не очень настроен. Вряд ли ты ее услышишь и внимание обратишь.

– Так, давай уже про «Битлз», – потребовал Антон. – Интересно.

– Короче, природа-мать посмотрела на эту несправедливость, на количество посредников у писателя и композитора и сказала: пора вас уравнять. Сокращу-ка я композиторских переводчиков.

– Это как?

– Во-первых, нужно усилить прием. Люди, говорит мать-природа, вы же наедине с собой почти не бываете, даже в метро в книжку или газету утыкаетесь. Вы же внутреннюю музыку просто не услышите. Нет шансов. Современный мир – одна суета. Пожалуй, объединю-ка я ваши человеческие приемники, ну, к примеру, счетверю. Как пулеметы на станине в 41-м, по четыре в ряд ставили, когда Москву от фашистских самолетов обороняли. Только, в отличие от пулеметов, это будет не простое арифметическое сложение.

– Не понял, – сказал Антон. – Поясни.

– Ну, в нашем случае это скорее возведение человеческой энергии участников в степень.

– Кира, – поморщился Антон, – выражайся точнее. Это квадрат их числа. Реакция второго порядка. Эффективность участников зависит не от их количества, а от числа взаимодействия между ними. Элементарная вещь. Когда что-то пропорционально «эн квадрат» – это коллективное явление. Как цепная ядерная реакция в атомной бомбе, тот же принцип.

– «Битлз» – как атомная бомба! – Пете это понравилось.

– Квадрат числа людей – это число связей между ними, мера сложности системы, которая называется в данном случае ансамблем «Битлз», – закончил свою речь Антон.

Кира улыбнулся и продолжил:

– Во-вторых. Человек учится играть на фортепиано пятнадцать лет и в итоге превращается в музыкальную шкатулку. Есть ноты – играем. Нет – не играем. Но музыка и ноты – не одно и то же. Четыре пятых человечества нот не знает и совсем от этого не страдает. А музыку слышит и чувствует. Дам я вам музыкальный инструмент, говорит мать-природа, на котором может легко выучиться играть любой школьник. И для верности его сразу электрифицирую, я же знаю, чем в итоге все дело кончится. – Кира показал на радиоприемник. – Пусть электроны побегут сразу, от вибрации струны. Жирные, сильные, чтобы как следует оплодотворить…

Петя представил себе в этот момент совсем другое.

–…музыку.

– Так, значит, нам с Эдиком не от Мухина заказ пришел, а от этой твоей матери-природы?

– Я, Антон, понимаю твою иронию, но другого слова при тебе не буду употреблять. Хотя, согласен, природа – это не очень точно.

– Ну и что дальше? Давай про сокращение посредников, – попросил Петя.

– Нужны ли ноты? Нет. Нужен дирижер? Тоже нет. Нужно ли сто человек оркестра – нет, справятся сами.

– А тот смешной дядька с сачком?

– Пусть придет как можно раньше, когда они только-только музыку принимают, когда никто никому не врет, ни она им, ни они ей. Она только что пришла, свой первый крохотный плацдарм в этом мире завоевала – зазвучала. До этого она же только внутри их жила. И они рады ей, как дети, любуются, играют, в руках своих вертят. Момент их первой встречи и нужно фиксировать, чтобы правда была, это будет как живая репортажная фотография, а не постановочный лубок. Никита Сергеевич в коровнике! – Кира изобразил парадное фото из «Огонька». – Нет, нужно Никита Сергеевич в коровнике… – Он показал так, как будто вчера вернулся из рязанского колхоза.

– То есть «Битлз» – это репортаж из коровника? – уточнил Антон.

– По степени наполненности жизнью – да. Они – не просто новый стиль в музыке. Не просто новое направление. На наших глазах рождается новая философия, новая религия, которая легко перейдет все границы, охватит миллионы людей во всем мире. И ее не остановишь. Потому что это новая, неведомая сила, рожденная коллективным творчеством. А творческое коллективное преобразование мира – практически цитата из программы построения коммунизма в СССР.

– «Битлз» – строители коммунизма?

– В какой-то степени. Смотря как коммунизм понимать. Вот ты, Петя, спрашивал Мухина, может ли он, как «Битлз». Нет. Он один. Одному мне не написать анекдот, а Акселю – сценарий. Но даже если Мухин соберет музыкантов и будет играть в модный ансамбль, боюсь, что тоже ничего не произойдет. Это будет всего лишь миниатюрный оркестр с электрогитарами. С простым суммированием человеческих сил: 1+1+1+1, как в любом оркестре. Не возведение в степень. Не коллективный гений, не scenius. А это нарушение технологии, как асфальт на голую землю класть. Кукурузу без удобрения выращивать. Эта загадочная лоза тут, боюсь, никогда не привьется, – заключил Кира.

– Будем пить вино оттуда.

– И уже как пьем. Смотрите, что в Москве творится. Слушают, переписывают, стригутся. Пытаются петь, ничего не понимая.

– Лацканы от пиджаков отстригают, битловки делают.

– У нас Мишка Горчаков с первого этажа электрогитару в воскресенье за домом выпиливал, – вспомнил Петя. – Страх получился.

– А между прочим, первую электрогитару в СССР сделали тридцать лет назад, – неожиданно сказал Кира. – И была она двадцатитрехструнной.

Рассказ Киры про двадцатитрехструнную электрогитару

Некий парторг Штрянин из колхоза «Гигант» дерев ни Бессоновка в 1932 году решил построить 23-струнную электрическую гитару. Строил ее два года, потом понял, что не хватит денег, радиодетали были дорогие и дефицитные. Он написал местному партийному руководителю письмо, попросив выделить 500 рублей, чтобы закончить гитару и дать в местном клубе концерт. И приложил подробные чертежи. Тот переправил его запрос наверх, в Институт творчества им. Крупской, оттуда бумага пошла еще выше, и дошла до Государственного института музыкальной науки. Он, кстати, и издавал журнал «ГИМН».

Руководитель ГИМНа не мог дать оценку этой гитаре, потому что гитарами не занимался. От него переписка пошла к эксперту по скрипкам. Тот потребовал экспертизы настоящего гитариста. Гитарист заявил, что может дать оценку, если только ему принесут готовую гитару.

Короче говоря, через полтора года после этого запроса Штрянин пишет последнее письмо примерно такого содержания: «Вы, товарищи такие-сякие, вообще не коммунисты. Я не то что помощи – совета от вас не дождался. Я эту чертову гитару уже построил, концерт отыграл и начинаю строить новую гитару – 38-струнную».

А эксперты еще два года выясняли, изобретение это или нет и какова будет коммерческая польза от его внедрения.

* * *

Петя пошел к Филиппычу. Опять один, потому что не был уверен, что Антон или Кира его поддержат, каждый по своей причине, хотя, может быть, он и ошибался. Важно было, как и в прошлый раз, не расплескать.

Он рассказал, что творится в Москве: про новую музыку, пиджаки, прически, новую религию и философию, про то, как молодежь повально всем этим увлечена. Именно через этот канал, а не через анекдоты и юмор, в страну теперь может зайти все что угодно: мода и на язык, и на образ жизни; все это легко выстроит у молодых людей нужное мировоззрение, и тогда повлиять на них будет уже невозможно.

Нужно было срочно культивировать новое массовое движение, чтобы опять сработал метод противопожара. Пусть играют на электрогитарах везде, где только можно: и в институтах, и в заводских клубах, и в пионерлагерях…

– Я все это недавно от тебя слышал, – поморщился Филиппыч. – Только по другому поводу. Ты как-то быстро вводные меняешь, за тобой не угонишься.

Филиппыч встал и подошел к окну. Было видно, что тема его все-таки взволновала.

– Знаешь, Петя, не верю я в твой битлс. Ну, пошумят немного и сдуются. У нас их еще быстрее забудут. Как Тарзана. Битлс – это что в переводе? Жуки?

– Не совсем. Игра слов, немножко жук, немножко бит – удар.

– Жуки-ударники? И сколько там твоих битлов?

– Четверо.

– А у нас, Петя, в КВН двести тысяч уже играют. А через пару лет их будет два миллиона. А еще сто будут смотреть. Вот где наш битлс, Петенька. Вот где наш гений коллективный. – Филиппыч улыбался. – Русскому человеку ни джаз, ни битлс твой не нужен. Дай ему блатняк и цыганщину.

– А барды?

– А чем их песни от блатных отличаются? Все то же самое, немного темы другие и персонажи послабее. А лекала те же. – Филиппыч подошел к нему и похлопал по плечу: – Спи спокойно, товарищ Петя. Победа будет за нами.

* * *

В конце января Антон принес две новости: «Нью-Йорк Таймс» опять напечатала статью о скорой отставке Хрущева, а в ЦК Ильичев провел заседание, где слушали новые варианты текста для гимна страны.

Некоторое время назад для этого привлекли нескольких проверенных и уважаемых поэтов: Твардовского, Грибачева, Смирнова, и даже белоруса Петруся Бровку.

Когда на совещании послушали новые варианты, поняли, что идея потерпела фиаско – сколько ни пытались вникнуть в новые слова, в голове все равно упрямо звучала старая версия двух детских поэтов – Михалкова и Эль-Регистана. Так ничего и не решили.

С гимном в стране вообще не очень складывалось – Кира рассказал свою очередную историю.

Рассказ Киры про ультрахроматический гимн СССР с механическим голосом Маяковского

Когда Кира стал интересоваться Авраамовым, он еще много чего нашел. В стране очень долго не было гимна, вплоть до войны, пользовались «Интернационалом». Все дело было в том, что новый советский гимн планировалось впервые исполнить на Всемирной выставке в Париже, в 1937 году, куда повезли скульптуру Мухиной. И он был бы ни на что в мире не похож. Написал его Арсений Авраамов.

Он считал, что гимн Советского Союза не может быть основан на классической гармонии, давно уже проклял Баха и весь европейский равномерно-темперированный строй с его равномерно-размазанной ошибкой. Гимн СССР должен быть революционным – ультрахроматическим, то есть сделанным в новой тональной системе, где будет не 12 полутонов в октаве, а 48.

Поначалу это бы звучало непривычно, но потом по-другому бы и не смогли, в новой системе была бы природная натуральность, как в индийском ладу.

Спеть гимн должен был синтезированный голос покойного Маяковского – как раз в это время Авраамов и его коллега Янковский занимались синтезом речи. Он и сам текст хотел синтезировать, по всем математическим правилам, но этого ему уже сделать не дали.

Для записи этой музыки Авраамов разработал особый способ – он придумал рисованный звук. В лаборатории «Мультзвук» вместе с такими же сумасшедшими умельцами, инженером Шолпо и своим постоянным партнером Янковским, они создавали звуковые дорожки, рисуя на кинопленке никому не понятные повторяющиеся узоры. Эти узоры-волны считывались звуковой лампой обычного кинопроектора и звучали неведомыми и несуществующими инструментами. Авраамов придумал технику орнаментального звука – считанные с пленки, эти дорожки звучали, образуя формантный синтез. Сейчас на Западе разрабатываются похожие вещи: некий Муг делает свой синтезатор для того, чтобы играть такими же неведомыми звуками.

В 1936 году умер Борис Красин, патронирующий проект, и в «Правде» появилась знаменитая статья «Сумбур вместо музыки», наступил крах – скрываясь от репрессий, Авраамов бросил все и уехал на Кавказ собирать фольклор. Дома оставил 11 детей, а кинопленка отлично горела – если кусочек завернуть в фольгу и поджечь с одной стороны, получалась ракета. Вот сыновья и спалили весь бесценный звуковой архив. Осталась только одна коробка, спрятанная у Янковского.

* * *

– Смотри, тут про «Битлз». – Кира протянул Пете «Литературку» за третье марта.

– Неужели написали? – обрадовался Петя.

– Боюсь, тебя это не обрадует, они там в рубрике «Международный фельетон». Автор, кстати, наш известный любитель пошутить – Никита Богословский.

От названия статьи Петя даже вздрогнул: «Из жизни пчел и навозных жуков». Фотографии не было, вернее, там была изображена девушка с маникюром, на каждом ногте – по портрету битла. Еще был шарж: четверка корчилась на сцене, на голове вороньи гнезда, ножки, как спички, того и гляди подломятся.

«…Кто же они, эти загадочные „жуки“, имеющие такую фантастическую популярность?» – спросит читатель. Увы, это всего-навсего английский эстрадный ансамбль „Битлз“ (жуки)… Трое с гитарами, один ударник – и все четверо… чуть было не сказал – поют! Трудно себе представить, какие звуки издают эти молодые люди под собственный аккомпанемент, какое содержание в этих опусах. Когда „Битлз“ испускают свои твистовые крики, молодежь начинает визжать от восторга, топать и свистеть… Но готов биться об заклад, что протянется это еще год-полтора, а потом появятся молодые люди с еще более дурацкими прическами и дикими голосами, и все кончится! И придется вам с трудом пристраиваться в маленькие провинциальные кабачки на временную работу…»

– Как ты думаешь, он вообще их слышал? – спросил Петя. – Тут какой-то бред. Может, ему самому в кабачок пора пристроиться?

* * *

С героем-нацменом не складывалось. Перебрали сначала все титульные нации республик, получалось либо очень обидно, либо никак. Кира, как знаток малых народностей СССР, углубился в эту сторону, предлагая все новые и новые варианты, но об этих народностях по большому счету нормальному человеку особо ничего не было известно, и интереса в итоге они никакого не вызывали.

Опять был заколдованный круг: чтобы привлечь внимание к персонажу, нужно было сочетание двух составляющих – качества, набора уникальных характеристик, и узнавания, чтобы народ в массе про него что-то знал и его хорошо представлял.

Они регулярно ходили в кавалерийские атаки, устраивали штурмы в пирожковой, ездили для вдохновения на вокзалы, посещали соответствующие павильоны на ВДНХ – ничего в голову не шло. Опять наступал период, который Кира в прошлый раз окрестил как «молочная кислота» – думать об этом стало невыносимо, их умственные усилия не приносили никаких плодов, и они все больше стали отдаляться от цели. Что было делать, непонятно. Не унывал только Кира.

– Ничего не надо делать.

– То есть как? – не понял Петя. – Пойти к Филиппычу и сдаться?

– Зачем?

– Тогда я не понимаю. Ждать у моря погоды.

– Смотря как ждать. Важно поле не выключать.

– Это что за поле такое? – скептически поинтересовался Антон.

– Которое внутри тебя. Или ты его не чувствуешь? Любая задача, любая тема, любое желание включают внутри тебя тумблер намерения – все это воплотить. Внутри и вокруг тебя появляется поле; чем сильнее желание, тем оно устойчивее. Ты просто живешь – ешь, спишь, читаешь, думаешь, ходишь по улицам, и в это поле попадает целая вереница случайностей. Мысли из книг, надписи на заборе, фразы в троллейбусе. Если нет идеи, над которой ты думаешь, если нет желания, которое мечтаешь воплотить, это все так и останется случайностями – иногда занятными, иногда бессмысленными. Но если твое поле поляризовано этой самой темой-идеей-желанием, то любое событие и любая случайность, попадая в него, поляризуется и начинает работать, отвечать на вопросы и подсказывать. Кого преимущественно видят вокруг себя беременные?

– Беременных.

– Ну вот, – улыбнулся Кира. – Так все и работает.

– Не всегда.

– Правильно, не всегда. Если поле схлопнулось, если тема устала и перестала тебя волновать, мир опять рассыпается на бессмысленные случайности.

– Мне кажется, есть еще вариант, почему не работает, – предположил Петя, – когда не той дорогой идешь. Какой ты, на фиг, зубной врач – иди строй дома.

Антон сформулировал все по-научному, подвел основу:

– Это все понятно. Когда мы над чем-то упорно думаем, из всех возникающих в нашей голове связей одни выделяются – как раз те, что соответствуют задаче, другие гасятся. Всякая новая ассоциация мгновенно сличается, примеряется и опробуется, нужна ли она.

– Ну вот и получается, что с задачей нужно просто пожить. В рамки рабочего дня умственную работу не загонишь, мы это давно поняли, она и так заполняет все наше время, даже во сне. Но чем труднее задача, тем больше она тебя подчиняет. Либо отдаешься ей целиком, либо до свидания.

– Лук об этом говорил, – вспомнил Петя. – Помните? Про «неотступное думанье». Когда он академика Павлова цитировал. Это оно выводит все наши усилия на максимум. Без него ничего не получится.

Приняли новую концепцию: расслабиться, но поле не выключать, ждать поклевки. А пока Филиппычу подготовили «антиотчет» – все неприемлемые варианты, один страшнее другого. Любой из них мог бы спровоцировать столкновения на национальной почве. Круг сузили до неприличия, но рыбки там все равно видно не было.

* * *

Филиппыч был задумчив.

– Вокруг твоих битлсов страсти разгораются. Наш посол прислал из Лондона такую шифротелеграмму, что тут все с ума посходили. Паника! Дошло до того, что от Поликарпова ЦК потребовал справку с комментарием. Цирк. На, почитай.

«В сообщении совпосла Солдатова речь идет о модных исполнителях эстрадных песен – молодых англичанах из Ливерпуля – Д. Харрисоне, П. Маккартни, Д. Ленноне и Р. Старре. Ансамбль под аккомпанемент гитар и барабана „выкрикивает“ песенки, сопровождая их, по свидетельству одной западной газеты, „кривлянием и непристойными движениями“. Квартет стал известен под названием „Бит-лис“ (отбивающие ритм – англ.), исполнителей называют также „жуки“ (по созвучию английских слов). Популярность ансамбля быстро растет, в особенности после сенсационного турне по США. Вокруг него делается бизнес группой английских и американских предпринимателей. В советской печати было опубликовано о „битлах“ несколько резко критических статей и фельетонов. Газета „Известия“ напечатала сообщение своего корреспондента об увлечении „битломанией“ в США под рубрикой „Мораль толстосумов“. Фельетоны и материалы были опубликованы в „Литературной газете“ (4 марта с. г.), „Московском комсомольце“ (13.2.1964 г.), „Московской правде“ (17 марта), в журнале „Ровесник“ № 3, 1964 г. Редакциям центральных газет соображения, высказанные т. Солдатовым, сообщены».

На справке стояла жирная резолюция: «Согласиться». И расшифровка – секретарь ЦК КПСС, председатель Идеологической комиссии Ильичев.

– И с чем согласиться? – не понял Петя.

– С тобой, наверное, – пожал плечами Филиппыч.

– Так в итоге не противопожар. В итоге фельетоны.

– Не это важно. – Он посмотрел в окно. – Когда власть обсуждает эстрадный квартет, я должен волноваться. Только не за квартет.

* * *

В конце апреля Кира позвал их с Настей на премьеру – молодые актеры, вчерашние студенты, играли пьесу «Добрый человек из Сезуана» в маленьком театре на Таганке.

На сцене Петя вдруг увидел старого знакомого, соседа Миши из «бригады создателей», который им когда-то пел про татуировку. В антракте встретили и самого Мишу, он познакомил их с мамой. У нее было смешное имя – Гися.

Стали обмениваться новостями.

– А мы ушли из КВН, – сказал Миша.

– Как ушли? Почему?

– Некрасивая история. Акселю предложили уйти за кадр. Продолжать с нами писать сценарии, но ведущим не быть.

– А почему? Он же на сцене как рыба в воде… Так легко с игрой управлялся.

– Ну как же, – улыбнулась Гися Моисеевна, – самый популярный в стране ведущий – еврей. Начальство приказало: найдите русского мальчика.

– От всей этой истории дурно пахло, Акселя отстранили от ведения, и он просто ушел. Сказал, что будет писать диссертацию: «Медицинская помощь при утоплении и профессиональных заболеваниях водолазов». А заодно и мы ушли – в знак солидарности.

– Но вы же «бригада создателей». Это ваша идея, ваши сценарии…

– Мы попробовали обратиться в авторское общество, но нам сказали, что все бесполезно.

– А что теперь будет с передачей?

– Все прекрасно будет. Только она, видимо, сильно поменяется. Там теперь будет фабрика смеха, ежемесячная развлекательная передача. Их переводят со второй программы на первую.

Глава 24

В конце июля Антон с Верой пригласили всех на дачу. Теперь не в Малаховку, а к ее родителям, на Николину Гору. У мамы был день рождения, предполагалась большая компания, но хотелось ее разбавить молодежью, чтобы не заскучать. Благо места хватало всем.

Сначала сидели за общим столом под вишнями, ели-пили, обычный разговор, мама была очень приятная, отец держался просто, в основном тут были их старые друзья, но приехали и его коллеги, они сразу выделялись.

Мама Веры сделала вишневую наливку, уже из нового урожая, оторваться было абсолютно невозможно, графин постоянно наполнялся и остался на столе даже после чая. Компания растеклась по участку, кто-то начал играть в пинг-понг, кто-то пошел гулять, а Петя просто заснул. В плетеном кресле, под соснами. Красота!

Спал сладко, носило его, наверное, час, когда открыл глаза, не сразу сообразил, где он. Рядом дремали Кира с Антоном. За спиной играли в карты.

– И у тебя отберут персоналку?

– Вопрос поставлен, а там не знаю.

– И что же, будешь на метро на работу ездить?

– Все мы будем. Не я один. В лучшем случае вместо «Чайки» «Волгу» дадут.

– И с чего все это?

– Никита был две недели в Скандинавии. А он же впечатлительный, если его что-то новое увлечет – все, нужно немедленно это воплотить.

– Пересадить всех на велосипеды?

– Зря смеешься. Председатель норвежского правительства так и приехал к нему на прием в посольство, с прищепкой на брючине.

– На велосипеде? Ну, может, чудик какой. И что с этого?

– Да нет, он объяснил, не стесняясь, что у него лимит на бензин, все строго. А в Швеции премьер-министр Эр-ланд посадил Хрущева в малолитражку, сам за руль, и поехали на ферму. В Дании он вообще короля за садовника принял. Видит, мужик ковыряется в защитном френче. А потом сел в кресло хозяина, оказалось – король. Но Никиту там больше другое поразило.

– А что?

– Живут богато. Считается, что шведы – самые богатые в Европе, хотя они сами думают, что в мире. Скандинавское чудо. Увидел он наконец свою мечту – изобилие и достаток. И выступил на пленуме, а потом на президиуме. Сказал, что китайцы, дескать, обвиняют его в ревизионизме. И предложил всем смело идти навстречу опасности буржуазного перерождения. «Я, – говорит, – хотел бы ускорить этот момент и был бы рад, если он наступит еще при моей жизни».

– Это он про капитализм?

– Про изобилие. «Вот, – говорит, – некоторые буржуазные страны это имеют, а мы только начинаем двигаться в этом направлении». В общем, увидел, что к его мечте шведы с другой стороны зашли. Предложил срочно перераспределить бюджетные деньги, с приоритетом на производство благ для народа, потом на сельское хозяйство, а потом уже на производство средств производства. Хочет заложить в этой пятилетке все самое прогрессивное. Говорит: «Товарищи, не будем такими идиотами, если что-то не умеем делать, давайте не изобретать велосипед, а покупать лицензии». Потребовал отстранить партию от управления экономикой. Мол, ее дело – народ воспитывать.

– Самоубийца.

– Он вообще думает о двухпартийной системе.

– Что?!

– Посол в Норвегии Луньков нечаянно их разговор подслушал, они с Аджубеем и Сатюковым это обсуждали.

Петя увидел краем глаза, что Антон с Кирой тоже, видимо, давно проснулись и с интересом слушают эту беседу.

Все это абсолютно не укладывалось в сознании. На пленуме, опять же под воздействием скандинавской поездки, Хрущев предложил не закручивать, как китайцы, гайки, а, наоборот, приветствовать различие во мнениях – чего, мол, нам бояться? Показать всю силу крепнущей демократии и создать все условия, чтобы она развивалась.

В проекте новой Конституции уже стояли ограничение сроков пребывания у власти, реальные Советы и несколько кандидатур при выборах, суды присяжных, ограничения прав карательных органов, предполагалась полная самостоятельность предприятий и директоров. Планировалась даже отмена паспортной системы.

Уже сейчас хотели принять пятидневную рабочую неделю, но удалось Хрущева уговорить этого пока не делать – непонятно было, как решать вопрос со школьниками, приходилось вводить лишний год обучения, и были еще какие-то технологические проблемы в горной промышленности.

Игра наконец закончилась, всех позвали на ужин.

* * *

Застолье затянулось, после были танцы под открытым небом, на веранду вынесли радиолу, в основном шли танго и фокстроты, модного было мало, нашлась только пластинка зажигательных бразильских песен: «Мама йо керо», «Чико-Чико но Фуба», «Суббота на пляже Копакабана».

Ночью пошли к реке, Вера с Настей впереди, о чем-то болтали, ребята отстали, а с ними и Белка.

– Меня распределяют на «Мосфильм». Через месяц выхожу.

– Радости не чувствую.

– У меня там, Антоша, радость будет сплошная. Весной в ЦК приняли по студии специальное постановление: твори, но знай меру. А еще за три года мы будем должны снять какое-то безумное количество фильмов про революцию, это все к юбилею. Плюс два больших цикла в плане: «Обществоведение» и «Лениниана». Вот пока думаю, что мне ближе.

– Вот выперли бы тебя из ВГИКа, мела бы двор и думала бы о чем хотела. В феврале у нас такую записку подготовили для ЦК, просто бери замок и вешай вам на дверь. Не институт, а логово врага.

– А слышали про Солженицына? Какой позор! – оживилась вдруг она.

– А что случилось? – не понял Петя.

– С Ленинской премией его прокатили, – пояснил Антон. – Говорят, Хрущев был «за», уперлись идеологи с Сусловым. А потом еще и Союз писателей попинал. Дали премию «Тронке».

– Видимо выдающееся произведение.

– Белка, ты определись, либо «Лениниана» тебе скучная, либо Ленинская премия важная, – предложил Кира.

Белка его слова проигнорировала.

– А еще на Новом Арбате будут шведские дома строить. И монорельс.

– И чем они от наших будут отличаться? – поинтересовался Петя.

– Архитектор Посохин был в Стокгольме и подсмотрел кое-что по технологии. Будут выглядеть как открытые книги, а внутри двухэтажные квартиры. Ну, ладно. – Белка, видимо, посчитала, что рассказала все важные новости, и побежала догонять девушек.

* * *

Пете не терпелось поделиться впечатлениями о случайно подслушанном разговоре.

– Ну как вам Хрущев? – Его явно пробрало. – Я бы устроил бесплатные турпоездки всем нашим чиновникам, видимо, хорошо голову на место ставит.

– Оказывается, все так просто. Отправили главу государства на экскурсию, просыпаешься, глядь, а у тебя уже на дворе шведский социализм, двухпартийная система, передовые технологии, свобода мнений, суд присяжных.

– Но у нас-то цель другая. Мы коммунизм строим за двадцать лет. Осталось, кстати, семнадцать, – заметил Кира.

– Я тут размышлял серьезно по этому поводу, – поделился своими мыслями Антон. – Есть три противоречия, которые не позволят это сделать. Во-первых, мы не можем решить проблему зла. В новом обществе ему места нет, там ведь только добро. Но сколько люди зло ни искореняют, все без толку. Во-вторых, мы не сможем разрешить конфликт между счастьем и равенством. Всеобщего счастья нет без всеобщего равенства. Так? Но предположим, мы уравняем всех на старте, у всех будут равные условия, но результаты получим все равно неравные.

– Это почему? – не понял Петя.

– Люди не равны ни по талантам, ни по духовным интересам, ни по отношению к творчеству. В итоге неравные результаты опять распределят счастье неравномерно. Не будет одинаково счастливых.

Антон завелся. Его совсем не смущало, что стоит глубокая ночь.

– В-третьих. К большому сожалению, рост изобилия ведет к еще большему потребительству. Люди в большинстве своем хотят обладать вещами, и лишь немногие – их создавать. Как сделать так, чтобы хотелось не обладать, а творить?

– Опасная штука – пытаться делать людей лучше, чем они есть. Чем они хотят быть, – сказал Кира.

Петя сразу вспомнил последних Стругацких, которых Кира недавно давал ему читать, «Трудно быть Богом».

– Любопытно, – улыбнулся Кира, – но у меня все проще. Считается, что утопия должна быть построена так: сначала создаем материальное изобилие, а потом растим нового человека, занимаемся его духовным ростом. Но не получается с материальным изобилием, пока для большинства людей работа вещь принудительная, скучная, тяжелая, пахота от звонка до звонка. Пока они работают только ради получки, а сам процесс им неинтересен, речи быть не может об изобилии. Получается, что для создания изобилия нам нужен уже новый человек, с новым отношением к труду. Замкнутый круг. Метафизический тупик коммунизма.

– А как же «скандинавское чудо»? – попытался разобраться Петя. – Их изобилие нам и не снилось, но вряд ли там сплошь и рядом творческие и духовно зрелые люди, которые работают ради процесса. Что-то мне подсказывает, что ими другое движет. Как денег заработать и вещей побольше купить. Общество потребления.

– К утопии, конечно, нам и близко не подобраться, – подвел итог Антон. – Пока все наши завоевания – бесплатный хлеб в столовых и автобусы без кондукторов. А скандинавский социализм – вещь вполне для нас достижимая. Москва наша златоглавая вполне имеет шанс превратиться в Небесный Стокгольм. Что тоже неплохо, я лично согласен там пожить.

– А почему Небесный? – спросил Петя.

– У Киры спроси, он лучше объяснит.

– У Бердяева есть Небесный Иерусалим, символ Царства Божьего на земле. Антон придумал альтернативу.

– Мне нравится альтернатива, – сказал Петя. – То есть я не против Иерусалима Небесного, но это для меня совсем туманно и непонятно. А тут все ясно.

– Смотрите, мы сейчас стремимся к росту научно-технического прогресса, хотим, чтобы соблюдалась законность, чтобы общество становилось более нравственным. Верно?

– Ну да.

– Но чем больших успехов мы добьемся в одном, другом и третьем, тем меньше остается специфики у коммунизма. Получается просто развитая демократия. И христианское общество.

* * *

Пришли на Москву-реку, небо уже светлело. Сели на берегу, девушки охотились за кувшинками.

– Получается, что мы строили в общем-то не то, что собирались? – В голове у Пети пока это не укладывалось.

– Получается.

– И все сорок с лишним лет, и все эти жертвы напрасны?

– На мой взгляд, в них не было никакого смысла, – кивнул Антон. – Не то строили. Знаете, кто больше всего мешает построению коммунизма? Коммунистическая пария Советского Союза.

– Хорошо сидим, – сказал Кира.

– Я не прав?

Кира улыбнулся:

– Причина во всем одна. Главное противоречие – в природе человека. Вот, Антон, сколько веков человечество старательно думает, как ему изменить общество, чтобы всем лучше жилось? И каждый раз попытка совершенствования социальной структуры общества заканчивается чем?

– Жопой.

– Наступает ужас. Что у нас было после 17-го? Миллионы душевных катастроф. Десятки миллионов. Цена за попытку. За безбилетный проезд. Как ты ни крути, что ни изобретай, путь один. Человек должен развиваться, сам, внутри. Потому что все внутри. В людях и нужно коммунизм строить. История повторяется. Мы опять возвращаемся туда, откуда пришли.

* * *

Девушки разделись. Совсем, догола. Получилось очень красиво и очень просто. Разбежались и нырнули в воду. Ничего не оставалось делать, как заканчивать разговор и быстро к ним присоединяться. Скинули одежду и на крутом берегу, прямо на фоне встающего солнца, устроили танцы. Это были какие-то древние движения, может быть, летними ночами так танцевали кельты или древние греки. Друг за другом, в ряд, они, двигаясь вдоль реки то в одну сторону, то в другую, подскакивали вверх, зависая в воздухе, высоко поднимая колени и размахивая прямыми руками.

Девушки смеялись, тогда они забежали к ним в реку, стали охотиться, подныривать, обнимать, тянуть вниз. И от их тел, от прикосновений, от объятий, от их глаз и смеха каждое мгновение превращалось в вечную фотографию, растягивалось в бесконечность и становилось счастьем.

* * *

Настя замерзла – зуб на зуб не попадал. Они побежали, бежали быстро, куда глаза глядят. Уже взошло солнце и стало потихоньку пригревать. Устали и упали прямо в высокую траву. Какие-то синенькие цветочки вокруг. На небе ни облачка. Все замерло. На ее руке все еще были мурашки. А может быть, они только появились.

Глава 25

Позвонил Гарин, сказал, что есть много новой музыки, и пригласил в гости. Тут как раз и Мухин ненадолго заехал в Москву, договорились не тянуть, вечером и встретиться.

У Насти была репетиция, она не смогла, у нее вообще начинался новый период, ей наконец-то дали главную роль. Пусть это был одноактный балет и ставили его молодые хореографы, но, по ее словам, там происходило что-то невероятное. Название, правда, Петю слегка смущало – «Геологи». И еще его слегка волновало, что в спектакле было задействовано всего трое: двое ребят и она. Что там происходило в палатке у геологов – нужно было еще разобраться.

Петя купил новой пленки, чтобы было куда записывать музыку, Гарин попросил захватить еще вина. У метро удачно давали виноград и абрикосы; все сгодится, подумал Петя.

Мухин уже пришел, были еще две девушки, очень красивые, Лариса и Регина. Как выяснилось позже, манекенщицы.

Через час приехала еще одна, Мила. Петя даже немного растерялся. Вроде нормальные девушки, сидят, болтают, а с другой стороны, как живые обложки с журналов. Высокие, в модных летних платьях, иностранки-инопланетянки. Загорелые и веселые, как Гарин.

Причина общего сбора была проста, три недели назад вышел новый альбом «Битлз» «A Hard Day’s Night». У Гарина он появился прямо на пластинке, видимо, у первого в Москве. Выложил он за него баснословную сумму – 60 рублей, но был счастлив и горд.

Квартира была в их полном распоряжении, родители уехали на гастроли в Сочи, в коридоре висели их афиши, там они бесстрашно куда-то прыгали.

Большая комната была завалена всякой всячиной – цирк, видимо, путешествовал по всему миру. Перемерили все африканские маски, подудели во всевозможные трубы и переиграли на всех тамтамах, пока Мухин наконец не переписал своих джазменов.

Вино охладили, Гарин сделал крюшон, умудрившись где-то достать ранний арбуз. Мила сказала, что была недавно в Финляндии, с Ленинградским домом моделей, и научилась смешивать коктейли. Покопались в шкафу и кладовке, выставили все на кухонный стол и стали колдовать.

Гарин манекенщиц не стеснялся, опекал их, судя по всему, они давно друг друга знали. Вскоре пришел Адик, он попросил называть его просто Сатановским, Петя не понял, фамилия это или сценический псевдоним. Он играл в ансамбле у Гарина на контрабасе, и они стали сразу же обсуждать какой-то фильм, где в тот момент записывали музыку.

Наконец включили «Битлз».

Лето, коктейли, крюшон, «ночь после тяжелого дня», девушки неземной красоты, вечер набирал обороты.

Пора было уже начинать танцевать, тут пришел саксофонист Леша Зубов, тоже из их ансамбля, сказал, что знает рецепт еще одного коктейля, но не хватает составляющих, сбегали и купили шампанского и коньяка.

Петя спросил Регину, как правильно ходить по подиуму. Она сказала, что все просто, они могут сейчас это показать, только вот показывать нечего. Гарин предложил им меняться платьями, они же умеют их быстро переодевать. Он достал из шкафа свой летний костюм, рубашки, какие-то шорты и на всякий случай принес цирковые костюмы родителей.

Потом он увлекся и полез на антресоль, вытащил еще и ватный комбинезон отца для зимней рыбалки. А заодно валенки, коньки «гаги» и чемоданчик с елочными игрушками, на случай если кто-то захочет нарядиться елочкой.

В конце концов он выволок из шкафа всю свою одежду, все это отнесли в большую комнату и устроили показ.

«Битлз» шел хорошо, Мухин бегал переставлять стороны, Сатановский наполнял фужеры, а Петя помогал девушкам переодеваться, без него пришлось бы нелегко.

Вел показ Гарин, представлял участниц, их костюмы, рассказывал об их удобстве и преимуществах, о достижениях нашей легкой промышленности. Девушки красиво ходили, тут же стремительно переодевались, это было интереснее всего. Мода осенне-зимнего сезона выглядела смелой и впечатляющей, появись тут какой-нибудь модельер-иностранец, он наверняка многое бы подсмотрел и увез с собой.

Все бурлило и напоминало веселую карусель, потом девушки стали наряжать Гарина в свои платья, он не сопротивлялся, потом кто-то предложил сыграть в рыцарский турнир. Милу и Регину посадили на плечи, Адик сказал, что нужны попоны и постарался поаккуратней сдернуть шторы.

Потом Гарин выключил свет, достал с антресоли фильмоскоп, сказал, что последняя мода на Западе – диафильмы ужасов. Нужно было лежать и смотреть на потолок, потому что это был экран. Гарин немного сбил фокус, чтобы нельзя было прочитать текст, начал рассказывать свою историю. Название он сохранил оригинальное, «Гуттаперчевый мальчик». Петя этот диафильм знал, там мальчик-акробат разбивался в цирке. Гарин начал с конца, и мальчик-призрак начал вдруг всем являться.

Мухин сказал, что не хватает драмы, сбегал и включил магнитофон на медленную скорость, тут пошла действительно какая-то жуть. Леша принес из коридора свой саксофон и утробно завыл.

В это момент громко зазвонил телефон, и теперь стало страшно всем.

Гарин разговаривал, в соседней комнате какое-то чудовище урчало и переворачивалось в загробной тарантелле, с экрана на всех смотрел мальчик-мертвец и чего-то ждал.

– Хорошо, – сказал наконец Гарин, – я буду. Высылайте машину.

И продиктовал адрес.

– Кто придет? – быстро спросил Сатановский.

– Черная «Волга» будет через десять минут.

– У меня поезд скоро, – сказала Мила.

* * *

Гарину нужно было ехать на радио, что-то там срочно записывать. Мухин на него очень обиделся и сказал, что так себя не ведут ни друзья, ни профессиональные музыканты. Он их бросает в разгар вечера на произвол судьбы, стоило какой-то редакторше поманить его пальчиком. Нужно знать себе цену, и все можно спокойно записать завтра.

Гарин сказал, что нужно обязательно сегодня, но квартира в их полном распоряжении, попросил только после двенадцати не играть на саксофоне и больше не сдергивать штор.

Нужно было ему помочь, спустить вниз два неподъемных ящика с виброфоном, вызвались Регина с Ларисой, но им дали по бутылке шампанского, а Петя с Гариным все погрузили в лифт.

Машина уже ждала, было четыре места, поэтому поехали вчетвером. Гарин сел сзади, он успел переодеться в черный костюм и белую нейлоновую рубашку с галстуком. По бокам его обнимали две красавицы, каждая могла бы потянуть на главную роль в модном французском фильме. Было впечатление, что у Гарина свадьба, только он никак не может выбрать себе невесту.

Открыли шампанское, пролили, но совсем немного, водитель начал ругать почему-то Петю, тот сидел рядом, обнимая одну из коробок.

Гарину надели черные очки, хотя была уже кромешная ночь, Регина повязала ему на шею свою шелковую косынку, и он сразу же перешел на французский.

Шофер ругал все и всех: начальство, молодежь, цены, других шоферов, Хрущева, его зятя, потом досталось и сыну.

Гарин целовался. Шофер только поглядывал в зеркало, но понимал, что главное – его довести. Петя тоже немного выпил, просто пить хотелось. Бутылки начали кататься по полу, ехали с Новой Басманной вдоль Яузы, и они каждому изгибу реки что-то говорили. Вдруг Гарин попросил остановить. Шофер испугался и резко затормозил. Гарин сказал, что нужны цветы, иначе ничего не получится. Регина его выпустила, и он ушел. Потом все вышли его искать, громче всех кричал шофер, но Пете казалось, что он только отпугивает, кричал шофер страшно. Потом Лариса сказала, что у Гарина такое бывает, он недавно ночью пошел на улицу и перебил всем машинам стекла, потом собирал деньги по друзьям и всем выплачивал, но так он добрый и обязательно вернется.

Гарин вернулся с двумя охапками роз, видимо, с клумбы, все наконец сели, шофер поехал очень быстро и на красный свет не останавливался.

У Радиодома на Пятницкой их уже встречали какая-то женщина с мужским голосом и кудрявый парень.

Пропустили внутрь только Гарина, остальных почему-то не захотели, кудрявый взял у Пети ящики и куда-то понес. Гарин тут же вернулся и сказал, что он абсолютно свободен, но тут выбежала женщина-мужчина и стала на него орать. Гарин взял у Ларисы букет и подарил ей. А потом поцеловал руку. Но сказал, что без них – и он показал на Петю с девушками – у него точно ничего не получится.

Потом поехали на лифте на седьмой этаж, там была большая студия. Они сели в ряд вдоль стены, а женщина-мужчина наклонилась над ними и стала объяснять им задачу. Нужно было записать позывные для новой молодежной радиостанции «Маяк», сыграть мелодию из «Подмосковных вечеров», вернее ее самое начало. Позывные во что бы то ни стало должны были прозвучать уже в шесть утра. Гарин сидел задумчиво, Петя внимательно слушал и пытался собраться, девушки шептались, одной нужно было в туалет.

Гарин сумел собрать виброфон, теперь уже пришел лысый дядька и стал опять выгонять Петю с девушками из студии, но его самого увела женщина-мужчина. Гарин попросил приглушить свет, что быстро сделали, походил по студии. Потом девушки захотели пописать. Пришлось их немного подождать. Пришла женщина-мужчина и стала говорить вдруг очень ласковым голосом, Гарин ей рассказал один сюжет из Эдгара По. Наконец все собрались, лысый за стеклом что-то там показал, Гарин заиграл. Было очень красиво. Нужно было играть про шорохи, одну и ту же фразу, и повторять ее без конца. И Гарин повторял. Петя дирижировал. Девушки начали изображать лилии, куда-то расти руками, красиво извиваться, но тут Гарин остановился. Громкий голос по микрофону спросил, в чем дело. Гарин сказал, что это рабочий момент, пусть ни в коем случае не мешают и не сбивают, пусть мотор идет. Он сделал какой-то знак, и девушки скинули платья, сначала Регина, а потом и Лариса. Лысый встал за стеклом, но красный фонарик в студии не погас. Теперь после каждой фразы Гарин останавливался, смотрел на девушек и говорил что-то типа: а теперь березки. И они становились березками.

Гарин заиграл еще лучше, и теперь все слилось: виброфон, музыка, девушки. Он все играл и играл, никто ему уже не мешал, Петя потихоньку вышел из студии и закрыл дверь, пошел по пустым коридорам вниз, позывные все звучали, куда-то вышел, трамвайные пути куда-то влево, дуга, переулок, потом улица, мост, под ногами брусчатка, небо над головой, скоро рассветет, пусто. Позывные все звучали. Он один. В центре. Всего. На Красной площади. Как на полюсе. Никогошеньки вокруг. Звезды над головой вот уже почти исчезают. Млечный Путь. Позывные звучат. Оказывается, он и есть центр Вселенной. Нельзя было двигаться. Пошли солдаты. Вернее, почетный караул. Куранты.

Петя опустил голову, рядом с ним стоял мужчина в унтах и шкуре оленя.

– Караул, однако.

* * *

Глаза еле открылись. Шофер, Сатановский, Гарин в платье, березки, гуттаперчивый мальчик, «Битлз», невесты с розами, женщина-мужчина, Красная площадь, чукча. Было ли это все на самом деле?

На кухне заиграли позывные.

* * *

В пирожковой есть совсем не хотелось, но его заставили выпить крепкого бульона. Кира предложил сходить и купить пива в ларьке, маленькую кружечку, но Петя отказался.

Пришлось все подробно рассказать, а потом пообещать, что в следующий раз они пойдут все вместе.

Подъехала Люся, привезла Петин пропуск, его с утра нашла уборщица под стульями в студии, хорошо хоть она случайно оказалась рядом, иначе был бы скандал. Зато теперь можно было спокойно идти на работу, а то уже полдня Антон с Кирой прикрывали его, как могли.

Кира принес ей пирожков, и Люся рассказала им все подробности про историю с позывными, вернее, про то, отчего вдруг пошла такая спешка.

На днях в эфир вышла новая радиостанция, молодежная, развлекательно-повседневная, назвали ее «Маяк». Впервые в стране там была жесткая сетка: новости каждые полчаса, музыка, короткие передачи.

А из ФРГ только что вернулся Аджубей, он отдыхал там почти месяц с Радой Хрущевой. Об этом было много шума на Западе, считалось, что таким образом Хрущев потихоньку готовит подписание мирного договора с канцлером Западной Германии, зондирует почву. Поговаривали о возможном разрушении Берлинской стены.

Вчера Аджубей встречался с журналистами, все подробно им рассказывал, зашел разговор и о новой радиостанции, те спросили, как она ему.

Аджубей переадресовал вопрос сыну Хрущева Сергею, который почему-то оказался рядом, – вот, мол, молодой человек, его и спрашивайте. Тот сказал, что нравится, только позывные какие-то незапоминающиеся. «А какие бы запоминались?» – спрашивают у него. Тот ляпнул: «Подмосковные вечера».

Тут подняли всех по тревоге, как всегда это у нас бывает. Срочно, к утру, «Маяк» должен был выйти с новыми позывными. А на чем их сыграть? На пианино или на трубе не прозвучат, это же позывные в эфире, маяк, пеленг.

Решили позвать Ковальского из ансамбля электромузыкальных инструментов Мещерина, попробовать голос терменвокса. Получилась музыка для заклинания змей. Тогда вспомнили про молодого Гарина, который уже вовсю озвучивал фильмы и радиопередачи, вибрафон был модный и звучал как надо. Еле-еле удалось его найти.

Спасительница Люся съела пирожки и уехала. Пора было возвращаться – на три часа было назначено совещание у Филиппыча.

И тогда Петя рассказал про чукчу.

Глава 26

«Советский спорт» кончился. Пришлось взять «Правду». На развороте была карта СССР, вся перечеркнутая какими-то линиями. Писали, что начали добывать нефть и газ в Сибири, там нашли фантастические запасы и теперь строят нефтепроводы и разрабатывают эти месторождения. Скоро прощай талоны на бензин, всевозможные лимиты – нефти будет хоть залейся.

Оказывается, академик Губкин предсказал наличие нефти и газа в Сибири еще до войны, но ему никто не поверил, геологи пришли туда только в конце сороковых. За десять лет все разведали, в Тюменской области нашли пять нефтяных и двенадцать газовых месторождений.

Петя вспомнил рассказ Антона про «Коллективного Курчатова», Совет по науке, который создал при себе Хрущев. Как этот «Курчатов» с трудом отстоял и спас весь район от затопления, ведь, если бы там построили Нижнеобскую ГЭС, не было бы никакой нефти и этого разворота с картой.

Сосед в троллейбусе читал «Известия». На целую страницу убористым шрифтом – сотни слов в столбик. Ученые-филологи предлагали упростить правописание, в начале века уже было что-то подобное, когда убрали «ять» и прочие излишества.

Модернизация орфографии. Теперь можно будет ставить мягкий знак после «ж», «ч», «щ». А вместо слова «заяц» – писать «заец».

– Видишь, что придумали? – кивнул ему на страницу сосед. – Никитка сам с ошибками пишет, вот под себя русский язык и подстраивает. Вот, докатились.

Троллейбус был уже почти пустой.

– Следующая остановка «Площадь Дзержинского». Конечная.

* * *

Настя освобождалась только в десять, где-то нужно было весь вечер слоняться. Антон позвал к себе, посидеть-поговорить, тем более в Москву на два дня приехал Эдик.

Вера пожарила картошки с грибами, в холодильнике стояла початая бутылка «Московской» с винтом, сели и выдохнули. Бабье лето за окном, середина сентября, дети во дворе играют, жизнь идет, они взрослеют.

Выпили за мир.

– Войны точно не будет, – успокоил всех Эдик. – Все это уже давно поняли. Ядерное оружие делает ее бессмысленной.

– Недавно Хрущев пытался убедить военных, что нужны только ракеты и компактная профессиональная армия, – поделился новостями Антон.

– Ну и правильно.

– Но военные-то в шоке, пригласили его в Кубинку новые танки и пушки показать, деньги просить, а тут такой поворот. «Хороший, – говорят, – у нас главнокомандующий, хочет армию развалить».

– Хоть деньги пустят куда надо, – проворчала Вера.

– Военные не художники, с ними не забалуешь. Еще тесть рассказал, что на ноябрьском пленуме готовится очередная бомба: Хрущев выступит с докладом об обстоятельствах коллективизации. Сколько миллионов выслали, сколько казнили, сколько от голода в тридцать третьем полегло. Поручил поднять все архивы и подготовить записку.

– Даже страшно становится, сколького мы еще не знаем, – попытался представить себе Петя, – какие еще откровения ждут нас впереди.

– Не знаем и не хотим знать. А делаем вид, что все знаем, все понимаем.

– Ты о чем? – не понял Эдик.

– Да я уже о другом. Я про лицензии.

– Больная тема теперь у нас дома, – пояснила Вера, – все уши мне прожужжал.

– Недавно было очередное совещание у Хрущева, тот всех прижал к стенке, сказал, что так больше нельзя. «Берите, – говорит, – пример с японцев, они поднялись из пепла, из первобытного состояния, покупали лицензии, копировали и теперь Америку бьют. А мы все сами знаем, все понимаем, болтаем, но сделать ничего толком не можем. Это все, – говорит, – от зазнайства. Мы находимся на рубеже славы и позора. Нельзя строить заводы и закладывать технологический уровень, который на Западе – пройденный этап. Сейчас иностранцы стучатся во все двери, предлагают кредиты на закупку химического оборудования. Такого еще не было. Давайте, – говорит, – закупим самое передовое…»

– Вам не кажется, что мой муж влюбился в Никиту Сергеевича? – задумчиво сказала Вера. – Может, мне начать беспокоиться?

Антон в ответ сгреб ее в охапку и неожиданно поцеловал так, словно вокруг никого не было.

– Ну, кое-что мы и сами можем, – не согласился с ним Эдик, деликатно сделав паузу. – Лицензии – не самоцель, в области кибернетики мы пока идем вровень, просто с американцами у нас разные пути. Как в космосе. Там мы их даже немного опережаем. Когда я пишу программы для М-20, то использую язык «Аналитик», это русифицированная версия штатовского «Алгол-60», только там у нас уже появились операции для символьного дифференцирования и интегрирования…

– Эдик, может, тебе уже постелить? – осторожно спросила его Вера. – Не устал?

– Устал, устал… – Он долил всем остатки.

Эдик рассказал про свои новости в Академгородке, у него там все шло полным ходом, в Москву он решил не перебираться. Потом они обсудили с Верой статью в «Известиях», которую написал молодой академик Глушков из Киева. Предлагалось объединять предприятия в научно-производственные объединения и рассчитывать их балансы и планы на ЭВМ.

Эдик подробно стал описывать кибернетическую сеть ОГАС, которую разрабатывал Глушков для сбора и обработки информации: общегосударственный центр связывался широкополосными каналами с сотней крупных производственных центров по всей стране, те, в свою очередь, с десятью тысячами предприятий и организаций. Молниеносная обратная связь между ЭВМ постоянно должна была корректировать управленческие решения.

– А вот в Штатах такого не сделаешь, там частная собственность и коммерческая тайна, никто не будет своей информацией делиться, шиш с маслом, – закончил он. – Никакая кибернетика не сделает там экономику управляемой.

Дальше они стали очень подробно обсуждать свои новости в экономике, Петя этим давно начал интересоваться и вот что понял.

Рассказ Веры и Эдика о ситуации с экономической реформой

Когда отошли после неурожая 1963 года, дискуссия в прессе о реформах в экономике вспыхнула с новой силой. В мае профессор Либерман отвечал на вопросы журналистов, причем как наших, так и западных, что было впервые. Все опять строилось вокруг прибыли и ее роли у нас и на Западе. У нас она была не самоцелью, а инструментом, влияющим на производство. Американцы кивали и написали, что взгляды Либермана наивны, прибыль есть прибыль, деньги есть деньги. А зря. Прибыль действительно инструмент, а что с ней делать, дело другое. Какая разница, в какой цвет корова выкрашена, главное, чтобы молоко белое давало.

Летом Хрущев выступил на Сессии Верховного Совета, сказал, что на планировании от достигнутого пора ставить точку. Не Госплан будет спускать задания, опираясь на прошлогодний план. Все развернется назад, теперь потребитель будет говорить, что и сколько ему нужно, предприятия сверстают планы и отправят их наверх, в Госплан, который станет не директивным органом, а регистрирующим. Схема начнет действовать не сверху вниз, а снизу вверх.

После выступления Хрущева всех как прорвало, что ни день в газетах стали появляться новые материалы на эту тему. Но решающей была статья академика Трапезникова, директора Института проблем управления и члена Совета по науке, «коллективного Курчатова». Он только что вернулся из Японии и очень обстоятельно и толково обо всем происходящем там написал. Все это совпало с тем, о чем говорил Хрущев, и рисовало ясные пути.

Хрущев поручил немедленно рассмотреть эти предложения, собрали всех имевшихся в наличии прогрессивных экономистов в специальную комиссию, поручили в месячный срок обосновать экономические реформы и подготовить проект постановления ЦК и Совета Министров. Все лихорадочно закрутилось.

Шквал статей в прессе от ученых-экономистов достиг невероятного уровня. Подводил итог все тот же Либерман в «Правде»: создать законодательную базу, чтобы выгода предприятий сочеталась с выгодой государства, и это было очень реально.

Странно только, что этого до сих пор не существовало.

* * *

Голова от всего этого шла кругом, все, что было сказано за столом, будоражило воображение.

Стало темнеть, из окон начали звать детей домой. Антон с Верой переглянулись.

– А еще у нас очень важная новость, – объявил он. – Мы с Верой ждем ребенка.

Они сидели, смотрели друг на друга и улыбались.

– Старик, о чем вообще мы тут весь вечер говорим? – наконец пришел в себя Эдик.

Он был очень взволнован и даже немного прослезился – поцеловал Веру, обнял Антона, Петя вдруг впервые заметил, что ему, наверное, очень нравится Вера. А может, он даже ее любит, как вообще могут любить кибернетики своим холодным кибернетическим сердцем.

Петя тоже их обнял и поздравил, в этот момент он подумал о Насте, как хорошо, если бы она была сейчас рядом. Но у нее были «Геологи».

Нужно было немедленно за это выпить, в магазин бежать было поздно, Антон сходил в комнату к родителям и принес ликер «Паланга», дрянь еще та, но другого ничего не было.

– Я еще тут подумал, – он поднял рюмку, – не век же мне анекдоты сочинять. Поживешь с ней, такого наслушаешься… В общем, мне экономика тоже очень нравится. Во-первых, это сейчас очень нужно, во-вторых, там научный подход – все то, что я люблю. Не болтовня, не разговоры, все конкретно: сделал, и заработало. У нас все в стране есть: в науке – четыре нобелевских лауреата, прорыв в космосе, кибернетика, этот ваш Канторович, все что хочешь. И сила, главное, есть. Нефть вот нашли и разрабатываем – читали? Все соединить и включить, нигде в мире такого не получится. Сейчас америкашки во Вьетнаме увязнут года на три, но это их проблемы, а мы пойдем вперед!

– А я скоро по стране начну ездить, будем вычислительные центры запускать. Как подумаю об этом, аж дух захватывает. Мне вообще новые места нравятся, там энергия особая. Буду молодых учить. Разъезжаемся от Канторовича в разные стороны, как апостолы. Служить и нести.

Эдик улыбался и сидел какой-то благостный, и даже борода его перестала быть бородой геолога, а приобрела какой-то метафизический облик.

– А мне рожать, – сказала Вера.

Глава 27

– Я как женщина вас прошу – наденьте на девочку юбочку!

Обсуждали его Настю, вернее, ее наряд. Пете в первый момент и самому неудобно было, он даже слегка заревновал, но потом успокоился, раз надо – значит, надо.

Два молодых балетмейстера, парень и девушка, пытались отбиваться от советов женщины в строгом костюме.

– Екатерина Алексеевна, они же в лесу! Не может быть у нее юбочки.

Петя пришел на прогон, решил, что так будет лучше, и сам он не так волноваться будет, и Насте спокойнее. Назавтра в Большом была назначена премьера «Геологов», одноактного балета с экспериментальной хореографией.

Настя сразу познакомила его со своей подругой Наташей и убежала за кулисы готовиться. Странно было сидеть в этом зале вот так, среди бела дня, наблюдать за суетой, рассматривать людей: народу было прилично. Настя объяснила ему, что прогон – это уже не репетиция, но пока еще не спектакль.

О Наташе Петя немного слышал, с Настей они учились в хореографическом училище. Первый послевоенный набор, желающих особо не было, взяли всего двенадцать человек, да и то некондицию – все маленькие и худенькие. Протанцевали бок о бок десять лет, а потом их двоих сразу же пригласили в Большой.

Они и впрямь были похожи.

– А вот наши балетмейстеры, – шепнула Наташа. – Касаткина и Василёв. Второй балет уже ставят, правда, пока одноактные. Этот – специально под Настю.

Петя слышал это впервые.

– Вообще это эксперимент, – объяснила она. – Театр особо не вмешивается, но, главное, и не мешает. А вон тот мужчина – композитор. Каретников фамилия. Принес «Героическую поэму», а получились «Геологи».

– Может, с таким названием легче было утвердить? – предположил Петя.

– Его вообще не очень любят, он среди композиторов как белая ворона. Новая Венская школа, европейский модернизм.

Когда Настя появилась на сцене, сердце у Пети замерло. Он, конечно, видел там ее не раз, но в основном в качестве фей: то Щедрости, то Бриллиантов. А тут было совсем другое.

Невесомая и отважная, одетая в футболку и черное трико, она танцевала на грани человеческих возможностей. Временами это вообще напоминало акробатику: верхние поддержки, прыжки и вращения – нужно было показать все тяготы и катаклизмы геологических экспедиций. С нею были двое юношей, ей под стать, ну и музыка, конечно, странная, но именно вокруг нее все и собиралось.

Включили свет, хлопали, как после спектакля, потом зал почти опустел, Наташа убежала за кулисы, осталось всего несколько человек, все они собрались вокруг женщины в строгом костюме. Петя ее в конце концов узнал, это была министр культуры Фурцева.

– Вы поймите, у них акробатические поддержки, с юбочкой будет плохо! – продолжала горячиться девушка-балетмейстер.

– Нет, дорогие мои, есть вещи, которые я знаю твердо: женщина должна быть в юбочке. А в остальном поздравляю.

Она попрощалась и ушла.

– Не будет никакой юбочки, – тихо сказал парень. – У нас новый язык. Мы что, зря почти год руду выгребали? Новая пластика, новая ритмика, новые темпы – ну какая юбочка?

Он вдруг с подозрением посмотрел на Петю.

– Я ее жених, – быстро объяснил тот. – Мне без юбочки тоже больше нравится.

* * *

Заканчивался октябрь, сегодня был последний день работы выставки Николая Рериха. Петя особо туда не стремился, но Кира сказал, что идти нужно обязательно, в последний момент к ним присоединился и Антон, Музей народов востока был в двух шагах от его будущего дома, на улице Обуха.

Сели на Петин девятнадцатый троллейбус, ехать было недалеко.

На входе прочитали подробную информацию, выставка была приурочена к юбилею художника, 90-летию со дня рождения. Вернуть его картины на родину помогали сыновья – Юрий и Святослав. Тут же висела большая фотография: Святослав Рерих, рядом Хрущев. Стоят, улыбаются, совсем как друзья.

– Не успели снять, – кивнул Антон на Хрущева. – Тот, кто за этим следит, видимо, в Музей народов востока не ходит.

– Был человек, и нет человека. У нас по-другому не могут, – задумчиво сказал Кира. – Люся в редакции на столе танцевала, когда его сняли.

– Убрали, и слава богу. Говорят, в последнее время совсем с катушек слетел. Все к лучшему.

– Ты же месяц назад в любви к нему признавался, – удивился Петя.

– Знаешь, такое дело предстоит тонкое… И сложное. Ну представь себе – реформа системного планирования. В какой-то момент всем стало ясно, что нужно срочно защищать реформу от ее же покровителя, а то вдруг ему чего еще покажется. А так всем спокойней стало, вздохнули с облегчением.

– Нет, я не понимаю, – пожал плечами Петя. – От него же волна шла, он как мотор был. Пусть лез не в свои дела, но искренне, старался помочь. Управлял, как умел.

– Он очень интересно управлял, – вдруг сказал Кира. – Я когда на Стравинского смотрел, о нем думал.

– Вот уж сравнил, – усмехнулся Антон. – И что же там у них общего? Понос перед выступлением?

– Дирижер управляет или вдохновляет? – задал ему простой вопрос Кира.

– Управляет, конечно. Перед ним такая орава сидит. И на сцене, если это спектакль, много чего происходит.

– А мне кажется, что в первую очередь он вдохновляет, – не согласился Петя. – Музыканту это важнее. Да и всем важнее. Если мной кто-то захочет управлять, будет заставлять что-то делать, это одно, а если меня красивая девушка вдохновит на то же самое – крылья вырастут. Филиппыч, кстати, с нами, как красивая девушка, действует.

– Дирижер, конечно, управляет, – улыбнулся Кира, – но музыканты чувствуют только вдохновение, которое от него идет. Когда Стравинский за пультом стоял, я это очень хорошо почувствовал.

– А при чем здесь Хрущев? – не мог понять Антон.

– Он тоже управлял через вдохновение. Говорил коряво, неуклюжие вещи делал, но все как-то враз зашевелилось, само пошло. Каждый внутри себя ощутил силу и перспективу. Умножь на двести миллионов. Вернее, как ты сам нам рассказывал, это даже двести миллионов в квадрате, квадрат суммы участников. Все же друг от друга подпитывались и перекрестно опылялись: ученые, спортсмены, космонавты, поэты. Поэтому за эти десять лет столько и произошло. У меня большие сомнения, сможет ли кто его в этом плане заменить.

– Ну хватит уже клоунады. Все что нужно он уже сделал. Пусть другие придут, умные и образованные, кто умеет профессионально управлять. А то уже невозможно было все его речи бесконечные слушать. Всех учил: как рисовать, как строить, как сажать, как воевать. Что не предложение, то ошибка, а то и две. Ну стыдно же такого иметь… С ботинком.

Разошлись по выставке. Сначала Петя заставлял себя что-то понимать, рассматривал детали, читал названия. А потом как-то само-собой выключилось или, наоборот, включилось, он начал по-другому смотреть. Картины стали входить целиком. И чем дальше, тем сильнее.

– Я тебе дам почитать его книги. Пока у тебя все держится, – улыбнулся ему Кира на выходе.

Они вышли к остановке.

– Не о том мы все время говорим, – задумчиво сказал Кира.

– А о чем нам говорить? – не понял Антон.

– Нужно идти дальше. А чтобы идти дальше, нужно на что-то опираться.

– На что опираться?

– На что-то более серьезное, чем на этот ваш социализм с человеческим обликом. Небесный Стокгольм – это что, цель?

– А чем он плох? И на что нам тогда опираться? Скажи уж.

– На индивидуализм хотя бы свой. Сильный и бесстрашный. Или на религию. Выбирай.

– У тебя, Кира, кризис взросления.

– Значит, оно есть.

Вдалеке пробили куранты.

– Все выдыхается.

– Что выдыхается, Кира?

Кира молчал.

* * *

Много людей в зале, много известных. Юбилейный показ, ровно 30 лет назад фильм вышел на экраны.

Теперь над ним поколдовали, звук хороший подложили. Картинку бережно почистили. Василий Иванович скачет как живой. И кажется, что он все время тебе улыбается и подмигивает.

Странное это ощущение. Как будто бы стал участником тайного заговора. Или розыгрыша. Случилось одно, а все думают, что другое.

Как же важно иногда ничего не знать.

Чапаева убили, как и раньше. Все встали и зааплодировали.

Какой же фигней они занимались все это время.

1965

Глава 28

Сразу после Нового года их вызвал Филиппыч:

– На январь месяц обо всем забудьте. Мне нужны анекдоты про Хрущева. Много. Можно злые, можно добрые. Но в любом случае обидные, чтобы пыль после него улеглась. Посмотрите весь архив. Вообще весь архив, может, что-то из совсем старого, хоть из двадцатых, чтобы к Никите цеплялось. Общий посыл такой: убрали дурака, и слава богу!

Все молчали.

Петя вдруг вспомнил, как в начале ноября отец принес домой отпечатанную на машинке «поэму», в которой подробно описывались все несуразные подвиги «царя Никиты», причем, по словам отца, подсунул ему все это кто-то из заводского парткома. Называлась она «Сказка» и была стилизована под «Руслана и Людмилу» Пушкина.

– А если дурак у власти одиннадцать лет был? – наконец спросил Кира. – Для страны это не обидно?

Филиппыч долго на них смотрел. Словно из послезавтра, с трудом вспоминая, кто они такие и почему ему вообще приходится с ними разговаривать.

– Человека проводили на заслуженный отдых. Персональный пенсионер союзного значения. Машину с шофером оставили. Сидит на даче, теплицу сделал, летом вокруг кукурузу посеет. Чем раньше его забудут и все успокоится, тем лучше будет для всех. Это всего лишь анекдоты. Не надо, чтобы люди волновались. Не надо. Все будет хорошо.

– У меня уже готов первый, – сказал Кира. – Правда, Хрущев там – герой за кадром.

СССР – страна с непредсказуемым прошлым.

* * *

Белка проявила инициативу, нужно было срочно идти в кино, вышел наконец многострадальный фильм «Застава Ильича». Дурацкое мнение Суслова о «сторожевом отряде», охраняющем нас от Ильича, видимо, все-таки победило, картину пустили в прокат сильно порезанную и с другим названием – «Мне 20 лет», нейтральным и легким.

Пошли всей компанией, как в старые времена. Настя только не смогла, после успеха с «Геологами» на нее в Большом сделали ставку, дали персонального преподавателя, и теперь помимо обычных репетиций и спектаклей она каждый день моталась в Кремлевский дворец съездов на занятия, где у театра был филиал. Сбылась ее мечта – она репетировала партию Избранницы, в Большом впервые ставили Стравинского, «Весну священную».

Белка все так же болтала без умолку. «Мосфильм» ей нравился, хоть должность ее называлась скучно – редактор, но работа была живая, вокруг нее сразу же появились какие-то творческие личности, в основном сценаристы и режиссеры, а сильные и странные люди нравились ей всегда.

Она привела с собой Фридриха, он был значительно старше ее, коренастый, с усами, опущенными книзу. В отличие от всех ее предыдущих друзей и поклонников, это был ярко выраженный провинциал с сильным еврейским акцентом и соответствующей внешностью.

Компания была ему явно неинтересна, он выказывал всяческое пренебрежение к их разговорам, казалось, он вообще всю Москву терпит с трудом.

Пошли в «Уран», кинозал был уютный, хоть и старый. В буфете немного выпили, Фридрих сразу пошел кому-то звонить. Белка рассказала потихоньку, что он сценарист, у него напечатан рассказ в «Юности» и он дико талантлив. Сейчас пишет сценарии под чужим именем. Вернее, вообще без имени.

– Это как? – не понял Антон.

Этот тип ему категорически не нравился, он еле сдерживался и старался в его сторону вообще не смотреть.

– Ему сказали, возьмешь славянский псевдоним – будешь печататься и сниматься. Нет – твое дело. А для него это принципиально.

– Ну так пусть катится отсюда, куда подальше. Тоже нашла себе…

– Он негр, – сказала Белка.

– Я вижу.

– Ты не понял, он литературный негр, его нанимают, пишут будто сами, гонорары получают. Ему половину или треть. Он недавно про какого-то иконописца сценарий сделал вместе с молодыми режиссерами. С одним из них уже успел поработать, что-то там про киргизов. Говорит, мы с Андроном уже друг друга обманули. Он мне заплатил 500, а не 2000, а я сказал, что писал не две недели, а два месяца. Но его пьесу вроде как уже Ефремов репетирует в «Современнике».

– А как же его в «Юности» напечатали? – спросил Кира.

– Борис Полевой пробил.

Белка стала рассказывать про Высшие сценарные курсы, которые Фридрих закончил. Это было что-то типа лицея, туда в 1962 году набрали самых талантливых ребят с высшим образованием. Все они были разных профессий – врачи, геологи, журналисты. Существовало лишь единственное и строгое ограничение, скорее табу – с литературным образованием не брали. Даже завернули одного поэта только за то, что он был членом Союза писателей. Цель всего этого была простая – свежая кровь, старые драматурги пульса времени не чувствовали, выпускники ВГИКа, молодые сценаристы жизни не знали. На этих курсах читали лекции Пятигорский, Вайда, Шкловский – словом, высшая лига. Два или три раза в день им показывали фильмы, абсолютно запрещенные в СССР: «Сладкую жизнь» Феллини или «Девичий источник» Бергмана. Платили стипендию, равную зарплате хорошего инженера. Рай.

– Интересно, меня туда возьмут? – задумался Кира. – Я могу истории сочинять.

– Ты слишком гладкий. – Белка посмотрела на него серьезно. – Во всех твоих историях ветра не будет. Так, ветерок.

Подошел Фридрих, прозвенел звонок, пора было идти в зал.

* * *

Фильм Пете понравился. Молодые ребята слонялись по городу, работали, ходили на выставки, встречались с девушками, один был тоже женат, у другого с любимой не ладилось – словом, сплошная ремарковщина. И еще весь фильм их что-то мучило, вернее, даже было понятно что – они не очень понимали, что им в жизни делать. Вроде бы все с ними было в порядке, но какие-то важные смыслы не находились.

Зашли в кафе поблизости, заказали выпить.

Фридрих был мрачен, сказал, что кино должно быть неподдельным, как фоторепортаж, со всеми житейскими подробностями. А камере нужно только фиксировать течение жизни во времени, ничего не привносить – ни художественного, ни антихудожественного. Иначе это называется насилием. Нужна правда, а не правдоподобие.

Выпил и был таков.

Петя не очень понял, о чем он вообще говорил.

– Финал сделали чудовищным, – расстроилась Белка. – Вообще все зализали и белыми нитками сшили. Сволочи. Все Хрущ. Это он фильм убил.

– Он что, в монтажную заходил? – спросил Кира.

– Ему достаточно было поорать с чужого голоса, и сразу вокруг фильма особый режим включили… Я-то теперь знаю, как это работает. Если честно, мне вообще непонятно, как у нас кино умудряются снимать. Марлена за каждую склейку, за каждую реплику трясли. Четыре года! От него Гена прятался последнее время, нужно было без конца переписывать диалоги, переснимать. И каждая тварь перестраховывалась, во всем крамолу видела. Самодур. Туда ему и дорога.

Последнее относилось уже к Хрущеву.

– Теперь заживем в полную ногу? – Кира посмотрел на нее с улыбкой. – У вас там, наверное, быстро портреты поменяли?

К: Поскольку был выпущен на экраны документальный фильм «Наш любимый Никита Сергеевич», наша студия срочно приступила к созданию картины «Наш нелюбимый Никита Сергеевич». Запланирован следующий фильм: «Наш любимый не Никита Сергеевич».

– Запиши, – сказал Антон.

– Это не под заказ.

Белка не унималась:

– По крайней мере глупости такой больше не будет. Двенадцать картин на «Мосфильме» закрыли, после того как Хрущ на «Заставу» погнал. За один день. И мне что, не радоваться теперь? Хоть движение потихоньку началось.

Она нахмурилась.

– Ну что опять не так? – не выдержал Антон.

– Да возня мне не нравится. По антикультовым фильмам. Чуть где тема эта поднимается – стоп. Как всегда, все перестраховываются. Держат, не запускают. Чего держат? Уже столько всего на экраны вышло.

– Хотите анекдот? – спросила вдруг Вера. Она уже вышла в декрет и была целиком сосредоточена сама на себе.

Антон весь вечер очень трогательно о ней заботился, странно их было видеть такими, обычно они напоминали два танка, действующих слаженно и стреляющих точно.

В: Армянское радио спрашивают: «Что понял Аджубей после отставки Хрущева?» – «Что женился на Раде Хрущевой только по любви».

«Армянское радио» – все-таки это был их лучший проект.

– Вот так, Антоша, снимут папашу моего, будешь меня еще крепче любить, – вздохнула она. – Он у меня чуть в больницу не загремел. Предынфарктное состояние.

– Хотят снять? – посочувствовал Петя.

– Да все у него отлично. – Антон махнул рукой. – Перенервничал только. Шелепин попросил подготовить проект постановления о лишении номенклатуры всех привилегий. А Шелепин – это КПК, Комитет партийного контроля. Высший суд и карающий меч для аппаратчиков.

– Стокгольм работает. – Петя не смог скрыть своей радости. – Но с Хрущевым все сделали некрасиво. Какой бы он там ни был.

– Дурак ты, – фыркнула Белка. – Давай я еще тебе поясню. Вот смотри, десять дней назад «Правда» в своей передовице обвинила молодых киношников в «низкопоклонстве перед Западом». Тут же Союз кинематографистов пишет протест. И что ты думаешь – ЦК принимает резолюцию, указывает «Правде» на «допущенную ошибку». Когда-нибудь такое бывало?

– Да никого ничего не лишат. – Антон был спокоен. – Глупости все это.

А: Мама, а наш Никита Сергеевич больше не Хрущев?

Глава 29

КВН все чаще стал попадать в потоки «объективок», его шутки получали хождение по стране не хуже анекдотов. В марте Петя случайно наткнулся на статью в студенческой многотиражке, которая его взволновала.

«Существо КВН составляют неожиданные и непредвиденные столкновения интеллектов, моменты непосредственной борьбы, то самое, чем так привлек он в свое время многомиллионную армию зрителей, что в избытке присутствовало в первых состязаниях острословов и умельцев и что постепенно сходит в Клубе на нет. Погоня за театральностью, за действием, отрепетированным, сейчас все больше и больше оттесняет на задний план тот накал борьбы мнений, интересов, знаний, которые так приветствовал зритель.

И все это вытекает из той новой формы, которую постепенно принимает КВН, формы заранее запланированного зрелища. Это путь гибельный. А нам не хотелось бы, чтобы Клуб веселых и находчивых кончил столь бесславно свое существование» (8 марта 1965 г., № 7).

Вот так. Пора было идти в Телетеатр.

* * *

Они стали спешить. Понятно почему. Теперь передача в сетке, она на первой программе, и за пять минут нужно сделать тридцать шуток. Или пять за одну. Причем высшего качества: за твоей спиной город или республика. И сто миллионов у экранов.

Шахматные часы. Включил, сделал ход, нажал. Видно, что они используют домашние заготовки, как гроссмейстеры. На все случаи жизни. Дебют четырех коней. Защита Алехина. Белградский гамбит.

Впечатление, что у них поставленные и отрепетированные номера. Вообще впечатление, что все отрепетировано. Начался театр юмора. Театр и спорт.

Играют профессионалы, специалисты в области остроумия.

И опять стена, отделяющая сцену от зала.

Похоже, что импровизации вообще не осталось. Как вообще можно импровизировать в таких условиях – пять шуток в минуту? А им нужно уложиться.

Уложить импровизационную передачу в прокрустово ложе сетки.

Нет шансов.

Нет импровизации.

Нет Клуба.

Здравствуй, любимое телеразвлечение страны – ежемесячная развлекательная передача КВН!

Ведущий хороший. Как рыба в воде. Худенький, встрепанный как воробей. Но держит все уверенно, молодец. Видимо, такой и нужен.

Блестящие шутки, которые теперь могут работать вне контекста. Поэтому они и расползаются с сумасшедшей скоростью по стране, судя по «объективкам». Это уже не «шутки в компании хороших друзей», только им и понятные. Это уже сами по себе шутки. Которые может взять любой и использовать по назначению. Рассказать в курилке, в метро, прошептать на ухо любимой в трудный момент.

Но Клубу конец.

Но ведь это совсем не то, о чем он когда-то говорил Филиппычу. Вопрос: он сам здесь при чем или ни при чем? Или это превратности судьбы? И узнает ли он об этом когда-нибудь?

Меньше импровизации, больше театрализации…

И наверное, самое печальное. Теперь зритель, включив телевизор, не увидит там того, кому хотелось бы подражать.

* * *

В Москве впервые шла неделя шведских фильмов.

Белка, видимо, укрепила свое положение в киноиндустрии и могла раздобыть столько билетов, сколько было нужно, почти на любые сеансы, за исключением трех дней в «Ударнике», где шел Бергман – «Земляничная поляна», «Лицо», «Вечер шутов». Туда достать пригласительные простому смертному было невозможно.

Настя всю неделю танцевала, Вера уже никуда старалась не ходить, и Антон в знак солидарности оставался дома. В какой-то момент к ним присоединился Эдик, приехавший в очередную командировку. Компания у них получилась, как в песне – «Мандолина, гитара и бас», три парня и девушка.

От фильмов впечатления были странные.

Может, солнца им не хватало или витаминов, но были они какие-то вялые. Дух не захватывало.

С очередного просмотра они просто сбежали и уселись в буфете кинотеатра. Тут же был тир, и Петя даже встал пострелять, не мог успокоиться:

– Скукота.

– Муть какая-то, – согласился Эдик.

– Ну, и где шедевры? – спросил Кира. Он тоже взял ружье. – Где ваше «скандинавское чудо»? Или оно только на жирность молока распространяется?

– У Бергмана были шедевры. В «Ударнике», – расстроилась Белка.

– Да ладно, одним Бергманом не прикроешься. Все это ни при чем.

– А что при чем?

– Я другого и не ждал. Не могло быть по-другому.

– Это почему?

Кира стрельнул в мельницу, и она закрутилась. Петя старался уложить весь ряд уток, но не очень получалось.

– Шедевры от равенства не рождаются. Все в мире происходит от неравенства. И сам мир родился от неравенства. Свет от тьмы отделился. Неравенство – это основа существования всякого строя, от гитарного до космического, оно рождает любое творческое движение. А любое творческое движение, в свою очередь, тоже порождает неравенство, возвышает, выделяет из толпы. От неравенства родился мир. И человек. Требование равенства – требование обратного движения, к исходному хаосу, к небытию. Это вообще самое страшное, что можно себе представить – отрицание смысла всего творческого мирового процесса. Равенство – это зло. Социализм с любым лицом – это зло.

Кира расстрелял мельницы, они закрутились, все как одна. Теперь пошли совы.

– А как же мысль, что все равны перед Богом? Это не уравнивание? – спросил Эдик.

– Ты же математик, это разные измерения. Христианское равенство душ целиком в духовной плоскости, а мы говорим о материальной. Для христианского сознания абсолютную ценность имеет только душа, а земные блага и сама земная жизнь такой ценности не имеют.

С совами было покончено. Зайцы замерли в ожидании.

– А при чем здесь шведские фильмы? – спросила Белка.

– Социализм, даже такой прекрасный, как шведский, требует однородности общества. Чтобы оно было упрощенным. Якобы для того, чтобы личность в нем развивалась. Цветение личности там связано с отцветанием общества и самого государства, все спокойно-гладко и предсказуемо. И от этого уравнивания ждут блага для всех и для каждого.

Зайцев не осталось, по углам остались волк и медведь.

– Но вспомните эпоху Возрождения – ведь это была эпоха огромных неравенств и одновременно эпоха сложного цветения, как общества, так и личности. Именно она породила расцвет гениев. А уравнивание всех и всякого, все, что несет с собой торжество демократии, это угасание личностей, творческих и ярких.

Все звери погибли.

– То есть чем хуже, тем лучше? Будем в говне жить и шедевры из него лепить? – поставила вопрос ребром Белка. – Радикальный ты, Кира, сегодня. Начитался кого-нибудь опять. А я хочу быть счастливой. Только и всего. Желательно каждый день.

– Получается?

– Не всегда, но я стараюсь.

– А я иногда сижу вечером и думаю, какой же бестолковый день, – вздохнул Эдик. – Что-то сделал, что-то нет, что-то там получилось, что-то нет. А еще самое неприятное, когда не знаешь, получилось или нет. И для чего все это. Но я вспоминаю машинные коды и успокаиваюсь.

– Это как? – не понял Петя.

– В кибернетике мы оперируем двумя состояниями: ноль и единица. Называется двоичное исчисление. Из нулей и единиц складываются команды, из последовательности команд – программы. Из последовательности программ – большие структуры. И когда смотришь на свой день как на поток нулей и единиц – то, что произошло или не произошло, что получилось или нет, – ясности нет никакой. То ли да, то ли нет… Разложи итог любого своего дня, он прочитается так: да, нет, нет, да, нет, да, да, нет, нет… Получилось, не получилось – фиг его знает. Полный бред. И в голове бред, когда по нулям и единицам ползаешь. А если чуть отодвинуться и мысленно попытаться увидеть в потоке нулей и единиц кодовое слово – команду, а потом и последовательность команд – свою программу, вот тогда ясность наступает. Даже когда сегодня одни нули. А если повезет и отодвинешься еще дальше, прочтешь и всю свою последовательность программ.

– Увидишь весь свой путь – и земной, и духовный. – Кира отложил винтовку. – Последовательность миссий.

Белка посмотрела на Киру:

– Научишь меня стрелять?

* * *

Ну вот, рядом жена. Красивая, в платье белом. А все равно этюд в пастельных тонах. Сбежали из дворца, как принц с принцессой. Из Дворца бракосочетаний. Его еще называют Дворец счастья. Официально.

Интересно, если бы такой действительно существовал, ну не так формально, приходил бы человек, говорил: «Сделайте меня счастливым». И тут на выбор. Кому-то сказку рассказать на ушко. Кому-то сделать массаж стоп или, к примеру, воротниковой зоны. Кому-то показать фильм особый. С кем-то просто поговорить. Кого-то подстричь или уложить. Кому-то музыку сыграть. Или дать погладить собаку. Не важно. Главное, чтобы из дворца человек вышел счастливый.

И вообще важно понимать, когда ты счастлив. А то ведь человек, как в сказке о рыбаке и рыбке, он же не успокаивается: вот корыто, вот дом, вот тебе дворец. А все равно куда-то вдаль смотрит и счастья своего мгновенного не чувствует.

Медики давно научились мерить давление, надевают на руку какую-то штуку, надувают и говорят: «У вас столько-то».

А есть же вполне конкретный показатель, гормон эндорфин, мама рассказывала, он в кровь поступает, когда ты счастлив.

Вот о чем бы медикам подумать. Сделать прибор, который количество этого гормона в крови измеряет. Раз, быстро померил, посмотрел – ба, да я же счастлив! А то ведь человек очень часто мимо своего счастья проскакивает.

Было бы тогда на свете больше хорошего и меньше плохого. Я счастлив, спасибо, мне лишнего не надо. Но что отпущено – то мое.

Сбежали. Захотелось побыть сейчас вдвоем. Пошли к Большому. Почему к Большому? Непонятно. Постоять у колонн. Это как к дереву прижаться в особую минуту, говорят, помогает.

У театра полно народа, хотя еще день, да практически утро. Люди стоят, мужчины, женщины. Мужчин больше. И все они будто чем-то связаны. Стоят островками, а все равно у всех на лицах радость общая, необычная такая радость. И удивительное дело, молодых нет, а все молодые.

Опять включилось. Будто все про всех известно. Судьбы разматываются.

Какие же они красивые.

Настя весь свой букет по цветочку раздарила. Ее целуют, называют дочкой. Наливают им боевые сто грамм.

И «горько» кричат.

Смотришь на них, и будто какая мера внутри появляется. И сразу все видно и все ясно – что главное, что нет.

Быть с ней. Важно. Любить. Важно. Иметь детей. Важно. Сделать ее счастливой. Видеть радость и любовь в ее глазах каждый день.

Светить самому. Отражаться в ней, светить еще сильнее – и так до бесконечности.

Любовь вокруг. На сколько хватает глаз – любовь.

Когда и где такое увидишь?

Вот, оказывается, что еще важно, когда вокруг столько любви. Хотя бы иногда.

Сколько же сил внутри…

Взять ее на руки. Идти куда-то. Она плачет. И улыбается. И у самого слезы. И все вокруг плачут.

От счастья.

Сегодня первый раз в стране 9 мая – выходной день.

* * *

Им еще налили, опять «горько» кричали. Наверное, это была самая большая и счастливая свадьба во всей Москве.

– Чем занимаешься, дочка? – спросил какой-то усатый мужчина в берете. – Учишься? Работаешь?

– Я балерина. Здесь, в Большом… – Настя улыбнулась.

Усатый посмотрел на Петю:

– Ну а вы, молодой человек?

Глава 30

Группу по анекдотам закрыли.

Из ежедневных «объективок» анекдоты исключили, должно быть, наверху кому-то не очень хотелось видеть себя их героями.

К тому же КВН сделал свое дело, шутки оттуда становились шутками месяца, движение стремительно разрасталось вширь, на всех уровнях – от школ до НИИ. Все играли. Все смотрели.

Весь зарубежный вброс не выдерживал никакой конкуренции и выглядел жалко.

Эра анекдотов, похоже, заканчивалась.

Филиппыч произнес короткую прочувственную речь и сказал, что теперь они вливаются в службу «А», «активные мероприятия», в структуре которой они, собственно, и состояли.

– Наконец займетесь взрослым делом. С вашими мозгами вы там очень сейчас нужны.

– А что делать будем? Слухи сочинять? – спросил Петя.

– Типа того. Только слухи – это всего лишь слухи. А дезинформация – это практически правда. Только со знаком минус. Вам ясно, как дезинформация становится информацией?

– Когда ни у кого нет сомнений в ее истинности, – четко ответил Антон. – Когда никто не догадывается, что им манипулируют.

– Верно. Механизм прост как божий день. Берем реальный факт и препарируем его, меняем до неузнаваемости. Ну а потом посев, как обычно. Каналы абсолютно разные. Часто используем людей втемную, они и не догадываются, что через них идет вброс. Все очень красиво. Работа ювелирная. Вам понравится. Сплошное творчество.

– И есть уже какая-то конкретная задача? – поинтересовался Кира.

– Вы вливаетесь в важный проект, ведем его с января. Если коротко – мочим Хруща. Вы, собственно, туда уже входили своей маленькой частью. Задание с самого высокого уровня. Понятно?

– Понятно.

– Два направления, две дезы: «сын-предатель» и «пропавший архив». У вас пока «сын».

– А зачем нужно пенсионера в грязь втаптывать? – не удержался Кира. – Он государственной безопасности угрожает? Бунт готовит?

Филиппыч опять посмотрел на них так, словно увидел в первый раз:

– Поверьте, глупостями тут никто не занимается. Была одна группа, да и ее сегодня закрыли. – Он позволил себе улыбнуться. – Кое-что нужно подбалансировать. И народу голову поправить. То ими титан правил, потом выяснилось, что он тиран. Стране не нужен Сталин – злодей, кровавый убийца и палач. Ей нужен Сталин – герой и отец родной. Тогда у нее сил будет больше. Тебе вот скажи, что твой отец был убийцей-маньяком, а не героем и хорошим человеком, не оправишься до конца своих дней. Сейчас потихоньку, очень мягко, Сталина будем выводить из-под удара.

Куда-то все опять поворачивалось не туда.

– А при чем тут Хрущев и его сын? Он жив?

– Мы долго выбирали для разработки эпизоды из жизни Хрущева. И нашли историю с пропавшим во время войны сыном-летчиком. Пропал без вести, о судьбе ничего не известно, идеальная ситуация. Что угодно можно придумать. Так вот, будто бы найдут документы, что Леонид, его сын, не погиб, а сдался немцам и начал с ними сотрудничать. В конце войны диверсанты генерала Судоплатова его выкрали, доставили в Москву, и тот во всем признался. Его ждал трибунал, а Хрущев ползал на коленях у ног Сталина и просил его пощадить. Но что титан сказал: «Я своего сына, попавшего в плен, на фельдмаршала Паулюса не обменял, а ты тут ползаешь…»

– То есть Хрущев мстил за сына, разоблачая культ личности и преступления?

– Да, это будет простое, но вполне понятное людям объяснение всего, что произошло на XX съезде. Мелкая месть.

– Но это же шито белыми нитками. Кто в это поверит? – удивился Кира.

– Для этого мы и работаем. – Филиппыч сделал объединяющий жест, мол, теперь уже мы с вами. – Мы знаем, как слухи работают, мы профессионалы. У нас есть благодатная почва: Сталин и войну выиграл, при нем цены падали, страну из руин поднял, евреев прищучил… А тут дурак лысый, кукурузник. А сын-то у него – предатель! Ну о чем еще можно говорить? Какой же это глава государства? Да он сам предатель… В общем, очень тонкая операция. – Филиппыч перешел к постановке задачи: – От вас нужна фактура, много фактуры, чтобы нарисовать образ сына поярче, такой, какой нужен. Но делать нужно все через документы или их явное отсутствие. С сегодняшнего дня у вас допуск.

* * *

– Я вас поздравляю, теперь мы будем заниматься производством лжи, – сказал Кира.

В пирожковую пошли после работы, было это как прощание. Купили бутылку «Экстры», разливали под столиком в стаканы из-под компота, как последние алкаши. Внезапно пирожки потеряли вкус, а может, просто аппетита не было.

– А ты что хотел всю жизнь анекдоты сочинять? – хмуро спросил Антон. – Ты ведь знал, куда шел. Не в музей фольклора. И не в филиал эстрадной студии «Наш дом» на Лубянке. Знаешь, что Гелен сказал, основатель немецкой разведки? Наше дело настолько грязное, что заниматься им могут только настоящие джентльмены.

Опять разлили под столом и прикончили всю бутылку.

– Я здесь не останусь, – тихо сказал Кира.

* * *

Перед этим несколько дней провели в архиве, знакомясь с документами. Леонид Хрущев выучился на летчика гражданской авиации, в 39-м добровольцем поступил в РККА. Освоил скоростной бомбардировщик СБ, с первых дней воевал, начальство о нем отзывалось хорошо, называло мужественным и бесстрашным летчиком. Уже 16 июля 1941 года представило его к награде орденом Красной Звезды. Через десять дней он в составе эскадрильи удачно бомбил аэродром и вражескую артиллерию, за что его вторично представили к награде. С задания вернулось всего две машины из шести, в его бомбардировщике нашли 20 пробоин, он еле посадил его с переломанным шасси. В госпитале Леониду хотели отрезать ногу, он не дал, угрожал пистолетом, провалялся там год, она очень медленно заживала.

Дальше шла какая-то темная история, документально не подтвержденная, это были только слухи из источников, в качестве основного фигурировала балерина Остроградская.

Якобы Леонид, долечиваясь в куйбышевском госпитале, однажды по пьяному делу убил человека. Сидел в ресторане, а тут морячок говорит: «Слышал, ты, Леня, стреляешь метко». Долго уговаривал, вышли во двор, тот поставил бутылку на голову, первым выстрелом Леонид горлышко отбил. «Нет, – говорит морячок, – давай в саму». Следующий выстрел был ему точно в лоб. За убийство офицера приговорили к семи годам, отправили в штрафбат, но разрешили летать.

В самом конце рабочего дня наткнулись на письмо, в котором все это объяснялось совершенно по-другому. Леонид был женат, но с женой они разругались, та уехала из Куйбышева. Влюбился в балерину, договорились пожениться, она уехала в Москву. Он в последний момент струсил, побоялся крутого нрава матери, при живой жене жениться на балерине? В итоге написал своей любимой письмо, мол, не ищи, буду долго и далеко, и дальше все про морячка и придумал. Та, которая всем уже о свадьбе сообщила, и разнесла эту историю по Москве.

Ковыряться в этом было малоприятно. Но дальше шла основная интрига, вокруг которой Филиппыч начал работать.

В марте 43-го Леонида сбивают. Из рапорта старшего лейтенанта Заморина, у кого он был ведомым, до конца было не ясно, что произошло, вроде как он после атаки немецкого самолета свалился в штопор и пошел к земле.

Об этом доложили Сталину, он приказал генералу Судоплатову, руководившему всеми диверсионными операциями в тылу, все разведать, но Хрущеву пока ничего не сообщать. Поиски результатов не дали, и тогда Сталин приказал считать Леонида погибшим, наградив посмертно орденом Великой Отечественной войны. Пропавшим без вести таких орденов не давали. Вызвал с фронта Хрущева и сказал в присутствии Молотова и Микояна: «Держись Никита, твой сын погиб как герой».

В 1960-м Хрущев начал поиски погибшего сына, в районе боевых действий нашли тридцать сбитых машин и опознали летчиков. Осталось найти еще пять, но в конце прошлого года работы свернули.

Вот так. Человек сражался и погиб как герой, а теперь он будет считаться предателем и изменником родины. И им для этого нужно хорошо поработать.

* * *

Допивали вторую бутылку, лучше не становилось. Антон еще как-то держался, рассказывал, что Вера должна родить со дня на день, но было видно, что внутри у него тоже черт знает что творится.

Кира молчал и не хотел ни о чем говорить.

Петя вышел и набрал Насте, в театр. Бесполезно, танцует. Не подозвали.

Походил немного и решил позвонить Кате. Последнюю цифру не набрал, повесил трубку.

Не стал ни с кем прощаться, пошел куда глаза глядят. Хотелось только идти и никуда не возвращаться.

* * *

Позвонил Мухину. Дома его не было, но жена сказала, что он у Кобзона, и дала телефон. Мухин продиктовал адрес – приезжай, тут компания, не помешаешь.

Это была пятиэтажка рядом с метро «Щербаковская». Квартира на первом этаже. Ему открыла красивая женщина, хозяйка, он ее сразу узнал – певица, которая про «Ничего не вижу, ничего не слышу…» поет.

В центре комнаты стоял стол, играли в карты. Мухин сражался против двоих мужчин, но было видно, что проигрывал. Расписывали «пулю», преферанс. Сам хозяин с кем-то говорил по телефону.

Наконец он перестал разговаривать, взял карты у Мухина, выяснилось, что тот его просто под менял.

– Ну что, накинулись на мальца? Знаю, как вы играете…

Петя шепнул Мухину, что нужно поговорить.

Вышли на лестничную клетку.

– Ставки по червонцу за вист. Нормально? Слева от меня Соколов, директор Елисеевского, справа начальник «Матросской тишины», вот тут живет. – Он показал на соседнюю дверь. – Ну, что у тебя?

– Да ничего, все нормально. Играй, Мухин.

* * *

Дней через десять Филиппыч все-таки перебросил их с «сына-предателя» на «пропавший архив», видя их заторможенное состояние и отсутствие живой мысли. Ввел в курс дела, рассказав, что Хрущев, как в той или иной степени все члены руководства страны, был причастен к репрессиям, чего, собственно, сам Хрущев никогда и не скрывал, так уж была устроена государственная машина: подписывал ордера на арест, бывал в тюрьмах. Но вроде как, придя к власти, решил подчистить архивы, изъять все те документы, где стояла его подпись, чтобы быть чище всех. А потом свалить все на Сталина.

Теперь задача была внедрить в сознание людей, что сам Хрущев активнее всех арестовывал, сажал, расстреливал, ссылал, мучил людей, а потом все свалил на других.

В отличие от первой операции тут все было в самом начале, предстояло все серьезно изучить, чтобы понять что к чему. Кто какие архивы уничтожал или нет.

А проект «сын-предатель» на их глазах пошел. Наблюдать было жутковато, но интересно. Первым озвучил «найденные документы» заместитель начальника Главного управления по кадрам Министерства обороны СССР генерал-майор Кузовлев. От него пошла первая волна слухов, мол, в Министерстве обороны нашли соответствующие документы. Потом информацию дали «раздобыть» двум историкам, братьям Медведевым, от них пошла волна еще мощнее, так включили интеллигенцию. За посев на Западе отвечала итальянская газета «Республика», ее журналистам удалось тоже как-то «заполучить» сенсацию. Для совсем неверующих вслепую подключили Солженицына, в журнале «Литература Киргизстана» он написал, что сын Хрущева Леонид «не без причины погиб в штрафном батальоне».

Часть вторая

Глава 31

У Антона родилась дочь – Василиса Антоновна. Вера с задачей справилась уверенно, рожала, по словам Антона, профессионально. Весь роддом был как на иголках, пациентка-то «блатная», не дай бог чего… А тут все произошло четко, как это обычно у Веры и бывало. Только матом немного покричала.

Пошли ее навещать, она лежала в роддоме Грауэрмана, в начале Арбата, сразу за ним начиналась исполинская стройка – Посохин возводил свои скандинавские дома-книжки. У Антона в руке была авоська с бутылками можайского молока и новым романом фантаста Ефремова – «Лезвие бритвы». Кира купил у метро ландышей. Петя принес из дома маленький транзистор.

На работе Антон ей долго писал письмо. Накануне они с Петей зашли в «Детский мир» и выбрали кроватку с коляской. Привезли домой, ну и посидели, конечно. В итоге письмо никак не хотело складываться, Антон нервничал, и Пете пришлось ему помочь – признаться Вере в любви. В какой-то момент он даже представил, что это у него родилась дочь, и мысль эта его совсем не испугала.

Передачу сдали в приемной и встали под окнами. Подошла Белка:

– Ну и видок у вас. Стоите, как будто не можете решить, кто отец.

– Хотел бы я видеть, кто к тебе под окна придет. – Антон сурово посмотрел на сестру. – Ты, вообще, куда пропала? Хотя бы раз в неделю родителям звони!

– Вот я сегодня и позвонила. Оказалось, я тетка.

Белка отнесла что-то для Веры и вернулась к ним. В ее жизни явно что-то происходило. Была она задумчива, и ее стрекозиные крылья не стрекотали, как обычно.

Наконец в окне четвертого этажа появилась Вера. В руках она держала свое новорожденное сокровище и смотрела на них, как с другой планеты.

– На деда похожа.

– Вера? – не понял Петя.

– Вася. На отца моего. Мы ее Васей еще в животе называли. Думали, что это мальчик.

Вера скрылась из виду. Антон расстроился. Неподалеку стоял мужчина, и ему даже в один момент показалась, что Вера украдкой на него посмотрела.

– А что этот тип тут делает? Ни передачи никакой не принес, ни цветов… К кому пришел? На нее пялился… – заволновался он. – Пойду-ка разберусь.

– Никуда ты не пойдешь. Стой, – остановила его Белка. И даже схватила за рукав.

Антон замер на секунду, потом выдернул свою руку и направился к незнакомцу. Белка побежала за ним и встала между мужчинами. На всякий случай подтянулись и Кира с Петей.

– Это Всеволод, – сказала Белка. – Знакомьтесь.

Возникла немая сцена, даже непонятно было, что сейчас произойдет.

У Антона что-то лихорадочно проносилось в голове, Петя с Кирой встали по бокам, готовые то ли его защищать, то ли наоборот.

– Он из Одессы.

Антон посерел.

– Будет делать фильм по сценарию Булата.

Антон качнулся, развернулся на каблуках, как матрос, и зашагал прочь.

– Не хотела вас знакомить, только Вере про него чуть-чуть написала, – пожала плечами Белка.

* * *

Сидели у памятника Гоголю, того, что во дворике. Перед этим дождались от Веры ответа, тетрадного листа, свернутого в треугольник, как в войну. Там был список из восьми пунктов, программа Антона на вечер, плюс лаконичный постскриптум – Вера не могла не ответить на признание в любви Пети, вернее, Антона.

Белка со своим новым знакомым вела себя не как обычно, была тиха, слушала его внимательно и не перебивала. Чувствовалось, что она целиком находится под его влиянием. Даже интонации у нее изменились.

Было ему в районе сорока, но борода делала его старше. Выяснилось, что лет десять назад он переехал из Москвы в Одессу и стал снимать на местной киностудии фильмы, пока только документальные и научно-популярные. С игровыми картинами ему не везло, но похоже, что в его жизни все наконец менялось. Он запускался с полным метром, о котором можно было только мечтать.

– «Частная жизнь Александра Сергеевича». Или «Пушкин в Одессе».

– У нас в кино все исторические герои либо из бронзы, либо из патоки, – пояснила Белка. – Вот и возникла идея снять по-другому, сделать хотя бы из Пушкина Пушкина. Пусть радуется, как человек, пусть страдает, пусть просто живет. А то ведь его в такое ходульное существо превратили, не человек, а носитель идей. Ходит, декламирует свои мысли направо-налево.

– А у вас, значит, он будет просто пить-гулять в Одессе? – Антона этот проект, похоже, не очень вдохновил. – Шаланды, полные кефали?

Всеволод сидел хмурый и был углублен в свои мысли. Видимо, ему не очень было понятно, куда его притащила Белка и почему он вообще должен каким-то молокососам что-либо объяснять.

– Нам не икона нужна, – сказал он наконец. – И не мумия. Вон там на бульваре стоит мужик. Видел? Голову другую подставил – и на тебе, не Гоголь, а Чернышевский какой-нибудь. А Гоголь – вот он какой.

Он кивнул на сутулую фигуру поэта, когда-то перенесенную сюда во дворик подальше от сталинских глаз, дважды в день наблюдавших страдания гения из окна своего бронированного автомобиля.

– Нужно, чтобы зритель ощутил Пушкина как человека. – Белке было важно все как следует им объяснить. – Ведь вся его неуемность и в поэзию шла, и в политику, и в любовные страсти. Он так жил. Булат его хорошо чувствует и многое о нем знает. Сценарий уже одобрен членами Пушкинской комиссии Академии наук.

– И когда вы запускаетесь? – поинтересовался Антон. – Как я понимаю, ты будешь редактором на картине? Или ты… просто помогаешь?

– Скоро уже. – Белка подробности решила опустить. – У нас в кино новый виток оттепели. На фестивале «Войну и мир» покажут.

– А кто снимал?

– Там темная история. Собирался Пырьев ставить, когда еще «Мосфильмом» командовал. А его не очень любили наверху, давно хотели убрать, только повода не было. Почувствовали, что после «Войны и мира» его вообще не сковырнешь, хорошо ведь снимет. И выдвинули кандидатуру Бондарчука. В итоге дали картину двоим.

– Это как? – не понял Петя.

– Каждый должен был снять по несколько эпизодов. А потом комиссия Минкульта с Фурцевой собиралась выбрать победителя. Но Пырьев в итоге отказался.

– Испугался?

– У него все в жизни из-за баб, – вздохнула Белка. – И хорошее, и плохое.

Бородатый режиссер вдруг встал и молча куда-то ушел.

Белка занервничала.

– Ну так чего там с Пырьевым-то? – напомнил Петя.

– Актрису молодую полюбил, даже в Ялту возил репетировать, Наташу Ростову. А она в итоге соскочила. Вот он и плюнул на все, интерес потерял. А тут еще наши деятели написали коллективное письмо – мол, после идиотской постановки «Войны и мира» в США мы должны сделать не просто хороший фильм, а событие международного значения. В итоге на Бондарчуке все и сошлось, он запустился.

– А кто будет князем Болконским?

– Хотели Стриженова, но он уперся – ни в какую. Все киношное начальство собралось в кабинете у Фурцевой, его вызвали на ковер – предлагали все что угодно, только снимись. А он им ручкой помахал. «Хочу, – говорит, – в театре играть». Потом Бондарчук долго Смоктуновского уговаривал, но у того Гамлет с Козинцевым предстоял, нужно было решать: либо-либо. В итоге Смоктуновский позвонил ему ночью и говорит: «Если дашь Пьера Безухова сыграть, приеду завтра же». А Бондарчук сам уже себя на эту роль наметил, хотя изначально хотел снимать Юрия Власова.

– Белка, ну хватит уже трещать! – Антон поморщился. – Власов – штангист.

– Из них, наверное, самые лучшие Пьеры Безуховы, – заметил Кира.

– Слушайте, я могу вообще не рассказывать. У меня вон человек куда-то запропастился.

– Трешку, наверное, нашел в кармане, вот и отвалил. – Антону бородач внезапно стал нравиться. – Беги к винному.

– Ну а кто князем-то стал? – не понял Петя.

– Тихонов. Только, говорят, не получилось у него ничего. Бондарчук его ломал на площадке, как мальчишку. В итоге тот поклялся, что ни в одном фильме больше не снимется.

Вернулся бородатый Всеволод. Принес батон, килек в бумажном пакете, пучок зеленого лука со сломанными стрелками и две бутылки «Московской-особой».

– Ну что, есть повод, – угрюмо сказал он, бережно разложив все на скамейке и достав из кармана стакан. – Человек родился.

* * *

Гоголь их не то чтобы не одобрял, но и не поддерживал. Ему явно было что им сказать, но он упорно молчал, и все их разговоры в его присутствии в какой-то момент показались нелепыми и пустыми.

– Вот Пушкина закончите, за него, наверное, возьметесь? – спросил Петя. – Тайная жизнь Николая Васильевича. В Европе.

– А вы сами-то чем занимаетесь? – Бородач решил наконец разобраться с молодежью.

– Мы научные работники, – быстро ответил Антон. – С архивами работаем.

– Зачем мне смотреть кино про Пушкина-чело века? – Кира немного захмелел и смотрел на памятник. – Как он ест и спит? Все равно ведь соврете в чем-то. Кукольный театр устроите. Пушкин туда, Пушкин сюда. Мне стихов достаточно. В них его душа напрямую с моей говорит. Ну не довелось мне его за руку держать и в бане парить. Переживу как-нибудь без его экранной проекции.

Допили вторую. Белка с бородачом ушли, Кира – вслед за ними. Антон долго еще сидел рядом с Петей и в какой-то момент сам начал походить на поникшего гения. Они так и сидели с Гоголем, друг напротив друга, очень похожие, и молчали. Наконец Антон достал Верину записку-треуголку, развернул, оторвал любовный постскриптум и спрятал его в карман. Восемь пунктов своей программы он разорвал и пустил по ветру.

Глава 32

Настя прижилась. Петины родители ее полюбили, его грозный отец с ней все время шутил, мама потихоньку приучала ее к их семейному устройству и вообще старалась деликатно рассказать о каких-то важных для женщин вещах. Настя не сопротивлялась, ей было интересно оказаться вдруг в другой семье и начать жить по-новому. У мамы было много знакомых… стоматолог, да еще и с легкой рукой, все ее любили, она сразу отвела Настю в нужные магазины и приодела, импортные вещи ей очень пошли. Словом, был у них полный контакт и взаимопонимание.

По воскресеньям Петя ходил с ней на пруды в Измайловский парк, иногда ездили на дачу, но он это дело не любил, там для него сразу же находилась какая-нибудь дурацкая работа: то клубнику прополоть, то грядки под огурцы подготовить. Барщина сплошная. Пока не сделаешь, не будет покоя. Насте тоже доставалось: перемыть горы посуды в умывальнике под сосной – гостей обычно набиралось прилично.

Виделись они с Настей урывками, та уходила из дому последней, а возвращалась ближе к полуночи, когда все уже спали, Петя ходил ее встречать на автобусную остановку: район у него был не для ночных прогулок.

К своей работе Петя вдруг потерял всякий интерес, до конца в голове не укладывалось то, чем они теперь занимались. Конечно, они кропотливо делали свое дело, рылись в архивах и сводили концы с концами. Но о том, для чего все это делалось, Петя старался не думать. Только по утрам, когда он просыпался и шел умываться, внутри какая-то муть поднималась, и он явственно представлял себе суть выражения «душа болит».

Антон спасался домом, голова его была занята то новой квартирой (они «строили» кооператив), то курсами вождения в школе ДОСААФ – словом, всякой всячиной. Вера без конца звонила ему на работу, и список дел непрерывно пополнялся. О каких-то вещах он говорил с ней по телефону загадками, в конце концов выяснилось, что Антон ходит на интенсивные курсы английского и еще куда-то, в непонятное место, изучать экономику. Вся эта таинственность была неприятна, и отнюдь их не сближала.

Кира залег на дно. К его работе формально было не придраться, но как-то так выходило, что все, что он делал, не имело никакого практического результата. Он просто начал водить за нос систему, игра эта была опасная, тем более с таким начальником.

Зато Кира нашел для себя дело, которое его полностью увлекло. Его товарищ по университету, тоже филолог, с которым они посещали семинары Мелетинского, позвал его в Тарту, в летнюю школу по семиотике. Что это была за хрень, Петя не представлял, да и название не с первого раза запомнил. Кира приехал окрыленный, очарованный руководителем этой школы Лотманом. По секрету рассказал, что общался там с одним американцем, вернее, нашим эмигрантом, крупнейшим лингвистом XX века Якобсоном, другом аж Маяковского. Тот приехал специально, потому как тартуско-московская семиотическая школа объединила лучшие умы: Пятигорского, Гаспарова, Успенского… Пете эти фамилии ничего не говорили, а когда он поинтересовался, какие вопросы в этой школе обсуждаются, то и вовсе понял, что лучше ему в эти дебри не лезть. Вторичные моделирующие системы, бинарные оппозиции в культуре, ритуалы и архетипы – звучало это все по-марсиански. Единственное, что хоть как-то укладывалось у него в голове, – это попытки совместить математику и лингвистику, Киру это направление захватило больше всего, и он подолгу рассказывал Пете удивительные вещи, от которых веяло шарлатанством и колдовством.

Глава 33

Обычно этот стол всегда стоял пустой, за ним Филиппыч проводил небольшие совещания в своем кабинете. А тут он был весь завален какими-то рукописями. С краю лежали два больших конверта, один белый, другой коричневый, Петя успел прочитать несколько названий: «Улыбка Будды», «Республика труда». Автор Пете был неизвестен – некто Степан Хлынов.

Филиппыч поймал Петин взгляд:

– Изъяли весь его архив. Слишком все далеко зашло.

– А кто это?

– Солженицын Александр Исаевич. Слышал о таком?

– Ну конечно. А почему он Хлынов?

– Маскируется.

– А что с ним не так?

– С ним все не так. Он в самой серьезной категории врагов режима.

Ого! Вот так все повернулось. Год назад кандидат на Ленинскую премию, две тысячи книжек «Нового мира» у делегатов пленума в Кремлевском дворце. Хрущев, которому несколько дней подряд читают эту рукопись в Пицунде. Двадцать экземпляров, отпечатанных для членов Президиума ЦК. Очереди в киосках. И тут на тебе – враг. Что-то все-таки не то происходит.

Петя не сдержался:

– Как-то это все напоминает иные времена. Когда за день человека из героя во врага превращали.

– Остынь. Ну что стоишь? Работы мало?

* * *

Антон позвал покататься. Тесть подарил им машину, новомодный «Москвич-408» темно-зеленого цвета, неделю назад он получил права, но ездить по Москве еще опасался. Нужна была компания, и она нашлась в лице Пети и Эдика, который в очередной раз приехал по своим кибернетическим делам в Москву.

Сели у дома, Петя успел прочитать сзади хромированную надпись – «Moskvich Carat». Антон объяснил, что у него экспортная версия, для Швеции, половина всех новых «Москвичей» в этом году ушла на экспорт. Долго не трогался, все прилаживал зеркала, потом потихоньку поехали. Садовое было совсем пустое, вечер уже, катились и катились, пока не проехали его целиком. На втором круге ушли от Калужской площади направо и скоро въехали прямо на смотровую площадку на Ленинских горах. Антон очень нервничал за рулем, ругал всех подряд, и теперь ему нужен был какой-то отдых. Слева был ларек «Прохладительные напитки», но название оказалось обманчивым. Помимо ситро там подавали пиво и даже водку.

Антон поскучнел – новая жизнь начиналась, за баранкой не побалуешь, а Эдик с Петей себе, конечно, позволили. Взяли по паре пузатых кружек с пивом и графин водки. Антон с нервов даже от газировки отказался.

У ног была Москва, Лужники вставали этаким Колизеем, высотки, колокольни, трубы. Закат только был зловещим.

– Ну что, кибернетик? Чем порадуешь? – спросил Антон, глядя куда-то в даль.

– Устал я, – вдруг сказал Эдик.

– В отпуск сходи.

– Ты не понял. Я от всего устал.

Антон с интересом посмотрел на своего друга – такое он слышал от него впервые.

– Все без толку. Математикой не спастись.

– А кого нужно спасать?

– Всех нас. Всё нужно спасть. Или ты хочешь так по кругу всю жизнь и ходить?

– О чем ты? Мне все нравится. – Антон кивнул на Москву.

– И еще хорошо, когда «Moskvich» под жопой.

– Эдик, я никогда не думал, что ты завистливый. Женился бы на Вере – и дело с концом.

– Дурак ты, Антон.

Он встал и внезапно толкнул Антона, не сильно, но, видимо, расчетливо. Антон упал, кружки со стола слетели – в общем поднялся шум.

Дальше все было как в дурном сне. Кто-то свистнул в свисток, наверное, женщина из ларька. Минуты не прошло, как нарисовался сержант, и доказывать что-то было уже бесполезно. Подъехал мотоцикл, Эдика, как зачинщика, посадили в люльку, Антона сзади, на седло. Пете места не хватило, но в отделение, похоже, его никто везти не собирался. Он подошел к сержанту:

– А куда их повезли?

– Куда надо, туда и повезли.

– Мне нужно к ним.

Сержант посмотрел на него, развернулся и пошел не спеша. Петя за ним. Минут через десять они вошли в отделение, Петя сразу обратился к дежурному:

– Сюда моих друзей привезли.

– Ну, привезли.

– А что с ними будет?

– Разберемся.

– Я вас очень прошу, они ничего плохого не совершали. Ну знаете, бывает… Дело такое… Мужское…

– Знаю, бывает. Разберемся. – Он посмотрел на Петю и, видимо, почувствовал запах. – Давай иди отсюда.

– А они где?

– Да тут сидят. – Дежурный нехорошо улыбнулся. – К ним хочешь?

– Хочу.

– Ну, пошли.

Дежурный открыл решетчатую дверь, пустил Петю вовнутрь. Сзади щелкнул замок.

Напротив спал какой-то мужчина. Спал крепко, от него сильно пахло водкой. Эдик с Антоном сидели рядом, но смотрели в разные стороны.

– Вы что, сдурели? – спросил Петя. – Вам только этого не хватало?

– Может, и не хватало, – наконец ответил Эдик. – Мне, может, вообще сейчас только этого и не хватало.

Антон отвернулся и провел рукой по лицу, оно сморщилось, как мочалка. Таким злым его Петя еще не видел.

Эдик сидел и смотрел в одну точку.

– Представляете, мы же в шаге были в одном… Столько уже сделали, только кнопку включи.

Петя не сразу сообразил, о чем это он.

– Какую кнопку?

– Канторович ведь спасение придумал. – Эдик начал раскачиваться из стороны в сторону. – Для всей нашей плановой системы спасение, мать ее… Только вводи правильные параметры, и все – машина начнет выдавать точнейшие инструкции, система начнет сама себя оптимизировать и балансировать, и так до бесконечности.

– Ну и что случилось? – спросил Петя. – Что теперь не так?

– Малость одна не получилась. Вызвали к Косыгину на финальную консультацию, прошлись по всем пунктам. Всё приняли. Всё! Один только, всего один пункт не прошел. Но без него все прахом.

Эдик откинулся на полку – видимо, это и были нары. Мужчина рядом на секунду открыл глаза и перевернулся на другой бок.

– Кого вызвали? Канторовича?

– Нет. Ему рекомендовали не ехать. Заместитель поехал. Аганбегян.

– А почему?

– Посчитали, что армянин лучше, чем еврей.

Антон усмехнулся. Он по-прежнему смотрел в другую сторону.

– И что за пункт не прошел? – С Эдиком важно было сейчас разговаривать.

– В цены уперлись. Не позволим, говорят, дать их рассчитывать какой-то там машине. Вы, говорят, что, с ума сошли, хотите, чтобы все вышло из-под контроля? Но это же иллюзия чистой воды, Петя!

Эдик снова сел. Он потихоньку приходил в себя, видимо так его внутри все терзало, что он трезвел на глазах, да и выпить они успели не сказать чтобы много.

– Бог знает кем назначенные цены на четверть миллиона наименований единиц продукции рождают бесконечные косяки и коллапсы, и все эти непредсказуемые последствия считаются контролируемыми. И только потому, что эти цены придумали в комитете!

В камеру ввели еще одного мужчину, был он абсолютно лысый и трезвый, но выглядел так, что стало страшно.

– А Косыгин что? – непонятно для чего спросил Петя.

– Косыгин назвал идею с ценами единого уровня умной и привлекательной. Но непрактичной.

Лысый хмуро посмотрел на них, пытаясь понять суть разговора.

– Наверху просто не хотят ломать систему. – Эдику, похоже, было все равно, где он сейчас находится. – К чему такие риски? Нужна стабильность. Болото. – Он плюнул в сердцах. – Сказали прямым текстом: хотите риски – тогда вам к Никите Сергеевичу.

– У, лысый черт! – сразу отреагировал спящий мужчина.

Антон наконец повернулся к ним и разглядел вошедшего типа. В его глазах на секунду возник ужас.

– Разогнали совнархозы на Пленуме, – вступил он в разговор, медленно подбирая слова и с трудом отведя от лысого взгляд, – опять министерства создают. – Наконец он немного пришел в себя. – Знаете, что академик Трапезников сказал после доклада Косыгина о реформах? Если из лучших швейцарских часов вынуть пару колесиков, они перестанут показывать время.

Лысому что-то, видимо, не понравилось, но тут дверь открылась, вошел дежурный, назвал их фамилии и сказал – на выход.

Они быстро вышли. Антону и Эдику вернули документы, но на улице их ждал милицейский «Газик». Петя испугался, но потом понял, что их просто подвозят к машине.

Высадили их там же, у гранитного парапета. Город внизу погружался во тьму. Ларек закрылся, вокруг ни души.

– Вере спасибо скажи, – тихо сказал Антон, не глядя на Эдика. – Ей, видно, дежурный позвонил, когда личность устанавливал.

Эдик, казалось, ничего не слышал.

Антон пошел к своему «Москвичу».

– Но даже если бы Косыгин все наши пункты утвердил, все равно ничего бы не вышло. – В голосе Эдика звучала обреченность.

– Почему?

– Машина идеально будет считать загруженные параметры. Выдаст правильные цифры на выходе. Но вот вопрос – будет ли она получать правильные цифры на входе? От директоров, плановиков, всех тех, кто десятилетиями учился обманывать плановую систему? Оптимальными цены так и не станут, машина просто пересчитает один обман в другой. Похоже, что мне теперь по жизни этим и придется заниматься. Бесконечно оптимизировать ложь.

Пошел дождь. Они вернулись к машине. Потом еще долго ехали по ночной Москве и молчали.

Глава 34

Бежали, боялись не успеть. Куда они бегут, Петя толком не понимал. Сорвались, как по тревоге, вернее, тревога и случилась. Заканчивался рабочий день, когда Антону позвонил отец и сказал, что Белка ушла на демонстрацию. Демонстраций в декабре не бывает, в декабре только Новый год, понятно было, что она снова ввязалась в какую-то очередную авантюру, на этот раз серьезную, судя по тому, как подорвался Антон. Петя с Кирой даже ничего и не спрашивали, просто знали, что они там точно будут нужны.

На Пушкинской площади стояло в общей сложности человек двести. Часть у памятника, часть чуть поодаль, эти вроде как в демонстрации не участвовали. Лица у собравшихся были спокойные, держались они с достоинством. Те, которые стояли сбоку, были пооживленнее, складывалось впечатление, что они пришли то ли на вернисаж, то ли в консерваторию. Здоровались друг с другом, улыбались. Вокруг ходили постовые, будто бы занятые своим делом, еще какие-то люди, этих Петя сразу определил – свои. Было несколько комсомольских патрулей, те вылавливали студентов из своих институтов и уговаривали идти домой. Какие-то люди с фотоаппаратами – то ли корреспонденты, то ли ребята из наружки – без конца фотографировали происходящее. Словом, пока все было тихо-спокойно.

Кто-то поднял самодельный плакат – не такой, какие обычно бывают на первомайских демонстрациях: «УВАЖАЙТЕ СОБСТВЕННУЮ КОНСТИТУЦИЮ!» Но к нему сразу подошли, и плакат исчез.

Белку первым заметил Кира, она стояла у памятника и улыбалась. Пошли к ней, стараясь идти не очень быстро.

Антон крепко взял ее за руку:

– Выходи.

Она постаралась высвободиться, не переставая улыбаться, но ничего не получалось.

– Уйди от меня, Антон. Я взрослая. Ты за меня уже не отвечаешь. Жизни я тебе не испорчу, не бойся. Уйди, не позорь меня, – говорила она, не глядя на брата.

– Ты зачем сюда пришла? Двух евреев защищать? У них защитники и без тебя найдутся. Включи «голоса» и послушай.

– Я просто хочу, чтобы законы для всех были одинаковыми. Чтобы их просто исполняли. Ты понимаешь, какой начинается бред? Кучка людей вышла сказать власти, что она должна выполнять свои же законы.

Антон не стал с ней больше разговаривать, силой выволок из толпы. На них смотрели молча, не вмешивались. Ни те, кто стоял, ни постовые. Белка не кричала, только отчаянно сопротивлялась. Антон вдруг оказался жестким и точным. Через минуту они уже стояли за углом, на улице Чехова.

Видно было, что Кира испытывал разные чувства, пока Антон ее волок. В какой-то момент Пете даже показалось, что он сейчас его ударит. Они встали рядом, но чуть поодаль, дело-то семейное.

Вроде брат с сестрой, а с другой стороны, ведь это их Белка.

– Галя! Послушай меня внимательно. Все очень серьезно. На этот раз все будет по-другому. Это тюрьма. Настоящая. Поедешь лес пилить в Пермский край.

– Я не Галя. – Белка посмотрела Антону прямо в глаза. – Запомни навсегда.

Они стояли друг против друга, страшно было на них смотреть. Затем Белка развернулась и зашагала прочь.

Антон не двигался. Кира переглянулся с ним и медленно пошел за ней.

* * *

Возвращались к метро. Народу на площади не прибавилось, но рядом появились грузовики.

– Тикунов увеличил штат на двадцать тысяч человек. Теперь разрешено применять дубинки и слезоточивый газ.

Шел снег. Чей-то монотонный голос в мегафон убедительно просил всех немедленно очистить площадь. Все потихоньку начали расходиться. Рядом стоял Пушкин Александр Сергеевич и внимательно наблюдал за происходящим. Казалось, вот-вот он даст всем какой-то важный совет. Его частная жизнь, похоже, продолжалась.

– Декабристы… – Антон отряхнул шапку от снега. – Х*евы.

И вошел в метро.

* * *

Петя домой не поехал – сил не было. Нужно было побродить. Пошел к Большому, завернул на Неглинку, потом по Цветному мимо цирка и как-то так незаметно очутился у Катиного подъезда.

Она не удивилась, было только видно, что немного нервничала. Налила ему чаю, от еды Петя отказался.

Он все ей рассказал. И про Белку, и про Эдика. И про Филиппыча. Про то, что у Антона, похоже, своя игра началась в КГБ. Даже про себя рассказал, вернее, про Настю. Совершенно неожиданно.

Катя слушала все внимательно, временами погружаясь в свои мысли.

– Привыкнешь. Будешь ценить каждую секунду, проведенную вместе. Родить ей надо побыстрее.

Потом сидели и просто друг на друга смотрели. Наверное, не нужно было этого делать.

– Сколько тебе сейчас?

– Двадцать восемь.

– Болтаешься ты пока, Петенька. Если за этот год не поймешь, так и будешь болтаться.

– Чего не поймешь? Что мне нужно понять?

– Просто кто ты и что ты. Но у тебя получится.

Она улыбнулась. Он взял ее руку. Все что угодно, но отпустить он ее уже не мог.

Они лежали, он ее обнимал. Все встало на свои места. Так просто. Так легко.

Глава 35

У Киры умирала мать. Петя узнал об этом совершенно неожиданно, просто зашли к нему в обед за книгами.

Мать им накрыла и ушла к себе. Была бледная, но улыбалась.

– Ей месяца два осталась, – вдруг сказал Кира.

Сидел он спокойно, говорил словно о другом человеке. И будто бы вообще не о смерти. О смерти так не говорят.

Пете захотелось сразу исчезнуть, он не знал, как себя в таких случаях вести. Кира это заметил:

– Не волнуйся. И не говори лишних слов.

– А как ты можешь так спокойно…

– Мне важно, чтобы она счастлива была до последнего дня. И в последний день тоже.

– Разве человек может быть счастлив, умирая?

– Человек обязан умирать счастливым. В этом важная часть его жизни. Смерть – это просто переход. Такой же торжественный и великий, как и рождение. Это как встреча и проводы. Нас провожают, чтобы когда-то встретить, все просто. Важно только умереть вовремя.

– Как это – умереть вовремя?

– Ну, когда ты вроде все сделал, все понял и остановился. И просто живешь. Или ничего не понял и просто живешь. Доживаешь, а все вокруг рассыпается на куски и теряет смысл. Так, по крайней мере, тебе кажется. Но на самом деле это ты рассыпаешься и потихоньку исчезаешь. На поэтах это легче всего наблюдать. И вообще на художниках.

– Почему?

– Знаешь, говорят: «И тогда Бог перестал через него разговаривать». Вроде бы художник продолжает творить, но это все холостые выстрелы. Художник человека покинул, а человек еще жив. И мается. Доживает. Но иногда все совпадает, как это было у Александра Сергеевича. А вот у Николая Васильевича не совпало. Поэтому и памятники у них разные. Хорошо, когда до самой смерти, до глубокой старости, человек все идет и идет. Знаешь, что самое важное? Это как бегуны, марафонцы, вернее, те, кто в эстафете, нужно постараться пробежать как можно больше, насколько сил хватит. Нет уже сил, падаешь уже, а все равно упал и еще прополз сколько смог, и руку с палочкой вытянул вперед и воткнул, самыми кончиками пальцев. Чтобы потом с этого места начать. Вот что важно. Остальное не важно. Конечно, когда близкий твой уходит – это горе. Он был с тобой, и вот его нет. Но горе это только для тебя, не для него уже. По крайней мере, после того, как душа его успокоится. Вот мама умрет, буду ей помогать.

– Это как?

– Молиться. Думать о ней. Но все очень спокойно, чтобы просто мою любовь ощущала. И не беспокоилась за меня.

– А сейчас?

– Сейчас то же самое. Только мы пока еще рядом. Ты не представляешь, как мы каждый день проживаем. Ужинать садимся все вместе, как на Новый год. Для меня и самого теперь день не то, что раньше был день. Как подарок. Я теперь, когда спать ложусь и глаза закрываю, улыбаюсь. И когда просыпаюсь. Попробуй. Это легко.

Кира сидел светлый и тихий.

– Петя, я, наверное, уеду скоро. К Лотману, в Тарту. Насовсем.

– Тебя никто не отпустит.

– Все само решится. Потому что я этого очень хочу.

* * *

Вечером они пошли в кино, на «Обыкновенный фашизм». Документальный фильм, Ромм просидел несколько лет в архивах, ему помогала целая команда его учеников. Даже ездил в Германию, хотя все основную трофейную кинохронику привезли в Москву еще в 45-м. С ними была Белка, она, собственно, и достала четыре билета на премьеру. Сева ее был в Одессе, а Антона она, судя по всему, видеть не захотела. Или он ее.

Смотреть было тяжело. Весь этот ужас сопровождал голос Ромма, отстраненный, порой ироничный. От этого человеческого голоса становилось совсем не по себе.

Вышли на улицу, надо было уже расходиться, да не могли.

– Еле выпустили фильм. – Белка закурила. – Как пробили, непонятно.

– Да, ужасы все эти… – покачал головой Петя.

Белка посмотрела на него, как на неразумного ребенка:

– Знаешь, что Ромму напрямую сказали в высоком кабинете? «За что вы нас так ненавидите?»

Выходили люди. Шли молча, Петя подумал, что вряд ли теперь кому-то из них суждено этот фильм забыть.

– Ромм ведь был такой типичный советский режиссер, старой закалки. – Белка до конца не могла прийти в себя. – Пять Сталинских премий. «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918-м». Так бы и снимал всю жизнь: Ленин там, Ленин сям… Но тут Щукин умер, а, кроме него, кто вождя сыграет? После войны у него уже такая помойка пошла… Во ВГИКе до сих пор рассказывают, как он сделал там премьеру «Убийства на улице Данте». Все студенты от него без ума, мастер, а выходили потом и лица прятали, старались ему на глаза не попадаться. В общем, умер в их глазах Ромм. А потом воскрес. Нашел в себе силы. Начал все заново, в свои 54 года. Мне мой знакомый рассказывал, Юлик, с его курса, пришел к ним Ромм как-то первого сентября и говорит: «Забудьте все, что я вам до этого говорил. Давайте вместе учиться». А потом «Девять дней одного года» снял. И все всё поняли. Может, он всю жизнь свою и прожил ради того, что мы сегодня увидели. Вот такой он. Со всеми коленцами и изгибами.

Белка бросила в снег окурок и пошла к метро. Они ее догнали, шли молча.

– Знаете, что он про Хрущева сказал? – спросила вдруг она. – В какой-то момент тот слишком свободным стал. Ото всех, от всего мира. Вот его и убрали.

Глава 36

Новоселье было у Веры с Антоном, событие радостное и долгожданное. Дом только что отстроили, 14 этажей, стены кирпичные в полметра, два лифта – грузовой и пассажирский, вахтерша внизу, вернее, ее нужно было называть «консьержка». До Кремля минут десять пешком. «Башня Вулыха», строительный эксперимент.

Квартира неуютной не выглядела, уже завезли мебель, три комнаты, семьдесят три метра, можно дальше рожать смело. По бокам две лоджии. Вера совсем не поправилась, наоборот, как-то оформилась по-женски и похорошела.

Вася спала, видимо, к дисциплине была приучена с рождения, у Веры не забалуешь. Сначала ей помогала няня, но продержалась всего две недели: чужих людей в доме Вера терпеть не могла. Все быстро научилась делать сама, да и мама помогала, почти полгода жили у ее родителей.

До Нового года – всего неделя, спешили въехать и обустроиться. Ну и по традиции, чтобы жилось счастливо, нужно было друзей позвать и новый дом обмыть. Вера по секрету призналась Насте, что накануне вызывала батюшку, чтобы углы освятить.

Киры не было, все свое свободное время он теперь старался быть с матерью. Мухин наконец пришел с женой Надей, очень милой и располагающей, у Насти был выходной, вернее, даже подстроились под нее, собрались, когда у нее оказался свободный вечер.

Ждали Белку, но не понимали, во сколько она придет и с кем.

В большой комнате, вернее, в гостиной вдоль стены висели иконы, штук десять. Поменьше, побольше, некоторые покрасивее, в золоте, некоторые маленькие и прокопченные. Антон оживился, это оказалось его последним увлечением. Пару раз осенью он выезжал с какими-то своими новыми знакомыми в Тульскую область и скупал в деревнях все подряд. В Москву возвращались, когда багажник его «Москвича» был уже забит доверху. В углу комнаты, благо места было много, почему-то стояла деревянная прялка.

– А зачем тебе это все? – не понял Петя.

– Мне пустые стены не нравятся. Вот повесил, и дух какой-то сразу появился. Хорошо ведь смотрятся? На Западе наши иконы считаются произведением искусства. Антиквариат. Со всеми вытекающими.

– Ты же в них ничего не понимаешь.

– Зато знаю того, кто понимает. Ему привожу, он консультирует. Все что ценное – забираю.

– А остальное?

Антон оглянулся, и сказал тихо:

– На помойку сгружаю. Только Вере не говори.

– А прялка тоже антиквариат?

– Это у бабушки нашел, в амбаре, – улыбнулся Антон. – Ты знаешь, достало все это – стекло, бетон, гарнитуры румынские. Алюминиевое царство. Хочется настоящего. А ее в руки возьмешь – и тепло идет.

На другой стене висел портрет Есенина. Точно такой же, лакированный, на темном фоне, как когда-то Хем.

– Привез от нее еще барана. Сам забил, представляешь? Ну мне там сосед показал, Бузинов, как это делать.

Бабка сама не может… Еще картошечки деревенской, сальца, яичек из-под курочки. А огурцы! Пошли попробуем, пока тут суета.

Василиса Антоновна уже проснулась и дала об этом всем знать. Вокруг нее хлопотала вся женская часть компании.

Они пришли на кухню, она поразила размерами. Антон достал из холодильника трехлитровую банку, сходил на балкон за водкой.

– Смотри, как она делает, в огурцы пару морковок кладет. Листья дубовые.

Выпили. Огурцы действительно впечатляли.

– Она мне рассказывала, когда к ним немец пришел, был, правда, всего ничего, две недели, так вот, ходят интенданты со старостой – у кого чего забрать из скотины? Корову не отбирали, если одна. А у нее еще теленок, ну ясно, отнимут. Она ночью его забила. Плакала, говорила с ним, нож из руки выскакивал, но забила. А потом в яму оттащила и грязью слегка забросала. Немцы пришли, только нос поморщили – обошлось.

На кухню вошел Мухин:

– Хоромы, мать твою. Мне в таких век не жить.

– Да ладно, не скромничай. Построил кооператив раньше меня.

Налили и ему, сами повторили.

– Бабкины? – Мухин тоже оценил огурцы. – Я со своей пол войны без матери прожил. Та в 43-м принесла сумку картошки с работы, упекли ее на пять лет. Я, дурак, в суд нож с собой принес. Кричал, что убью судью, мне казалось, что она там главная, раз назначает наказание. Потом с бабкой к ней ездили на Каширское шоссе, она там кирпичи клала. Недалеко услали, слава богу.

– А отец? – спросил Петя.

– От него вся музыка моя и пошла. Дирижером был в духовом оркестре. Брал меня на все репетиции, один раз меня там забыл, я в тубе заснул. В конце 41-го его на фронт провожали, помню, на Каланчевке подбрасывал меня, шестилетнего. Сам в коричневой гимнастерке с двумя шпалами. Год еще письма шли, потом все. Пропал без вести. Осталась от него куча нот, весь диван был забит, в войну все пожгли. Пластинка у него еще была любимая. Трио из театра «Ромэн»: Ром Лебедев, Поляков и Мелешко, играли «Цыганскую венгерку». Заслушал я ее до дыр. Потом, как на гитаре начал, все перенял у них на слух и повторял, как они играли. Все три их гитары в одну вложил.

Он вышел из кухни и неожиданно принес гитару, на этот раз никакую не электрическую, а простую, шестиструнку.

Играл он здорово, колено шло за коленом, будто дерево ветвилось и ввысь росло. Когда закончил, на кухне собрались уже все, слушали замерев. Даже Вася не плакала.

– Двадцать пять колен, все фирменные, цыганские. – Мухин отложил гитару. – Ну что, голодом нас решили уморить?

Сели за стол, он действительно оказался, как сказал Мухин, а-ля рюс, никакой иноземщины, все из деревни, с земли.

Лихорадочно зазвонил звонок, компания оживилась, было уже ясно, что примерно их всех ждет. Но их ждало очередное потрясение.

Белка была с негром. Настоящим. Высоким детиной, стройным, по-негритянским меркам, вероятно, очень красивым. Черным, аж с синевой.

– Знакомьтесь, это Паскаль. – В Белке погибала примадонна. Ей бы всю жизнь на сцене свои фокусы показывать и триумфом наслаждаться.

Все заулыбались, загалдели, как грачи, негров у нас ведь очень любят, как родных. Мухин только был спокоен, видно, Африка даром не прошла. А на лице Антона застыло выражение глупого ужаса, как будто из его стиральной машины «ЗВИ» выползла змея. Себя в этот момент он явно не контролировал.

Паскаль улыбался, был галантен, немного говорил по-русски и никого тут есть не собирался. Вполне интеллигентным мужчиной оказался этот Паскаль.

Девушки за ним стали ухаживать, коверкая русский, старались объяснить названия блюд. Всех поразил Мухин, он вдруг перешел на французский, и они завели неспешную беседу, слегка притормаживающую, но вполне светскую.

Стечение обстоятельств – африканский гость очутился за столом между Антоном и Белкой, и Петя мог себе представить, что за скрытый поединок тут разыгрывается.

Наконец Паскаля накормили и даже напоили, с русского морозца это было сделать легко.

– Он аспирант ВГИКа, изучает режиссуру. Я ему немного помогаю, – стала рассказывать про своего друга Белка.

– Никогда не видел африканского кино. – Голос у Антона звучал фальшиво, немного по-петушиному. – Они, наверное, и классику будут экранизировать в свое время, как снимать научатся? Ну с «Отелло», предположим, все понятно. Но как они с «Гамлетом» поступят? Или с «Анной Карениной»? Она кинется под слона?

– Мне кажется, ножку пора вынимать, – строго сказала Вера. – Пересушим.

Антон пошел на кухню.

– Знаете, какое любимое развлечение у меня с ним? – Белка торжественно обвела всех взглядом.

Настя покраснела.

Паскаль улыбался и смотрел на Белку. Русский он, видимо, не очень еще понимал. В своем белом свитере с горлом он был хорош. Эдакий Снежок.

– Езжу с ним в обнимку в метро. Иногда сядем и пару кругов по кольцу навернем. Вот как Москву изучать надо! Я иногда, когда из вагона выходим, раскланиваюсь и его заставляю. Он, правда, ничего не понимает. Думает, этикет такой. Я боюсь, чтобы он как-нибудь в одиночку кланяться не начал.

– Хорош… Экземпляр, – одобрила Вера.

– До конца сие мне не известно, – честно призналась Белка. Антона не было, поэтому можно было смело раскрывать карты. – Он, когда в определенный момент хвост свой распушил, тут же получил от меня все инструкции, что можно, а что нельзя.

Паскаль сидел, продолжая улыбаться во все свои африканские белоснежные зубы. Ему было что рассказать на родине о таинственном Севере и загадочной русской душе.

Антон заковырялся, ножка не очень там у него разделывалась, он крикнул Веру. Та передала Васю Белке и ушла. Белка недолго думая бережно вложила младенца в руки Паскаля. Они прекрасно смотрелись, он строил ей свои африканские рожицы, она гукала от счастья: негров в своей жизни она еще не видела.

Все затаились, ждали Антона. Он внес барана.

Николай Васильевич наверняка что-то исправил бы в своей знаменитой финальной сцене, окажись он тут. Может, ввел бы в действие барана. Или негра.

1966

Глава 37

У Пети выпал зуб. Ни с того ни с сего. В ночь, на второе января. Не болел, не шатался вроде, зуб и зуб. А тут вдруг взял и выпал.

Мама его посмотрела и только головой покачала. Объяснять ничего не стала.

Петя расстроился сначала, а потом успокоился. Его особо не видно, жевать только стало неудобно, но ничего, можно и на другой стороне, дело привычки.

Зима была снежная, спокойная. Название года, вернее, его цифры Пете тоже нравились – 66-й. Только как-то все остановилось и не двигалось. Настю он видел все реже, она считалась в Большом уже восходящей звездой. Вернее, конечно, видел он ее так же, каждый день, вернее, каждую ночь. Но какая-то странная была эта семейная жизнь. Он стал опять появляться у Кати, они проводили тихие и похожие вечера, что-то друг другу рассказывали, редко куда-то выбираясь.

* * *

Кира похоронил мать и сразу взял отпуск, уехал в Тарту. Когда вернулся, пригласил Петю после работы пройтись.

– Помнишь эту историю про изъятие рукописей у Солженицына?

– Конечно.

– Теперь он прячется там, на хуторе. Книгу пишет, очень торопится. Боится, что не успеет, арестуют. Я в Тарту с одной девушкой познакомился, с Хели, она тоже филолог. Как-то она мне говорит: «Завтра повезу провиант профессору из Москвы». Я стал расспрашивать, что и как, может, знакомый какой. «Кто такой, не знаю, отец попросил раз в неделю продукты ему возить. Пишет, – говорит, – диссертацию, странный тип, привез разговорник и старается по-эстонски со мной общаться». Я к Лотману – интересно же, наверняка по нашей теме, может быть, он в курсе, съездить бы, познакомиться. Тот не стал юлить, тут же свел меня с ее отцом, сказал, что мне можно доверять. И если что, при необходимости со мной что-то и в Москву передать. В общем, выяснилось, что в начале зимы Солженицын сбрил бороду, с чемоданчиком в четыре утра тайно покинул свою квартиру и уехал в «укрывище», как он это назвал, надолго и без переписки, где бы его никто не знал. Тарту – практически заграница, неподалеку – деревушка Васула, а рядом этот хутор, где его и поселили. Хели к нему ездила по вечерам, сначала автобусом до деревни, потом три километра на лыжах. Солженицын ее встречал, поил чаем, принимал провиант и давал ей с собой готовую часть рукописей. Короче, я кое-что привез в Москву.

– Ты понимаешь, чем рискуешь?

Кира улыбнулся:

– Ничем я не рискую. Вряд ли меня за это свободы драгоценной лишат. А что с работы выгонят – сочту за благо. Но я все сделал осторожно. Кому-то там позвонил, потом мне кто-то, в итоге встретился с одним интересным типом по фамилии Копелев. Ему и передал. Спешка была, потому как нужно все было сделать до отъезда Бёлля из Москвы.

– А это кто?

– Писатель такой известный. Дам почитать.

– Значит, Солженицын в бегах? Вне закона?

– Да нет. До этого не дошло, может, и не дойдет. Он просто укрылся и пишет, чтобы все успеть. Хели мне рассказала про его режим работы, вот где интересно! Валится спать в семь вечера, в два ночи встает, к десяти утра вырабатывает дневную норму. Потом обедает, печь топит, «голоса» слушает. Дальше садится – и до шести опять.

– Его, наверное, уже не будут печатать?

– В «Новом мире» выйдет рассказ, и все. Твардовский с ним встречался напоследок, пытался ему объяснить, что наступают такие времена, когда не только печатать, даже имя его упоминать станет невозможно. Поссорились на глазах у всей редакции. Я теперь про Солженицына много чего знаю. Даже про завещание.

– На случай?..

– На случай внезапной смерти на Западе будет напечатано все и сразу. Если арестуют – с интервалом в три месяца, один текст за другим. В случае травли в прессе – по тексту в полгода. Он после изъятия рукописей жалобу написал в ЦК, Брежневу. Тот ее переправил в Генеральную прокуратуру. В общем, ему, судя по всему, отсрочку дали. Я так думаю, что шум поднимать не будут, на Западе он пока неизвестен, зачем лишнее внимание привлекать? Просто постараются как-то изолировать от общества, локализовать влияние на интеллигенцию. И подальше упрятать от иностранных журналистов. Короче, и ему нужно прятаться, и им нужно, чтобы он прятался. Тут их интересы совпали. Дай бог, не в последний раз.

Догуляли до «Площади Революции».

– Я тут, кстати, пока его материалы пристраивал, с одной девушкой познакомился, француженкой. Журналистка, свидание мне назначила.

* * *

Зима никак не заканчивалась, хоть уже и март подходил к концу. Они вырвались с Настей в кино, на «Войну и мир», в прокат вышла первая серия.

Впечатляло, конечно. Пленка широкая, 70-мм, знай смотри в разные стороны, главное, ничего не пропустить в батальных сценах. Война пошла хорошо, а с миром как-то не заладилось. И актеры хорошие, и костюмы, и интерьеры. А фильма не было. И Толстого не было. Впечатление, как будто ползаешь по поверхности какого-то необъятного шара, разные части ощупываешь, но ни внутрь не попасть, ни целиком не ощутить. Какой-то набор открыток из Эрмитажа.

А Насте все нравилось, ей было интересно смотреть на балерину Савельеву в главной роли, и Тихонов произвел на нее впечатление, зря он так терзался.

Фильм никак не заканчивался, как и зима. Все мело и мело, кадр за кадром. И заметало постепенно. Петя вдруг почувствовал абсолютную бессмысленность: и фильма, и зимы, и свою бессмысленность, всего того, что он делал последнее время. Тоже какой-то набор открыток. С кем-то встречался, что-то узнавал, важное и не важное, но целиком во что-то настоящее это никак не складывалось. Антон со своей новой жизнью, Кира с его Лотманом, Настя, без пяти минут звезда, Белка с Пушкиным-одесситом и даже Эдик, переживший нелепый крах великой затеи, – у всех у них что-то было. Катя ему сказала: «Болтаешься пока». Да, болтается. И никуда его ничего не выводит. И выведет ли? Есть ли вообще толк обо всем этом думать или просто махнуть рукой и жить, как другие живут?

Бондарчук в роли Безухова тоже маялся весь фильм. Может быть, со штангистом была и не совсем плохая идея.

Глава 38

На майские поехали на дачу, сажать картошку.

Переночевали в маленьком домике, натопив чугунную печку, все в одной комнате, наутро – за работу, к вечеру были еле живые.

Ужин – макароны с тушенкой и суп югославский из пакетиков. «Коленчатый вал» – водка, где шрифт на этикетке вверх-вниз, художник был явно с юмором. И разговоры пошли откровенные, на свежем воздухе, ясное дело.

Отец вспомнил, как отбивал мать у других женихов, ездил к ней на велосипеде каждый вечер в соседнюю деревню за двадцать километров, ее туда на лето из Ленинграда привозили. Как она его потеряла и не знала, что думать, а он в госпитале год лежал. Отец никогда не говорил Пете, как туда попал. Один раз только мама рассказала, что его самолет, а он штурманом был, уже заходя на посадку, просто упал: что-то там отказало. Весь экипаж погиб, а как он уцелел – неизвестно. С тех пор не летал – никогда и ни при каких обстоятельствах.

Мама вспомнила, как Петя родился, день в день, ровно через год после свадьбы.

– Ну а вы-то как? Когда нас порадуете? – спросил отец, он был человек прямой и считал, что имеет право это знать.

– Мы пока подождем, нам еще рано. У меня «Спартак» скоро. Может быть, даже в Америку возьмут. – Настя улыбнулась и стала рассказывать про свои последние новости в театре.

Петя, конечно, про Америку слышал, да и про «Спартак». Только о том, что они подождут, Настя ему еще не говорила. Хотя он и не спрашивал, разговоров на эту тему они как-то не вели. Ну хорошо, подождут, так подождут. И так хорошо, и этак.

Спать ложились рано, Петя вышел на секунду на крыльцо – там стояла мама и плакала.

* * *

Всё было закрыто, вернее, закрывалось, никуда не пускали, а повод отметить был. Все наконец увидели Настю в роли Избранницы, хоть и не премьерный спектакль, но все равно только-только пошел. Шуму вокруг было много, Стравинского у нас еще не ставили, эмигрант, да еще и музыка сложная, а тут сразу – «Весна священная». Собрались все, даже Белка не смогла это пропустить, прилетев на два дня из своей Одессы.

Настя сбегала в буфет, но там удалось ухватить лишь шампанского и пару банок красной икры, даже хлеб кончился.

– Можно ко мне домой, – предложил Кира, – пять минут ходу. Водку у швейцара возьмем в «Узбекистане».

– Нам домой нужно, – заупрямился Антон. – Ребенок ждет.

– Не выдумывай, ребенок уже пятый сон видит, – отмахнулась Вера. – Ну что ты мне знаки делаешь? Не волнуйся, у ее отца общий знакомый есть с твоим тестем, Морис Торез. Понятно? Царство Небесное.

Кира был с Мишель, так звали его француженку. Она уже полтора года работала в Москве, писала репортажи для «Юманите». По-русски говорила почти без ошибок, правда, с сильным акцентом. У нее были далекие русские корни, отец – убежденный коммунист, в общем, сюда она попала не просто так и не как враждебный элемент, скорее наоборот.

Выглядела она практически как модель: высокая, в брючном костюме, рубашка с аппликацией из больших сердец, челка, темные волосы до плеч – настоящая красотка. Она была немного старше Киры, года на три, а может, и на пять, пойди разбери, но это добавляло их красивой паре еще большего флёра.

Двинулись к Неглинке. Девушки впереди, за ними ребята.

– Ты хотя бы предупредил, черт, – не мог успокоиться Антон.

– Да не волнуйся ты, кому это сейчас нужно.

– Подписку давал? Она иностранка, всё. Обязан сообщить.

– Не буду я ничего делать, – отмахнулся Кира. – И скрывать не вижу смысла.

– Такую скрывать… – Петя замотал головой. – Точно никакого смысла.

– Я надеюсь, ты ей не говорил, где работаешь?

– Успокойся. Работаю в закрытой организации. Она привыкла к односторонней связи в рабочее время. Звоню ей из автомата у «Детского мира». Да ладно, не волнуйся ты. Хочешь, она для тебя «Интернационал» споет? На русском?

– В купальнике.

Дома у Киры было шаром покати. Два яйца и подсолнечного масла на донышке. Даже картошки не было. Мишель встала на табуретку, потянулась – тут у всех мужчин захватило дух – и достала с полки пакет с мукой. Было видно, что она неплохо тут ориентируется. Повязала фартук, и началось увлекательное представление «Красивая француженка печет блины».

Первые пять минут от нее невозможно было оторвать глаз.

– Вот видишь, прогрессивные девушки на Западе могут и кашу из топора в случае чего приготовить, – сказала Вера Белке. – Учись.

Белка слегка затаилась сегодня вечером, Мишель явно входила в разряд ее героинь.

– Меня бабушка научила. Еще она мне сказки ваши рассказывала: про лобок и рябую курочку.

– Про Колобок, – аккуратно поправил Петя.

На подоконнике лежали иностранные газеты и журналы, в основном на французском. Пока шло представление, Белка их непрерывно листала.

– У них теперь одна задача – красиво стареть. – Она отложила очередной журнал.

– У кого? – не понял Петя.

– У «Битлов». А то я их когда-нибудь сама из-за угла, как Фанни Каплан… – предупредила она.

Чувствовалось, что за ней не заржавеет.

– Да какая тебе разница, главное, чтобы музыку хорошую играли.

– Есть разница. Представь себе Колобка-старца. Или Буратино-дедушку. Захочется тебе про них сказку слушать?

Петя представил себе Колобка, заросшего седыми волосами, небритого и опухшего. Сколько еще он по дороге всякой всячины соберет.

Блины были готовы, пошли в знакомую Пете комнату. И икра пригодилась, и водка успела охладится.

Выпили за Настю, будущую приму, за Стравинского, за новый балет в Большом. Кира поднял бокал за Пушкина в Одессе и потребовал отчета.

– Живу на два дома, мотаюсь туда каждую неделю, – вздохнула Белка. – Вот-вот должны запуститься, пока делаем сами, что можем. Сева-то от жизни оторван, мне тут легче, в Москве, с кем нужно договориться. Вот оператора хорошего нашла, художника, почти все главные роли правильными артистами закрыла.

– Это все как редактор? – удивился Петя.

– Да я уже сама не знаю, кто я там. Делаю все подряд.

– О, так ты producteur, – догадалась Мишель. – Главная профессия в кино.

– У нас один продюсер, – объяснил ей Кира. – Государство. Мы все его добровольные помощники.

– А что же борода? Пьет небось? – спросил Антон.

– Он по творчеству, – не стала вдаваться в детали Белка.

– А скажи, Мишель, зачем ты из Парижа уехала? – задал бестактный вопрос Антон. – Безработица?

– Или за женихом? – высказала свою версию Вера.

Они с Антоном, видимо, обрели былую форму и снова превратились в два танка.

– С женихами я и там себя хорошо чувствую. – Мишель с улыбкой посмотрела на Веру и взлохматила Кире волосы. – И как журналиста меня в Париже любят. Просто захотелось посмотреть, как вы тут всё устраиваете. Вы же по-крупному играете, весь мир на вас смотрит.

– И что у нас такого, чего у вас не сыщешь?

– Говорит, что у нас фильмы медленные, – ответила за нее Белка. – Пока шли, разговорились.

В комнату вошел мужчина – видимо, Кирин отец. Петя его никогда не видел.

– А-а… – Он был краток. – Синеглазка пожаловала.

Сноха моя будущая, – объяснил он всем.

Он налил себе рюмку до краев, молча выпил, покрутил глазами, закусывать не стал. Видимо, эта рюмка была сегодня у него не в числе первых.

– Забери его от меня, умоляю, – попросил он Мишель. – Сил моих больше нет. Слишком умный стал. Думал, хоть работа его… скорректирует.

– Пап, иди спать, – попросил Кира. – Мы тут потихоньку.

Мужчина чихнул и ушел.

– А ты Кире про Париж-то рассказываешь? – продолжил свои расспросы Антон.

– Мишель – это посланец из другого мира, – признался Кира.

Они сидели с ней, обнявшись, Мишель лохматила ему волосы, он трепал ее за красивое ухо. Весь вечер он беспрерывно ею любовался: как она готовит, как сидит, как улыбается и даже как на вопросы дурацкие отвечает.

– Она мне и про Париж рассказывает, и про фильмы, и вообще про жизнь по ту сторону горизонта. Учу язык потихоньку.

– Приодела она тебя, – оценила ситуацию Вера. – Смотри только не спались на работе в шмотках этих.

– Это как… спались? – не поняла Мишель.

– У нас принято там одеваться спокойно, – объяснил Антон. – Академическая организация. И стрижки аккуратные приветствуются.

Кира украдкой покрутил пальцем у виска.

– Может, когда и я до Парижа доберусь, – вздохнул Антон.

– Если только с казаками, – оценила его возможности Вера.

* * *

Антона провожали в другой отдел. Теперь в его жизни должны были появиться зарубежные командировки. Собрались неподалеку, в ресторане «Берлин». Гуляли в основном сослуживцы, одни мужчины. Из посторонних подъехал только Мухин.

Его было не узнать, сам не свой. Ни шуток обычных, ни рассказов. Сидел, почти не пил, о чем-то своем думал.

– Ты что сюда приехал, печаль нам свою показывать? – не выдержал Антон.

– С того света я приехал, – мрачно ответил Мухин.

Компания собралась большая, было что обсудить, дела служебные, то-сё, всем было в общем-то не до Мухина, которого никто и не знал. Петя и Кира придвинулись поближе.

– Давай рассказывай.

– Да нечего особенно рассказывать. У меня чес нечеловеческий идет почти три года, как к Кобзону пришел. Иной раз по полтора месяца дома не бываешь, с самолета на самолет. Ну это ладно… – Мухин говорил медленно, слова не очень у него складывались. – Короче, в Алма-Ату прилетели, шесть утра, народу никого, там уже лето вовсю. Встречали на «Волге» и на «РАФике». Сначала Кобзон сел с нами в «РАФик» рядом с водителем, потом начальство уговорило его все-таки пересесть в «Волгу». Я сначала сидел за шофером, Эрик, наш пианист, спиной к двери, Мельников с контрабасом в конце. Дай, думаю, пересяду, рядом с водителем-то веселее. Пошел, дверь открыл, а сесть не могу, почему – не знаю. Я только гитару туда поставил и назад вернулся. Ехали очень быстро, километров сто двадцать в час, дорога пустая, внезапно на большой скорости на перекресток выезжает грузовик, «РАФик» врезается тем местом, где должен был я сидеть. Или Кобзон. Гитара в щепки. Мельников повредил обе ноги, Эрик потерял сознание, на нем вся одежда треснула, умер потом… Всех забрали в больницу, а мы с Кобзоном приехали в гостиницу, и тут в первый раз Кобзон выпивает стакан водки – до концерта, никогда этого не делал. В общем, ничего не соображаем, собрали местных музыкантов, как-то отыграли. Но гастроли-то надо продолжать… За три дня подлечили Мельникова, чтобы мог играть сидя. А я без гитары – погиб мой «Framus» смертью героя. Меня спас… – Мухин помолчал. – Если честно, я давно себе новую гитару приглядел. В Сочи, в ресторане, один француз играл, только просил за нее уж больно дорого – пять тысяч. Паша Леонидов, директор Кобзона, достал деньги, я слетал в Сочи и вернулся уже с новой. Вот такая история.

– У тебя аварии все серьезней и серьезней, – предупредил Антон. – В следующий раз твоя задача выжить в авиакатастрофе.

– Да пошел ты… – Мухин разозлился, но как-то потусторонне разозлился, видимо, до конца в себя он еще не вернулся.

– Самое время тебе, Мухин, новую жизнь начать. – Кира смотрел на него задумчиво. – Ты ведь по сути уже отлетел. Вот и проживи заново. В том же теле. Может, хватит тебе уже?.. Как там это у вас называется?

– Округлять.

– Может, хватит уже округлять? Джаз поиграй или еще чего.

– Да я же гитарист. Чего я еще сыграю. Ни волосатиков не люблю, ни джазменов наших доморощенных. Я вот тут записал недавно блюз «Юлина», с оркестром Людвиковского. Там Гаранян аранжировки делает, Зубов, Бахолдин, Чижик на трубе – в общем, высшая лига. Они приехали ко мне домой после записи, говорят, давай, старик, иди к нам в оркестр, лучше тебя нет. Я не пошел.

– Почему?

– Ну, во-первых, там только зарплата… Во-вторых, у них прекрасный гитарист, немец, Саша Бухгольц, тоже, правда, не импровизирует, но играет хорошо. Чего я буду дорогу перебегать.

Мухину, судя по всему, не хотелось сейчас вообще никуда перебегать.

Пора было отлавливать карпов, и Антон повел всех к круглому мраморному бассейну, по личному выбору повар зажаривал их особым образом в сметане. Нужно было разбиться на пары, из расчета один карп – два гостя.

Вернулись к столу, компания стала шумнее, градус веселья возрастал.

Антона провожали, как спортсмена или даже космонавта. Жизнь у него начиналась интересная, каждый, не раздумывая, променял бы свой стол в скучной комнате на возможность посмотреть мир. Пусть у него сначала соцстраны будут, вроде бы Чехословакия уже намечается, но потом-то, лет через пять – десять, ого-го.

Отдел, уже бывший, подарил памятный подарок – только что вышедший пятитомник Есенина. Антону Есенин нравился, вообще-то этот сомнительного нрава поэт долгое время находился в стране под негласным запретом, а тут его вдруг официально полюбили. Теперь стал вполне себе подарком от сослуживцев солидной организации.

Книги пошли по рукам, их стали открывать наугад и читать вслух, гадать ему на дорожку:

…И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что дышал и жил…

Антон кивал.

…Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие и благодать

Положи меня в русской рубашке

Под иконами умирать…

Тут он немного нахмурился.

…Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта – река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поет и про Чека…

Тут он уже не выдержал.

– Ну ладно, сдавайте мне Есенина, отнесу в машину, а то тут с вами за столом еще пару часов посидишь – все на свете забудешь.

Вторым подарком был миксер из ГДР, требовалась помощь все дотащить, и Петя пошел с ним. Антон открыл багажник своего «Москвича» – он наполовину был завален иконами.

Глава 39

В каком-то полусне прошло лето. Вернее, его Петя вообще не помнил. Мог про каждое лето своей жизни рассказать, а тут не за что зацепиться. Только руку порезал один раз сильно, а один раз до смерти испугался, когда Настю ночью на остановке не дождался. Поймал такси, поехал к театру, искал, потом домой позвонил на всякий случай, она уже там была. Просто на метро опоздала. Бывает.

С Антоном почти не виделись. Кира опять ездил в свою летнюю школу в Тарту, а теперь участвовал в какой-то научной разработке, вечерами то встречался с какими-то людьми, то сидел дома и что-то свое мудреное писал. С Мишель у них стало совсем все серьезно, она по-настоящему в него влюбилась и старалась быть рядом каждую свободную минуту. Перезнакомила его с разными интересными людьми, в основном творческих профессий, и теперь они бесконечно путешествовали из компании в компанию, где Кира открывал для себя другую Москву.

Осень пролетела так же быстро и по касательной. Как-то вечером, после работы, Кира неожиданно предложил:

– Поехали на Патриаршие? Прогуляемся, с Белкой увидимся. У тебя еще будет шанс заполучить «Мастера и Маргариту».

Петя об этой книге уже многое слышал, вернее, это была еще не книга, роман пока вышел в журнале, за которым охотилась вся Москва, записываясь в очереди.

– Мишель его сразу на редакцию заказала, сами мы быстро прочитали, теперь по рукам ходит. Белка мне на днях звонила, узнавала, могу ли я где достать. Вот, уже и прочитала.

Было холодно и неуютно, встали под фонарем. Откуда-то из темноты выплыла Белка.

– Ты специально мне здесь свидание назначил? Ну, где тут скамейка? Где масло разлили?

Вместо обычных брюк под мальчика на ней теперь была юбка ультракороткой длины и распахнутое пальто колокольчиком. Еще она отпустила волосы, с лета умудрившись сохранить загар.

– Привет вам от Севы. – Белка поймала их взгляд.

Достала из сумки сиреневые тетрадки, два номера журнала «Москва», и протянула их Кире.

– Держи. Хожу вот теперь, думаю целыми днями, – вздохнула она. – Пытаюсь разобраться.

Они двинулись вдоль пруда.

– Ну и что там у тебя в голове не сходится? – улыбнулся Кира.

– Знаешь, в моем представлении добро всегда было добрым, а зло – злым. – Белка была категорична. – Одно хорошо, другое плохо. Добро вечно борется со злом и рано или поздно его побеждает. По крайней мере, в книжках. И фильмах.

– Ну это только в наших.

– Ну да… На Западе с этим делом посложнее. Нас ведь как всегда учили? Зло – это неправильность. А Бергмана смотришь – ба, да вот оно, это зло, внутри каждого, это же часть меня, и будет со мной всегда, в том или ином виде. И с ума начинаешь сходить, когда понимаешь, что зло непобедимо. А тут как раз твой Булгаков подоспел. – Она кивнула на журналы. – И все стало складываться.

– И во что складывается?

– Я недавно перенервничала по работе, думала, с ума сойду, так скрутило-навалилось. И вдруг ощутила, просто физически ощутила, что все это в пределах моей маленькой человеческой коробочки. В моей маленькой скорлупе. А мир смотрит на меня так спокойно… И безразлично. Молчит…

Белка закурила.

– А у Булгакова Вселенная – вечная гармония. Все там сосуществует и друг друга дополняет. Добро и зло, свет и тень. Белое и черное. Получается, чтобы с миром сонастроиться, нужно просто его принять. Таким, как есть. Со всеми его тараканами и несправедливостями. В этом и будет твое счастье.

Кира наблюдал Белку с удивлением. И что-то еще было в его взгляде.

– Душа воплощается для счастья, – наконец ответил он. – Отдыхает себе в покое сколько надо, а потом – раз, берет себе новую дорожную карту, и вперед. Непонятно только, сама ли она выбирает, в каком человеке воплотиться и в какое время, или вслепую конверт распечатывает, а там… Батюшки святы, отец – пьющий лесоруб, мать – гулящая продавщица. Боливия, 1689 год. Но делать нечего, вперед, жить, горя хлебать, чтобы в конце концов счастливым стать. Впитывать, сколько можно, чувствовать. У меня порой впечатление, что я ресничка.

– Это как? – не понял Петя.

– Как будто мной сущее наш простой материальный мир ощупывает. Вот мы живем, а все наши ощущения, эмоции, каждый взгляд или встреча, любое переживание, самое незаметное, микроскопическое – все сюда пишется. – Кира показал на сердце. – Живем, копим, а в конце – раз, на убыстренной перемотке, все в общую копилку и отдали. Для этого, в общем, и живем. Грубо скажу, но человек курочек тоже выращивает, зернышками кормит, чтобы в конце концов скушать. Так и нас, видимо, кто-то там, наверху, по-своему имеет в виду. Поэтому важно всю свою жизнь впитывать, впитывать, чувствовать без конца, открываться. Когда человек в жизни какую-то схему для себя находит и чего-то достигает, у него есть соблазн остановиться. А чего дальше-то идти – и так все ясно. Ну и все. Чувствительность упала в десятки раз. А кому нужна ресничка, которая не чувствует? Спасибо, до свидания. Партия.

– Нет Кира, не реснички мы и не курочки, уж прости, – не согласилась Белка. – Мы-то мир творчески воспринимаем и переделываем. Стараемся, по крайней мере.

– У меня один раз видение было. Зимой как раз, в Тарту. Стоял под звездами и вдруг увидел три каких-то гигантских лепестка… Или не лепестка – три параболы-гиперболы, уходящие в бесконечность, пересекающиеся в одной точке. А там – искрит. Один этот лепесток – это мой духовный опыт, все мои бесчисленные воплощения, весь мой путь до сегодняшнего дня. Второй лепесток – бесконечно разматывающаяся вереница моих предков, и я, как человек, тоже на острие. Я такой, с таким набором генов и хромосом, характером, способностями… Третий лепесток – это среда. Тоже уходящая в бесконечность история страны, цивилизации, вообще Земли… И все это встречается здесь и сейчас, в этой точке, в этом месте, во мне самом – пересекаются несколько бесконечностей, и либо искрит, либо нет. Такая гигантская рулетка: вишенка, вишенка, яблочко.

– А надо, чтобы всегда искрило?

– Надо, Петя, надо. – Кира и Белка встали перед ним и заулыбались, как будто принимали его в пионеры на Красной площади.

– Поэтому, когда я слышу, как кто-то жалуется, что живет в сложное время в дурацкой стране, что вокруг все дебилы, нет возможностей, нет сил и так далее: диагноз простой: не искрит. И не будет.

Кира стоял сильный и красивый. Даже будто бы не Кира, а какой-то другой человек.

Вдруг всё стало ясно, все Петины открытки сложились в общую картину. Двинулись дальше, он даже отстал от них. Белка взяла Киру под руку.

* * *

Дошли до площади Маяковского.

– А где Мишель? – поинтересовалась Белка.

– Сдает материал, – вздохнул Кира. – Волнения среди крымских татар.

– Пошли поужинаем? – Она кивнула на «Пекин».

– Красиво живешь, богиня.

– Вы не понимаете. Там дешево, как в столовой. Если, конечно, знать, что брать и суп из акульего плавника не заказывать.

Поднялись на последний этаж, ресторан красивый, вид шикарный, набрали всего разного: грибы сян-гу фаршированные, вырезка говяжья с грибами, цветками хуан-хуа и бамбуковыми отростками, выпить взяли ханжу, китайскую водку на пробу. Несмотря на названия, было вкусно.

– Как с Антоном-то, видишься? – поинтересовался у Белки Петя.

– Верите – всего один раз, почти за полгода. Недели две назад позвонил, попросил к нему домой заехать. Пугал.

– Как это пугал? Для чего?

– Помните демонстрацию?

Петя почему-то вспомнил улыбающуюся Белку под Пушкиным и тоже улыбнулся.

– Вот и я ему улыбнулась, а он мне под нос документ: «Изменения в Уголовный кодекс». Специально для борьбы с инакомыслящими.

– С кем? – не понял Петя.

– Кто иначе мыслит.

– Погоди, это как? Мои мысли, как хочу, так и мыслю.

– За это, Петенька, теперь от одного до трех лет тюрьмы. За распространение в устной форме всяческих измышлений, порочащих наш строй. И за активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок.

– Постояла под Пушкиным, поулыбалась. – Кира как-то не очень серьезно на это реагировал. – Напомнила власти про собственную Конституцию. Теперь можно после этого не домой пойти чай пить, а в лагеря.

– Антон мне объяснил, что та демонстрация вполне себе мирная, даже добрая, в общем-то… Короче, то, что ее дали провести и не особо разгоняли, часть большой стратегии.

– Чьей?

– Вашей. Ну, то есть вашей прекрасной организации. Там у вас все заранее прекрасно знали. Отпечатанные приглашения на этот митинг месяца два по рукам ходили, по институтам разным, и у нас тоже, на «Мосфильме». Ходили и ходили, как приглашения на выставку. У меня в сумке до сих пор лежит где-то. Никто не отбирал, не запрещал. Дали этому случиться, а потом власть припугнули – видите, что происходит? Знаете, чем это кончается? Давайте мы уж постараемся, чтобы вы спали спокойно. В общем, цену себе набиваете.

– Особенно мы с Кирой.

– Ну ладно, это я так. Хотя Бог вас знает, чем вы там занимаетесь. – Она задумчиво на них посмотрела, и им вдруг стало не по себе. – Может, вы тут, со мной, такие шелковые и приветливые. Ой, лучше об этом не думать.

– Белка, спецслужбы в каждой стране существуют, мир так устроен. Государству нужно себя защищать.

– Это ты, Петя, так сам себя защищаешь, вернее, свое пребывание там. В общем, той демонстрацией создали прецедент, а потом письмо прокурору Руденко накатали, мол, введите, пожалуйста, изменения в статьи, а то пока закон бессилен. Изготовление-распространение листовок, участие в митингах – теперь это тяжкие государственные преступления. Так что перед вами отпетый злодей.

– Дай посмотреть, – попросил Кира.

– Что?

– Приглашение.

Белка порылась и достала вчетверо сложенный листок, затертый до дыр:

– Я теперь его принципиально не выкладываю.

Гражданское обращение

Несколько месяцев тому назад органами КГБ арестованы два гражданина: писатели А. Синявский и Ю. Даниэль. В данном случае есть основания опасаться нарушения закона о гласности судопроизводства. Общеизвестно, что при закрытых дверях возможны любые беззакония и что нарушение закона о гласности (ст. 3 Конституции СССР и ст. 18 УПК РСФСР) уже само по себе является беззаконием. Невероятно, чтобы творчество писателей могло составить государственное преступление.

В прошлом беззакония властей стоили жизни и свободы миллионам советских граждан. Кровавое прошлое призывает нас к бдительности в настоящем. Легче пожертвовать одним днем покоя, чем годами терпеть последствия вовремя не остановленного произвола.

У граждан есть средства борьбы с судебным произволом, это – «митинги гласности», во время которых собравшиеся скандируют один-единственный лозунг «Тре-бу-ем глас-нос-ти су-да над…» (следуют фамилии обвиняемых) или показывают соответствующий плакат. Какие-либо выкрики или лозунги, выходящие за пределы требования строгого соблюдения законности, безусловно, являются при этом вредными, а возможно, и провокационными и должны пресекаться самими участниками митинга. Во время митинга необходимо строго соблюдать порядок. По первому требованию властей разойтись – следует расходиться, сообщив властям о цели митинга.

Ты приглашаешься на «митинг гласности», который состоится 5 декабря с. г. в 6 часов вечера в сквере на площади Пушкина, у памятника поэту.

Пригласи еще двух граждан посредством текста этого обращения.

– В общем, Антона можно понять, конечно, он за меня волнуется. А может, больше за себя. Я ему, знаете, что сказала напоследок? – Белка мгновенно преобразилась, опять на сцену вышла прима. – Опасные, братец, у тебя портреты в доме висят. И книги, я вижу, ты выставил вызывающие. Чувствую, ты ведь сам внутренне поддерживаешь того, кто этот митинг организовывал. Он мне: «Ты что? Что ты мелешь?» – ну, как обычно. А я ему: «Организатор митинга – Александр Сергеевич Есенин-Вольпин, сын поэта. Математик, философ. Так что сними портретик его папаши, а то ведь не дай бог кто в гости зайдет, не то подумает. И накрылась твоя Болгария».

* * *

Решил заехать без звонка. Торопился, специально утром захватил Кирины журналы с «Мастером и Маргаритой», они с Настей быстро все прочитали.

Катя в дом его не пустила. Встретила в дверях, в своем большом коммунальном коридоре с лыжами и велосипедами, сказала, что не одна. Петя протянул ей журналы и извинился.

На вешалке висела модная дубленка. В прошлом году такую же подарила Антону его теща.

1967

Глава 40

– В ЗАГС? В наш, советский? – удивился Петя.

– Да какая разница, если мы тут расписываемся, я могу получить разрешение на выезд.

– Но ты же его никогда не получишь! Нам с тобой заграница по жизни не светит, у нас допуск.

– Да я и не хочу.

В жизни Киры произошел крутой поворот. Все вроде шло гладко, они с его француженкой особо над будущем не задумывались, казалось, так будет всегда. А потом вдруг она написала репортаж.

С Кириным отцом Мишель давно нашла общий язык. Тот после смерти матери стал чудить, выпивал, все никак не мог прийти в себя. На кухне между ними обычно разгорались развернутые политические дебаты, Кире не давали даже слово вставить. Однажды вечером отец долго не мог успокоиться, погиб космонавт Комаров, и он в деталях рассказал о том, что привело к этому трагическому результату. Новый «Союз-1» был совсем сырой, до этого было всего два запуска, и оба неудачные, корабль то взрывался, то горел. Тем не менее руководство приняло волевое решение – запускать. Близился Первомай, День солидарности трудящихся всей земли. Выбрали Владимира Комарова, у него единственного было высшее техническое образование, рассчитывали, что ему удастся справиться со всеми проблемами, которые могут возникнуть в полете. Сам Комаров трезво оценивал ситуацию и ясно представлял свои шансы. Перед стартом к спускаемому аппарату с ним поднялся Гагарин и был рядом, пока не задраили люк. В полете, когда стало уже понятно, что дело плохо, с Комаровым на связь вышел сам Косыгин. Разговора не получилось, космонавт лишь сказал напоследок: «Позаботьтесь о семье».

На следующий день Мишель написала резкую статью, где подробно все это описала. Во всем случившемся она винила перемены, происходящие в СССР, предупреждала, что наступают новые времена, которые ее очень разочаровывают, и она хорошо представляет, чем все это может кончиться.

Статью не напечатали. Ей тут же позвонил редактор из Парижа и предупредил: если все и дальше пойдет в таком ключе, ее отзовут назад. Ее точка зрения слишком радикальная и не совпадает с редакционной линией.

Кира был растерян и нервничал. Поделиться всем этим он мог только с одним человеком.

– Ну и ладно, – пожал плечами Петя. – Пусть теперь помягче пишет.

– Она врать не сможет, все эти игры не для нее. Короче, у нее выбор: уехать или остаться. Потерять меня или потерять себя как человека и профессионала.

– Да… Не очень весело.

– Ну вот, поэтому она считает, что единственный выход – увезти меня в Париж. Работу новую она себе быстро найдет, там у нее квартира, и для меня все постарается устроить. Если я согласен, тогда идем в ЗАГС и расписываемся. Нужно все очень быстро решать.

– Настойчивая. Хочет тебя в норку свою утащить.

– Просто она слишком меня любит.

– А ты ее?

– Я ее тоже люблю. Не знаю, может быть, не так сильно, но я очень хочу быть с ней. От таких женщин не отказываются.

– И что ты собираешься делать?

– Даже если на секунду забыть, где я работаю и то, что у меня допуск, мне всё равно до конца не ясно… С одной стороны, я хочу уволиться и не заниматься больше теми вещами, которые приходится делать последние два года. Это я твердо и давно решил. Да, мне нравится Франция, мне нравится Париж, мне хотелось бы там пожить. Но с другой стороны, мне не очень понятно, кому я там нужен и чем мне заниматься. Я ведь уже встретил Лотмана, я прекрасно понимаю, что для меня теперь в жизни самое важное. Для филолога-слависта Тарту сейчас – это мировая столица. Никакой не Париж.

– А почему ты ей сразу не сказал, что тебе отсюда не уехать? Что ты в конторе работаешь?

– Не знаю. Надеюсь на что-то. У меня всё в жизни как-то устраивается в нужном направлении.

* * *

В мае перетряхнуло на работе. Семичастного сняли стремительно, в обед приехали из ЦК, зачитали постановление, и все. До двух часов ночи он паковал вещи в кабинете. В курилках говорили, что поводом для его увольнения стало невозвращение дочки Сталина Светланы Аллилуевой, та уехала в Индию хоронить мужа и не вернулась. Вот-вот в Америке должны были опубликовать ее воспоминания. Но это был всего лишь повод.

Эра «комсомольцев» в органах закончилась.

Пришел Андропов, Петя о нем уже кое-что слышал. Говорили, что умный, интеллигентный, джаз любит, стихи сочиняет. Говорили уважительно, но настороженно. Повидали за последнее время всяких.

Вскоре состоялось большое совещание, Андропов выступил с докладом, в котором определял свою позицию. Некоторые вещи Пете очень понравились, и он готов был подписаться под каждым его словом.

Например, вот что он говорил о вере в чело века:

…Что значит быть на высоте требований? Это значит… уметь воспитать в себе и пронести через всю жизнь такие высокие качества, как честность, чуткость к окружающим, умение видеть в людях не только плохое, но и хорошее. Об этом важно помнить, так как в нашей работе часто приходится сталкиваться с изнанкой жизни, самыми неприглядными ее чертами. Все это у людей нестойких может породить известный перекос в мировоззрении, в характере и в отношении к человеку. Для нашей работы такой перекос – дело недопустимое. Чекист без веры в человека, видящий во всем одно только плохое, – это плохой чекист.

Запомнились Пете и его слова о скромности:

Эта работа дает нам немалые полномочия и в то же время она в определенной мере закрыта от публичной критики, довольно легко зазнаться, утратить трезвое, критическое отношение к себе. Вот почему надо быть особенно бдительным. Вот почему скромность есть и всегда будет у нас одним из важных критериев оценки работников.

* * *

Позорную операцию «Хрущев» тут же свернули, кто-то сказал, что тему с реабилитацией Сталина тормознули на самом верху, после того как европейские компартии предупредили, что очередного зигзага они не выдержат. Делать было нечего.

В конце мая зашевелились и сами отделы, началась реструктуризация. Андропов вызвал Филиппыча, поговорил с ним и поручил разработать концепцию, а потом и сформировать новое управление по защите существующего строя – от внутренних противников и их внешних управляющих. Название у управления было громоздкое и маловразумительное: «Пятое управление по борьбе с идеологическими диверсиями». Филиппыча он сделал заместителем начальника.

Филиппыч тут же стал набирать людей, встречался с кандидатами, с каждым подолгу беседовал, причем для него особой роли не играло, был ли это оперативник со стажем или вчерашний студент. Он собирал таланты, безошибочно определял в людях их способности и перспективу, учитывал характер и интересы, а потом умело использовал каждого как составную часть своего пазла.

Сначала он поговорил с Кирой. Ему он предложил поработать в первом отделе, который должен был заниматься творческой интеллигенцией. Нужно было изучать настроения людей, причем задача ставилась амбициозная – превзойти открытые социологические центры в ценности информации. Метод добывания ее на социологическом языке назывался включенным наблюдением, на языке чекистском – агентурным проникновением. Информация должна была быть более точной, более объемной, она должна была предвидеть развитие любой негативной ситуации. Общение с творческими людьми на их же языке, умение вызывать доверие, располагать, знать все их проблемы, вплоть до финансовых и бытовых. Ориентироваться в эффективности поощрений, как моральных, так и материальных. И главное – делать это увлеченно и с удовольствием, чувствуя свою глубинную правоту и важность задачи. Иначе какой тут резонанс может возникнуть с творческими личностями: когда ты сам не увлечен, как ты сможешь увлечь других?

Кира подходил идеально. Интеллигентен, образован, умен, располагал любого свой улыбкой. Его все любили.

Думал он недолго. Вернее, он совсем не думал, просто взял тактическую паузу до конца недели.

* * *

Потом Филиппыч встретился с Петей:

– Ну что, не протух там за два года?

– Если честно, еле держусь.

– Да я вижу все. Весь ваш блеск исчез… былой. У меня для тебя особое место. Я вообще давно тебя выгуливаю, из всей вашей троицы ты для меня самый понятный и важный. Если дураком не будешь, сделаю из тебя человека. Вот я сейчас строю «пятерку». Как ты думаешь, что это?

Петя не нашелся что ответить, и так все ясно по названию.

– Это инструмент влияния на социально активных людей, Петя. В первую очередь. Мне нужно влиять на тех, кто хочет раскачать страну. Мне инструмент нужен, социальный инструмент, который предупреждал бы обо всех возможных опасностях для государства. А потом бы их нейтрализовывал. Слышал такое имя – Тард?

– Нет, не слышал.

– Социолог французский. Он придумал такую штуку – «социальный контроль масс». Контроль поведения людей в рамках определенных общественных институтов. Подчинение человека определенной социальной группе. У американцев все строже, они дальше пошли: ввели понятие санкций, физических или идеологических, для тех, кто нарушает групповые или общественные нормы. Мы тоже как-то должны найти свои принципы, у нас ведь социализм, будем действовать в рамках здравого смысла.

– Пока мне не очень понятна задача, – честно признался Петя.

– Наше управление – это управление социального контроля. Мониторить настроения, выявлять лидеров-организаторов антисоветских акций. Влиять. На них самих, на то поле, которое они создают вокруг себя. Разрушать оппозицию и лечить раненых – того, кого с пути успели сбить. Смотри, что я придумал.

Филиппыч взял лист и начал рисовать.

– Чтобы изучать настроение интеллигенции, нам нужно понять, чем дышат лидеры общественного мнения. Нам нужно определить некий круг, в две тысячи человек, в который войдут все самые мощные и авторитетные – в искусстве, в литературе, в образовании, в науке… Которые влияют на всю интеллигентскую среду. Петя, ты мне нужен как аналитик, не удивляйся. Я оценил ход твоих мыслей и с КВН, и с битлсами. Будешь сидеть на потоках, анализировать, изучать процессы и выявлять тенденции. Будешь в самом что ни на есть солнечном сплетении страны понимать любой ее вздох. Мы должны их понимать, Петя. Просто понимать. Нет в этом ничего зазорного, наоборот. Это же наша закваска, это эссенция для страны. Власть должна понимать, что владеет ее лучшими умами. И делать выводы. Будет глупо обходиться без всего этого. Ты знаешь, как хорошо, что мы всю эту чертовщину последних лет пережили в комитете. Пришел умный человек. Честный. Петя, ты нам подходишь.

* * *

Пирожковая давно закрылась, Петя сидел с Кирой на скамейке напротив цирка. Кончилось представление, мимо уже прошли взволнованные и веселые люди, а они все сидели и молчали.

В первый раз им нечего было друг другу сказать.

Днем Кира пошел отказываться, его задача была повернуть все так, чтобы Филиппыч сам понял – Кира не про это. В Комитете шло большое сокращение, и он всерьез рассчитывал под него попасть. Но вышло все по-другому.

Филиппыч сначала покивал, да, мол, насильно мил не будешь, ему нужны только увлеченные сотрудники, а потом вдруг сделал ход конем:

– Ну тогда езжай во Францию.

Кира лихорадочно соображал, что к чему.

– Ну что ты испугался, я давно про твой лямур все знаю. Пока мне это не мешало, наоборот, пригодилось бы. – Он весело посмотрел на Киру. – Столько ты людей интересных узнал. Ну раз так, давай собирай вещи. Девка она хорошая, бойкая, за ней там будешь как за каменной стеной. Поможем тебе устроиться, работу найдем. Сам понимаешь, иногда придется выполнять для нас деликатные поручения. А тут мы тебя вроде как уволим, попадешь под сокращение. Все сделаем быстро, раз у тебя там горит.

Кира был в ужасе. Он вдруг понял, насколько все теперь серьезно.

Филиппыч положил перед ним лист бумаги:

– Пиши заявление. С понедельника ты свободен. – Филиппыч вздохнул. – Или наоборот.

* * *

Кира тут же набрал Мишель, через час они встретились в кафе. Кира пока сам не понимал, что делать, и с ходу сказал:

– Мишель, я работаю в КГБ.

– Шутишь.

Кира достал удостоверение.

Она побледнела:

– Почему ты это от меня скрывал? – Ей стало тяжело дышать. – Зачем? А сейчас, когда мы обсуждали наш отъезд, почему ты молчал? Ведь все же ясно… Зачем ты играл со мной в кошки-мышки?

– Я не мог тебе этого сказать. И сейчас не могу. Но говорю.

Она молча встала и ушла.

* * *

– Мы больше с ней не увидимся. – Кира смотрел в одну точку.

– Откуда ты знаешь?

– Я ее знаю.

Они еще долго сидели под звездами, как два лунатика.

– Позвони ей. Хочешь, я с ней поговорю? Все ей объясню. В конце концов, если она тебя любит, женитесь и живите здесь.

Кира наконец вышел из оцепенения:

– Мне что, в отдел кадров в понедельник идти, просить назад зачислить? Бред. Меня уволили. В связи с сокращением штатов. Все. Я никому ничего не должен. Невеста моя сбежала. Завтра уеду к Лотману.

К ним наклонился проходящий мужчина:

– Ребята, папироской не богаты?

– Мы не курим, – покачал головой Петя.

И тут же узнал клоуна, которого когда-то встретил на кухне у Гарина. Тот его тоже узнал, оглянулся по сторонам, состроил свою знаменитую ухмылку и рассказал анекдот:

– Один мужик стоит на трамвайной остановке и хохочет.

Его спрашивают: «Чего вы смеетесь?» – «Да я кондуктора обманул, взял билет и не поехал».

Клоун подмигнул и зашагал по бульвару.

Глава 41

Кончалось лето, Кира вернулся в Москву. Никто его не тревожил и не искал, он немного успокоился и решил устроить запоздалую отходную в пирожковой. Можно было, конечно, и нормально куда-нибудь пойти посидеть. Но он уперся, сказал, что место должно быть не чужое, такое, где они за эти пять лет что-то успели сделать и почувствовать.

Он даже пригласил Мухина как талисман и в какой-то степени соучастника их творческих исканий. Еще он позвонил Белке, просто захотел ее видеть.

Пирожковые феи их узнали, заулыбались и с пониманием отнеслись к водке, разливаемой под столом. Казалось, они совсем не менялись, все те же движения, все те же загадочные слова на языке восточных сказок.

Гуляли пока втроем, Мухин играл концерт, Белка просто опаздывала.

Антон стал расспрашивать про «пятерку», Петя подробно рассказал про разговор с Филиппычем, про солнечное сплетение, про круг в две тысячи человек, про то, что ему предстоит теперь сидеть на потоках, изучать настроения и мысли, анализировать, а потом готовить справки наверх.

– Старик, да тебе повезло несказанно! – Кира разволновался. – Перед тобой будет великий цитатник дня. От самых светлых умов. Ну где ты еще так время ощутишь, на вкус попробуешь? В какой программе новостей тебе это скажут? Ты же другим станешь, они тебя вытянут! Может, не до своего уровня, но все равно вырвешься из того, в чем пока буксуешь, и дальше пойдешь. И вообще, я не вижу ничего плохого в том, что мнение этих двух тысяч будет услышано, изучено и взято на вооружение сильными мира сего. Ты хоть понимаешь, что на тебя серьезная миссия возложена?

– Какая миссия?

– Если власть и интеллигенция не могут сами договориться, значит, им должен кто-то помочь. А то ведь в какой-то момент ее вообще перестанут слышать. И слушать.

– Ну а ты сам, что тогда свалил? – поинтересовался Антон.

– Мне другое предложили. Всю эту руду для Пети добывать. С агентурой работать, взращивать, холить и лелеять. Поливать, как нежные цветы. Присматриваться, выявлять взгляды, помогать, практически другом становиться. А потом – рапорт Филиппычу, разрешение на агентурную работу, вербовка, и вперед. Присвоение псевдонима, с кем-то без доку ментального оформления, с кем-то вообще только устно. Встречаться пару раз в месяц на конспиративной квартире, а если условия не будут позволять – на улице, в туалетах… Представляете меня в этой роли?

– Ты был бы в этой области гений, Кира, уж извини, – сказал Антон.

– Страна меня потеряла.

Выпили за потерю.

– Ну а что Мишель? – не выдержал Петя. – Ты ей звонил?

– Когда вернулся, попытался ее найти. Бесполезно. Уехала. Позвонил в корпункт, выпросил у них ее парижский телефон.

– И что?

– Не стала со мной разговаривать.

Кира держался легко, как будто ничего не случилось.

– Переживу как-нибудь. Накрывает иногда, но сейчас уже реже. Тарту помог.

– А что вернулся-то?

– Жду место, Лотман обещал за год все решить. Сейчас пока устроюсь к себе на кафедру.

Появилась Белка. Именно появилась, как тень, взгляд застывший, бледная, под глазами круги. Руины, а не Белка. Подошла и встала, ни на кого не глядя.

– Что? – испугался Антон.

Она только глотнула воздух.

Антон обнял ее, она тут же расплакалась.

– Ну что ты?.. Что случилось?

Белка замотала головой:

– Фильм…

– Что фильм?

– Закрыли.

Налили полстакана водки, заставили ее выпить.

– Почему закрыли? Рассказывай.

Белка стала понемногу приходит в себя.

– Окуджава.

– Что Окуджава?

– Не нравится им теперь.

– Кому?

– Начальству нашему. Стал вызывать сомнения… Сволочи. Вызвали Севу, надавили. А он всё сдал. Всё. И фильм, и команду. Я не понимаю, он же не такой, он борец, как он мог?

– Значит, такой. – Антон был суров. – Говно, а не мужик. Видно было сразу, слабак и пьянь. Влюбилась в него как дура и любовью все глаза свои залила.

Белка опять зарыдала.

– Хватит сопли разводить. Снимешь еще сто фильмов. С кем-нибудь другим.

Она замотала головой. Наконец опять понемногу стала успокаиваться.

– Бросили ему кость. Теперь будет снимать заказную документалку про черепах.

– Бабки всё. Куда без них, – вздохнул Антон. – Тебе самой нужно сейчас впрячься как следует, вон как Кира. Только это поможет. Что там у вас в индустрии?

– С французами подписали соглашение, будем совместные фильмы делать. – Тут Белка заметила Киру: – А где… Брижит Бардо?

– Уехала.

– Ну и дурак.

– Я в курсе. – Кира улыбнулся. – Зато оставила нам анекдот в копилку. Французский.

К: Мужчина делает предложение:

– Дорогая, выходи за меня замуж.

– О, любимый, я так счастлива!

– Только у меня будет три условия.

– Конечно, милый.

– Во-первых, у нас в доме всегда должна быть еда. Днем – обед, вечером – ужин, не важно, когда я приду, с кем, голодный или нет, все должно быть на столе.

– Я согласна, милый.

– Во-вторых, в любой момент ты сама должна быть готова к выходу – за десять минут собраться, нарядиться, накраситься и быть самой красивой.

– Конечно, дорогой.

– Ну и в-третьих, не спрашивай меня ни о чем. Когда бы я ни пришел, сколько бы ни отсутствовал, дело есть дело, ты понимаешь.

– Мой милый, я тебя так люблю, конечно! Но у меня тоже будет одно маленькое условие.

– Я слушаю тебя, дорогая.

– При любых обстоятельствах, что бы ни произошло, что бы ни случилось, в десять часов вечера у меня секс.

– У нас началась борьба с фестивальными фильмами. – Белку понемногу отпустило.

– Это как?

– Начальство решило, что это очередное зло и вредительство. Что мы этими фильмами угождаем Западу. Не для народа своего снимаем, а стараемся им понравиться, мол, мы хорошие, похвалите нас.

– Так оно и есть. – Антон решил немного пошебуршить кочергой в Белкиной топке.

– Подумай головой. Мы эти призы запросто берем, уже к ним привыкли. Канны, Венеция. Это что, для страны не важно?

– Так, может, они специально там программу поддержки открыли, – высказал свою версию Антон, – чуть что в нашем фильме не так, чуть он вразрез со всеми нашими нормами идет, они ему раз – «Золотого Льва».

– Было собрание, так на нем Тарковскому оправдываться пришлось за «Иваново детство». Мол, «Золотого Льва» не просил, сами дали. Дурдом. А сейчас его новую картину потихоньку гробят.

– «Страсти по Андерю»? – кивнул Кира. – Я читал сценарий в «Искусстве кино».

– Фильм уже Госкино принят. А сейчас муть началась. Говорят, что слишком все безысходно: грязно, уродливо, – короче, приговор вынесли: фильм антирусский, порочит Россию. Досними, говорят, Куликовскую битву.

– Мы с Верой по Золотому кольцу тут недавно ездили, в Суздале были. Интересно, – оживился Антон. – По плану у нас следующим летом Соловецкий монастырь, его как раз восстанавливают. Слышали, Общество охраны памятников открыли? Наконец-то все храмы-монастыри в порядок приведут.

– Я с ним в троллейбусе ездила, – задумчиво сказала Белка.

– С кем на этот раз? – вздохнул Антон.

– С Тарковским. Когда училась, у нас был троллейбус, мы его вгиковским называли. Через всю Москву ходил, от Поклонной до ВДНХ. Пока едешь, всех встретишь, всё узнаешь. Как нулевая пара. Он уже заканчивал тогда, на дипломе был. А один раз сажусь в троллейбус, а по нему крылатая фраза гуляет: «Вася, смени облик!» Какой такой Вася? Оказалось, накануне в институте партийное собрание было, разбирали Шукшина за пьянку и драку в общежитии. Герасимов ему говорит: «Вася, тебе надо сменить все, начиная с облика. Ты не парень в кожанке и в сапогах, ты должен стать интеллигентом, Вася. И брось ты актерские эти свои упражнения, это дешевый хлеб и дешевая слава».

Решили тоже сменить облик. Действительно, хватит уже всех этих интеллигентских замашек, разлили по полной «губастого», как сказал Антон, все стаканы доверху. Белке – треть.

– Я так и не могу привыкнуть, что теперь в субботу на работу не надо ходить, – признался Петя. – Так что имеем полное право потерять человеческое лицо.

В начале весны вдруг объявили в новостях, что страна отныне переходит на пятидневку и будет отдыхать два дня в неделю.

– Давайте за субботу! – предложил Кира. – Будет теперь у нас свой советский шабат.

– Евреи что творят! – Антон крякнул и смачно закинул в рот кусочек пирожка с капустой. – Прут и прут. Быстро они египтян перемололи. Нет теперь для нас государства Израиль.

– А ты переживаешь, – не глядя на него, сказала Белка.

– А что мне переживать-то?

– Ну как же. Дочь родил, Василисой назвал, а оказалось, что она еврейка.

Антон переменился в лице. Постоял, пожевал, взял свой портфель и вышел вон. Повисла пауза.

– А почему она еврейкой оказалась? – не понял Петя. – Антон что, не отец?

– Да отец, отец. – Белка уже переживала, что не то ляпнула. – Мне Вера просто как-то рассказала, что мать у нее еврейка наполовину, по бабке. Сначала она просто Антону не говорила об этом, дел-то… Не в Третьем рейхе живем. А потом, когда его пунктик узнала, язычок прикусила. Недавно что-то там у них случилось, ну, то ли в гости кто-то из родственников приехал, какие-то фотографии смотрели за столом. Ну и получил братец для себя откровение. Искала его Вера всю ночь, из дому ушел. Но наутро явился. Теперь ему есть о чем подумать.

Петя хотел было пойти за Антоном, но тот вдруг сам вернулся, как ни в чем не бывало. Встал рядом, стараясь не смотреть на Белку. Взял еще пирожок.

Пришлось налить еще.

Закуска заканчивалась, тянули последние, с курагой, откусывая по маленькому кусочку.

– Ты прости меня, Антоша. Я тебя очень люблю. – Белка опять куда-то стала проваливаться.

– Ты чего прощаешься-то? – Антон еще не отошел. – Помирать собралась?

– В каком-то смысле я уже померла. – Белка посмотрела в окно. – Давайте за Шпаликова? – предложила вдруг она.

– Он, что ли, помер?

– Жив. Только страдает очень.

– Пьет, наверное, не просыхая, а потом страдает.

– Он в Ленинграде фильм свой показал – «Долгая счастливая жизнь». Снял в первый раз как режиссер. Освистали.

– Зрители?

– Киношники.

– Фигню, значит, снял.

– За фигню ему бы не дали первую премию в Бергамо. Тут все ему – порежь финал, порежь… Ну сколько можно, ну плывет эта баржа бесконечно, и сидит там девка, на гармошке играет… А Антониони за этот финал стоя ему аплодировал. Нет, дело не в фильме, просто не могут ему простить… «Я шагаю по Москве».

– Почему? – удивился Петя. – Классный фильм.

– Посчитали, что после «Заставы» на компромиссы пошел. Мол, скурвился Шпаликов.

– Гадюшник у вас там, – усмехнулся Антон.

Белка подняла стакан, они уже перестали стесняться и пили в открытую.

– Тост у меня. – Она посмотрела на Киру. – В этом фильме мужик сбегает от неслучившейся любви, едет в автобусе. В сценарии примерно так было написано: «Он не знал еще в эту минуту, что самое важное в его жизни уже произошло». Вот я хочу выпить за то, чтобы никто из нас никогда про себя не мог это сказать!

В это момент появился Мухин:

– Ну что вы тут за детский сад устроили, елки-палки! Дочки-матери в пивной! Воспитательница уже на ногах еле стоит. Водку пьете, не таясь. Хоть бы бутылку под стол убрали.

Бутылку убрали, потому как сразу ее разлили, Мухина нужно было срочно спасать, он был трезвый и злой. Достали новую, Белка сходила еще за пирожками, а потом села на подоконник и заснула. Налили штрафную. Наконец Мухин отодвинул от себя тарелку:

– Я теперь цыган.

Он, видимо, хотел произвести впечатление и ожидал какой-то иной реакции, но все стояли тихо и с пониманием смотрели на него.

– Я вам серьезно говорю. Я цыган. Теперь с ними играю.

– Ну это ты брось. – Кира улыбнулся и почему-то погрозил ему пальцем. – Цыгане только с цыганами играют. Это даже я знаю.

– Я им тоже говорю: «Я не цыган, я Мухин!» А они мне: «Ты сам ничего не понимаешь. Ты белый цыган. Иди к нам».

Мухин налил сам себе еще, выпил и теперь смог подробно рассказать свою историю:

– Играю я как-то в ВТО концерт с Кобзоном, вдруг ко мне за кулисами подходит Коля Волшенинов, вы его не знаете – великий музыкант. Цыган, естественно. Поет со своей женой Радой песни в дуэте. А у меня с Кобзоном номер есть, я цыганочку венгерскую играю, ну как на новоселье, помните? В общем, Коля подходит и говорит: «Иди ко мне работать. Мне одному трудновато». Пришел я к нему домой знакомиться. Дом новый, на проспекте Калинина, квартира шикарная. В серванте за стеклом бутылка коньяка стоит – «КВ». Я ему: «Коля Волшенинов?» А он: «Мне ее космонавт Комаров подарил, сказал: „Вернусь – выпьем“. Вот погиб, а бутылка стоит». Ну мы с ним коньячку попроще за знакомство приняли, потом Волшенинов говорит: «Сыграй мне, Мухин». Я стал играть ему романсы, но не кобзоновские, а те, из детства, которым меня воры во дворе учили. Волшенинову понравилось, он взял свою гитару, а она у него старинная, краснощековская. Два грифа, на одном, как полагается, семь струн, на другом – четыре басовых, звучат, как арфа. Стали играть вместе, он говорит – ты пока свои штучки пижонские убери, играй просто аккомпанемент. И тут – бац! Верите – у нас все совпало! В мгновение. Он кричит: «Рада, иди сюда, послушай!» А сами играем, остановиться не можем. И романсы его совсем другими становятся, я же на шестиструнке, а цыгане на них не играют, поэтому по-другому все складывается! Так весь вечер за гитарами и просидели, он вел, я ловил. Показал мне секретную ноту. Цыганскую.

– Их всего семь. Какая из них? – спросил Антон. – Конкретно.

– Конкретно это между нот.

– Антон, неужели ты еще не понял? Твоя математика не может описать бесконечность. А музыка может! – Кира уже сам, похоже, готов был ее описать.

– Заболел я. Не могу без нее.

– Без кого, Мухин?

– Без музыки цыганской. Понимаешь, Петя, она, как джаз, только древняя. У меня уже стало получаться. Одна цыганка тут про меня сказала, а я язык-то их понимаю немного: «Он играет, как мой брат». Ко мне уже молодые приходят, перенимают, я им показываю свои штучки, а то же они варятся в своем котле. Я, главное, что понял – это про тишину.

– Это как?

– У них тишина в музыке звучит. Древний все-таки народ! А настоящий музыкант не должен бояться на сцене тишины, понимаешь? Она у него звучать должна!

Не очень Петя это пока понимал.

– Настоящая музыка между нот, между звуков. Эти зависания, паузы едва уловимые. В них все раскрывается. Ноты – это так, пограничные столбы, которые просто умело расставляешь.

– Бесконечность, – повторял свое Кира. – Смерть Кощея на кончике иглы.

– Говорят, что цыганская манера – это играть «по певцу». Он делает паузу – ты молчишь. А в этих паузах весь смысл. И либо ты чувствуешь, либо пошел… – Мухин выругался.

– Я ведь тоже цыганом становлюсь, Мухин, – задумчиво сказал Кира. – Уезжаю в цыганские края. В Тарту.

Глава 42

Пошли смотреть праздничную иллюминацию, все говорили, будет что-то особенное. Петя с Настей давно вместе не гуляли, чтобы вот просто так пройтись по Москве рука за руку. Поехали на проспект Калинина, его только что официально открыли, и он, конечно, впечатлял сразу – такой Москвы Петя еще не видел. Слева стояли дома-книжки, которые построил архитектор Посохин, вдохновившись передовым шведским опытом. Все они стояли без света, горела только часть окон, образуя огромную надпись вдоль всего проспекта: СССР. Дома эти в какой-то момент отдали под министерства, которых становилось все больше, и их нужно было куда-то пристраивать. Поэтому от двухэтажных квартир быстро отказались, все срочно перепланировали, сделав на этих этажах кабинеты министров и их заместителей с высоченными потолками. Многочисленные кафе на первых двух этажах закрывались в обед для обычных посетителей, и кормили исключительно министерских работников.

Петя прочитал, что под Калининским проспектом есть еще один, подземный, по нему к магазинам и кафе на грузовиках подвозят продукты, чтобы по ночам не тревожить местных жителей. Во всех домах были скоростные лифты, передовая система вентиляции и кондиционирования. Еще Петя узнал, что в прошлом году парижский центр архитектурных исследований присудил создателям «Нового Арбата» Гран-при, несмотря на то что в Стокгольме уже существовал подобный комплекс – Hötorget buildings.

Все последнее время вокруг 50-летия Революции стояло сплошное жужжание, в какой-то момент Пете даже плохо стало. Юбилею Октября посвящали всё: конфеты, передачи, фильмы, стихи, улицы, победы в спорте и запуски в космос. Дошло до того, что странным казалось то немногое, что никак не было связано с Великим Октябрем. Тут же по этому поводу появились бесчисленные анекдоты, через которые легко угадывалось отношение людей к происходящему.

По Калининскому гуляла толпа, не сказать что плотная, но все радовались, ощущая себя как на экскурсии в каком-то городе будущего. Ждали салют, из невидимых репродукторов звучала музыка. Это Петю вывело из себя окончательно.

– Вот скажи, Настя, хоть кому-то нужны все эти марши и песни, спетые идиотскими голосами, где нет ни музыки, ни смысла, один пафос? Где один сплошной Ленин, превращенный в языческое божество. Будь он жив, каково было бы ему слушать всю эту белиберду? Причем в этих песнях врут все: и те, кто их пишет, и те, кто делает вид, что их слушает, врут даже те, кто их утверждает, для них это как рецепт комбикорма утвердить для поросят – есть-то все равно не им. Театр! Начинается театр, Настька, государство-театр! Все с радостью расхватали роли, и вперед. Не живут, а спектакль играют, как только из дому выходят.

– Петька, ну что ты злишься, все это схлынет, вот увидишь. Ну перегнули немного, просто перестарались от радости. Ну посмотри, красота-то какая!

Петя подумал, как могло бы это быть лет пять назад. Тогда молодежь бы шла с гитарами, что-то свое пела, наверное, и лица были бы другие, и улыбки. А какие – другие? Петя задумался и никак не мог себе этого разъяснить.

Рядом гуляли люди, улыбались, но не было ощущения, что они празднуют что-то свое.

Вот на Новый год – другое дело, там свое. И тогда, на 9 мая, когда у них с Настей свадьба была, там тоже у людей свое было, такое свое-свое – сокровенное и с болью. А тут… Пришли посмотреть, праздник вроде общий, но в душу не заходит. Как на экскурсию или на аттракцион – ой, здорово, смотрите! Вроде есть чем гордиться, но до конца не получается, потому что с тобой на другом языке говорят – все эти лозунги, песни чудовищные. С теми, кого любят и кому доверяют, так не разговаривают. Ну и в ответ – да, улыбаемся и даже «ура!» кричим, но наше «ура!» примерно такое же, как ваши марши.

Перешли на другую сторону по подземному переходу, вчера торжественно открыли кинотеатр «Октябрь» – самый большой в Москве. По всему его фасаду шла мозаика, очень красивая, цвета, фактура… Но опять же рабочие с винтовками и красноармейцы, все тот же бред.

В голове всплыла почему-то лекция Лука, когда он говорил об опасности «жать на одни и те же педали». Он предостерегал от передозировки смешного, приводил в пример сборники блестящих острот из мировой литературы, читать их было абсолютно невозможно, они тут же надоедали и вызывали отторжение. Лук ссылался на четырнадцатую лекцию академика Павлова, где речь шла об опытах с длительно подкрепляемыми условными раздражителями. Если тюкать непрерывно, и тюкать в одну точку, очень быстро к этому привыкаешь и перестаешь замечать.

Страна была явно в передозировке. От революционной тематики началось несварение. Интересно, читал кто-нибудь из тех, кто все это устроил, академика Павлова? Или хотя бы Лука позвали на консультацию.

В кино попасть не рассчитывали, шла премьера «Анны Карениной», но они удачно подошли, в этот момент сняли бронь, а они как раз оказались у кассы.

Оставалось еще минут пятнадцать, вышли еще раз на Калининский, и тут начался салют. Детей вокруг взяли на руки, все стали кричать и махать руками, было красиво – небо разноцветное, гирлянды вдоль проспекта и дома эти современные, такой отдельно взятый Стокгольм в центре Москвы. По крайней мере, таким его Петя и представлял. Но голова от всего этого шла кругом, что-то не складывалось, и от этого Пете в какой-то момент даже стало стыдно. Тут Настя дернула его за руку:

– Петя, смотри, наш Паскаль!

В светлом пальто, высокий и красивый, неподалеку стоял их африканский знакомый и тоже радовался, кричал, как ребенок. В руке у него был красный флажок.

Почему-то захотелось его обнять, даже непонятно почему, родной он был какой-то, из прошлой жизни. Он им тоже обрадовался, по-русски уже говорил прилично, правда, с акцентом.

– Может быть, и у нас когда-нибудь так будет… – Он был очень взволнован происходящим.

Тут выяснилось, что Паскаль тоже пришел в кино, они поднялись по лестнице, и, перед тем как войти в зал, Петя не выдержал и спросил:

– А ты тоже хочешь Анну Каренину поставить? Там у себя?

– Почему ты так решил? – удивился Паскаль.

Но когда начался фильм, Петя долго не мог сосредоточится на том, что происходило на экране. Все герои, все сцены почему-то представлялись ему именно такими, какими они были бы в фильме Паскаля, снятом в далекой Африке.

Абсурд на улице порождал абсурд, в какой-то момент Пете показалось, что в темноте вокруг него тоже сидят африканцы, и он даже осторожно посмотрел на Настю.

* * *

Когда они ехали на метро домой, Настя вздохнула и сказала:

– Скучный ты стал, Петя.

В первый раз так сказала.

* * *

Под Новый год к Кате приехал ее грузин. Неожиданно, как снег на голову. Сказал, что не может без нее, погибает, что поставил родителям ультиматум: либо она переезжает к нему в Тбилиси, либо он к ней в Москву. Подождал ровно сутки, сел на самолет и прилетел. С одним портфелем. Родители нашли его быстро, позвонили, сказали, чтобы забирал ее и возвращался назад, они согласны.

Катя быстро улаживала все дела, увольнялась с работы, собирала какие-то вещи. Звонила всем, чтобы не искали.

Петя приехал, чтобы попрощаться и забрать Кирины журналы. Она была одна, в квартире появился незнакомый запах – то ли с кухни пахло какими-то специями, то ли еще чем. На кровати стояли два больших открытых чемодана – сборы шли полным ходом.

– Послезавтра утром летим.

– Не страшно?

– Теперь уже нет.

– А почему?

Катя взяла со стола журналы:

– Тут нашла. Она открыла заложенную страницу и протянула Пете.

«Все будет правильно, на этом построен мир».

Проводила его до двери:

– Позвони Вере, расскажи все. Я вас всех на свадьбу приглашу.

– А сама что? Это же твоя подруга!

Она лишь улыбнулась:

– Погоди.

И вынесла ему зубную щетку.

1968

Глава 44

К концу 1967 года всю структуру Комитета наконец реорганизовали, многих уволили, говорили, что всего сократили шесть тысяч человек. Андропов потребовал от «пятерки» первых результатов уже через три месяца, поэтому времени на раскачку не было.

На потоках было дико интересно. Круг из двух тысяч лидеров мнений практически был определен, и сам по себе этот круг впечатлял. Многих Петя знал – артисты, писатели, о некоторых немного слышал, – были и те, чьи фамилии Пете ни о чем не говорили, в основном эти люди входили в сферу науки и образования.

Работа захватила, и ее было очень много. Существовал, конечно, нюанс, с которым Петя до конца не мог смириться. Это метод сбора информации, которая к нему приходила.

Одно дело, когда общаешься с человеком напрямую и он тебе говорит открыто то, что думает. А тут ведь было «агентурное проникновение», вокруг каждого из уважаемых и авторитетных людей формировался тайный круг агентов-информаторов, которые ловили каждое его слово и передавали куда надо.

Петя, конечно, старался об этом не думать – работа есть работа, да, такие вот реалии. Цель – важная, а средства… Такие, какие есть. Он часто вспоминал разговор с Кирой по поводу своей миссии, и это сильно его подбадривало.

Конечно, чтобы видеть настроения и процессы в стране, работали и с другими источниками: научными институтами, социологическими центрами, изучали прессу, теле– и радиоэфир – все это Пете было давно знакомо, только задача теперь ставилась иная.

В какой-то момент даже вспомнили про анекдоты – как индикатор настроений это было далеко не лишним.

Осенью заработал новейший телецентр в Останкино, наконец включили телебашню, самую высокую в мире. Через какое-то время появилась еще одна, четвертая, программа. Передачи и фильмы там были очень интересные, начался негласный эксперимент, который они не раз обсуждали у себя в отделе: «телевидение повышенного интеллектуального уровня». Иными словами, элитное телевидение, нужно было влиять и пропагандировать, но делать это тонко, на ином уровне, для иной аудитории. Это тебе не «армянское радио».

Вскоре появился и анекдот по этому поводу.

Ввели четвертую программу телевидения. В первый же день гражданин сел к телевизору, включил первую программу и увидел, что по ней выступает Брежнев. Переключил на вторую – снова Брежнев. На третью – опять Брежнев. Переключил на четвертую. Там сидит полковник КГБ и грозит пальцем: «Допереключаешься!»

* * *

Первого января в эфир вышла новая передача – информационная программа «Время». В начале красивая заставка, музыка запоминающаяся, современная студия, репортажи. Форма была хороша, вот только к содержанию сразу возникли вопросы. Петя сразу вспомнил неживые марши на проспекте Калинина, тут тоже повеяло мертвечиной, картина жизни в стране давалась какая-то перекошенная, как будто всех нужно было немедленно в чем-то убедить, но с аргументами явно были проблемы. Язык – неживой. Информация – необязательная, высосанная из пальца. Непонятно, кто говорит непонятно с кем. В своем «солнечном сплетении» он видел: совсем по-другому живет страна и о другом говорит.

* * *

Пете попался на глаза материал в газете, который его взволновал и встревожил. Он был про КВН, вернее, про его скорую гибель.

Петя заказал подборку статей на эту тему. Она его тоже мало порадовала.

«Сегодня в КВН сталкивают профессиональную оперетту со студенческим капустником. В КВН возникло два трудно совместимых стиля – „богатый“ и „бедный“, эстрадный и самодеятельный… Всё неуклонно стремится к хорошо подготовленной эстраде, где сама борьба команд становится составной частью программы», – писали «Известия».

«За прошедшее время изменилась сама атмосфера вокруг КВН – она стала нервознее и многозначительнее. Неизмеримо выросла важность победы, ее теперь не только добиваются в борьбе, ее тщательно готовят», – рассуждала «Литературка».

Еще больше взволновала его статья самого Акселя, там были написаны вещи, которые тот предвидел еще давно:

«Мне кажется, что произошла подмена основной задачи: теперь Клуб – прежде всего добротная развлекательная передача… Театрализация возводит заново ту стену, которая отделяет сцену от зала и которую мы так активно начали ломать почти 10 лет назад. Чем больше КВН становится театром, тем меньше в нем признаков Клуба.

Что потерял КВН? Скорее же потерял не КВН, а зрители: они потеряли на экране живого и веселого, знающего, умного, находчивого, современного парня, утратили атмосферу непринужденного веселья в Клубе, где все друзья».

Пора было идти в Телетеатр.

* * *

Команда МИСИ ему сразу понравилась, еще на приветствии, они вышли под звуки полонеза в потертых фраках – видимо, одолжились в театральных костюмерных – и стали поднимать тосты за «старый стиль»: все происходило в канун Старого Нового года. Они выпили за жюри, чтоб судило «по старому стилю» – то есть справедливо; за строителей, чтоб строили «по старому стилю» – качественно и красиво; наконец, за КВН «по старому стилю» – чтобы он оставался живым.

Следующим был конкурс «домашнее задание», нужно было подготовить устные выпуски стенгазет.

Капитан МИСИ многозначительно объявил:

– Рапортуют наши ударники!

Появились двое – дылда и коротышка. Один встал к микрофону, другой рядом, с большим турецким барабаном, колотушкой и медной тарелкой.

– К Старому Новому году наш коллектив… – начал рапортовать дылда.

Коротышка ударил в барабан:

– Бух!

– Мы вдвое…

– Бух-бух!

– И даже… втрое…

– Бух-бух-бух!

– Конечно, были у нас кое-где отдельные…

– Тук-тук-тук… – Коротышка тихо постучал палочкой.

– Но, воодушевленные успехами, мы обязательно…

– Бух-бух-бух-бух! – Тут коротышка принялся что есть силы лупить в барабан.

– А если постараться, то мы…

– Бух-бух-бух-бух-бух-бух!.. – Казалось, еще чуть-чуть – и барабану придет конец.

– И вот тогда наступит окончательный…

– Бздынь! – Все накрылось медной тарелкой.

Петя уловил какое-то движение среди камер, брюнет с седой прядью, стоящий позади жюри, заволновался и куда-то исчез.

Петя повеселел, передача пока еще жила, может быть, не благодаря, а вопреки. После игры он наудачу зашел за кулисы – захотелось познакомиться с ребятами. Команда МИСИ не могла еще отойти от победы. Рядом стояло телевизионное начальство: тот самый брюнет, беспокойная женщина и мужчина интеллигентного вида.

– Что же вы творите? – волновалась женщина. – Этого же не было на репетиции.

– У нас и барабана не было, подвезли в последний момент, – оправдывались победители. – А что, не смешно, Бэлла Исидоровна?

– Завтра нам всем будет смешно, – мрачно сказал мужчина. – Получим по шапке за ваше вольнодумие.

– «Дело ударников» – как звучит? – подмигнул ему брюнет. – Ну всё, теперь в обязательном порядке будете прогонять все сценки с полным реквизитом.

Начальство явно не производило впечатление душителей.

Петя познакомился с капитаном, рассказал ему про свои встречи с Акселем и «бригадой создателей», тот, в свою очередь, пригласил как-нибудь зайти к ним в гости, в клуб на Спартаковской, где они готовятся к играм.

В гримерную вошел коротышка с барабаном. Он никак не мог успокоиться, чувствовал, наверное, что инструмент скоро отберут, поэтому ходил по кругу и периодически продолжал в него бить, пугая окружающих.

Потом он зачем-то увязался провожать Петю, стараясь идти с ним в ногу. Они так и шли по пустым коридорам и лестницам под гулкое барабанное эхо.

* * *

Наконец состоялась премьера. «Спартак», музыка Хачатуряна. Это была уже третья версия балета, впервые его поставили в Большом лет десять назад. Современную постановку с нетерпением ждали, и она действительно поражала своей новизной и размахом.

Изначально Насте обещали главную партию, Фригию, и она долго ее репетировала. Но в какой-то момент вывесили приказ – кто на какую роль утвержден. Насти в первом составе не было. Вернее, она была, но только среди «пастушек». А еще через месяц режиссер почему-то решил перебросить ее в «куртизанки». Фригию танцевала ее подружка, Наташа.

Для Насти это был удар. Долгое время она даже ничего не говорила Пете, переживала все сама. Обмол вилась об этом лишь накануне, перед премьерой.

Она выделывала свои па в прозрачной тунике, соблазняя императора Красса, а Петя смотрел на нее и думал – его ли это Настя? Сегодня ночью он обнимал ее, когда ей не спалось. А теперь она на сцене. Крутит, крутит свои фуэте, а потом, глядишь, сорвется – и улетит в космическое пространство…

После спектакля пошел к служебному входу, дорожка знакомая. Там он встретил Наташу, та выходила счастливая, с целой охапкой цветов. Поздравил, она ему улыбнулась и почему-то застеснялась.

Появилась Настя, она шла вместе с каким-то мужчиной средних лет в строгом костюме и распахнутом финском пальто, держа огромный букет роз.

– Познакомься, это Анатолий Петрович. – Она была возбужденная, не отошла еще от спектакля. – А это мой муж, Петр.

Рука у мужчины была крепкая. «Русский лес» – Петя сразу определил одеколон. Как у отца. Взгляд спокойный, пронизывал насквозь.

– Ну, я пойду, не буду мешать. Примите еще раз мои поздравления, Анастасия Ивановна.

Он поцеловал ей руку, кивнул Пете и был таков.

* * *

Петя столкнулся с Мухиным в дверях. Сам он уже уходил, а тот только приехал к Гарину, который по-прежнему снабжал их самой новой музыкой.

Мухин почему-то вывел Петю на лестничную клетку:

– Я тут твою видел. На одной цековской даче.

Петя не понял:

– Кого?

– Настю. Мы там играли с Волшениновыми.

– Она там танцевала?

– Наверное, танцевала. Только, когда я играть вышел, она за столом сидела. Рядом с одним типом. У меня глаз наметанный на эти дела. Загуляла баба.

Петя куда-то провалился.

– Ну ладно. – Мухин хлопнул его по плечу. – Будь мужиком. Не ты первый.

* * *

Настя его вопросу не удивилась:

– Ну и что? Ты не забыл, я ведь танцую в Большом. Или думаешь, все самотеком придет? И гастроли – Америка, Англия – и новые партии? Петя, таковы условия моего успеха. Я в пастушках до старости не хочу ходить.

– В куртизанках.

– Пойми, сейчас у нас балет – не просто балет. Это и валюта, и пропаганда, и дипломатия, к нам всех высоких гостей на спектакли возят, чтобы потом сговорчивей были. Мы – важная часть успехов и достижений страны. Но мы же, Петечка, как солдаты на службе. Чуть что – под ружье. Ты посмотри, «Лебединого озера» в репертуаре на ближайшие два месяца нет, а как только кто-нибудь важный из-за рубежа пожалует, всех, кто в спектакле задействован, немедленно из-под земли в Москву, на сцену. В отпуске ты, беда у тебя или праздник – никого не волнует. Ты думаешь, мне все эти кремлевские мероприятия нравятся? Приезжаешь к одиннадцати, ждешь, сидишь в комнате, лишний раз, прости, в туалет не выйти, потом куда-то ведут, в руке пропуск, выходишь танцевать, так эту бумажку в пачку прячешь, не дай бог потеряешь.

– Это мне все понятно. Я про другое. Что ты там еще в пачку прячешь. Про закрытые дачи.

– Глупый ты. Ты даже представить себе не можешь, как у нас там все работает. Банка с пауками.

– А мне что делать? Смотреть на это?

Настя замолчала.

– Помнишь, меня после «Геологов» к руководству вызвали? Сказали, что решили сделать ставку, спросили еще раз, готова ли я. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Сейчас уже нет.

– До тридцати восьми не рожать. Либо семья, либо карьера. А ты мне накануне предложение сделал.

– Сказала бы сразу.

– Не смогла.

– А откуда этот взялся? «Русский лес»?

– Это потом уже, когда в КДС заниматься стала, с ним познакомилась. Вернее, он приходил, разговаривал, а я так, улыбалась просто.

– А кто он?

– Служба протокола, на нем все иностранные делегации, приемы, кого как рассадить в театре… Ходил и ходил. А я улыбалась и улыбалась. Пока не вывесили приказ. Он меня застал тогда в слезах, спросил, чем может помочь. Я все рассказала.

– Ему рассказала… А мне ничего. Ну все, хватит. Забираю тебя из этого гадюшника.

Настя покачала головой. Была она сейчас далеко-далеко.

– У каждого есть выбор. Я свой сделала. Через неделю она улетела в Америку.

Глава 45

Май вселял надежду. Казалось, мир немного сошел с ума. В Америке все шло к тому, что победит Роберт Кеннеди, младший брат убитого президента. Его называли «голливудским Бобби», так он умел располагать, толпы по всей стране скандировали: «Бобби, поцелуй меня». В своих выступлениях он выступал единым фронтом с Сахаровым, вряд ли зная о его существовании:

«Мы не считаем простое продолжение экономического развития и бесконечное накопление собственности ни тем, что должно быть целью всей нации, ни тем, что может удовлетворить отдельную личность. Мы не можем измерить национальный дух с помощью „среднего показателя Доу-Джонса“, а национальные достижения – с помощью валового национального продукта. Ибо за ним стоит загрязнение атмосферы, он складывается из уничтожения лесов, где растут секвойи, он растет вместе с производством напалма и ядерных боеголовок… Он повышается в результате выхода на радио и на телевидение программ, которые прославляют насилие, чтобы продавать товары нашим детям.

И коль скоро валовый национальный продукт включает в себя все это, есть и многое такое, что в него не входит. Он не учитывает здоровье наших семей и наших детей, уровень образования, который они получают, ту радость, которую они испытывают во время игр. Ему также безразличен уровень порядочности и безопасности на улицах. Он не учитывает ни красоты нашей поэзии, ни прочности заключаемых браков, ни честности чиновников… В валовом национальном продукте не измерить ни остроты нашего ума, ни смелости, ни мудрости, ни учености, ни жалости, ни нашей преданности родине. Короче говоря, он служит мерой всего – кроме того, ради чего стоит жить…»

Мир хотел меняться. Все те, кто хотел протестовать, видели, как это нужно делать, включая телевизор. Телевидение вдруг тоже стало другим, появилась спутниковая трансляция, и теперь материалы для эфира не нужно было везти самолетом с одного континента на другой. Весь мир видел происходящее в прямом эфире. Еще одним поворотным пунктом стала многоразовая видеопленка. До этого репортажи снимались на 16-миллиметровую кинокамеру, которая обычно стояла на треноге, много не наснимаешь, лимит. А тут можно было разгуляться, и в эфир стало попадать все больше и больше живых кадров. И самое важное, телевидение стало играть роль не только в распространении информации, но и в формировании представления о ней.

По всему миру шли демонстрации. Складывалось даже впечатление, что они проводились ради съемок – отличная фактура, динамика, эмоции, даже если протестовать выходило пятьдесят человек, главное, чтобы они заполняли кадр. А если в дело вмешивалась полиция, начиналось вообще первоклассное зрелище, и хоккей был не нужен.

В Америке забурлило с двух сторон. Беспорядки на расовой почве привели к тому, что там всерьез стали готовиться к войне. В Лос-Анджелесе стоял вопрос о приобретении полицией бронемашин с пулеметами 30-го калибра, в Чикаго для нее купили 11 вертолетов, обучили 11 000 полицейских обращению с тяжелым вооружением, заготовив 150 000 боекомплектов патрон.

Война во Вьетнаме приносила еще больше проблем: было убито 15 000 солдат, в месяц призыв составлял 48 000 молодых людей. Обычно от призыва прятались в Канаде, но иногда бежали прямо со службы, получая политическое убежище в Швеции. В месяц на войну тратилось 2–3 миллиарда долларов, и амбициозная программа «Великое общество» президента Джонсона с масштабными социальными преобразованиями была отложена на неопределенное время.

Телевидение делало свое дело. Правительство потеряло контроль над общественным мнением, люди увидели жестокость во Вьетнаме и вышли на улицу. В Нью-Йорке несколько десятков тысяч демонстрантов прошли от Центрального парка до здания ООН. В Париже в День влюбленных 100 000 человек скандировали: «Америка, долой!» В Западном Берлине четырьмя днями позже на Кудамме состоялось крупнейшая антиамериканская манифестация, кричали там по-футбольному: «Хо-Хо-Хо-Ше-Мин!» – и предлагали американцам либо разобраться с собственным империализмом, либо убраться из города навсегда.

В Америке ежемесячно волнения охватывали порядка тридцати университетов, но и школы не отставали: в Бруклине несколько сот старшеклассников заняли все школьные помещения, включили пожарную сигнализацию и требовали их лучше кормить и чаще устраивать танцы.

В Испании студенты выступали против Франко, на 38 дней Мадридский университет был закрыт. В Бразилии протестовали против диктатуры. В Японии требовали вывода из страны американской военщины. В Варшаве устроили демонстрацию после запрещения пьесы «Дзяды» Адама Мицкевича. В Праге учащиеся университета прошли через старый город с лампадками и свечами – общежитие не очень хорошо освещалось и там было холодновато. В Эквадоре студентам показалось, что плата за проезд слишком высока.

Но в Париже творилась что-то невероятное. В начале мая президент де Голль ввел в столицу отряды сил безопасности, вот-вот должны были начаться переговоры по Вьетнаму с участием всех конфликтующих сторон, в город съехались журналисты со всего мира. Конфликт между студентами и полицией разрастался с каждым днем: булыжники, слезоточивый газ, 60 баррикад, в какой-то момент руководство сил безопасности перестало контролировать своих сотрудников, и началась бойня.

Включились телекамеры, пошли репортажи на весь мир, где в прямом эфире журналисты заливались, как футбольные комментаторы.

В этот момент профсоюзы Франции объявили всеобщую забастовку. Все встало. К концу мая бастовало 10 миллионов человек.

Некоторые ответственные политики всерьез заговорили о революции.

Де Голль срочно уехал в ФРГ, говорили – договариваться с французскими военными, которые там дислоцировались.

Вообще, его не очень-то любили. В Европе, по опросу англичан, в числе главных преступников XX века он держал твердое второе место, уступая лишь Гитлеру и сильно выигрывая у Сталина. Да и во Франции у него было достаточно врагов, он достал из-под сукна закон 80-летней давности, по которому за критику президента, устную или письменную, легко можно было получить до трех лет тюрьмы.

Сам он был твердо уверен, что все происходящее – международный заговор. Только никак не мог определиться, кто его финансирует – ЦРУ или Израиль.

В зарубежных изданиях все происходящее в мире объяснялось примерно одинаково – первобытным нигилизмом. Писали, что у современной молодежи есть только одна цель – разрушение.

Никто не мог припомнить ни одного периода в истории, когда расхождения между поколениями достигало такой силы.

Глава 46

Пришел момент – это было сразу после майских, – когда Петя смог наконец сказать себе: да, я в солнечном сплетении, я на потоках, я в нулевой точке. Случилось это неожиданно, вдруг пришли мысли удивительной точности и силы. Неведомой для Пети концентрации, как будто бы все, чем он мог заниматься в ближайшие десять лет, ну или хотя бы пять, случилось сразу. Как снег на голову.

Что было тоже очень важно – эти мысли пришли не через агентурные потоки, человек, их выразивший, обращался напрямую к власти, к советским гражданам и просто к людям доброй воли всей земли.

Это была статья в самиздате, машинописная копия появилась в отделе через агентурную сеть, но это было уже не так важно.

Автор сразу определял дискуссионный характер своей работы и предлагал все это открыто обсуждать, сам называя ряд ее моментов спорными.

Его фамилия Пете была знакома, А. Д. Сахаров, он был в числе «двух тысяч». Ученый, работавший в научно-технической сфере.

Что для Пети еще было очень важно – по сути дела эта статья была про Небесный Стокгольм. Как-то в последнее время этот призрачный город исчез из Петиной жизни, растворился, может, из-за Кириных суждений, может, из-за Нового Арбата. Но тут выходило, что именно Небесный Стокгольм является для человечества единственным выходом, иначе его ждет гибель.

В статье Сахаров выдвинул два тезиса. Первый был о разобщенности, которая неотвратимо вела к термоядерной войне. Тут автор очень подробно и профессионально описал, что современный трехмегатонный заряд стоит копейки, количество этих зарядов в ближайшее время достигнет невероятного числа, можно будет запросто, причем несколько раз, уничтожить все живое на земле. И подчеркнул неотвратимость массированного ракетного нападения.

Разобщенность вела к неизбежному голоду в слаборазвитых странах, он называл даже примерную дату трагедии: 80-е годы. Предлагал ввести 20-процентный налог на развитые страны, чтобы те подтягивали бедных.

В конце концов разобщенность вела к оглуплению человечества: на Западе – от влияния массовой культуры, у нас – от бюрократического догматизма.

Сахаров назвал любое действие, увеличивающее эту разобщенность, безумием, а любую проповедь о несовместимости мировых идеологий или наций – преступлением.

* * *

Второй тезис был об интеллектуальной свободе, потеря которой вообще лишала смысла человеческую жизнь, и, по мнению Сахарова, именно интеллектуальная свобода была ключом к перестройке всей государственной системы в интересах человечества.

Для начала это была свобода получения и распространения информации, как в международном масштабе – доступ к зарубежной печати и туризм, – так и внутри страны. Знать себя самих, не жалеть денег на всяческие социологические и экономические исследования, причем не бояться программ, которые выходят из-под государственного контроля, иначе можно поддаться соблазну избегать неприятных тем.

По сути это было тем, чем занималась «пятерка». Вопрос был только в том, куда уходили эти данные и как ими пользовались. По крайней мере, общественным достоянием это не становилось. Возникал вопрос – почему? Знать себя – вполне логично и оправданно для любого народа в любой стране.

Интеллектуальная свобода была, по мнению Сахарова, немыслима без свободы непредвзятого и бесстрашного обсуждения, свободы от давления авторитетов и предрассудков.

Эта тройная свобода мысли сразу подвергалась тройной угрозе: опиуму массовой культуры, трусливой и эгоистической мещанской идеологии и догматизму бюрократической олигархии с ее излюбленным оружием – идеологической цензурой. Тут автор сразу предлагал принять закон о печати и информации, положение дел с цензурой в СССР зашло в такие дебри, что просто либеральные постановления ничем помочь уже не могли. Нужно было ясно и навсегда прописать, что можно, а что нельзя.

В части, которую Сахаров назвал «Основой надежды», он задавал простой и справедливый вопрос: сравнивая капитализм и социализм, о чем сразу будут думать люди, оценивая привлекательность социализма? О человеческой солидарности, которая пришла на смену тезису «человек человеку волк»? О нравственной привлекательности труда? Или об ограничении интеллектуальной свободы и фашизмоподобных режимах культа личности?

Сахаров сравнивал в первую очередь нравственные факторы, по остальному – уровню жизни, развитию производительных сил и прочему – между капитализмом и социализмом, по его мнению, устанавливалась вроде бы как ничья.

На вопрос «Кто сильнее?» он отвечал, приводя пример с двумя лыжниками.

«…В начале соревнований один из них, в полосатой майке, находился на много километров впереди, но сейчас лыжник в красной майке вплотную приблизился к лидеру. Что можно сказать об их сравнительной силе? Не очень много, ведь бег двух лыжников происходит в разных условиях: «полосатый» прокладывает лыжню, а «красный» – нет (читатель понимает, что эта лыжня символизирует то бремя технического и организационного риска разработочных издержек, которое ложится на страну, лидирующую в технике). Можно лишь утверждать, что исключено очень большое различие в силе двух лыжников, и ничего кроме».

Сахаров объяснял изначальное отставание не следствием социалистического пути, а трагической случайностью, войной и залечиванием ран.

Назвал плюсы: по его мнению, это были природные ресурсы и эффект лыжни – мы вовсю пользовались проверенными находками и решениями.

Определил и минусы – в первую очередь усталость народа от всего пережитого. Ну и, конечно, заметил, что, догоняя в одном, что перестало уже быть приоритетным в США, например в черной металлургии, мы безнадежно отстаем в другом и в ближайшие десятилетия точно не приблизимся. А это было как раз все самое новое: автоматика, вычислительные машины, нефтехимия, вообще – передовые технологии и исследования.

В итоге, оценивая «кто кого», он выводил осторожную формулировку: с одной стороны, доказана жизнеспособность социалистического пути; с другой – нет основания утверждать, что капиталистический способ производства тупиковый, худший и ведет к обнищанию масс. А если развитие при капитализме продолжается, не стоит ждать, что он в отчаянии и безысходности, как загнанный в угол зверь, набросится на нас с какими-то военными авантюрами. Зачем ему это? Все это и является основой мирного существования, и, как следствие этого, мы должны взять курс на длительное сближение.

В противном случае всех нас ждет гибель.

* * *

Мысли были простые и ясные. Петя несколько раз прерывался, ходил по комнате, смотрел в окно.

Сахаров философски размышлял, что нет одного без другого, нет капитализма без социализма, конкуренция между ними привела к невиданному прогрессу в XX веке. Капитализм породил социализм, но социализм совсем не должен теперь силой его разрушать – в конце концов, это породившая его почва. В противном случае это будет акт самоубийства. Напротив, социализм должен облагородить его силой своего примера.

«Это как привить на старый ствол новую лозу», – подумал Петя.

Сахаров говорил о конвергенции – сближении, взять все лучшее у социализма и капитализма и идти вперед, такова была логика прогресса. Но строить все-таки нужно было уже на почве социализма, так как именно он оценивает труд как нравственный подвиг, именно труд в будущем будет являться целью, а не наградой за него.

Процесс интересней, чем результат. С этим Петя тоже не мог не согласиться.

Конечной точкой сближения и являлся Небесный Стокгольм, разные страны, разные системы шли к нему своими путями. Справа заходил сам Стокгольм, земной – шведская модель капитализма, слева – Прага, «социализм с человеческим лицом». В последнее время о «Пражской весне» Петя слышал все больше и больше.

В конце статьи Сахаров еще раз сформулировал суть в виде предложения руководству страны и представил примерный план движения к цели, как он сам его назвал – «лучший вариант» развития событий. В нем, конечно, было много утопического, но автор этого и не скрывал. Просто нужно было обозначить иной полюс в противовес тому кошмару, который мог ожидать планету.

1-й этап. В социалистических странах нарастающая идейная борьба между сталинистскими и маоистскими силами, с одной стороны, и реалистическими силами левых коммунистов-ленинцев и «левых западников», с другой стороны, приводит к глубокому идейному размежеванию в международном, национальном и внутрипартийном масштабе.

В СССР и других социалистических странах этот процесс приводит сначала к многопартийной системе и острой идеологической борьбе, к дискуссиям, а затем к идейной победе реалистов, к утверждению курса на углубление мирного сосуществования, укрепление демократии и расширение экономической реформы (1968–1980 гг.).

2-й этап. В США и других капиталистических странах настоятельные жизненные требования социального прогресса, мирного сосуществования, давление примера стран социализма и внутренних прогрессивных сил приводят к победе левого, реформистского крыла буржуазии, которое в своей деятельности усваивает программу сближения («конвергенции») с социализмом, т. е. социальных реформ, мирного сосуществования и сотрудничества с социализмом в мировом масштабе, изменение структуры собственности (1972–1985 гг.). (Сроки этапов перекрываются.)

3-й этап. СССР и США, преодолев разобщенность, решают проблему спасения более «бедной» половины земного шара. Осуществляется упомянутый выше 20-процентный налог на национальный доход развитых стран. Строятся гигантские фабрики минеральных удобрений и системы орошения, работающие на атомной энергии, колоссально возрастает использование моря, обучаются национальные кадры, проводится индустриализация. Одновременно происходит разоружение (1972–1990 гг.).

4-й этап. Социалистическая конвергенция приводит к сглаживанию различий социальных структур, к развитию интеллектуальной свободы, науки и производительных сил, к созданию мирового правительства и сглаживанию национальных противоречий (1968–2000 гг.).

Получите, люди, к 2000 году Небесный Стокгольм, и живите в нем счастливо.

* * *

Филиппыч был уже в курсе.

Статью читать не стал, сказал, что знает ее почти наизусть. Петину аналитику просмотрел сразу же, при нем.

– Ты знаешь, кто это?

– Ученый.

– Физик наш. Водородная бомба. Либо его потеряем, либо… статью. Понял цену вопроса? Вернее, статью мы, конечно, не потеряем, те, кто надо, его выслушают, будь спокоен. Они его и так уже давно слушают.

Петя пока ничего не понимал.

– Ты представляешь, каково ему живется? Он же создал такое, что мир легко уничтожит. И продолжает этим заниматься. Может ли он об этом не думать? Вопросов себе не задавать? Спать спокойно? – Филиппыч взял его рукопись. – Многое из того, что он тут написал, я читал еще два года назад. Можно сказать, он вообще начал писать на эту тему с нашей подачи.

Это было неожиданно.

– Ты, наверное, не в курсе, в Америке сейчас много занимаются научно-технической футурологией. Часто это совсем ерунда, но в целом эта деятельность небесполезна, дает далекую перспективу, очень важную для планирования. А мы планировать любим. Два года назад собрали человек десять ведущих академиков – Гинзбурга, Зельдовича, Лифшица – и предложили каждому написать в свободной форме, как они себе представляют развитие близких им отраслей науки и техники в следующем десятилетии. Ну и, по желанию, коснуться более общих вопросов.

– Где собрали? Тут?

– Да нет. – Филиппыч улыбнулся. – Рядом. В Комитете по науке и технике. Сахаров хорошо написал, с большим полетом фантазии. Из этих статей сделали сборник «Будущее науки».

– Его можно почитать?

– У нас можно. Он для служебного пользования. В прошлом году Эрнст Генри предложил написать ему еще одну статью, совместную, – он задавал вопросы, а Сахаров на них отвечал. О роли и ответственности интеллигенции в современном мире.

– А кто это – Генри?

Филиппыч посмотрел на Петю. Так примерно он на него смотрел в тот самый первый раз, когда они встретились в комнате без табличек в Энергетическом. Что-то там у себя внутри решал.

– Наш человек. Настоящая фамилия Ростовский. До войны находился на подпольной работе в Германии, был агентом Коминтерна. Даже книгу написал – «Гитлер над Германией», для нее жена Герберта Уэллса ему этот псевдоним и придумала. В общем, когда Эрнст Генри прочитал ответы Сахарова, то пришел в ужас. Слишком все было радикально, в тексте тот уже вплотную приближался к концепции того, что ты мне сегодня принес. А предварительно было решено, что это должно выйти в «Литературке». Когда Сахаров им это прислал, они дали задний ход. Тогда Сахаров послал статью Суслову. Тот ему объяснил через секретаря, что статья интересная, но публикация ее в настоящее время нецелесообразна, так как в ней есть некоторые положения, которые могут быть неправильно истолкованы.

– И ее не напечатали?

– Напечатали. На машинке. В «Политическом дневнике».

– А что это?

Филиппыч вздохнул:

– Должен же и у начальства быть свой «самиздат».

Голова шла кругом.

– Чтобы ты немного понимал ситуацию, скажу, что Сахаров общался и с Андроповым, и с Брежневым. Напрямую, по «вертушке». Андропова просил за одного диссидента, который у нас сел. Брежнева просил за Байкал, убеждал не строить там комбинат, иначе озеру конец. И все его слушают. Но у нас, Петя, в управлении, вернее во всем Комитете, уже два дня идет операция «Сахаров». Надеюсь, ее цель тебе понятна.

– Нет, – честно признался Петя.

– Эта статья ни в коем разе не должна появиться на Западе.

– А почему? Что в ней не так?

Глаза у Филиппыча вдруг стали серые.

– Ее содержание таково, что, попадя за границу, она нанесет большой ущерб стране.

– А у нас ее тоже не напечатают?

– Нет.

Тут Петю немного заклинило, в первый раз такое случилось, наверное.

– Значит, сами читаем, никому не доверяем. А доверия с одной стороны не бывает. Одностороннее доверие по-другому называется. Обман. А народ не обманешь, как и природу. Рано или поздно аукнется.

Петя не мог успокоиться. Филиппыч с интересом за ним наблюдал.

– А скрывать-то там что? – продолжал Петя. – Там же правильные вещи! Чего бояться, если это прочитают прогрессивные люди за границей? Мы же можем сплотиться с ними вокруг этих идей. Кому от этого будет хуже? Или лучше бомбами атомными друг друга закидать?

Филиппыч улыбнулся:

– Горячий. А глупый какой! Я думал ты уже немного освоился и повзрослел, пора уже. Ключевое слово в твоей пылкой речи – «бомба». Неужели ты думаешь, что, когда это все выйдет на Западе, туда не просочится то, чем он занимается? И как дальше он сможет работать над своими сверхсекретными проектами? Он же станет публичным человеком. У подъезда западные журналисты будут дежурить. Если бы только журналисты… Поэтому, Петя, у нас единственный выход – всеми силами помешать проникновению статьи на Запад. Если это там напечатают, он на своем объекте больше не появится. Ты это можешь понять?

Петя молчал. А что тут скажешь?

– Что ты мне это принес – молодец. За записку твою – особое спасибо. Но у тебя, Петр, одно, у меня – другое. Мне нужно ученого спасать для страны. А это не твой вопрос. Иди, работай.

* * *

Вскоре Пете стали известны некоторые подробности операции «Сахаров» и всего этого дела.

Выяснилось, что написание этой статьи прозевали. Академик писал ее с февраля месяца у себя на объекте, периодически отдавая новые листы рукописи для печати машинистке в секретный отдел. Делал он это совершенно открыто, никакой тайной деятельностью не занимаясь. Смежники из контрразведки об этом прекрасно знали, но им этот вопрос был абсолютно безразличен. Когда в конце апреля статья была готова, Сахаров предупредил своего начальника, Юрия Харитона, что написал статью о проблемах войны и мира и собирается отдать ее в самиздат. Что, собственно, и сделал. Когда рукопись пошла гулять по рукам, «пятерка» всполошилась, на ноги был поставлен весь Комитет. Устроили аврал на объекте, усилили бдительность таможни. Вроде как даже вмешался Андропов, встретился с Харитоном и попросил поговорить с Сахаровым, чтобы тот изъял рукопись из обращения и воспрепятствовал ее проникновению на Запад.

Ситуация подвисла.

Глава 47

В конце мая позвонил отец Насти, попросил собрать ее вещи, сказал, что заедет на днях. Дочь с ним связывалась из Америки, скоро уже возвращалась.

Может, это было и к лучшему, в общем-то, все и так было ясно. То, как они расстались перед ее поездкой, предполагало именно такой исход.

Ну а что было делать? Не пускать? Заставить ее уволиться? Поставить у плиты варить борщ?

Интересно, о чем он думал раньше?

* * *

Настин билет пришлось сдать.

– «Листопад»… О, «Грузия-фильм»! – Вера прочитала афишу на входе в Дом кино. – Хороший хоть? Или заумь очередная?

– Не волнуйся, – успокоила ее Белка. – Тебе сейчас любой подойдет, кроме детского.

– Три года взаперти. – Вера была готова к реваншу. – Совсем уже человеческий облик по теряла.

Выглядела она хорошо, немного пополнела, но это ей даже шло.

Поднялись в буфет, там опять толпились шумные грузины, Петя сразу вспомнил Катю. И не он один.

– А как там Катя-то наша, интересно? Обещала на свадьбу пригласить… – Вера посмотрела на Антона.

– Я не знаю, его спроси. – Антон перевел стрелки на Петю.

Петя пожал плечами:

– Она же ваша подруга.

И подмигнул Антону. Тот покраснел и перевел взгляд на Веру.

– Ну чего ты на меня смотришь? Не можете сами, что-ли, разобраться? – Вере всегда была важна ясность.

Антон пошел занимать очередь к буфетной стойке, неизвестно, что там еще за «Листопад» такой, вдруг действительно муть, выпить-то надо было.

– Ну, рассказывайте, пока я опять в избушку Бабы-яги не вернулась. – Вера обвела всех взглядом. – Когда свадьба?

Белка уже полгода жила с Кирой.

– Будет время, разберемся. – Белка контролировала ситуацию. – Не можем решить, что сначала – ЗАГС или роддом.

– Бельчата, конечно, – не сомневалась Вера. – Сейчас уже все равно, закон вышел, нет теперь незаконнорожденных.

Белка пошла по знакомым, весь буфет, похоже, только из них и состоял.

– Ну что, доволен? – Вера проводила ее взглядом. – Как она?

– Мой пламенный мотор. – Кира улыбнулся.

– Главное ее от этих авантюр с письмами-демонстрациями подальше держать.

– Она уже сама от этого всего отошла.

– Успокоилась наконец? – Вера понимающе посмотрела на Киру, как будто ей точно был известен секрет женского спокойствия.

– Да нет. Разве она когда-нибудь успокоится? Я как-то прихожу домой, а она отжимается. Я говорю: «Ты что делаешь?» А она мне: «В том-то и дело, что ничего не делаю, вот и отжимаюсь».

Вера с Петей засмеялись, хорошо себе это представляя.

– Про письма я ей сразу объяснил, откуда эти проекты выходят. – Кира взглянул на Петю. – А по поводу демонстраций и протестов… Мы с ней как-то были в гостях у друзей, разговорились с одним человеком, он известный литературный критик. Тот высказал мысль, что всё так называемое диссидентство – это «борьба против», в которой обычно нет никакого «за». А бороться нужно только «за».

– Не знаю. Мне кажется, можно и нужно бороться против. Против войны, например. Против зла, – не согласился Петя.

– Ты не понял. Это не значит, будто ничему не следует противостоять, но делать это нужно только ради какой-то положительной программы. Ради мира, ради добра. Он рассказал нам, что, когда начал разбираться и спрашивать у людей этого круга, чего, собственно, они хотят, если придут к власти, всякий раз слышал в ответ либо что-то совершенно неопределенное, либо откровенную ерунду.

Кира посмотрел на Белку, вокруг которой, как всегда, бурлил циклон.

– Борется там у себя на «Мосфильме», шашкой машет. Кому-то помогает, кого-то пытается спасти. Вот Севу своего не спасла. Умер только что. Летала в Одессу.

Наконец все собрались за столиком.

– Давай включай свое беличье радио. – Вера с явным удовольствием выпила первую рюмку, не чокаясь, без тоста.

– Отказываемся от участия в Венецианском фестивале.

– Смысл?

– Глубокий. Проучить Венецию. А то они распоясались, берут в последние годы не те фильмы.

– Что значит «не те»?

– Те, которые нашему начальству не нравятся. Вернее, они их боятся. Вернее, из-за них они за себя боятся.

– И что, мир теперь вздрогнет?

– Зря смеешься. В кино мы кое-что еще можем. А в Каннах вообще революция. Там от всех показов отказались, призы не вручались. В конце концов фестиваль закрыли. Всё в Карловы Вары пере ехало.

– А что Настя? – вдруг спросила Вера. – Танцует?

– Наверное. – Петя пожал плечами.

Все как-то поутихли.

– Это как так – «наверное»? Она что, запела?

– Вещи забрала.

Антон разлил.

– Старик, считай, что ты заново родился. – Он, похоже, тоже был не прочь родиться еще пару-тройку раз.

– Глупости не говори. – Веру эта новость удивила и взволновала. – Нашла себе кого-то?

– Ушла в кругосветку.

Прозвенел звонок, пошли в зал.

Настроение у Пети испортилось. Не то чтобы испортилось, просто чувствительность повысилась. Начался фильм, и он стал замечать то, что обычно, наверное, прошло бы как-то мимо.

* * *

В деревне делали вино. Было видно, что снимали все как есть, в прологе шла очень красивая и неспешная документалка. Собирали виноград, давили ногами в длинных корытах, сок бежал по старым деревянным желобам в кувшины, врытые в землю.

Потом это вино пили, мужчины сидели на улице за столом, женщины им подавали. А в конце – пустой стол, остатки еды, обрывки газет, и вдруг над всем этим возникал старинный храм. Стоял в дымке, и бил его густой колокол.

Сам фильм был про парня, Нико, тот жил в Тбилиси и только что распределился на винный завод, в подвалы, где стояли буты – огромные бочки с созревающим вином. Парень был хороший, немного легкомысленный и на первый взгляд простоватый, где-то даже слегка лопух.

В какой-то момент Петя понял, что Нико – это он. Вот он ходит по своему Тбилиси, младших сестер на утренник водит, знакомых встречает на каждом шагу, выпивает в гостях со своей небольшой бригадой, где в его подчинении пожилые и простые люди. Девушка берет его в оборот, неприятная такая, красавица, избалованная всеобщим вниманием. Потом выясняется, что в очередном буте, который пора разливать, вино плохое, и он его списывает. Но тут на него все начинают давить – технолог, начальство: ну что, мол, поделаешь, нужен план, мы лучше тебя понимаем, что это пить нельзя, но надо. Нико ходит-ходит, потом решается, льет клей в этот злосчастный бут, на заводе переполох, но дело сделано, никто эту гадость пить не будет. И с девушкой этой легко разбирается. В общем, в нем просыпается мужчина, вернее, он сам просыпается.

Фильм заканчивался непонятно, все шло куда-то дальше, без какого-либо особого смысла. А Нико играл в футбол. Совсем как Петя.

Над футбольным полем вдруг опять возникал храм, и опять бил колокол. Как будто вечность отмеряла свое мгновение между этими двумя ударами – в начале фильма и в конце. И стало ясно, что вино будет всегда, кто бы что там ни делал, спасал его или не спасал. И колокол будет бить всегда. И мужчины всегда будут сидеть за столом и о чем-то говорить. А всё остальное – по кругу, всё будет просто длиться и бесконечно повторяться, наматывая человеческий опыт, опыт поколений, а если и будет какое-то развитие, то только вглубь самого себя, от рождения к рождению. Человечество так и будет заниматься своей вечной задачей – кропотливо селекционировать гениев, а те, в свою очередь, будут спасать само человечество или вовлекать его в новые беды.

Вину не нужен циклотрон. И хлебу он не нужен. И для того, чтобы любить, ничего не нужно, кроме любви.

* * *

Куда-то надо было пойти, ведь и встречались-то для того, чтобы посидеть-поговорить. Зашли в «Софию», заказали ассорти из ягненка, им принесли огромные металлические блюда длиной в полметра, а там – маленькие котлетки-кебабчата, ребрышки, горы жареной картошки и зелень. По-болгарски это называлось «Мешано от агнешка». Еще взяли много красного вина.

Фильм не отпускал.

– Помнишь ты нам рассказывал про фракталы? – спросил Кира Антона.

– Я вам много чего рассказывал.

– А это что такое? – насторожилась Вера.

– Ну это когда все во всем. Так мир устроен. В строении атома можно увидеть строение Вселенной, и так до бесконечности, в обе стороны. Есть такие комиксы детские или мультфильмы: нарисован, к примеру, утенок, камера отъезжает, появляются еще такие же утята, потом они превращаются уже в точки, из которых вдруг собирается все тот же утенок. И так далее.

– Собрались через год, чтобы про утят поговорить. – Вера была не очень довольна началом беседы. – Я думала, хоть интересный вечер проведу, каблуки надела.

– Ешь барана, – потребовал Антон. – Остынет.

– Вот вы можете понять, где я заканчиваюсь? – неожиданно спросил Кира и вытянул руки в разные стороны.

– Примерно.

– Но вы не можете понять, где начинаюсь.

Это нужно было переварить. Выпили за бесконечность.

– А при чем тут фракталы? – спросила Белка. – Фильм-то понравился?

– Я хотел как раз сказать, что даже по одному кадру, если в этом кадре есть жизнь, всего лишь по одной фотографии, можно понять и восстановить вообще всю природу жизни. А если нет – так и нет. Это как в великой музыке: слушаешь – и вдруг понимаешь, как устроен мир.

Кира подлил Белке вина.

– У Иоселиани в кадре жизнь. А у Гены твоего – нет.

– Ты про что?

– Посмотрел недавно его «Долгую счастливую жизнь» и понял, что зал тогда правильно ногами проголосовал. Как режиссер он – школьник. Весь его текст, весь фильм, который у него в голове, – всё уходит в песок. Смотрю на Лаврова в белой кепке – вроде Шпаликов. А рот откроет – робот. Во всей картине у него есть только финал, вот там в кадре жизнь. Поэтому он и зацепился за него и разматывал до бесконечности.

– Он недавно фразу выдал… – Белка задумалась. – «Все дело не в СССР, а в собственном несовершенстве».

– Я бы на его месте такую татуировку сделал, – сказал Антон.

– Такую татуировку неплохо бы вообще всей нашей творческой интеллигенции сделать, – заметил Кира.

– А я бы рекомендовала, – Вера пошла еще дальше, – всем гражданам СССР наколоть это у себя на груди.

Вино болгарское было кисловато, но все равно оживляло и скрепляло.

– А он русских-то не любит, – сказал вдруг Антон.

– Кто?

– Иоселиани. Как там он нас подает – то солдаты строем в винные подвалы на экскурсию придут, то поющая хором толпа туристов. Им наливают из прокисшего бута вино – специально, а они даже не понимают, пьют, хвалят. Говорят, правда, что водка лучше. И частушки русские из репродуктора – там, где хочется мрак усугубить.

– Он просто землю свою любит. И еще то, что называется «уклад». – Кира с интересом взглянул на Антона. – Вот ты – землю любишь или прялки?

– Давайте я свое мнение о фильме скажу, – вмешалась Белка. – Там мальчик, как чистый лист. Ни ошибок на нем, ни побед. В фильме – все про первую линию на этом белом листе. Сразу ошибешься, сделаешь что-то против себя, против совести – вся жизнь пойдет не так. Узор свой в другую сторону закрутишь. И назад не вернешься. Рубикон. В общем, это про цену первой ошибки.

– Моя первая ошибка наелась баранины и сидит довольная, – вздохнула Вера.

– Моя первая ошибка сейчас по Нью-Йорку гуляет. – Петя посмотрел в окно.

– Моя первая ошибка меня потеряла, и, надеюсь, навсегда. Мой холодный ум, горячее сердце и чистые руки, – улыбнулся Кира.

Подошел официант, сказал, что скоро закрывают.

Антон молчал. Потом сказал тихо:

– А моя первая ошибка ходит за мной по пятам и никак меня не встретит. Тошно, хоть в петлю лезь.

* * *

Вышли на улицу, пошли к метро.

– А почему «Листопад»? – спросил вдруг Петя.

– Так осень скоро. – Кира улыбнулся.

– Какая осень, лето только началось. Не пугай. – Вера шла в накинутом пиджаке.

* * *

Операция «Сахаров» продолжалась, только особых результатов не давала. В конце июня академик слегка переработал статью и послал ее Брежневу. Говорили, что ее уже переправили на Запад через какого-то журналиста.

Видимо, так оно и было, вечером десятого июля Петя услышал по «Голосу Америки» новость о том, что в вечерней голландской газете опубликована статья члена Академии наук СССР А. Д. Сахарова, который, по мнению некоторых специалистов, является участником разработки советской водородной бомбы. Сообщили, что статья содержит призыв к сближению СССР и стран Запада, к разоружению, описывает опасности термоядерной войны, голода, догматизма и террора, экологической катастрофы, резко критикует преступления Сталина и отсутствие демократии в СССР. Подчеркнули, что статья содержит призыв к демократизации, свободе убеждений и к конвергенции как альтернативе всеобщей гибели.

Сахарова вызвал министр Средмаша Славский и приказал немедленно дезавуировать антисоветскую пропаганду, потому как ему уже обзвонились секретари обкомов с требованиями прекратить контрреволюционную деятельность в его ведомстве. Он поставил академику ультиматум: в трехдневный срок написать протест, в котором заявить, что за рубежом опубликовали предварительный вариант без его разрешения.

На объект Сахаров уже не вернулся.

Глава 48

Мимо Большого театра Петя старался не ходить. Когда шел балет, выключал телевизор. Настя не звонила, что там и как у нее было – непонятно. Снилась часто. Все время куда-то уезжала или терялась.

Пыткой было, когда он улавливал в троллейбусе запах одеколона «Русский лес», а это было часто, всегда внезапно и било по мозгам. Московские мужчины этот аромат любили.

Петя собрал все ее фотографии, даже те, где они были вдвоем, сложил в коробку из-под ботинок, заклеил изоляцией и убрал на антресоль. Что с этим делать дальше, было непонятно.

* * *

В конце июля позвонил Кира, предложил пойти в кино. Вернее, не пойти, а поехать – фильм показывали за городом, нужно было добираться на электричке. Это был не обычный сеанс, а закрытый показ, вернее, полузакрытый – в рамках «комсомольского вечера».

На вокзале они встретили Белку и еще нескольких молодых ребят, половина оказалась чехами, они и устраивали показ. По пути Кира рассказал, что познакомился с ними совершенно случайно у себя в МГУ. Его приятель, бывший телередактор, один из «бригады создателей», был теперь профессором на факультете журналистики, к нему прислали студентов из пражского Карлова университета на стажировку. Они привезли с собой чешские фильмы, Кира с Белкой теперь частенько ездили с ними по разным клубам. На Западе чешское кино сейчас очень ценилось, называлось «чехословацким чудом».

От новых знакомых Кира узнал все подробности «Пражской весны» и был в курсе происходящих там событий.

Началось все с Солженицына. Тот еще в прошлом году написал обращение к съезду советских писателей с призывом бороться за отмену цензуры в литературе. Те его даже не зачитали, побоялись, а вот чехи на своем писательском съезде это сделали. И проголосовали за отмену вообще всей цензуры, не только в литературе. Понятно, что всем влетело, руководителей сняли с постов и исключили из партии. Тогда поднялось студенчество, попытались было и с ним разобраться, но не вышло – зашумела вся страна. На январском пленуме ЦК КПЧ выбрали нового генсека – Александра Дубчека, так и началась «Пражская весна».

Отменили цензуру, в стране теперь приветствовалась свобода мнений. Полным ходом пошла экономическая реформа, предприятия получили свободу. Образовалось несколько партий, открыли границу – теперь граждане могли ехать куда угодно.

– В общем, все то же самое должно было случиться у нас три года назад, – подвел итог Кира. – Хрущев именно на это страну и разворачивал. Вспомни его последнее лето, когда он вернулся из Скандинавии. Но, наверное, самое важное из того, что там произошло, – у человека появилась свобода выбора. Теперь каждый решает свою судьбу, а не общество. Представь себе, в программе КПЧ теперь черным по белому написано: социализм должен давать личности больше, чем любая буржуазная демократия. Начали с политических реформ, а все дело оказалось в нравственности и человечности.

– Сахарова читал?

– Интеллигенты всех стран, объединяйтесь!

– А ты против?

Кира улыбнулся:

– Сахаров говорит о единственной возможности воплотить все его идеи, если мировое правительство будет интеллигентно в самом общем смысле. Ты в это веришь?

– Не знаю. А почему нет?

– Ты думаешь, творческий человек способен на заговор? Разве он сможет объединиться против ограниченных мещан, которых оболванила западная масскультура или наша бюрократия? Аристократы духа – против черни! Петя, мещан, которым все по барабану, в сто раз больше. И эта пропорция будет сохраняться вечно, потому как проистекает она из природы человека.

– Вот этого я не понимаю. Почему вечно?

– Космический порядок иерархичен. Как и наша земная, общественная жизнь, потому что она выстроена по тому же принципу. Вот представь себе, впереди свет, очень яркий, и, если допустить к нему всю необъятную и темную человеческую массу, этот светоносный дух будет мгновенно растерзан душевным и материальным хаосом. Поэтому на пути встают иерархические преграды, которые спасают эти светильники. Человеческая масса выводится из мрака постепенно, в процессе обучения. Понял?

– Не понял.

– Вот представь себе пирамиду. Это, типа, как школа. В основании – первоклассники, души незрелые, молодые, их больше всего. Они учатся решать свои простые задачи, складывать-вычитать, учатся быть сильными, ловкими, богатыми, но их миссии так же важны, как миссии десятиклассников. Дальше – второклассники, их значительно меньше, большинство осталось на второй год, и задачи их труднее. И так далее. На вершине – души просветленные и зрелые, их единицы, их воплощения всегда заметны и редки. Гении, пророки. Выпускной класс.

– А если они воплощаются на краю земли? В джунглях Амазонки? Кто о них узнает и как они свою миссию выполнят?

– Это не важно. В монгольской степи или в аравийской пустыне для них это не преграда. Им все под силу. По крайней мере, у них для этого бесконечное количество попыток. Помнишь, я тебе про три лепестка рассказывал? Духовный опыт, человеческие способности и среду обитания?

– Помню. Вишенка-вишенка-яблочко.

Кира улыбнулся:

– Короче говоря, только подлинная духовная аристократия допущена к высшему источнику света. Какой толк рассказывать первокласснику о дифференциальных уравнениях? Что он в них поймет? Но при этом главное – с терпением и пониманием относиться к каждому, в какой бы части пути он ни находился, в каком классе бы ни учился. Все там были. Все всему учились. С одной стороны, мы все люди, вроде одинаковые, ручки-ножки-огуречик, но нельзя забывать, что мы бредем в одиночку по огромному и бескрайнему полю, все в разных точках. Кто с тобой на одной линии – тебе интереснее всех, потому как вы одни задачи в жизни решаете. Духовно близкие люди. Вот, скажи, Петя, к примеру, ты – пятиклассник. Кто для тебя четвероклашки?

– Жалкие, ничтожные люди, – засмеялся Петя.

– А шестиклассники?

– У-у! Предмет зависти и подражания. А шестиклассницы…

– Первоклашки для тебя вообще пыль, десятиклассники – боги. Ты хоть понимаешь, по какому принципу ты друзей себе ищешь?

– Среди пятиклассников. Иногда повезет, шестиклассник влезет.

– Ну да. Тебе ведь ничего не важно, кем они работают, красивые ли, быстро ли бегают. Просто тебе с ними интересно.

– А человек сразу понимает, в каком он классе?

– Человек – нет. А душа – да. И шепчет ему своим тихим голосом. Мы это интуицией называем. Ты хоть слушаешь ее?

– Мне кажется, что только ее я и слушаю.

– Ну вот, она тебя быстро и выведет на проектную мощность, сразу поймешь, зачем родился, какая задача у тебя в жизни главная. В общем, Петя, массовый вкус во все времена не отличался утонченностью, так будет всегда. Младшеклассников сильно больше. Но разве это повод – пенять людям, что они слушают «Ландыши»?

– Выходит, к примеру, если художник в классе, к примеру, в седьмом, то и говорит он для семиклассников, с которыми резонирует? И которых не так много на земле? Ну, может, некоторых шестиклассников еще подтянуть…

– Выходит, что так.

– Но, по твоей теории, десятикласснику вообще не с кем разговаривать? Непризнанный гений?

– Гении всегда признаны. Может, только время должно чуть-чуть пройти, пару поколений смениться. Знаешь, чем талант от гения отличается?

– Без понятия.

– Талант говорит на сложном языке, до которого он дорос. Гений свои мысли необъятные выражает очень просто. И пробивает все слои пирамиды, по-нашему – школы, насквозь.

* * *

Белка сидела с чехами, они неплохо говорили по-русски. Прошла бабушка с ящиком на ремне, все купили по пломбиру.

– Сахаров говорит о неравенстве, – продолжил свою мысль Кира, – только теперь не об имущественном, а об интеллектуальном. Как мы понимаем, мещан, людей, неспособных к творчеству, в разы больше, и это следует не из природы общества, а из природы человека. Вернее, из его духовной природы. Но я бы поспорил.

Как жаль, что они так долго не общались с Кирой, подумал Петя.

– Один американский профессор, нейрофизиолог, изучая отделы человеческого мозга, пришел к заключению, что за разные виды способностей человека отвечают его разные участки. Всего базовых способностей девять. Но это как семь базовых цветов. Оттенков может быть бесконечное количество. На свете нет неспособных людей, просто у каждого есть свой, персональный букет способностей, неповторимый и уникальный, как отпечатки пальцев. И он нам дан в пользование нашими предками – дедушками и бабушками, и тут мы ничего не можем изменить, только его развивать. Самое важное – использовать его по полной в своей жизни.

– А что это за способности? Я про базовые.

– Некоторые из них более древние у человечества, соответственно ими владеет большинство людей. Некоторые – более молодые. Тут тоже получается пирамида. Если перечислять их от основания к вершине, получается так: способность владеть своим телом, способность ориентироваться в пространстве, знать и понимать природу, как ни странно. Понимать других, понимать себя, музыкальные способности, вербальные, логико-математические и спиритуальные. Как ты понимаешь, для разных профессий важны разные способности и их сочетания. Вот тебе, Петя, в твоем деле совсем не обязательны природа, тело, пространство, музыка, все остальное я бы оставил.

– А если бы я захотел стать вратарем в «Спартаке»?

– Стал бы несчастным человеком и спился. Не имея необходимого в своем букете… хоть лоб расшиби, ничего не выйдет. Но, Петя, есть профессии, а есть миссии. Что важнее? И что первичнее?

– Миссия, ясный пестик.

– Ну так вот, у тебя миссия может быть одна – к примеру, учиться мудрости и учить других. А профессий на эту миссию – сотня. Важен как раз выбор. Он будет эмпирический, случайный, ты возьмешь, скорее всего, первое попавшееся, то, что на виду. И скорее всего, ошибешься. Человеку для счастья нужно красиво воплотиться, миссию вовремя понять и выполнить, чтобы развиваться. А ты учился-учился, старался-старался, и ничего в жизни не получается, фиаско по всем фронтам. А ты кубики-то встряхни заново. Никакой ты не зубной врач, ты архитектор, иди строй дома. Миссия та же, профессия другая. Но в ней со своим букетом способностей ты король.

– А в чем ты тут с Сахаровым споришь?

– Он говорит о большинстве, о людях, неспособных к творчеству. Кому делать неинтересно. Кому гулять интересно. Они просто неинтересные вещи для себя делают. Нужно помогать людям кубики их встряхивать. Почаще. В любой профессии есть доля творчества.

– Я не вижу никакой доли творчества в окучивании картошки. Тяпкой махать целый день.

– Тебе так кажется. – Кира развеселился. – Руки будут махать, и голову отпустит. Попробуй делать одно и то же три минуты. Будет скучно, попробуй это делать шесть минут. Если по-прежнему скучно – двенадцать. Если ничего не меняется – двадцать четыре. И в какой-то момент ты поймешь, что это совсем не скучно, а очень даже интересно.

– Сомнительная философия.

– Ты просто не пробовал.

Проехали станцию «Электроугли». Рядом с путями стоял кирпичный заводик с прокопченными стеклами и унылой трубой.

– В общем, все люди способны. И все люди способны к творчеству. Нужно просто суметь в себе это найти. Но, заметь, Петя, мы опять говорим, что все внутри. И дело тут не в интеллигентности, не в образовании.

Петя вспомнил про вино и циклотрон.

– Образование важно для одного – свои способности как следует настроить, – продолжил свою мысль Кира. – А то, о чем мы говорим, скорее всего, про воспитание. И про поиск.

– А науку опять заменим религией?

– Религия выстраивает как раз те ступени на пути темной человеческой массы к светильникам, о которых мы говорили. Для некоторых они важны, для некоторых уже не очень – проскочили. Во всех религиях есть сокровенная сторона, а есть сторона, обращенная к внешнему миру. Каждая религия знает различие между экзотерическим и эзотерическим. Можно экстерном пятый класс закончить, а можно к учителям походить. А что касается интеллекта – для меня совесть важнее.

– Поясни.

– У каждого человека – свой путь. У меня один, у Антона другой, у тебя третий. Как ты думаешь, который из них верный?

Петя пожал плечами. Странный какой-то вопрос.

– Помнишь сказку про трех богатырей? Что там на камне было написано? А смысл в обратном, Петя, куда бы ты ни пошел, твой путь будет верным. Но при одном условии.

– При каком?

– Если ты достал компас и по стрелке идешь.

Петя засмеялся, он уже немного ошалел от Кириного напора.

– А знаешь, что такое стрелка? – серьезно спросил Кира. – Совесть твоя. Когда себе не врешь.

Кира посмотрел на Белку, болтающую с чехами, и вдруг пристроил себе рожки.

– Ну чего ты на меня смотришь, как на марсианина? – подмигнул он Пете. – Старик, главное – не относись ко всему так серьезно. – Он покопался в своей сумке и достал книгу: – Томас Манн. «Иосиф и его братья».

Кира открыл заложенную страницу.

«И внести в это нужно как можно больше праздничного озорства и веселья. Веселье, друг, лукавая шутка – это самое лучшее из всего, что дал нам Бог, и самый лучший ответ на запутанные вопросы, задаваемые жизнью… Только в веселье человеческий дух может подняться над ними, чтобы, душевно шутя над неразрешимым, вызвать улыбку, пожалуй, у самого Бога, у этой величавой неразрешимости».

– Ты понимаешь, я тут думаю, что все, чем мы с тобой вместе занимались, совсем не бессмысленное занятие. И Филиппыч наш – гений, конечно. И те, кто нашу группу по анекдотам придумал. Только работать в ней должно было человек сто, не меньше. А может, вообще нужно было сделать министерство анекдотов и шуток. Управлять страной, разрешать неразрешимое, вдохновлять людей, поддерживать и настраивать. Ни в одной стране до такого не додумались – управлять обществом через юмор и смех. Россия-мать! В Китае в древние времена, при Конфуции, было министерство музыки. Причем оно стояло по значимости между министерством по налогам и военным министерством. Как ты думаешь, за что оно отвечало?

Пете вдруг захотелось поехать вместе с Кирой в цыганский город Тарту.

– Ну, не знаю. Чтобы все нужные песни пели. Императора не обижали.

– Это министерство отвечало за то, чтобы все инструменты империи были правильно настроены. Во всем есть мировой порядок – мера, пропорция, в том числе в музыкальном интервале. И если он не чистый, в человеке черт-те что может родиться, он за вилы возьмется – и айда дворцы громить. Мы, в Европе, кстати, триста лет слушаем музыку с равномерно размазанной ошибкой. Весь наш равномерно-темперированный строй образован нечистыми интервалами. Как мы еще живы, непонятно. Конечно, если на нас посмотреть со стороны, мы те еще субчики.

К ним подсела Белка:

– Вам, похоже, никто в мире не нужен.

Петя посмотрел на нее:

– Ты не знаешь, почему я с ним год почти не встречался?

– Может, потому, что он этот год мне подарил, – с улыбкой предположила она. – О, Томас Манн? Читал ему мой отрывок? – Она взъерошила Кире волосы. – Ты можешь понять, как мне с ним хорошо?

– До конца не могу.

– Ну и слава богу, – улыбнулась она.

* * *

Клуб был на окраине Павловского Посада, в этом городе делали знаменитые платки. На платформе высадился небольшой десант, в основном молодые люди и девушки. Их встретили, провели к клубу, слегка заброшенному.

Фильм Пете понравился, «Капризное лето», он был легкий и смешной, про трех друзей-пенсионеров, которые влюбляются на водах в молодую ассистентку фокусника. После сеанса начались танцы, они вышли покурить на улицу.

Подъехал милицейский «газик». К чехам подошел сержант:

– Документы, пожалуйста.

Те протянули паспорта.

– Иностранцы? Здесь вам не положено находиться. Режимная зона. Вы нарушили закон.

– Боитесь, что они выкрадут секреты производства платков? – спросила Белка.

Милиционер нахмурился.

– Товарищ сержант, – улыбнулся чех, видимо старший в группе. – Мы же представители братской страны. Мы вместе с вами социализм строим.

– Знаем мы ваш социализм. Продались американцам с потрохами. У вас там сплошь агенты ЦРУ и сионизма заправляют… Давайте в машину.

Чехов довезли до платформы, причем «газик» сделал несколько ходок, так как все не влезли.

Петя и Белка с Кирой тоже сошли за чехов.

Глава 49

Антон вернулся из командировки. Позвонил, сказал, что будет рад всех видеть. Веры нет, она на даче, посидят по-холостяцки.

На столе стояла «бехеровка» в плоской бутылке, штука знакомая, но противная, к ней в коробке прилагались три маленькие стопки. Рядом лежали какие-то колбаски в большом количестве. И почему-то огромный кусок сала рядом с буханкой орловского.

– Ну и чем ты там занимался? – поинтересовался Кира. – Шпионил?

– В каком-то смысле. Я по экономике, вы знаете.

Антон явно находился под впечатлением от поездки, он даже выглядел слегка по-европейски.

– Увидел наконец страну, где лозунги и слова с делом не расходятся. Месяц назад там проводили референдум, так почти девяносто процентов высказалось за коммунизм. Все митинги и собрания под красным флагом. Вот где в социализм-то верят по-настоящему, они и нас на повороте обогнали. Если чеха про капитализм спросишь, он на тебя как на убогого посмотрит. Все, до свидания. Получите свой Вьетнам со студенческими бунтами и будьте здоровы. Читал в одной австрийской газете, пишут, что, если эксперимент в Чехословакии доведут до конца, Западу будет брошен самый серьезный вызов за всю историю.

Петя с Кирой переглянулись.

– А тут у нас телевизор включить нельзя. Того и гляди Чехословакия прихлопнет СССР со всем соцлагерем. Такую шарманку завели.

– Итальянцы в «Джорно» заявили, что ЧССР теперь самая свободная страна в мире, – продолжил свою политинформацию Антон. – А «Нью-Йорк таймс» вообще приглашает всех, кому нет тридцати, в Прагу: самое лучшее место, где можно провести это лето.

– Ну и как ты проводил это лето?

– В составе делегации. Удалось даже немного пообщаться с Отто Шиком.

– Шик? – Кира решил немного потрепать Антона. – У нас в газетах, когда про сионистский заговор пишут, его и имеют ввиду.

– Ты что! У него австрийская фамилия. Я это точно знаю, – забеспокоился он. – Мощный человек. Коммунистом еще до войны стал. Потом, когда у нас все разоблачения начались, XX съезд и все такое, хотел выйти из партии. Но передумал и решился на более серьезный шаг: поработать над ошибками.

– И каким образом?

– Исправить то, что до этого натворили. Десять лет разрабатывал со своей командой принципы экономической реформы. Двигались осторожно, важно было не спугнуть.

– Кого?

– Нас. Он такую вещь сказал интересную. Говорит, мы так кропотливо все готовили и так каждый свой шаг контролировали… Но вдруг все вспыхнуло и стало неуправляемым.

– А почему? – не понял Петя.

– Потому что у них в правительстве единства нет. Сплошные компромиссы. А народу трудно разобраться, кто там у них какую роль играет, для него важно все и сразу, без всяких промедлений. Вот и начались эти стихийные митинги, группы по интересам – в общем, появился такой момент силы, который трудно контролировать. Шик больше всего боится, что у нас нервы сдадут, глядя на все это.

– Погоди, – остановил его Кира. – У нас – это у кого?

– У нас – это у нас, – пояснил Антон. – Тут наверху давно уже паника. В Политбюро половина ястребов. Тесть рассказывал, ждут не дождутся, хотят порвать чехов в клочья. Немцы, поляки, те тоже не отстают. А Дубчек слабоват.

– Что значит слабоват?

– Его назначили, потому что он всех устраивал. И там, и тут. У нас его за своего держат, называют «наш Саша». Ну а что, сколько лет в Москве прожил, Высшую партийную школу закончил. Хороший мужик, добрый, открытый. А потом как понеслось все с катушек, начали его каждый месяц в Москву вызывать – мол, эй, вы там чего? А он только рукой машет: все под контролем. Сейчас вроде все немного улеглось, разобрались.

– Это как?

– Слышали, может быть, в новостях, несколько дней назад встреча была, в Черне-над-Тисой. Очень непросто было. Там у них еврей в делегации был, председатель национального фронта, Кригель. Упертый… С места не сдвинешь. У Подгорного нервы не выдержали в какой-то момент, он и ляпнул – какое право имеет этот еврей говорить от имени чехословацкого народа? Ну все, финита, чехи встали и ушли с переговоров. Что делать? Вызвали срочно дружка Дубчека, с ним он еще студентом выпивал и по девушкам ходил. Сейчас он секретарь обкома Горьковской области. Статус, конечно, для переговоров неподходящий, так его за пять минут ввели в состав ЦК – и в самолет. Потом – в спецвагон к Дубчеку. В общем, все смогли уладить. Мы на компромисс пошли, они лояльность подтвердили. Третьего августа в Братиславе подписали документ – теперь Чехословакия имеет полное право в выборе своего пути. Реформы в обмен на обязательства по отношению к союзникам. Весь соцлагерь подписал общее заявление – теперь каждая партия может творчески решать проблемы своего развития, при этом каждой стране гарантированы суверенитет и национальная независимость.

– Опять мы на распутье. – Кира подошел к книжной полке. – На востоке – Пекин. На западе – Прага. Там – прошлое, причем худший вариант, а там – будущее, но страшно. С одной стороны культурная революция, с другой – культура.

Он вытащил книгу известных путешественников, Ганзелки и Зикмунда. Петя такие встречал, их была издана целая серия – про Африку, Южную Америку, вообще про разные страны. Много фотографий, написано с юмором, но всё по делу, не оторвешься. Как будто сам путешествуешь.

– Мы тут с Белкой были в гостях у одного известного физика. Ему как раз эти два друга свою рукопись прислали, наконец-то написали про СССР. Смешно, как обычно, глаз свежий, много увидели того, что мы сами не замечаем. Написали все как есть. Чувствуется, с большой симпатией к нам относятся. Только цензуру у нас она не прошла.

– А почему? – не понял Петя.

– Ганзелка и Зикмунд написали, что СССР похож на автомобилиста, который одновременно нажимает на тормоз и на газ.

Глава 50

У киоска стояли люди, нехорошо стояли. Обычно покупают газеты – и прямиком на остановку. А тут никуда не отходили, вернее, не торопились отходить. Стояли и читали. И у всех напряженные лица. Петя развернул «Известия» – сообщение ТАСС. Страны Варшавского договора ввели войска в Чехословакию – «для оказания братской помощи», «отстоять социалистический строй от посягательств врагов».

Не очень все это вязалось с «творческим решением о выборе своего пути». Вязалось с Ганзелкой и Зикмундом, тормозом и газом.

До конца ничего понять было нельзя, что там произошло на самом деле и почему все-таки на это пошли. Наши газеты были категоричны: предатели хотели открыть границу, впустить войска Западной Германии и НАТО. Поэтому наши действия справедливы и необходимы. И вообще, эти чехи и словаки оказались неблагодарными, забыли, кто их освободил в 45-м, а между прочим, их земля полита кровью ста пятидесяти тысяч наших погибших солдат. В Великую Отечественную мы дошли до Эльбы, там наша граница, имеем полное право!

На работе была обычная текучка, материалы для анализа стали поступать только в следующие дни.

Пришли сведения о том, что в стране было организовано 9 тысяч собраний, присутствовало около 885 тысяч человек, из них выступило 30 тысяч. Обсуждали сообщение ТАСС и высказывали полную поддержку.

Так, это все понятно. Сказки на ночь.

Параллельно шла секретная информация. В Москве, в основном в НИИ, зафиксированы «отдельные нездоровые и порой враждебные высказывания», «выражались опасения начала третьей мировой войны». На Лобном месте состоялась сидячая демонстрация, пришло восемь человек с плакатами «Позор оккупантам!», «Руки прочь от Чехословакии!», «За вашу и нашу свободу!». В течение нескольких минут все они были арестованы.

Из почтового отделения поселка Коктебель поэт Евтушенко прислал телеграмму Брежневу:

«Я не могу заснуть. Я не знаю, как жить дальше. Я знаю только одно: у меня есть моральная обязанность излить чувства, переполняющие меня.

Я глубоко убежден, что наши действия в Чехословакии являются трагической ошибкой и страшным ударом по советско-чехословацкой дружбе и мировому коммунистическому движению.

Это снижает наш престиж в мире – и в наших собственных глазах.

Это препятствие для всех прогрессивных сил, для мира во всем мире и мечты людей о грядущем братстве.

И также это личная трагедия, поскольку у меня много друзей в Чехословакии, и я не знаю, как смогу смотреть им в глаза, если мне будет суждено встретиться с ними вновь.

И мне кажется, что это самый большой подарок для всех реакционных сил мира и мы не можем предвидеть последствий этой акции.

Я люблю свою страну и свой народ; я скромный наследник традиций русской литературы, таких писателей, как Пушкин, Толстой, Достоевский и Солженицын. Эти традиции научили меня, что иногда молчание позорно.

Пожалуйста, примите к сведению мое мнение об этой акции – мнение честного сына своей страны и поэта, некогда написавшего песню «Хотят ли русские войны?».

Петя увидел справку из Министерства охраны общественного порядка, материалы по этим инцидентам передавались и в их ведомство:

«В течение 23–24 августа 1968 г. имели место отдельные происшествия, связанные с событиями в Чехословакии…

1. В Луганске местный житель Беляев В. М. 1923 г. рождения, не работающий, ранее судимый, будучи не в трезвом состоянии, кричал на улице Ленина: „Долой советских оккупантов в Чехословакии!“ Беляев задержан. Расследование ведет УКГБ по Луганской области.

2. 23 августа в городе Чернигове на крыше и на стенах дома № 8 по улице Нахимова обнаружена надпись: „Руки прочь от Чехословакии!“ Расследование ведет УКГБ по Черниговской области.

3. 24 августа в городе Якутске на стенах дома № 22 по улице Курашева обнаружена надпись: «Позор партии коммунистов – душителей свободы и демократии русских и чехословаков. На той же улице дома № 26 обнаружена надпись: „Наши коммунисты топят в крови чехословаков“».

И все.

* * *

Чтобы хоть что-то понять, Петя позвонил Антону, позвал вместе сходить пообедать. Удалось встретиться уже после выходных, когда картина происходящего немного прояснилась.

Рассказ Антона про «полковника Трофимова», арестованных «неарестованных» и поцелуи не по любви:

«После встречи в Черне-над-Тиссой и подписания заявления в Братиславе обстановка в Праге накалилась с новой силой. Начались массовые демонстрации, газеты призывали не останавливаться на достигнутом, а идти дальше. Чехословакия должна была стать нейтральной страной и больше разворачиваться на Запад. 9 августа в Прагу прилетел Тито, подлил масла в огонь, заявив о полной поддержке реформ.

Консерваторы в руководстве правительства и партии пришли в ужас, девятнадцать человек написали Брежневу письмо с просьбой о военной помощи. По их мнению, с Дубчеком пора было кончать.

Брежнев медлил до последнего. Из Праги непрерывно шли донесения о „реальной угрозе смены режима“. В конце концов, Политбюро 18 августа проголосовало за вторжение, согласовав свои действия с соцлагерем.

Стало совсем жутко, когда министр обороны Гречко собрал всех военачальников и объявил им об этом решении, сказав, что оно будет выполнено, даже если приведет к третьей мировой войне.

Руководить операцией Политбюро отправило своего представителя – т. Мазурова, поручив ему держать под контролем военных, „а то мало ли что“. Ему выдали армейскую форму, и он вылетел в Прагу как „полковник Трофимов“.

Ранним утром 21 августа самолет Аэрофлота приземлился в аэропорту Праги, оттуда высадились десантники, взяли объект под контроль, тут же вереницей стали садиться транспортники. На посольских „Волгах“ особый отряд приехал к зданию КПЧ, захватил его, арестовав всех членов руководства страны, и переправил их на самолете в польский город Легицу, в штаб Северной группы войск.

Со всех сторон в страну вошли войска, танки шли быстро. Немцы, поляки, венгры. В основном наши, всего полмиллиона человек. Чешская армия не сопротивлялась, оставалась в казармах, выполняя приказ своего руководства.

Немцы были самые жесткие, в зонах своей ответственности установили в городах парные патрули на всех перекрестках, с восьми вечера – комендантский час с огнем на поражение. Сразу собирали всех жителей и ставили ультиматум – очистить все стены от неправильных лозунгов. Те тут же брали тряпки и смывали краску – немцев еще хорошо помнили.

Вопреки нашим аналитическим прогнозам все пошло не так, чехословацкий народ вторжение не поддержал. Даже не удалось сформировать „Революционное рабоче-крестьянское правительство“. Видя всеобщее сопротивление, предатели пошли на попятную и попрятались.

Пришлось опять возвращаться к старому варианту – арестованное правительство переправлять в Москву, делать вид, что его никто не арестовывал, и жестко добиваться от него подписания необходимого документа о „временном пребывании войск Варшавского договора“ на территории ЧССР.

При подписании в зал впустили группу фотографов, наши встали как по команде, перегнулись через стол и стали пытаться обнять своих „чешских друзей“. Те уворачивались, но не тут-то было.

Подписали все, кроме того упрямого еврея Кригеля. Его хотели оставить у нас „на перевоспитание“, но делегация уперлась – без него в Прагу не вернемся. Пришлось отпустить.

Для сопротивления чехи выбрали необычный метод – культурный. Были, конечно, и провокации, и стреляли в наших солдат с крыш. Но это не в массе. Они вдруг сняли в Праге все таблички с домов, и теперь было непонятно, где какая улица. В один момент город вымер, стояли танки, а как порядок наводить, непонятно – нет никого. Все бессмысленно. Кафка! Прага – родина Швейка. Они тут же анекдот про себя придумали, в стиле армянского радио: „Какое государство самое нейтральное в мире?“ – „ЧССР, оно не вмешивается даже в свои собственные дела“.

Запад ввод войск осудил, но на конфронтацию идти не захотел. Главное было сейчас продолжать ослаблять напряженность, ведь только-только дело сдвинулись. Американцам Вьетнама хватало, сенатор Форд так прямо и заявил: „Мы не вмешиваемся в семейный спор коммунистов“».

Глава 51

В самом начале сентября позвонила Белка:

– Приглашаю тебя на похороны.

– О, господи! Кто?

– Не кто, а что. Сегодня в семь, в редакции журнала «Искусство кино». Цветов не надо, вернее если только живые. Фильм хороним.

– Что значит хороним?

– Его сняли, он готов, просто кладут на полку. Навсегда. А фильм великий.

– Хорошо, постараюсь.

– Это не разговор, Петя. Во-первых, ты его больше не увидишь, а он тебе точно резьбу поправит. Во-вторых, может, тебе как-то удастся ему помочь, поговорим вечером. В-третьих, зал там крошечный. А вся Москва рвется. Мне Киру-то туда провести проблемно, хоть на колени сажай. Поэтому, Петя, ты обязан. Я еще братца позову, нужно стучаться во все двери.

В зал было не войти, духота, все места уже заняты. Пришел какой-то старик, ему принесли стул из кабинета и усадили перед первым рядом, потеснив тех, кто уже расселся на полу.

Петя встал в дверях. Кира уже устроился в другом конце зала, на подоконнике, только рукой помахал. Антона пока не было.

Подлетела Белка:

– Значит так. Предыстория такая. Андрон, режиссер, снимал все в настоящей деревне в Горьковской области. Актеров было три с половиной. Остальные реальные колхозники. В прошлом марте, когда закончил картину, повез ее туда, в Кстово, показать всем, кто снимался, ну и спасибо сказать. Вдруг без спроса и без ведома местное областное начальство ее берет прямо у кстовского киномеханика и везет себе на просмотр в Горький. А Андрон взял туда еще отца, он у него гимн Советского Союза сочинил. И еще «Дядю Степу».

– Погоди, – Петя стал терять нить, – какой дядя Степа?

– Короче, они с отцом поехали в обком разбираться, их обедом накормили, с икрой, все чин по чину. Только видно было, что фильм начальству не понравился. Ну ничего страшного, подумаешь – секретарь обкома, птица невысокого полета, а мы тут, понимаешь, московские гости, гимнописцы, в любой кабинет вхожи, поулыбались, по плечу похлопали, да и распрощались. А этого местного лидера, видимо, задело. Написал жалобу в КГБ.

– А ты-то откуда знаешь?

– Андрон рассказывал. Семичастный так и сказал прямым текстом: этот фильм мог снять только агент ЦРУ. Поручил разбираться с этим вопросом твоему начальнику.

– Слушай, я тебе про своего начальника ни слова никогда не говорил.

– У меня есть еще один информатор, со мной под одеялом спит.

– Так откуда тебе известно…

– Слушай дальше. Есть такой хороший человек в ЦК, кино курирует, мы просто молимся за него, Игорь Сергеевич… Так вот, это он Андрону и рассказал продолжение этой истории. Получает Игорь Сергеевич письмо. Из КГБ, на минуточку. По поводу этого фильма.

– А как хоть фильм-то называется?

– «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж».

– Коротко и ясно. Можно уже не смотреть.

– Молчи. Так вот, в этом письме твой начальник пишет, что органам госбезопасности стало известно, что к выходу на экран подготовлена антисоветская, клеветническая картина, где советские люди изображены в уродливом, неряшливом виде. Ну, Игорь Сергеевич боец, не лыком шит, позвонил твоему шефу по «вертушке» и говорит: «Давайте разбираться. Во-первых, вы говорите, что в картине полно изуродованных людей. Но ведь была война, у нас полно покалеченных людей. Это разве не так?» – «Так». – «Во-вторых мне непонятно, с каких это пор внешней вид героев фильмов вдруг попал в компетенцию органов безопасности». Твой молчит. «В-третьих, вы говорите, что фильм антисоветский, клеветнический. Что конкретно вы имеете ввиду?» – «Ну, там есть сцена, в которой один мужик рассказывает, как сидел после войны…» Игорь Сергеевич ему и про это объяснил. Потом говорит: «Либо я буду докладывать своему руководству в ЦК, что рапорт КГБ о фильме абсолютно безоснователен, и поставлю вас в неловкое положение, либо я все спишу, спустим на тормозах и оформим ваш сигнал должным образом». Твой подумал-подумал и согласился: «Ну, давайте спишем». Так и сделали. Были поправки идиотские, которые учли, были вопросы, типа: а почему горбатый? А почему у того пальца нет? А это все реальные колхозники, не актеры.

Погасили свет.

– Ну ладно, закругляюсь, смотри. Потом договорим.

– А в чем проблема-то? Почему хоронят?

– Месяц назад картину уже приняли в Главке. На ура. К Андрону подошел Ермаш из ЦК, обнял, поздравил – говорит, насколько же доброе и светлое кино! А пять дней назад картину запретили. И никто ничего понять не может.

На них зашикали. Фильм начался. Сзади кто-то положил руку на плечо. Петя обернулся – Антон.

* * *

– Ну и что ты от меня хочешь? – спросил Антон. – У тебя какие-то свои представления о моей работе.

Шли вдоль бульвара, был теплый и красивый вечер. Начало сентября, а будто бы июль еще не кончился.

– Ты понимаешь, что это преступление?

– Что преступление?

– Фильм хоронить!

Белка остановилась перед ними:

– Ну ребята, ну вы же там работаете! Может быть, вы вместе что-то придумаете, у вас же это хорошо получалось. Напишите какие-нибудь рапорты, объясните, там вокруг вас умные люди сидят! Кого там переклинило, кто какой донос очередной написал… Или давайте все опустим руки и будем молчать…

Фильм, конечно, стоил того. Про такие, наверное, и говорят – великий. Только это величие, конечно, сразу было не увидеть, не подступиться. Гора горой. Пете совершенно не хотелось его обсуждать, разбалтывать. Важно было его как можно дольше внутри сохранить. Ася-хромоножка, добрая, с лучистым взглядом. Совсем как страна родная. Любит, а замуж выйти не может. Вернее, не хочет.

– Петя, ну ты же с этим Филиппычем работаешь. – Белка не унималась. – Он тебя ценит. В конце концов, за пределы твоих полномочий это не выходит. – Она быстро посмотрела на Киру. – Скажи ему, какой общественный резонанс вызовет запрещение картины. Видел, кто в зале был? Там же весь цвет! Петя, я тебе с каждого сама мысли в защиту соберу, обещаю!

Петя вспомнил, что у старика, которого с почетом усадили на стул прямо перед экраном, в сцене похорон случился сердечный приступ, все забегали, отпаивали валидолом.

– А что это за старичок был, кому плохо стало?

– Это, Петя, не старичок, это Шкловский. А в Ленинграде, после единственного показа, Смоктуновский на колени перед Андроном бухнулся. Руки целовал.

– Давай я тоже перед Филиппычем бухнусь и руки ему начну целовать.

С языка сорвалось, Петя сразу об этом пожалел. Просто фильм был такой большой и емкий, совершенно не верилось, что он вообще может нуждаться в чьей-то защите, подобной мелкой ерунде, хлопотах, что кто-то его всерьез хочет запретить… Это как запретить озеро Байкал или Гагарина. Бред. Мышиная возня.

Белка съежилась:

– Знаешь, Петя, я вот думала последнее время: а как ты вообще можешь там работать? Объяснения за тебя находила. А теперь мне все ясно – ты на своем месте. – Она горько улыбнулась. – К сожалению, так система и работает: отбирает лучших, а потом подчиняет их себе… Вообще, на что я, дура, надеялась? Зачем я тебя позвала?.. – Она отвернулась. – Ты безнадежен, Петя.

Они пошли дальше, куда и зачем непонятно.

– Может, «полка» для фильма и не самый плохой вариант, – наконец сказал Кира. – Вы что, не поняли, что мы уже в другой стране живем? Жили в государстве экспериментальном, я бы даже сказал – в творческом, пытались создать новую модель для всех народов мира… Да, ошибались, глупостей наделали, но хотя бы попробовали, единственные в мире. Тот факт, что был дан неправильный ответ, не означает, что был задан неправильный вопрос.

– И в каком мы теперь государстве живем? – спросил Антон.

– В преступном. Ты что, не понял? – Кира похлопал его по плечу. – Старик, добро пожаловать – мы теперь в агрессивной империи! С ней, кстати, будет иногда очень выгодно сотрудничать.

Шли вперед, не глядя друг на друга.

– И что ты предлагаешь? Всем подорваться и слинять в Тарту? Кто там с корабля первый бежит?

– Ты не понял, Антон. Родину я не меняю.

– А что тогда?

– Сейчас у нас единственная проблема – выжить.

– Так и я про то, – усмехнулся Антон.

– Выжить как цивилизации на одной шестой части суши. Сохранить культуру. Для тех, кто придет дальше. Мост. Понял?

– Нет. Конкретней.

– Мы должны построить мост. Цепь времен, преемственность цивилизаций, водопровод, построенный в Риме и переживший варваров.

Антон только головой качал:

– И ты отбываешь на консервацию? Да когда тебя вскроют, если это время когда-то вообще придет, ты же уже ничего не сможешь. Всю силу растеряешь в своей консервной банке. Превратишься в переваренную тушенку.

– Посмотрим. Я же не на боку лежать еду, мы делом там будем заниматься. Только к нам никто не подберется, наши мысли и наш язык власти не по зубам. Сойдем за сумасшедших. Никто связываться не захочет.

– Все равно это слабость и твои личные иллюзии, Кира. Это побег, как ты его ни оправдывай.

Дошли до конца бульваров, проголодались с нервов. Зашли в пельменную, стекляшку «Зеленый огонек» – прибежище таксистов. У них же на улице и купили бутылку. В багажниках такси теперь всегда была водка на продажу. Начиналась торговля, когда закрывались винные отделы.

Взяли по три порции пельменей, две с уксусом, одну со сметаной. Белке – коржик, от еды она отказалась и вообще не хотела ни с кем разговаривать. Разлили под столом. Водка хорошая попалась, экспортная – «Posolskaya», «Союзплодимпорт».

– Нас все презирают, – вдруг сказал Антон. – Вернее, ненавидят. Вся Европа. Ребята сейчас приезжают, рас сказывают.

Все молча ели.

– Представляете, я в трех странах уже до этого был. Даже во Франции два дня. Ощущение – весь мир нас любит. А тут раз, в одно мгновение… Лет через десять никто ведь не вспомнит, что с нами в Чехословакию еще и немцы зашли, и поляки. Только нам этого никогда не простят.

– Мы большие, с нас особый спрос. – Кира возил вилкой по тарелке. – Цена высокая, что поделаешь. Удержали жемчужину в короне. Зато сами себя выдавили из западной цивилизации. Здравствуйте, товарищи папуасы!

Кира поднял стакан и кивнул таксистам, им это не очень понравилось.

– Будешь теперь, Антоша, ездить по своим командировкам, и как ты ни оденься, как язык ни выучи, все равно для всех останешься с копьем и в перьях.

Белка стояла, крошила коржик. К разговору она оставалась безучастной, отнесло ее куда-то далеко. Наконец она подняла голову:

– Наше кино во всем мире бойкотируют. Уже кучу сделок разорвали. Никто не хочет с такими дела иметь. Ну и правильно.

– Отморожу уши назло бабушке, – кивнул ей Антон. – Мы бойкотировали Венецию, Венеция бойкотирует нас. Справедливость торжествует. Канны бойкотируют сами себя в знак поддержки бунтующих французских студентов. – Вдруг он о чем-то задумался. – Погоди, а как фамилия того начальника из Горького?

– Не помню.

– Не Катушев?

– Да не помню я.

Белка задумалась:

– Ну да, вроде Катушев… Андрон ее несколько раз повторял.

– Можно расслабиться. – Антон разлил по второй. – Это как раз тот тип, которого к Дубчеку в спецвагон привозили, чтобы переговоры спасти. Его московский дружок.

– И что? – Белка ничего не поняла.

– А то. Мало того что он теперь секретарь ЦК, так он еще и большой вес заимел. Именинник, можно сказать, все ему обязаны, Дубчека охмурил. Когда по фильму приказ вышел?

– 28 августа.

– Ну вот, все правильно. Аккурат на следующий день после того, как чехов домой отправили, он и отыгрался. Видно, мечтал об этом давно.

Антон поднял стакан:

– Не видать никому этого фильма во веки вечные. Ни детям нашим, ни внукам. Прощай, Ася! Аминь.

* * *

Пете давно уже хотелось уйти, но ноги не шли. Казалось, что вот сейчас они поговорят-поговорят и, может, что-то важное для себя определят, поймут, как жить дальше, и станет легче.

Легче не становилось, наоборот, на душе становилось все тягостней. Разметало их на отдельные орбиты, и болтались теперь они в открытом космосе, беспомощные, каждый сам по себе.

Петя пошел в туалет и назад уже не вернулся, ноги понесли куда-то вдоль Яузы, потом по набережной Москвы-реки, мимо Кремля.

В какой-то момент он оказался у Большого театра. Было поздно, спектакль давно закончился. Пустынно.

Петя прижался к колонне. Где-то он слышал, что, если так к дереву прижмешься в трудную минуту, оно свою энергию может дать. Даже видел в Измайловском парке, ходили такие чудики. Камень был холодный и безучастный. Петя зачем-то его поцеловал.

Потом он увидел себя со стороны. Стоит тип, лицо перевернутое, слабый, что-то там внутри у него заходится. А рядом – улица, красивое здание, фонари, над ним небо. Луна светит. Он сам по себе, а все остальное вокруг – само по себе. И ничего миру от Пети не надо, и дышит он ровно и глубоко, а весь этот клубок отравленный внутри, а то, что внутри, с этим можно очень спокойно справиться, все просто.

– А-а-а! – закричал Петя. Вернее, он просто попробовал свой голос.

Эхо над колоннами ему помогло.

Петя запел. Под Магомаева. Он никогда обычно не пел, а тут само собой все случилось. Музыка Бабаджаняна.

По переулкам бродит лето,

Солнце льется прямо с крыш,

В потоке солнечного света

У киоска ты стоишь.

В голове немного все смешалось.

И ветерок поет недаром,

И день сияет голубой —

Ведь я шагаю по бульварам

На свидание с тобой.

А-а-а-а – я живу мечтой одной,

Ты моей мечтою стала,

Стала ты моей весной.

А-а-а-а…

Из большой двери театра вышел мужчина:

– Ты что, ненормальный?

– Почему?

– Ты что тут распелся?

– А что? Мешаю, что ли, кому? Порядок нарушаю?

Мужчина посмотрел на него оценивающе:

– Хорошо, что ли, так тебе?

– Ага. Ой, хорошо!

– А что сюда пришел? Тут театр.

– Значит, сюда можно только тем, кому плохо?

Мужчина махнул рукой, оглянулся – вроде рядом нет никого.

– Больно ты веселый. Выпил, что ли?

– Ну, есть немного.

– На трешку, накинь свои, вон, у Малого, видишь, мотор стоит? Давай мухой.

Внутрь заходить не стали, ночь теплая, зачем в духотень? Мужчина принес два стакана, почему-то в подстаканниках, сразу все разлил. Достал два маленьких зеленых яблока. Сели на ступеньках.

– Ну и чего тебе так хорошо? Бабу нашел?

– Не-а. Потерял. Тут танцует.

– Ну, понятно. Я бы за такую потерю тоже выпил. Тут разве бабы?.. А мужики так вообще. – Он сплюнул. – Тогда что? С друзьями встретился? Отметили что?

– Отметили. Нет их теперь у меня.

– А что тогда поешь?

– Видишь? – Петя сплел в клубок пальцы и изобразил то ли какого-то паука, то ли колобка с щупальцами. – Тут сидело.

Он кивнул себе на грудь. Потом расцепил пальцы, и руки у него взлетели в разные стороны.

Мужчина немного отшатнулся.

– Сидело, а теперь нет ничего. – Петя победно улыбнулся. – Понял?

– Ясно. Рак, что ли?

Он отнес пустую бутылку в урну и вернулся.

– А знаешь песню? – спросил он и вдруг запел про татуировку. Пел не очень хорошо, но старался.

Петя сразу вспомнил «бригаду создателей», соседа Володю, его песни теперь ходили в записях по всем московским квартирам. Некоторые Пете нравились, он их тоже переписывал.

И теперь, когда мне грустно, хоть на плаху,

Пусть слова мои тебя не оскорбят,

Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху…

Подъехал патруль на «Волге».

– Не спится?

– А вам?

– Можем вместе ночку скоротать.

Мужчина поднялся, взял в одну руку подстаканники, закинул в рот крошечный огрызок яблока, закуска была уже не нужна.

– Друга моего можете подбросить. Метро уж закрылось.

И плотно закрыл за собой дубовую дверь.

* * *

Петю «приняли». Ну, в смысле посадили в машину и куда-то повезли. Куда – Петя не спрашивал.

Выехали на Калининский проспект.

– Можно я окно открою?

– Давай.

Небо было звездное. Ни машин. Ни шагов. Как в песне. Дома-книжки распахнули перед Петей свои пустые и темные страницы.

Он почему-то погрозил им пальцем:

– Эй! – И на всякий случай опять выпустил паука на волю. – Прощай, Небесный Стокгольм!

Глава 52

То ли настроение было не очень, то ли еще что, но Петя сразу все понял. Шутили нехорошо и смеялись нехорошо. Вовсю царствовала ирония, и ей на все было наплевать. Вечное противоборство: когда есть вера, она убивает иронию, не дает ей шанса. Когда наступает безверие, ирония расцветает буйным цветом.

МИСИ играли с Одессой.

«Вот и смех в стране изменился», – вдруг подумал Петя.

После игры его затащили в клуб МИСИ, туда поехали всей гурьбой, праздновать победу одесситов.

Сдвинули столы, нарезали колбасу, открыли бутылки. Кто-то принес в комнату телевизор.

На экране происходило то, что Петя видел в зале ровно два часа назад.

– Вы видите – тут склейка? Где моя шутка про киномеханика? – возмутился парень из команды МИСИ.

– Всю сцену про Привоз выкинули, – удивился Валера, капитан одесситов. – Она же самая лучшая у нас была! Тогда вообще не понятно, почему мы победили.

– Да вообще не ясно, чему там все смеются, игра какая-то дерганая стала. Идиотизм.

Все расстроились.

– Не научились еще клеить, – успокоил всех парень в очках. – Видеомагнитофоны только-только поставили. Ничего, натренируются.

– А зачем всё это? – спросила девушка с челкой. Ее пригласили одесситы и явно имели на нее виды. – Зачем все записывать, а потом через два часа в эфир пускать?

А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало. «И» работал в КГБ. Сидит сейчас этот «и», телевизор смотрит, водку пьет. А Клуба нет.

– Ко мне сейчас многие обращаются как к «профи», – похвастался Пете капитан МИСИ. – Из больших и малых республик. Новые команды желают славы, но не тянут, я им помогаю. Представляешь, получил квартиру на Юго-Западе, въехал, а на первом этаже в моем подъезде живет Матвей, капитан из Первого меда. Тоже заказы самотеком идут, работаем дуэтом, он для одной команды пишет, я для другой. Им мы об этом, конечно, не говорим. – Он хитро улыбнулся. – Встречаемся то у него на кухне, то у меня. Выходим покурить у лифта: «Ну что, мои в этом конкурсе говорят так!» – «А мои отвечают вот так». Красота!

Он переключился на челку.

Такой вот клуб теперь получался.

Клуб пластиковой ленты, острых ножниц и разбитых сердец.

* * *

Петя пошел в кино. Непонятно зачем, один пошел. Фильм был сомнительный, про школьников. «Доживем до понедельника». И что его понесло?

Там был главный герой – учитель. Актер Тихонов, тот, что Болконского играл. Не понравился он ему в начале. Маялся, совсем как Петя, а чего маялся – непонятно. Девушка за ним молоденькая ухаживала, его бывшая ученица, теперь с ним работала в этой же школе, английский вела. Из-под венца сбежала, чтобы с ним рядом быть. А тот все ходит, мается, на пианино играет.

И тут вдруг становится понятно что к чему.

Пришли новые учебники. А он историк. И в этих новых учебниках – одно вранье. И этому вранью он не хочет детей учить, приходит к директору, они с ним друзья, вместе воевали. «Отпусти, говорит, не могу». Ну у них там разговор примерно как у Киры с Антоном. В итоге поругались, но директор его отпустил. Приходит в класс, ведет занятие последнее, про лейтенанта Шмидта. Рассказывает про то, что тот все прекрасно понимал, восстание на его крейсере было обречено, но встал на мостик и был там с матросами до конца. К историку его девушка на урок пришла, он все это рассказывает, ею вдохновляется, в глаза детям смотрит и понимает, что бросить он их не сможет. Пусть в учебниках вранье, пусть вокруг вранье, но он должен быть с ними до конца. Он все равно их будет учить не по этим учебникам, он сам их учебник, его не переделаешь и не перепишешь.

И остается в школе. В учительской он как белая ворона, свой игрок в чужой команде. Он там вообще как заброшенный в штаб немцев шпион.

В одно мгновение Петя наконец всё понял. Наверное, он должен быть тоже, как этот Тихонов, шпионом. Делать на работе все то, что от него требуют, ничего против совести не совершать. Но работать на какую-то иную, свою цель и сверхзадачу. Ну да, встраиваться в контекст, но ведь тот же Тихонов, если бы его реально в фашистский штаб забросили, тоже бы «Хайль Гитлер» направо-налево говорил. А сам бы потихоньку свое дело делал.

Петя подумал, что это самый антисоветский фильм из всех, которые он видел. Куда более антисоветский, чем «Ася Клячина». И как честный человек и сотрудник «пятерки», он обязан немедленно поделиться своими мыслями с Филиппычем.

Но он этого никогда не сделает.

* * *

Петя приехал к Кире. Без звонка, было уже поздно, позвал пройтись, прогуляться. Все свои мысли ему рассказал.

– А ты уже понял свою «иную цель»? – Кира улыбнулся.

– То, о чем мы с тобой говорили… помнишь, про солнечное сплетение, нулевую точку, чтобы доносить мысли передовых умов до власти, все это не работает. Вот, пожалуйста, Сахаров, умнее и яснее не скажешь, хотя бы задумайтесь! Вынесите на обсуждение! Нет, нам не надо, спасибо. Ну, если Сахаров не работает, тогда для чего вообще это нужно? Все это отмазка. Чтобы под колпаком всех держать и, если что, подсекать.

– Ну так что тогда?

– Я буду охранителем.

– Охранителем? Кого?

– Понимаешь, этот историк, он внутри себя все важное собрал. И охраняет. Чтобы детям рассказывать. Эти учебники теперь их не достанут. Ты про мост говорил… Нужно, чтобы это все кто-то собирал и внутри держал. Я решил вести дневник.

– Дневник? Для чего?

– Понимаешь, все, что я собираю в свои бесконечные рапорты, все уходит наверх. И что с этим будет, непонятно. Вернее, теперь мне понятно, там отметят нужное для себя, остальное спишут в расход. Но, Кира, дорогой, ведь все это необыкновенные мысли, совершенно неординарные оценки текущих событий, вернее, там этих оценок – полный спектр, триста шестьдесят градусов. И это – голоса наших самых-самых, тех, которые шкалу формируют. В общем, буду копировать, забирать домой, что удастся, в основном, конечно, придется восстанавливать по памяти каждый вечер, по горячим следам. Наверху будет нужно одно, мне другое. Не может это когда-нибудь не пригодиться, Кира, точно тебе говорю. Это наша история, та, которая ни в один учебник не войдет. Вернее, как раз нужно, чтобы учебники по этому материалу когда-нибудь писаны и были.

– Но наверняка там много подлости и предательства.

– И это есть, конечно. И это тоже нужно передать, пусть знают, как власть может искушать, каким человек слабым бывает, это же опыт, Кира. Ну если это наша история, если это формирует наш уклад, пусть мои дети и внуки знают, как это пережить, как с ума не сойти. Что важно, а что нет. Чтобы не заново все начинать.

– А ты сам знаешь, что важно, а что нет?

Петя остановился, сцепил руки у груди. Опять появился колобок со щупальцами. Потом резко выбросил руки в разные стороны:

– Понял?

Глава 53

Опять Мухин всё спас. Позвал к цыганам, сказал – явка обязательна, кто не придет – тому цыганский сглаз.

Ресторан хоть и назывался «Советским» все равно оставался «Яром». Здание перестроили после войны, Сталин любил там принимать важных гостей. Высоченные потолки, как на вокзале. Колонны, лепнина, позолота, люстра хрустальная, точная копия той, что в Большом театре, по бокам у сцены зеркала, сразу и понять было нельзя, что это зазеркалье, а не продолжение реальности.

– Как еще встретить современному человеку 7 ноября? Конечно, пойти к цыганам. – Антону тут нравилось.

Они принарядились, Вера выглядела роскошно, черное платье ниже колен с бардовой бархатной вставкой, по центру – тонкое шитье золотой ниткой, канитель.

– Бабкино, – пояснила она, поймав Петин взгляд. – Хоть и не модное, зато вечное. Подозреваю, что и она его в наследство получила. А ты чего один-то? Девок мало?

– Девок много, толку мало.

Вера почему-то улыбнулась.

– Найду тебе, – пообещала она. – Я знаю, какая тебе нужна. – Она кивнула на Антона. – Или со кровище свое наконец-то сбагрю и сама к тебе приду.

Их столик был недалеко от сцены, предстояло наконец-то увидеть Белого цыгана при исполнении. Что-то типа творческого отчета.

Публика Пете сразу не понравилась. Все красивые, одеты хорошо, но какие-то одинаковые. Вернее, что-то в глазах у них было одинаковое. Зазеркалье. Петя даже на всякий случай нашел себя в большом зеркале: нет, он вроде бы живой.

Скоро подошли Кира с Белкой.

– Как с обложки «Польской моды». – Вера оценила их вид. – Собачки только не хватает.

– А к твоему платью другого бы кавалера, – посоветовала Белка.

– Какие наши годы. – Вера была не против. – Все только начинается.

– Какой-то зоопарк вокруг. – Белка огляделась. – Откуда эти хари повылезали, интересно?

Первый тост – как обычно. Чтобы не было войны.

– А что с Китаем? – спросил Петя.

– Все плохо. Мой прогноз – шестьдесят процентов. – Антон был настроен пессимистично.

– Ты про что? – не поняла Белка.

– Про войну, милая.

– А что мы с ними делим?

– Маркса, – улыбнулся Кира. – Сцена ревности. Не можем понять, кто из нас его лучше трактует.

– Идиотизм.

– Самые лютые войны из-за этого и были.

– Может, отдать им его? Пусть берут и сами теперь мир воспитывают.

– Марксизм вообще не наука, это пшик, – изрек Антон. – Не предсказал ни единого события, все получается наоборот. А человеческую природу он вообще не понимает.

Вера посмотрела на него с удивлением:

– Ты куда там по вечерам ходишь-то, вольтерьянец?

– А сама мне чего жужжишь без конца?

– Все врем, врем, – вздохнула Вера. – Везде, где только можно. Что ни включи, куда ни сходи. Ничего уже на этой подпорке не держится.

Была она прекрасна, на нее то и дело поглядывали мужчины с соседних столиков. В ней явно поднакопилась сила, пока сидела взаперти.

– Платим налог в пользу идеологии. Процентов семьдесят, не меньше, – оценил ущерб от марксизма Кира. – Все на ветер.

– Если ввяжемся, то лет на пятнадцать. – Антон продолжал выстраивать свой прогноз.

– Ты про что? – опять не поняла Белка.

– Я про войну, милая. Атомную бомбу мы не кинем, факт. Американцы во Вьетнаме теряют примерно сто человек в день. Но у нас с Китаем будет иной масштаб. Потеряем минимум шестьдесят миллионов. Не самых худших, как обычно. Вот тогда русский народ и сгинет окончательно.

– Да ладно, не пугай нас, – отмахнулась Вера. – Ты либо телятину свою с хреном ешь, либо приговор нации зачитывай.

– Америка уже угрохала половину своего золотого запаса. Война ей стоит тридцать миллиардов долларов в год.

– Я читал, Джонсон призвал всех американцев отказаться на три года от зарубежных поездок, – сказал Петя. – Экономят.

– Это их не спасет. А де Голль молодец.

– Почему?

– В прошлом году прибыл в Америку с визитом, заодно привез с собой 191 миллион зеленых бумажек и предъявил их к обмену на золото. Назад увез шестьдесят шесть тонн.

– Красавчик.

– Они ему этого не простят, – задумчиво сказала Вера.

– А по поводу Китая… – вернулся к своей теме Антон. – У нас два крыла в руководстве. Одни предлагают внести Сталина в Мавзолей и помириться с китайцами. При этом мы неизбежно побеждаем в холодной войне: Америка нас двоих не потянет. Брежневская команда, наоборот, за разрядку, им лишь бы все было спокойно. Хотят договориться с Америкой, что, в принципе, уже и произошло. Та уже сама боится пошевелиться, с нас за чехов спросить. Реально страну лихорадит, Вьетнам потихоньку их в могилу сводит. Ну а если замиримся – холодной войне конец, тут-то нас Китай и примет. С предателями разговор короткий. Плюс еще миллиард человек давит, тесновато у них. А тут наш Дальний Восток, пустой совсем, приходи да бери. – Антон махнул рукой. – Нужно все по-другому делать.

– По-другому – это как? – заинтересовался Кира.

– Нужно переключиться. С внешнего на внутреннее.

– Ну, наконец-то.

– Всех оставить в покое. Арабы без нас прекрасно разберутся, у них ислам. Южной Америке тоже никто не угрожает, никто туда с армией не полезет. Африканцы пусть сами свой путь проходят, им это полезно будет. Не нужны нам ни проливы, ни океаны. У нас все есть. Земля – вот высшее богатство. И как простор для расселения, и как биосфера, и как покров для ресурсов. Нужно осваивать наш Северо-Восток.

– В смысле? – не понял Петя.

– Европейскую часть, азиатскую, всю Сибирь. Построить все заново на новом месте. Но делать это теперь по уму: ничего не испохабить, реки не загрязнять, землю в свалку не превращать. Никакого промышленного гигантизма, строить «мягкие города». Дома – красивые, малоэтажные. Шлагбаумы при въездах – только электромобили и конная тяга. Бороться за каждую деревню в три двора. Ведь едешь по стране – такая красота. Но только там, где человек руку не успел приложить.

– На такой красивой земле живут такие несчастные люди… – вздохнул Кира.

– Где ты это все подбираешь? – Веру ее муж сегодня непрерывно удивлял. – Слава богу, уезжаем скоро. А то совсем с катушек слетишь, почвенник.

– Куда уезжаете? – удивилась Белка.

– В Австрию. – Вера посмотрела на Антона, не сболтнула ли чего лишнего.

– Надолго?

– На три года. – Антон принял таинственный вид. – А там как пойдет.

Началась программа, объявили Раису Жемчужную, зал сразу пришел в движение. Вышла красивая немолодая цыганка и запела неожиданно ярким и чистым голосом.

Появился Мухин.

– Ну что, загниваете помаленьку? – оценил ситуацию он. – Нравится?

– Мухин, мне теперь ясно, почему тебя сюда занесло. – Антон кивнул на зал с лепниной и позолотой. – Шел ты к этому, шел и пришел.

– Да ладно, мы тут постольку-поскольку. У нас серьезные концертные площадки, телевидение, Кремль… Цыгане теперь – высокий жанр. Смотрел «Неуловимые мстители»? Данька – из рабочих, Валерка-гимназист – интеллигенция, Яшка – цыган. Понял в какую сторону все развивается? Ты хоть в курсе, что ваш Чапаев тоже цыганом был?

– Да ну тебя.

– Можешь проверить. И Зыкина.

– И «Битлз».

– Не, эти не наши. Но Элвис – наш. И Чарли Чаплин. Все – цыгане. Дайте-ка водочки махнуть. Видели, что Раиса Юсуповна творит?

Жемчужная прогрела зал до нужной кондиции. Даже лица у людей изменились, разгладились, стали похожи на детские. Волшебная сила искусства.

– Она только по кабакам теперь и поет. А еще пару лет назад девять концертов в день могла взять в лучших залах.

– Округляет?

– Да нет. Перекрыли ей все ходы. – Мухин посерьезнел. – Не при вас будет сказано.

– Это как? – тут же заинтересовалась Белка.

Мухин только рукой махнул.

– Да ладно, говори. – Антон кивнул. – Я одной ногой уже в Австрии, этот вообще теперь хиппи, а Петя тебя не сдаст, кто же еще ему музыку будет доставать…

– Сам, что ли, не понимаешь? Вербовали ее ваши. А она послала на три буквы. Не она, кстати, первая. Таких теперь достаточно. Хорошо, если есть возможность на коммерческую схему перейти, а так – в лесники. Или мороженое продавать.

Жемчужная пела, все молчали, каждый думал о своем.

Петя вышел, встал у гардероба. На него вдруг посмотрел молодой человек из зазеркалья.

* * *

На сцене выступала молодая цыганка. Высокая, стройная, с огромными карими глазами; когда начинала пританцовывать, ее тело превращалось то ли в парус, то ли в ветер. Подыгрывали ей на гитарах двое, цыган Белый и цыган настоящий. Рада и Николай Волшаниновы – вот, значит, они какие.

Некоторые романсы Петя слышал, но тут они были совсем другими. Сразу вспомнилось, как Мухин им рассказывал про цыганскую ноту, про тишину внутри музыки. И понятно стало, почему Мухин здесь. И то, что он Белый цыган, это была никакая не шутка.

Они спели несколько романсов, объявили перерыв. В зале засновали официанты.

– Представляете, какой был бы ужас, если бы у всех всё всегда получалось? – вдруг спросила Белка.

– Почему ужас? – не понял Антон.

– Ну, не ужас, но как было бы скучно и предсказуемо. Во всем одномерность. Вот как задумал – так в точности и воплотил.

– И что в этом плохого? Ты что, ни о чем не мечтаешь? Или, наоборот, мечтаешь, чтобы не сбылось?

– Ты не понял. Знаешь, как у нас в кино? Автор задумывает фильм, режиссер начинает его снимать, и всё летит в тартарары. Всё не так: это не подвезли, кони отвязались и ушли вдруг к реке, дождь некстати, главный герой запил, в итоге на каждом шагу всё переворачивается. Иногда с этим режиссер справляется, иногда нет. Но он всегда должен не бояться взять и пойти с камерой вслед за этими конями. И получить во сто крат больше, чем задумывалось. Сменил на ходу запившего актера – бац, вышла культовая роль. Дурацкий дождь может дать картине то, чего не получишь от четырех прописанных заглавных сцен. Настоящий фильм так и собирается: из замысла режиссера, его воли и из этих нелепых подарков судьбы. Вот тебе, братец, что нравится больше – шахматы или нарды?

– Шахматы.

– А почему?

– Там только моя голова. А в нардах еще и кости кидаешь.

– Но при этом тоже головой работаешь. В жизни, Антоша, не как в шахматах. Там помимо твоей светлой головы на каждом шагу… – Белка потрясла руками и выбросила невидимые кости.

– А знаете, чем поэзия от прозы отличается? – задал неожиданный вопрос Кира.

Все даже засмеялись.

– Роман – это шахматы. Писатель линейно выстраивает его, следуя своей логике и замыслу. А в стихах есть рифма и размер. Поэт вынужден каждый раз бросать кости, поиск рифмы запускает цепочку свободных ассоциаций, он раз за разом впускает в дело случай, великого попутчика и изобретателя. Конечно, есть то, что он хочет изначально выразить. В этом его поэтическая воля. Но он вынужден каждый раз идти за лошадьми. Стихи – это нарды. Поэтому в них так легко разглядеть суть мироздания.

* * *

Как по команде начались танцы. На сцене вновь был Мухин с Волшаниновыми, к ней потянулись пары. Увели обеих девушек, сначала Веру, потом и Белку, но они не очень сопротивлялись.

– Сбывается моя мечта. – В интонации Антона вдруг что-то изменилось. – Еду науке помогать. Только она способна всё вырулить.

– Ты всегда был этим одержим, – кивнул Кира.

– Теперь наконец-то это понимают на самом верху. И не только у нас, но и во всем мире. Слышали что-нибудь про Римский клуб?

– Так, краем уха, – признался Петя. – Его недавно создали?

– Ученые со всего мира выявляют глобальные проблемы и разрабатывают стратегии их решения. Пытаются создать методику, чтобы анализировать «затруднения человечества».

– Как же они смогли договориться? – удивился Петя. – Вернее, как им разрешили?

– А деваться некуда. Умные люди везде живут и понимают, что шарик наш не очень-то и велик. По крайней мере, не бесконечен. Его ресурсы легко уже можно просчитать и понять перспективы. А перспективы всех очень волнуют. Собственно, с этого все и началось: ФИАТ с «Фольксвагеном» захотели систематического анализа по сырьевым ресурсам, важно же понять, как рынок сбыта расширять. Но все пошло дальше, ученые, которых наняли, стали смотреть глобальней – кибернетики, социологи, экономисты. Первая встреча была в Риме, так клуб и назвали. В общем, сделали прогноз по пяти пунктам: население, ресурсы, сельское хозяйство, промышленность, экология – результаты неутешительны. Глобальная катастрофа в интервале 20-е – 70-е годы XXI века. Если не принять мер.

– А ты каким там боком, в Римском клубе? – поинтересовался Кира.

– Друг мой, как ты думаешь, почему именно ФИАТ у нас завод строит? Мы в этом клубе пока не состоим, нашей верхушке чтобы все как следует объяснить – годы пройдут. Поэтому мы начинаем там работать неофициально. Джермен Михайлович, друг ее папаши, – Антон кивнул на танцующую Веру, – берет на себя инициативу в рамках своих полномочий.

– А он кто?

Антон помолчал – видимо, думал, как лучше ответить.

– Замначальника в Госкомитете по науке и технике. К нему уже лет пять, как ездит Печелли, босс ФИАТА, ведет с ним долгие беседы. Он и убедил, что советское присутствие в клубе необходимо.

– И твоя командировка с этим связана? – напрямую спросил Петя.

– Не совсем. Не спрашивайте меня, сами все понимаете. В прошлом году была договоренность, Джермен Михайлович встречался с Банди, экс-советником по национальной безопасности США. Так получается, что мы объединяем усилия по прикладному системному анализу. В общем, я теперь по этой теме.

– Мы – это кто? – Кира улыбнулся.

– Мы – это мы, – разъяснил Антон.

* * *

Зазвучала «Цыганская венгерка», Пете сразу вспомнились новоселье, Паскаль, Настя, конечно… Не сговариваясь, быстро разлили то, что оставалось. Подбежала Вера, хлопнула с двух рюмок и увлекла Петю с собой. Тут-то все и закрутилось.

Вера, распустив волосы, танцевала у самой сцены. Кто-то бросил ей гвоздику, но она швырнула ее себе под ноги. Тогда ей откуда-то передали большую красную розу. Двадцать пять колен «венгерки» наматывались одно на другое, темп рос, и теперь Верино тело принадлежало только музыке, удивляя саму хозяйку. Рядом с ней сразу стали возникать мужчины разных мастей и возрастов, все они ходили в танце вокруг с глуповатыми лицами и горящими глазами. Начиналась сцена из оперетты, примадонна умело верховодила своим кордебалетом, спираль цыганочки закручивалась, в конце концов Веру подхватили на руки и вынесли на сцену.

Петя посмотрел в зал – аплодировали стоя, сидел лишь Антон. На его лице читалась растерянность, так бывает, когда человеку непонятно, куда звонить: в «скорую», в милицию или вызывать пожарных.

Мухин сделал знак, и они с Волшаниновым пошли на второй круг, резко сбросив темп. Вера с розой во рту упала на колени, стала прогибаться назад, и теперь танцевала только ее большая красивая грудь. Начался сеанс гипноза для всех мужчин ресторана, так стадион следит за мячом за мгновение до гола.

Веру опять подхватили на руки, и она поплыла по залу. Если бы Петя ее не знал, можно было подумать, что с этой женщиной такое происходит ежедневно и она давно к этому привыкла. Но это была их Вера – серьезный экономист, дочь своего важного отца и мать одного ребенка.

Под финальные аккорды ее усадили в большое кресло сбоку от сцены, прямо у большого зеркала, где за столом красиво гуляла большая мужская компания. К ней тут же понесли цветы, каждый из ее обретенной труппы счел своим долгом подойти и выразить ей уверения в совершеннейшем к ней почтении.

Наконец подошел и Антон:

– Слезай, хватит.

Вера делала вид, что Антон – это не Антон. Вернее, конечно, Антон, но никакого права он не имеет ей такое сейчас говорить. Она уже познакомилась с новой компанией и оживленно с ними беседовала.

– Вера!

На него начали обращать внимание, он злился, но что делать – не понимал. Петя подошел к нему, нужно было как-то помочь, рядом оказался еще и Мухин.

– Ну что ты встал? Честь свою поруганную выставляешь? Иди домой, дочь спать укладывай и обед на завтра вари. Я за ней прослежу, но тут ее никто не обидит, не волнуйся. Даже наоборот.

– Что наоборот?

– Все наоборот.

– Мухин, куда ты нас затащил?

– Пойдем лучше выпьем, Антоха, у меня сегодня повод – двадцать лет на сцене!

Антон дал себя увести, заказали еще бутылку.

– Цветет Верунчик. В самый сок баба вошла, – с удовольствием заметил Мухин.

– А мне теперь чего? – Антон злился. – Караулить?

– Надо будет – покараулишь. У тебя опыт есть. – Мухин кивнул на Белку.

– Мне бы такую подругу лет пять назад, – мечтательно сказала та.

– Может, правда, пойти увести ее оттуда? – предложил Петя. – Неизвестно ведь, кто там сидит.

– Известно, – успокоил его Мухин. – Хотя вам лучше этого не знать.

Антон еще больше занервничал.

Принесли рыбное ассорти, бутылку коньяка, лимон, Мухин всем разлил.

– Ну что, двадцать лет назад в первый раз я на сцену вышел. С тех пор струны и перебираю.

Чокнулись.

– Мухин, а есть в музыке то, что ты пока не понял? – спросил Петя.

– Я, Петюня, чем дальше, тем меньше и понимаю.

– В смысле?

– Ну, к примеру, я так и не понял, почему один интервал звучит минорно, а другой мажорно. Палец на грифе передвинул – было грустно, стало весело.

* * *

Вернулась Вера, веселая, с цветами, волосы распущенные, в глазах огонь.

– Хорошо играешь, Мухин. Как мужик.

– Заходи.

– Теперь уж вряд ли. Следующая серия – скандал на Венском балу. – Она наконец посмотрела на Антона. – Ну что загрустил, тиран?

Тиран молчал.

– Еду мужней женой. Неизвестно куда, неизвестно на сколько. Даже Васю заставляет меня здесь оставить. С бабкой.

– А что, Вена, наверное, город веселый, – предположил Мухин.

– Вера, а ты за свободу или за порядок? – спросил вдруг Кира.

– Знаешь, как посмотреть. – Вера взглянула на него с интересом. – Когда тут пятками по полу била и по залу летала – вполне моя свобода была естественна и где-то даже нравственна. А махнула бы сейчас к этим в гости, – она кивнула в сторону таинственной компании, – и сразу бы перешла черту, была бы уже не свобода, а блядство. Ну и порядок, там то же самое. – Она крепко сжала своей красивой рукой волосы на затылке у Антона. – Пока он спокойный и ясный – что в нем плохого? А если он с дочерью меня разлучает, это, извините, уже не порядок, а тирания.

– Ударим блядством по тирании? – уточнила Белка.

– Так мы оба остановились перед чертой. Я сижу рядом с мужем. А Вася едет с нами. Так, Антон?

– Так, – подтвердил Антон. Он вдруг повеселел и успокоился. – Ну вот, говорят, порядок – это плохо. Авторитаризм – зло. Ну, да, если он на зле замешан. Если брат брата убивает из классовой ненависти. Но у нас и другой был авторитаризм. С человеческим лицом.

– Это когда у него такое лицо было? – поинтересовалась у брата Белка.

– Он имеет в виду, наверное, допетровскую Русь. Семь веков православия, – предположил Кира. – Считается, что тогда авторитаризм был нравственным и не был замешан на насилии.

– А потом он хиреть начал. Ваша интеллигенция постаралась, топтала его двести лет. И что в итоге? Ни народу, ни себе. Одних бед наделали.

– Ты хочешь сказать, что для нас это не путь? – распалялась Белка. – Нам всегда палка будет нужна?

– Сама, что ли, не видишь? Чем шесть месяцев демократии в 17-м закончились? Цирком, а потом ужасом. С тех пор разве что-то изменилось? Только в худшую сторону. Мы не готовы, это как минимум. Вы сами сейчас про свободу и порядок говорили. Зло – не в порядке и не в авторитарности. Невыносим не порядок, невыносима повседневная ложь, когда власть с фигой в кармане с народом разговаривает. Невыносимы произвол и беззаконие, когда на каждом уровне свой властитель и все вертится по его воле. Авторитарный строй должен основывается не на ненависти, а на человеколюбии. Причем не к своему клану – ко всему народу.

– Антон, опомнись… – Кира улыбнулся. – Жесткая вертикаль – это же как пирамида: подо мной двадцать, под ними пятьсот, ниже еще десять тысяч. Там что, на нравственности все держится?

– Да ладно вам. Сцепились опять, как дети, – поморщилась Вера. Ей, видимо, было мало обсуждения своего триумфа. – Мухин, что сидишь, наливай всем.

Ресторан пустел. Бутылка тоже. Заказов не принимали.

– Там наверху – реалисты. Власть они никогда не отдадут. – Вере опять приходилось им, как школьникам, всё объяснять. – Что вы думаете, они из другого теста сделаны и глупее нас? Что они, сами не видят, что пора всю эту марксистскую коросту сбрасывать и экономическую модель менять? У них почти десять лет назад уже концепция была готова: сначала авторитетом Ленина ударить по Сталину, а потом Плеханова вспомнить и уже социал-демократией бить по Ленину-догматику. Хай живе либерализм и нравственный социализм.

– Брежнев с Сусловым за либерализм и нравственный социализм? А ты ничего, случайно, про Прагу не слышала? – нахмурилась Белка.

– Эти чокнутые. Я про других. Чуть пониже, но у которых власти тоже немерено. А когда власти немерено, хочется на одном языке с другими сильными мира сего разговаривать.

– Номенклатура хочет интегрироваться в мировую систему? – удивился Кира. – Хотя почему бы и нет. Договорятся. – Он посмотрел на Антона. – Но только пока эти красавцы наверху, ничего им не светит.

– Не понял, – запутался Петя. – Уточни с красавцами.

– Пока брежневская команда наверху, ничего не произойдет. У них кружок по интересам: дайте стране – то бишь им – спокойно жить. Знаете, есть такой термин – «возраст дожития»?

– У пенсионеров? Это пока они живы и им пенсию надо платить?

– Ну да. У нас теперь у страны у всей возраст дожития. Пока эта компания жива, будем сидеть и тихо ждать. А куда деваться? Революциями наелись. Зато будет время подумать. Представьте себе, у двухсот пятидесяти миллионов вдруг появилось время подумать! Не спешить никуда, ни за что не тревожиться. Не расстреливают, в тюрьму не сажают. Мир. С голоду умереть и то не дают. Ну да, должен трудиться на благо, не тунеядствовать, но посильно. Тишь да гладь. Забирайся внутрь себя и самосовершенствуйся. Замедляйся. Понимай суть вещей. Монастырь на двести пятьдесят миллионов послушников. Красота! Ни в одной стране мира такого не было. Опять мы впереди. Мои поздравления!

* * *

Среди ночи позвонил Антон.

– Что случилось? – испугался Петя.

– Да ничего, так… Ты знаешь, что в XIX веке в России омуль спорил с говядиной?

– Какой омуль?

– Спорил по потреблению на душу населения.

– А-а-а… понятно.

– Да чего тебе понятно. Сижу тут на кухне, транзистор слушаю. – Антон вздохнул. – Конец Байкалу.

Глава 54

Филиппыч долго молчал.

– Как ты думаешь, что у меня тут? – Он постучал себя по виску.

– Ум.

– А что на уме?

– Не знаю.

– Почему я тут?

Петя задумался.

– На кого я работаю? Ну, что молчишь?

– Можно выйти, табличку на входе почитать.

– Иди почитай.

Петя поднялся.

– Есть власть, есть государство, есть страна. Разницу понимаешь?

– Да.

– Приоритет?

– Наверное.

– Когда я с автоматом в тыл к немцам лазил, я что защищал?

– Страну.

– Правильно. Сталин это понял к исходу второго года, когда почти обосрались. Для меня ничего не изменилось. Тебе что, непонятно?

– Я уже сказал.

– Ладно. Зайду с другого края. Садись. Я, Петя, все твои мысли-раздумья читаю, как ни скрывай. Хороший ты парень… – Он вздохнул. – Но сколького же ты не знаешь… И в этом твое счастье.

– Я хочу узнавать.

– А представляешь, сколько мне известно? Легче мне от этого? Вот ты руководишь своей группой, группа входит в структуру информационно-аналитического отдела… И так далее. Ты знаешь, сколько у нас групп и сколько отделов. Каждый из вас видит только то, что ему положено. А где все это собирается?

– Ясно где.

– Даже если взять только один ваш участок – круг из двух тысяч светлых умов, – представляешь, сколько у меня агентов по каждому из этих людей работает? Как планеты вокруг солнца, чтобы со всех сторон наблюдать. Кто подальше, кто поближе. Кто устно, кто письменно. Кто просто по дружбе нам рассказывает. А с некоторыми из этих двух тысяч я и сам дружу. Разные у меня орбиты. Вернее, даже разные измерения. Каково, как ты думаешь, мне по всем этим измерениям мотаться? Я всё про всех знаю. Прошлое, настоящее, даже будущее читаю. Легко мне с этим живется? Я запускаю процессы. Я их контролирую. То, что знаю я, не знает больше никто.

– А Андропов?

Филиппыч улыбнулся и покачал головой:

– Стою, как на высокой горе. А там, наверху, сам принимаешь решения. Нет там ни Андропова, ни Брежнева. Отвечаешь только перед самим собой. Чаю хочешь?

Петя кивнул.

– Вот адмирал Канарис руководил военной разведкой и контрразведкой, при этом вел двойную игру. Знаешь, что он сказал перед смертью, когда Гитлер приказал его повесить? «Я не предатель. Как немец, я лишь исполнял свой долг». Кто, по-твоему, наш самый главный враг?

– ЦРУ.

– Ну да, конечно. Самый наш главный враг – это наша верхушка.

Они сидели и долго смотрели друг на друга.

– Ну что ты на меня смотришь, Америку я тебе открыл? Или, может, все-таки сходишь почитаешь, что там у нас на входе написано?

– Комитет государственной безопасности.

– Государственной. Я не обязан высшую номенклатуру защищать, которая страну изнутри разъедает. Я государство от них должен защищать. Я даже советскую власть от них должен защищать, потому как они только на словах коммунисты, а делают совсем другое. Но не могу. Приказ: высшую номенклатуру не разрабатывать, чего бы она ни творила. Ну как, полегчало?

– Нет.

– Петя, мне тебе прививку нужно сделать.

– Чтобы вопросов не задавал?

– От бешенства. Рано или поздно это произойдет, а я не хочу тебя терять. Понял? У меня на тебя планы. Уйти и хлопнуть дверью – самое простое.

Принесли чай.

– То, с чем ты ко мне пришел, было. Бледных привезли, измученных. У Дубчека шрам на лбу. Всем потом объяснял, что уснул в ванне. Тут, уже в Москве, заикаться начал. Прямо на переговорах. Когда составили финальный документ, с ним случился нервный срыв. Назначили уколы. Он в отказ – будете колоть, не подпишу. А самого трясет. Завтра подписывать, журналисты, камеры… Укололи. Как-то.

– Гитлер примерно так же с президентом Чехии Гахой вопрос решал в ночь перед оккупацией. Это называется бандитизмом. И цыганке пожилой отомстить за отказ от вербовки – самое оно.

– Я тебе про Канариса рассказывал? Ты побольше про него почитай. В том числе, как он пятьсот евреев спас. – Филиппыч внимательно смотрел на Петю. – То, как мы вляпались в Праге, нам в конце концов отыграется.

– Я в Прагу не вляпывался.

– Ты знаешь, и я. Слышал анекдот? Армянское радио спрашивают: «Что делает Советская армия в Чехословакии?» – «Ищет тех, кто ее пригласил». Обосрались по полной. В Политбюро истерика… А из Вашингтона агентура другое сообщает – ЦРУ вообще ни при чем, для них самих все происходящее – биг сюрпрайз. Но Андропов это прочитал и сказал: мы не можем такое показывать нашему руководству.

– Не понимаю.

– Знаешь, где он в 56-м был?

– Да.

– Ты в курсе, что в Будапеште коммунистам животы вспарывали? А он с семьей на территории посольства сидел и, сам понимаешь чего, ждал.

Филиппыч откинулся на стуле.

– В общем, так. Я тебя понял, ты меня понял. Никуда ты не уйдешь. Не отпускаю. Я хочу, чтобы ты научился отделять одно от другого. Мы охраняем безопасность государства. Оно, вопреки всеобщему мнению, существует не для того, чтобы превращать нашу жизнь в рай. А для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад…

Филиппыч сидел и улыбался. В очередной раз это был какой-то новый Филиппыч.

– Открытку хочу подарить тебе на память. Из Парижа прислали. Там, когда в мае студенты бунтовали, народное творчество все стены домов разукрасило. А некоторые не упустили момент, все пофотографировали, теперь вот открытки выпускают. Бизнес. На обратной стороне мне тут перевод написали. – Он протянул ему карточку. – Свободен.

Петя вышел в коридор.

«Человек не бывает глупым или умным. Он либо свободен, либо нет».

Надпись на стене медицинского факультета. Париж, май 1968 г.

* * *

Нужно было купить продуктов к празднику – договорились встречать Новый год у Антона с Верой. Сделать это лучше было заранее, и Кира предложил Пете подъехать к концу рабочего дня, вместе зайти в «сороковой», там все и купить.

Петя вышел из подъезда и удивился – Кира стоял рядом с Филиппычем, они улыбались, как старые друзья, и о чем-то беседовали. Лишь в какой-то момент по лицу Киры будто тень пробежала. Вскоре они попрощались.

Пошли к гастроному.

– Соскучился? Назад просишься?

– С ним не соскучишься. – Кира был задумчив.

– А о чем говорили?

– Спрашивал, когда я наконец отбываю. Про Лотмана выяснял, какой темой буду заниматься. Блиц. Две минуты – и всё снял.

– Ас.

– Знаешь, что он мне сказал на прощание? «Запомни, Кира, бывших у нас не бывает».

* * *

Позвонила Настя, поздравила с наступающим.

– Ну, как живешь?

– Не знаю.

– В смысле?

– Не знаю, что тебе сказать. Не могу сказать, что хорошо. Да, в общем, и плохого в моей жизни мало.

– Как ребята?

– Разъезжаются кто куда. Один остаюсь. А что у тебя?

– Танцую. Репетирую принцессу Аврору в «Спящей красавице». Наташка замуж вышла. За режиссера.

Они помолчали.

– Нам бы, Петя, сходить развестись.

– Тоже замуж собралась?

– Что ты. – Она вздохнула. – У меня театр, там моя жизнь. А так… Все в рамках необходимого.

– Ну что, счастлива?

– Приходи, увидишь. Если нужны будут билеты – звони.

* * *

Предпраздничный день, Петя достал газету из ящика – и бегом на свой девятнадцатый троллейбус, последний раз в этом году. Пристроился на заднем сиденье, солнечный день, красота! Развернул газету, выпала открытка – красивое здание, на фасаде гурии и вакханки. И надпись мелким шрифтом: «Тбилиси. Театр им. Шота Руставели».

Дорогой Петя, поздравляю тебя с Новым годом!

У меня все хорошо, Тбилиси мне нравится, он очень теплый, и люди тут хорошие. Живем мы пока в квартире у родителей Вахтанга, в самом центре. Она большая, места всем хватает. Приняли меня хорошо, я стараюсь, учу язык. Занимаюсь своим обычным делом – шью. Платья мои пользуются успехом, но пока все мои клиентки – из его театра. Скоро стану мамой. Передавай привет всем нашим.

Катя

Глава 55

Они шли, нагруженные бумажными пакетами и сумками, опаздывали сильно, Вера просила прийти пораньше, чтобы все успеть. Завернули под арку – высокую, в четыре этажа. В глубине была спрятана современная кирпичная четырнадцатиэтажка – экспериментальный проект, «башня Вулыха», дом Антона.

– Тут Сахаров живет, – показал Кира на здание с аркой.

– Я недавно служебную пленку видел. Он был на молчаливой демонстрации у памятника Пушкину.

– Это когда я там стояла? – спросила Белка.

– Нет, через год. Без пяти шесть все собрались, ровно в шесть сняли шляпы и так минуту простояли. Сахаров после этого к памятнику подошел и стихи начал читать: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал…»

* * *

Им открыла Вера.

– Полтора часа осталось, ведь сказано было, к девяти! Быстро на кухню!

Появились Эдик с Антоном, оба в фартуках, нарядные, как герои детского фильма. Гномы-переростки.

Где-то уже запели.

– Дом хороший, но все равно слышимость, – пожаловался Антон. – Иной раз заснуть невозможно.

– А ты больше уставай, – посоветовал Эдик.

– С ней попробуй не устань. Иной раз утром в лифте с соседями неудобно ехать.

– Смени тему, доиграешься, – предупредила Вера.

Гномы удалились на кухню.

Началась приятная суета, дирижировала Вера, роли распределили согласно способностям, фартуков хватило на всех, кроме Пети.

– Иди в комнату, там на полу полотенца лежат, повяжешь, – распорядилась она.

Квартира напоминала Крым перед белогвардейской эвакуацией. Иконы были сняты и упакованы в коробки, загадочная прялка вовсе исчезла. Часть книг тоже куда-то делась вместе со шкафами. Вдоль стен в коридоре опять коробки, несколько чемоданов и почему-то трехлитровые банки: с огурцами, компотами и грибами – в большом количестве.

– Разносолы в Вену возьмете? – Петя вернулся на кухню.

– Хочешь – бери всё, вспоминать будешь. – Вера сдула черную прядь со лба.

– А мы не знаем, что с книгами делать. С собой все не возьмешь. Тут тоже не оставишь, – задумчиво сказал Кира.

Перед ним был грибок – ножка из яйца, шляпка из половинки помидора, он одиноко стоял на пригорке из салата. Кира тщательно наносил точки из майонеза, получался аккуратный мухомор.

– Это почему не оставишь? – не поняла Вера.

– Отец его немного не в себе. Пьет. И в квартиру неизвестно кого водит. Вещи пропадать стали. – Белка отодвинула готовое блюдо.

– Ну что, нашла там себе занятие? – поинтересовался у нее Петя. – Или отжиматься придется?

– Может быть, получится с Русским драм театром.

– А кино?

– «Таллинфильм»? – Белка усмехнулась. – Там одна задача – как можно хуже снять.

– Смысл?

– Борятся против оккупантов. Тихо и безопасно.

– А в Чехословакии с нами борются через настольный теннис, – сказал Петя, но в подробности решил не вдаваться. – Художник один придумал такую акцию.

– Вера, а где мы сядем? – спросил Эдик. – Ты что, хочешь нас среди своих коробок посадить? Получится антиновоселье, как будто ваш отъезд будем праздновать. Дурной знак…

Он заглянул под стол.

– Остаемся здесь. Раздвигается, как раз на шестерых, Вася спит.

– А я буду разрабатывать партитуры для лунных роботов. – Кира оглядел готовый грибок со всех сторон. – Они там будут типа нас, каждый свой салат рубить. Действовать одновременно, но под руководством своего робота-шефа.

– А я думаю, на кого моя жена похожа, – удивился Антон. – На лунник.

– Лотман работает на космос? – заинтересовался Эдик.

– Там сложная схема. В Ленинграде Институт авиаприборов получил задание от правительства – сконструировать группу лунных роботов.

– Кафедра кибернетики? Там сильные ребята, я их знаю.

– Тем не менее у них возникли трудности. Не понимают, как прописывать тексты для поведенческих сценариев. Узнали про наши летние школы, обратились к Лотману, в ноябре создали хоздоговорные группы. Вот и возникла идея с партитурой.

– Но партитура – это ведь из музыки, – не понял Петя. – А ты филолог.

– Идея партитуры у нас тоже используется, когда мы анализируем придаточные предложения. Как комплект уровней или рангов.

– Как же хорошо было, когда вы анекдоты сочиняли, – вздохнула Вера. – Когда теперь увидимся, непонятно, а вы опять, как сомы, на глубину ушли.

– Объясни идею, – не отставал от Киры Эдик.

Он сидел в фартуке с большими маками и напоминал мальчишку, решившего помочь на кухне своей маме.

– Что самое ценное в структуре партитуры? Видели у дирижера нотную «простыню» на пульте? Там каждая партия инструмента линейно прописана, и все они по вертикали связываются в симфонию. Тут то же самое, действие группы роботов будет похоже на развитие мелодии. Эффективность возрастает в сотни раз.

– И все-таки без анекдотов сегодня было бы неправильно, – заметила Белка.

Все посмотрели на Петю.

– Чукча не писатель, чукча теперь читатель, – улыбнулся он.

П: Петька и Василий Иванович встретили негра. «Это Солженицын!» – «Надо же, как очернили-то человека!»

Запахло горелым. Вера спохватилась и вытащила коржи из духовки.

– Сегодня будет «Прага». Я так решила.

– Слышали новую рекламу «Интуриста»? – улыбнулся Кира.

К: Приезжайте в Советский Союз, пока он не приехал к вам сам.

Антон сходил на балкон за водкой, пора уже было потихонечку провожать.

А: Президент Людвиг Свобода поменял свою фамилию на Осознанную Необходимость.

– За старый предлагаю, не чокаясь, – сказала Белка.

– На поминки, что ли, пришла? – нахмурился Антон.

– Проводим 68-й в последний путь. Пусть это будет самый сумасшедший год на нашем веку.

Помянули.

– Петь, давай-ка нам еще расскажи, а то тут похоронка сплошная началась, – потребовала Вера. – Импортный желательно.

– Тогда из Праги.

П: Чех пришел в милицию: «Там на улице меня только что сбил с ног швейцарский солдат и отобрал мои русские часы». Старшина: «Простите?» – «Вы что, глухой? Я говорю, на улице швейцарский солдат сбил меня и отобрал мои русские часы». – «Вы что-то путаете. Наверное, вы хотите сказать, что русский солдат сбил вас с ног и отобрал ваши швейцарские часы?» – «Ну, может, и так. Но, заметьте, это вы сказали, а не я».

– Деликатный, – оценил анекдот Антон. – Недавно прочитал в американском «Форчуне» – на Западе, оказывается, существовал поэтапный план по Чехословакии. Сначала признание Бонном и кредиты из ФРГ, потом влияние Запада через торговлю и особенно через культуру, дальше – возникновение правительства, стоящего выше компартии, потом ее ослабление, появление эффективной оппозиции, а в конце – ореол «чешского экономического чуда» как пример для всех соцстран. Где-то так.

Эдик приволок телевизор на ножках, настроил комнатную антенну, включил первую программу. Там шел какой-то новогодний шедевр, одноразовый телефильм. Суть заключалась в том, что в Москве орудовала тайная организация скучнистов. У них были свои сходки, где-то в заброшенном цирке унылый клоун ходил по арене и пел под концертино телефонную книгу, заливаясь искусственными слезами:

– Скукина Марья Ивановна, сто двадцать три тридцать восемь ноль два, Скукотов Павел Игнатьевич, двести пятнадцать ноль семь семь один…

И так далее. Банда скучнистов сидела вокруг, зевала, иногда хлопала, а кто-нибудь говорил, тоже плача:

– Браво, это очень скучная песня.

Дальше – больше, они наняли киллера, его играл Спартак Мишулин, он должен был убить их главного врага – Солнечного клоуна, Олега Попова. И вот он пришел вечером на представление и начал целиться из маузера…

Белка выключила телевизор:

– Я хочу Новый год встретить с моими друзьями, а не со скучнистами.

Петя вдруг вспомнил давнишнюю игру КВН, где в шутку разрабатывался план по производству скуки в государственных масштабах.

– Как времена меняются. Раньше хотели управлять страной через смех, теперь через скуку.

– Похоже, нам придется жить в стране, где власть захватили скучнисты, – улыбнулся Кира. – Но есть тысяча способов, как им противостоять.

– Катя всех поздравляет, открытку прислала, – вспомнил вдруг Петя. – Все у нее там в порядке, модной портнихой стала. Скоро родит.

Кира переглянулся с Белкой.

– Мы тоже… едем в Тарту не одни.

Тут все встали, тем более по радио уже били куранты. То ли «С Новым годом!» кричать, то ли еще чего, что там в таких случаях полагается. Антон аж прослезился. Стали их обнимать, поздравлять, выяснять положенные в таких случаях подробности. Начали обсуждать обустройство молодых в Тарту, ведь ехали те практически в никуда: то ли в ссылку, то ли в эмиграцию. Вера даже вынесла Белке свою шубу и заставила ее померить, сказала, что в Вене она ей будет ни к чему, а в холодной и ветреной Прибалтике может пригодиться. В общем, все стали их опекать, как декабристов перед дальней дорогой.

– Теперь кибернетика осталось пристроить, и можно успокоиться. В Москву наконец возвращается, – объявил Антон.

– А куда? – спросил Петя.

– В ЦЭМИ. Те же грабли – математические решения экономических проблем.

– Значит, тема жива? А как там Канторович?

Эдик вздохнул:

– В сумасшедшем доме.

– Не понял.

– Упрятали в психушку, чего тут не понять. Модная тема, – пояснила Белка. – Если мысли свои высказываешь, а они не совпадают с общим течением, все просто, значит, ты ненормальный и тебя нужно полечить.

– Эдик, но он же гений, – не мог поверить Петя.

– Наверное, надоел всем. Он же прямой, как танк. За него сейчас брат-психиатр хлопочет. Может быть, удастся назначить независимую экспертизу.

– За него не только брат хлопочет, все с ним будет хорошо, – успокоил всех Антон. – И место сейчас твое в ЦЭМИ. Потом все поймешь.

– Мой муж полон загадок. – Вера покачала головой. – Просыпаюсь рядом с ним ночью и не пойму иной раз, с кем я сплю: то ли с Рихардом Зорге, то ли с графом Монте-Кристо.

– Есть новость и похуже. – Эдик разлил. – Помянем нашу отечественную кибернетику.

– Господи, да что вы тут затеяли все! – разозлился Антон.

– Эдик, ты сначала расскажи что к чему, – попросил Петя. – Чтобы опять не в милиции все это слушать.

– Да что тут рассказывать… В декабре было совещание в правительстве, создаем единую систему ЭВМ, чтобы управлять всем хозяйством в стране. Есть два варианта – спроектировать свою линию процессоров и дальше ее развивать. Или скопировать чужое. Взять IBM 360, проверенный продукт.

– И выбрали, конечно, IBM, – догадался Антон. – Ну и правильно, там надежней.

– Дурак, никакой надежности мы не получим, – занервничал Эдик. – У нас нет ни машины-образца, ни документации, ни программного обеспечения. Будем лет пять заниматься обратными разработками в полной темноте. А машине уже четыре года. Путь в никуда, обрекаем себя на вечное отставание.

– Ну для войны-то все равно будем свое развивать.

– А для мира? Понимаешь, когда все институты и лаборатории соревнуются между собой за скорость вычисления, происходит здоровое развитие. Нормальная творческая среда. А тут свое будет упрятано под замками, а мы все будем в чужом говне потихонечку ковыряться и водку пить от тоски.

– Начинаем. – Антон поднял рюмку.

– Всем хорош твой монастырь, Кира, – задумчиво сказала Вера. – Вот только водка в нем будет продаваться без ограничения. С этого все начнется, этим все и кончится.

Звонок в дверь судорожно зазвонил.

– Погодите, не открывайте, – попросил Антон. – Давайте мелодию отгадаем. А то Мухин опять расстроится.

Но понять так никто ничего и не смог. Сплошные точки-тире.

– Собрались одни бездарности. – Мухин поставил в угол кофр с гитарой и скинул дубленку. – Я к вам на пять минут. С концерта еду.

Вера положила ему на тарелку всякой всячины, Антон налил щедрой рукой.

– А вы чего на кухне-то ютитесь? Когда отбываете?

– Поезд послезавтра.

– А мы завтра, – сказала Белка.

– А я десятого.

– Куда это ты собрался? – удивилась Вера.

– В Париж. На три месяца.

Мухин положил еще холодца:

– Где хрен-то?

– Мухин, сам ты хрен, ну-ка давай рассказывай. Какой еще Париж?

– А что рассказывать? Цыганам во всем мире дорога открыта.

Он доел наконец, налил себе еще полную рюмку и продолжил:

– Тут один деятель сделал программу – «Песни и танцы революционной России. От Степана Разина до наших дней». Под это дело специальный павильон в Париже отгрохали, на тысячу мест. Едем большой компанией: хор, донские казаки, балет из Большого, ну и цыгане, конечно. Цыган все любят. Только их не выпускают.

– А как же они едут?

– А они не едут. Едут фальшивые цыгане.

– Вот дурдом! – Белка покачала головой. – Даже цыгане у нас фальшивые.

– Ну и что? Нашли красивую девку с цыганскими корнями, полгода учили петь-танцевать, хотя языка она вообще не понимает, я проверял. Цыгане ей темную как-нибудь сделают. Со скрипачом еще проще было, взяли шустрого еврея и переодели под цыгана. Только с гитаристами труба.

– Так ты же…

– Обо мне и не вспомнил никто. Взяли троих, по блату – все неиграющие, в смысле цыганской музыки… В последний момент меня подключили, приходится их потихоньку обучать. Платить будут сто пятьдесят франков в день. Два концерта в неделю. Правда, мне придется еще в массовке поучаствовать, побыть стрельцом и декабристом. Ну и рабочим-подпольщиком. – Мухин, вздохнув, отодвинул тарелку. – И автоматчиком.

– Цыган-автоматчик, – улыбнулся Кира. – Красиво.

– А мне больше нравится цыган-декабрист, – прикинул Антон.

– Отстаньте от меня, я только что из Кремля. В банкетном зале играл.

– Оно и видно.

– Да там не кормили никого. Столики убрали, в первых рядах все Политбюро сидело.

– И Брежнев сидел?

– А куда он денется. Потом они уже на банкет пошли. Кобзона встретил. Кто-то у него спрашивает: «Ну и как тебе Мухин-цыган?» – «Юраша, – говорит, – это смесь интеллигента и хулигана».

– Смесь декабриста и подпольщика.

– Ну, ладно. – Мухин встал и принес на кухню гитару. – Видел я, Веруня, тебя в деле. Давай спой на прощание.

Вера затянула красивую украинскую песню о том, как горела сосна, а дивчина стояла. Мухин быстро ее подхватил. Белка выключила свет и зажгла декоративную свечку в виде грибка.

Песня кончилась, все молчали. Внезапно стало ясно, что вся их прежняя жизнь уходит в прошлое. И грустно было, и тревожно, и совсем-совсем непонятно, что их там ждет впереди. Ясно было одно – их таких больше не будет. И пирожковой не будет, и рассказов Мухина, и бесед с Кирой, и Белкиных новостей, и посиделок у Антона с Верой… Все исчезнет и начнется что-то другое.

– Ладно. Пошел я, жена заждалась. – Мухин встал.

Его проводили.

Свет не зажигали, потихоньку убрали со стола, Вера налила всем чай. Все стихло – и за окнами, и в доме.

– Будем детям рассказывать, как когда-то их родители встретились в Новый год. – Белка взъерошила Кире волосы. – Семь лет назад.

– Уж больно у вас перерыв был… Мы уж волноваться начали, – сказала Вера.

– Я тогда на него обиделась.

– А я за нее испугался. Затащила к себе в комнату, вся из себя роковая женщина свободных взглядов. Курит, выпивает. – Кира улыбнулся. – А у самой на стенках гербарии висят и плюшевый заяц на полке. Вот и пришлось ей кое-что сказать.

– Я его обнять хочу, а он мне зайца в руки сует. Говорит, что я еще маленькая, глупая и жизни не знаю. Что алкоголь – это зло.

– Про это я пошутил, – уточнил Кира. – А она в образе. Ух! Разозлилась.

– Сказал мне, что я очень хорошая, но он будет за мной следить, чтобы я дел в своей жизни не наделала. А мне уже братца в этом плане во как достаточно. – Она провела рукой по шее.

– В общем, треснула она меня этим зайцем. А он тяжелый, опилками набит.

– Наверное, вы детям помимо этого рассказа должны и зайца показывать, – предложил Петя.

Белка покраснела. Кира ее обнял.

– Она его выкинула из окна в ту же ночь.

Появился Эдик и положил на стол рулон розоватой бумаги.

– Ты чего? – не понял Антон.

– А это что?

– Сам подумай. Ты откуда пришел?

Эдик повертел рулон в руках.

– Чудеса. Газет, что ли, мало?

– Привез из-за границы как сувенир. А тут уезжать, думаю, чего жалеть-то. Вот, у толчка и повесил. Пользуйтесь!

Антон развернул рулон, как продавец тканей.

– Мягкая. Скоро вся страна цивилизованно будет подтираться. С этого года у нас тоже ее начнут производить, под Ленинградом специальный комбинат строят. Оборудование в Англии закупили. На золото.

– Чудеса, – не мог успокоиться Эдик. – Зачем она нужна? За золото…

Вызвали такси Кире с Белкой. Долго ждали. Эдик пошел спать: он жил еще по Новосибирску. Сидели на кухне впятером и почему-то опять молчали.

Были, видимо, уже далеко – кто где.

* * *

Уходил он последним. Вышел, вызвал лифт.

– Ну вот, чуть не забыл. – Вера вынесла ему две трехлитровые банки в авоськах, с компотом и огурцами.

Стояла и смотрела на него.

– Знаешь, когда вы меня положили в ту новогоднюю ночь в чулане под железнодорожной картой, я ведь не спала, все ваши подвиги слышала. Лежала и думала.

Лифт открыл двери. Понял, что совершил бестактность, и тут же их закрыл.

– Мне кажется, я сейчас могу сделать то, что хотела сделать еще семь лет назад.

Она обняла его и поцеловала в губы.

* * *

Ловить такси Петя не стал – куда торопиться? Встал на остановке на улице Обуха в ожидании своего девятнадцатого троллейбуса. Москва уже отгуляла, никого вокруг не было. Он так и стоял – один, с двумя банками. С компотом и огурцами.

* * *

Город за окном, его и не видно, одни темные силуэты. Идет снег, и, пока он едет, белого становится все больше. Нет никого в троллейбусе, он один. Смотрит в окно и видит лишь снег и свое отражение.

Прощай, Небесный Стокгольм.

Примечания

Глава 1

Дом был красивый, но с бородавками.

Этот необычный дом можно найти по адресу Москва, Проспект Мира, 11.

«Дом строили для руководящего состава Министерства связи СССР с весны 1937 г. по декабрь 1944 г., поэтому квартиры имели улучшенную планировку и все удобства, что было редкостью для того времени.

Архитектор Д. Д. Булгаков украсил дом не только советской символикой – серпы и молоты, – но и цветочными орнаментами, геометрическими рисунком в виде заклепок. Местные жители прозвали его «дом с бородавками». Сразу после окончания строительства дом подвергся уничтожающей критике: журнал «Архитектура СССР» отметил, что «весь фасад представляет собою образчик фальшивой, насквозь ложной декорации».

Константин Донгузов. Комета Дмитрия Булгакова. «Архитектура и строительство Москвы», № 1, 1989. С. 20–22.

Константин Донгузов. Пять посвящений московской Мельпомене. «Архитектура и строительство Москвы», № 6, 1989. С.4–7.

А вообще-то тут вместо переулка до войны планировалась магистраль, два вокзала соединяла бы напрямую, Северный и Западный.

Подробно об этом:

http://www.aif.ru/realty/city/moskva_po_stalinu_kakoy_dolzhna_byla_stat_stolica_po_genplanu_1935_goda

Вероятно это и был тот самый Мухин.

Мне посчастливилось познакомиться с Юрием Николаевичем Мухиным и даже издать его пластинку. Его творческая биография показалась мне настолько интересна, что у меня сразу возникла идея сделать его одним из персонажей этой книги. Мы много раз встречались, я записывал его захватывающие истории на диктофон, они и легли в основу его рассказов в романе, тут от себя я ничего не придумывал. Однако нужно помнить, что все эпизоды с его непосредственным участием в книге – плод моей фантазии, такого в жизни Юрия Николаевича не было. Отсюда вывод: Мухин персонаж отчасти вымышленный, не путайте одного Мухина с другим.

– Небо-то опустело, – улыбнулся Кира. – Раньше там ангелы летали, Бог на облаке сидел. Всех разогнали. Теперь нужно его как-то заселять.

К. Померанцев. Во что верит советская молодежь? «Новый журнал», № 78, 1965

Еще на эту тему:

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С. 32–40.

Еще разок такое сделаем – можно будет на рубль целый месяц жить.

Речь идет о денежной реформе 1961 года, когда находившиеся в обращении денежные знаки образца 1947 года были обменены без ограничений на вновь выпущенные по соотношению 10:1. Но обычной деноминацией это не было, содержание золота в рубле повышалось не в 10 раз, а в 4,4 раза, что быстро привело к товарному дефициту.

На самом же деле эта реформа представляла собой полноценную девальвацию рубля в 2,25 раза. Но тогда это было государственной тайной. Подробнее:

http://via-midgard.info/news/analitika/11080-denezhnaya-reforma-1961-goda-vsyo-li-bylo-gladko.html

Через двадцать лет будем жить в новом обществе. Время, между прочим, уже пошло.

17–19 ноября 1961 года на XXII съезде КПСС была принята программа построения нового, Коммунистического общества, текст которой завершался знаменитой фразой: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»

На тему строительства утопии:

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С. 21–31.

«Желаю тебе найти такую работу, чтобы не понимать – когда у тебя выходные, когда будни».

Петя переврал Конфуция: «Выберите себе работу по душе, и вам не придется работать ни одного дня в своей жизни».

А я тут Хрущеву на гитаре играл… в подвалах Кремля.

Еще раз подчеркну, что все многочисленные рассказы Мухина – реальные случаи из его жизни, хронологически совпадающие с действием романа. Некоторые исключения я помечу отдельно.

Хрущев сидит, дочь его, Рада, и Аджубей.

Алексей Аджубей, муж дочери Хрущева Рады, в то время был главным редактором «Известий», членом ЦК и вообще человеком, имевшим политический вес благодаря «доступу к телу». После снятия Хрущёва с высших партийных должностей лишился всех занимаемых постов.

Принц-консорт. Пардон, принц-комсорг.

Принц-консорт – так называют супруга правящей королевы.

Жаклин Кеннеди выбрила лобок. Ее спрашивают: «Ты чего, мол? Некрасиво!»

Почти все анекдоты я взял из книги:

М. Мельниченко. Советский анекдот. М.: НЛО, 2014.

Глава 2

Обедать обычно ходили в пирожковую.

Эта легендарная пирожковая действительно существовала и выглядела именно так. Студенты МАРХИ 60–80-х могут это подтвердить.

Чомбе.

Прозападно и антикоммунистически настроенный африканский политик, причастный к казни премьера-министра Конго Патриса Лумумбы. В СССР имел образ конченого злодея.

Я попрошу вас издать звуки удовольствия.

Вся «лекция» Лука (о нем самом чуть позже), которую он прочитал моим героям, основана на его работе:

А. Н. Лук. О чувстве юмора и остроумии. Искусство, 1968.

Он был каким-то очень адекватным, никаких тебе догм и стереотипов, все ясно и по существу.

Э. Макаревич. Политический сыск. Истории, судьбы, версии. М.: Алгоритм, 2002.

Он много читал про декабристов и считал, что новая жизнь должна быть разнообразной, духовной и честной.

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С.64.

Если я правильно помню, функций у анекдотов несколько.

Подробнее на эту тему в интервью с доктором философских наук, членом-корреспондентом РАН, социологом Анатолием Дмитриевым.

Сейчас нет необходимости выдумывать анекдоты. «Московские новости», 2 апреля 2014.

Или в его работах:

А. В. Дмитриев. Социология политического юмора. РАН, 1998 А. В. Дмитриев. Социология юмора. РАН, 1994.

И противостоять очень глупому и назойливому вмешательству государства в твою частную жизнь.

В уста Филиппыча я вложил слова правозащитницы Людмилы Алексеевой:

«При Сталине, когда доносительство было нормой, неделовое общение между людьми сократилось до минимума. В Москве почти не было домов, куда были бы вхожи многие. Как правило, тесно общались между собой по две-три семьи. Когда же ужас беспричинных арестов миновал, люди кинулись друг к другу, испытывая наслаждение от самого факта пребывания вместе. Обычная московская компания того времени насчитывала человек 40–50 „близких друзей“. Конечно, она делилась на более тесные ячейки, но все причастные к компании виделись регулярно на вечеринках, которые происходили по малейшему поводу и без повода, все всё знали друг о друге. Каждая компания соприкасалась с несколькими такими же, и связи тянулись в Ленинград, Киев, Новосибирск и другие города…

Любое событие порождало лавину анекдотов. Обмен ими – любимое времяпрепровождение советских людей всех слоев общества. Это не просто способ пошутить, это основная возможность сформулировать и передать другим свои политические оценки и жизненные наблюдения…

Эти люди были вполне лояльными гражданами. Конечно, они немало говорили о недостатках советской системы, кое-кто даже называл их пороками, но никто не намеревался ее „подрывать“ или „ниспровергать“. Однако неблагополучие было для всех очевидным, и все говорили, говорили об этом – то серьезно, то смеясь над нелепостями и уродствами советской жизни и над общей (и собственной) покорностью властям. Эти разговоры помогали понять, нащупать, что же представляет собой советское общество и как в нем жить, что в нем можно принять, а что нужно отвергнуть, и как противостоять назойливому официальному вмешательству в жизнь и в работу».

Л. М. Алексеева. История инакомыслия в СССР. М.: Весть, 1992.

У нас общее поле общения. Все одновременно видят одну и ту же передачу, один и тот же фильм. И одновременно это проживают и обсуждают.

А эту важную мысль я обнаружил в интервью с доцентом кафедры детской литературы Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств Александром БЕЛОУСОВЫМ.

Вовочка сначала был Петькой-матерщинником. «Известия», 31 марта 2004.

Но главным было то, что у нас появился запрос на специфических специалистов, которые мертвого смогут рассмешить.

Филиппыч не сказал нашим героям, что изначально их хотели использовать втемную, распределив в закрытый НИИ, как часто бывало в подобных случаях.

Вот вы засмеялись, ваш смех добрый.

О значении юмора в 60-е подробно тут:

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С.173–177.

Анекдоты подбирали самые острые, не стесняясь. Хрущев их читал и не обижался.

«В ежедневных сводках КГБ о настроениях в стране отец регулярно прочитывал анекдоты о себе, но не обижался, хотя сводки содержали не только и не столько безобидные анекдоты, но и куда более серьезный негатив, в том числе угрозы и проклятия. С самого начала своей деятельности отец раз и навсегда распорядился славословиями его не грузить. Их он выслушивает довольно и на официальных мероприятиях. Критика же, пусть и несправедливая, приносит больше пользы».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.159.

Давай-ка бери только самые злые анекдоты, где Никиту матом ругают, бери газеты с выколотыми глазами и неси ему на доклад.

«Владимир Семичастный, возглавивший в 1962 году КГБ, вспоминал, как при сдаче дел его наставлял предшественник Шелепин: „Ты бери самые злые анонимки, где Никиту матом ругают, газетные портреты с выколотыми глазами и неси ему на доклад. Хрущев и меня просил приносить ему это добро и читать вслух“».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.159.

Рассказ Киры о народных сказителях, их «кураторах» и о похождениях достойных людей, которые в итоге так никого и не заинтересовали.

Интервью с доктором наук Сергеем Неклюдовым, руководителем Центра типологии и семиотики фольклора РГГУ.

Кто придумывает анекдоты? «Российская газета», 15 декабря 2010.

Фамилия у него была странная: Лук.

Александр Наумович Лук – специалист по теории творчества, в прошлом врач, изучающий нервные и психические заболевания, с 1960 года в отделе биокибернетики Киевского института кибернетики начал изучать возможности и пределы моделирования психических процессов на ЭВМ. С точки зрения Лука, юмор – это особая категория восприятия мира, «метаотношение» к действительности, которое служит одним из проявлений творческой сути индивида. Сумев возвести свой собственный опыт врача на философский уровень, Лук придавал огромное значение изучению интуиции, воображению и фантазии, уделял особое внимание личности творца, прогнозу творческих достижений и выявлению одаренности.

Следует добавить, что оба эпизода в романе является чистым вымыслом и к биографии Александра Наумовича Лука не имеет никакого отношения.

Сочинения: Информация и память. М., 1963; Память и кибернетика. М., 1966; О чувстве юмора и остроумии. М., 1968; Эмоции и чувства. М., 1972; Учить мыслить. М., 1975; Мышление и творчество. М., 1976; Юмор, остроумие, творчество. М., 1977; Психология творчества. М., 1978; Эмоции и личность. М.,1982.

Из-за внезапной смерти Лука остались неизданными его книги: «Очерки эвристической психологии», «Об уме и глупости», «О любви».

Глава 3

Человек-амфибия (1961), режиссеры В. Чеботарев, Г. Казанский.

Глава 4

МОМА

Московское объединение музыкальных ансамблей.

Ловил «Голос Америки», очень нравились передачи Уиллиса Коновера.

Известный историк джаза и продюсер Уиллис Кларк Коновер (младший) в течении сорока лет вел ночные передачи «Music USA» на радио «Голос Америки».

Играл Лес Пол, причем играл сам с собой.

Лес Пол – американский гитарист-виртуоз, новатор в области звукозаписи, одним из первых экспериментировал в области наложения звука («звук на звук») и многоканальной записи.

Потом Качалова мои «Первые шаги» взяла заставкой к «Доброму утру».

«С добрым утром!» – воскресная музыкально – юмористическая передача Всесоюзного радио, выходила каждое воскресенье с 22 мая 1960 года, скорее всего, некоторые читатели вспомнят одноименную песню, но одна из заставок была именно Мухинская.

Ну тогда еще не расстрельная. Это, видишь, в прошлом году все так повернулось…

Речь идет о знаменитом деле валютчиков Рокотова, Файбишенко и Яковлева. Первоначально их приговорили к пяти годам заключения, но под нажимом Хрущева изменили меру наказания и расстреляли, несмотря на то что указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях», допускавший возможность применения смертной казни, вышел значительно позже, 1 июля 1961 года. Факт, что закону была придана обратная сила, никого не смутил.

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.743.

Пришел сдавать документы и вышел почти сразу – так по всему институту пахло туалетом.

Эту историю рассказал мне в купе поезда Москва – Минск мой случайный попутчик, первый президент Белоруссии Станислав Шушкевич. Я сам учился в МЭИСе и могу подтвердить: очень пахло.

Глава 5

За марлей угадывался силуэт сложной прически – халы или бабетты.

«В 1960 году на советские экраны вышла французская кинокомедия режиссера Кристиана-Жака „Бабетта идет на войну“. В главной роли снялась Брижит Бардо – мировой секс-символ 1960-х годов. Она сыграла роль хорошенькой, но не слишком умной девушки, которая вместе с „сослуживицами по борделю“ бежала от немцев, стала агентом британской разведки и отправилась в тыл врага. После появления Брижит Бардо на экранах в моду вошли высокие конусообразные копны, сделанные из полудлинных и длинных волос… Прическа „Бабетта“, по мнению властей, была асоциальна и по форме, и по технологии выполнения. Она обычно делалась в парикмахерской и не расчесывалась в течение недели. Для придания прочности „Бабетту“ обильно поливали лаком, который парикмахеры в 1960-е годы изготавливали сами. Для этой цели мебельный лак разводился одеколоном, а затем рассеивался из пульверизаторов. Начес – основа „Бабетты“ – клеймили все. Он считался вредным с точки зрения гигиены, в чем вряд ли можно сомневаться и сегодня. В нормализующих суждениях власти, выражаемых прежде всего на страницах журнала „Работница“, отрицательно маркировалась форма высоких начесанных причесок, „которые так не вяжутся со всей деловой обстановкой“; считалось, что „девушки со взбитыми волосами теряют очарование юности, выглядят значительно старше своих лет“ (Работница 1962а: 29; Работница 1960б: 31).

…„Халами“ в просторечии называли и „ульи“, и различные разновидности высоких причесок. Общее у них было одно – это было целое сложное сооружение и берегли его, как могли, нещадно поливали лаком, натягивали сеточку, на ночь надевали косынку. Райком, обком, чиновницы, от бухгалтерий до продавщиц овощного – все грезили о такой прическе и записывались в салон по карману».

Н. Лебина. Мужчина и женщина. Тело, мода, культура. СССР – оттепель. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

С этого года, оказывается, все записи из церковных книг регистрируются и отправляются по месту работы.

С 1962 года власти установили контроль над венчанием и другими ритуалами перехода, происходящими в церквях. Лица, совершавшие эти обряды, в обязательном порядке регистрировались в специальных журналах, и затем информация поступала в районные советы по делам РПЦ, в комитеты КПСС и ВЛКСМ, что почти всегда влекло за собой партийные и комсомольские взыскания.

См.: там же.

Иначе пойдете к Николаю Николаевичу.

Так на сленге у чекистов называлось наружное наблюдение, еще его называли «семерка» – по названию Седьмого управления КГБ СССР, отвечавшего за слежку.

Белка достала пригласительные на выставку художников-модернистов, куда ломилась вся Москва.

Выставка художников студии Элигия Белютина проходила в Москве с 4 апреля 1962 года.

Полное имя – Элигий, в честь святого, покровителя художников.

Вообще St. Eligius – покровитель ювелиров, иногда нумизматов, но не художников. По традиции, таковым является St. Luke.

Подробнее о художнике и его коллекции можно прочитать в статье Натальи Давыдовой «Москве не нужен Эль Греко». http://www.pseudology.org/people/BeliutinMoleva.htm

У кафе «Молодежное» был особый статус.

Это кафе подробно описывает в своей книге Алексей Козлов:

А. Кабаков, А. Козлов. Козел на саксе. М.: Вагриус, 1998.

Для этого уже есть невероятный метод линейного программирования, созданный нашим ученым Канторовичем еще до войны.

Фрэнсис Спаффорд. Страна изобилия. М: Corpus, 2012.

Чапаев (1934), режиссеры Г. Васильев, С. Васильев.

Глава 6

Картину начали восстанавливать на «Мосфильме», чтобы через год с большой помпой сделать всесоюзную премьеру.

Энциклопедия отечественного кино. http://2011.russiancinema.ru/index.php?e_dept_id=2&e_movie_id=7130

Еще Лук рассказал им о «табуретке», вернее, о трех ее ножках, объяснив, почему их самих трое.

Тут я пошел на подлог, приписав Луку мысли музыканта и философа Петера Хаммеля: «Мне не известен ни один пример тонкоинтуитивной импровизации, в которой было бы больше 3-х равноценных участников». И еще я бы сослался на Карла-Хайнца Штокгаузена: «Об интуитивной музыке я хотел бы сказать, что она по возможности должна исходить из чистой интуиции, которая в группе совместно играющих музыкантов качественно выше, чем сумма индивидуальных идей – благодаря взаимным обратным связям».

Подробней обо всем этом:

Петер Михаэль Хамель. Через музыку к себе: как мы познаем и воспринимаем музыку. М.: Классика XXI век, 2007.

И тут возникает – коллективный гений, scenius.

И еще одно вольное допущение, scenius – термин музыканта и философа Брайана Ино, придуманный им в 2000-х. Подробно об этом он говорит на своей лекции «Что такое культура и для чего она нам» в концертном зале Консерватории Санкт-Петербурга 25 ноября 2010 года.

Глава 7

Поедем к «бригаде создателей». Те, кто все это придумали.

Речь идет о создателях КВН Михаиле Яковлеве, Альберте Аксельроде и Сергее Муратове, которые часто собирались на квартире у Михаила Яковлева на Проспекте Мира.

Елена Гальперина. КВН – как это делалось (или метаморфозы Клуба веселых и находчивых).

http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=8725

Я взял на себя смелость назвать Альберта Аксельрода Акселем по простой причине. Он достаточно часто появляется в романе, но иногда говорит то, чего не говорил на самом деле. Поэтому будем считать Акселя все-таки вымышленным персонажем… или полувымышленным, как вам нравится.

Когда у нас в МГУ открыли эстрадную студию.

В 1958 году Альберт Аксельрод вместе с Ильей Рутбергом и Марком Розовским организовали эстрадную студию МГУ «Наш дом».

Подробнее в книге: Н. Богатырева. История эстрадной студии МГУ «Наш дом» (1958–1969 гг.). М.: Москва, 2006.

Рассказ Киры про то, как «ГГГ» стала «ВВВ», а фикус и черепаха обернулись Малой советской Ходынкой.

Все это описано в воспоминаниях редактора КВН Елены Гальпериной: КВН – как это делалось (или метаморфозы Клуба веселых и находчивых).

«Эстетика нашего города и его витрин», – подхватил его мысль телередактор.

«Самый первый наш конкурс, подготовленный дома, назывался „Город отражается в витринах“. Задание – сделать по десять фотографий для стенда «Эстетика нашего города и его витрин». После репортажа с выставки в архитектурном управлении Москвы провели специальное заседание. Критика была признана правильной».

См: там же.

Песня называется «Татуировка».

Владимир Высоцкий был действительно соседом Яковлева и приходил на их «мозговые штурмы».

«К нам в комнату часто наведывался Мишин сосед по квартире – молоденький актёр. „Можно я посижу, вы так интересно ругаетесь…“ Он сидел, слушал, как мы придумываем разные ситуации для игры, и иногда просил:

– Ребята, а можно я спою вам свою песню?

– Конечно, Володя, спой, – дружелюбно снисходили мы с высоты своего возраста, опыта, популярности.

И он пел. Мишиным соседом был Володя Высоцкий».

См.: там же.

Квартиру делили две семьи, Яковлевых и Высоцких, которые стали практически родственными:

«Яковлевы были соседями Высоцких по коммуналке, да не просто соседями, а такими, что когда при сносе старого дома на 1-й Мещанской им предоставили метраж в новом доме на пр. Мира, они предпочли совместное проживание двух семей в трёхкомнатной квартире. Одна комната – Высоцкие, другая – Яковлевы, а проходная – как бы «салон-столовая», общая чисто условно, по цвету салфеточек и оконных занавесок – голубые и розовые – делившаяся на две половины…»

В. Перевозчиков. Неизвестный Высоцкий. М.: Вагрус, 2005. С. 161.

Я себе псевдоним придумал – Сергей Кулешов.

Высоцкий первое время действительно распространял свои записи от лица Сергея Кулешова.

М. Кравчинский. Песни, запрещенные в СССР. Деком, 2008.

«В начале 1962 года мы с ребятами завалились в ресторан „Кама“. …И вот я слышу, поют рядом ребята под гитару: „Рыжая шалава, бровь себе подбрила…“… Я – весь внимание, напрягся, говорю своим: „Тише!“ Все замолчали, слушаем. Я моментально прокрутил в памяти все блатные, все лагерные, все комсомольские песни – нет, в моих альбомах и на моих пленках этого нет. Нет и в одесской серии. Спрашиваю у ребят, кто эти слова сочинил, а они мне: „Ты что, мужик, вся Москва поет, а ты, тундра, не знаешь?“ Я опять к ним: „Когда Москва запела? Я только две недели тут не был“. Они: „Уже неделю во всех пивных поют «Шалаву», а ты, мужик, отстал“. Говорят, что какой-то Сережа Кулешов приехал из лагерей и понавез этих песен, их уже много по Москве ходит. Это случилось в самом начале января 1962 года, и так я впервые услышал имя Сережи Кулешова. Я попросил у ребят слова, мне дали бумажку со словами, я переписал их и вернул бумажку обратно. Как я сейчас об этом жалею: это был Высоцкий со своей компанией, а той бумажке, исписанной его рукой, сейчас бы цены не было. Высоцкий мне позднее признался, что тогда, в начале 60-х, он всем говорил, что эти песни поет не он, а Сережа Кулешов».

Ф. И. Раззаков. Владимир Высоцкий: козырь в тайной войне. М.: Эксмо,2009.

Мишка Шифман. Подойдет?

Говорят, что прообразом этого знаменитого персонажа действительно являлся Яковлев.

Ее, кстати, во многих советских изданиях стыдливо опускают.

Даже в заставке знаменитой передачи «Очевидное – невероятное» эта строчка отсутствовала. СССР не верил ни в случай, ни в Бога, хотя они ему постоянно помогали. За это и поплатился.

Весь троллейбус жарко обсуждал последние события – мясо подорожало на треть, а молоко на четверть.

1 июня 1962 года вышло два постановления: «О повышении закупочных цен» и «О повышении розничных цен».

«Проблемы возникли в стране с ценами на мясо и молочные продукты. Хотя заготовительные цены повышались после 1953 года несколько раз, в ряде отраслей они все еще плохо стимулировали развитие сельского хозяйства, потому что почти везде не покрывали даже себестоимости продуктов. И чем больше колхоз или совхоз сдавал государству мяса или молока, тем большими оказывались убытки, которые приходилось покрывать за счет других отраслей. Учитывая это несоответствие, Хрущев предложил увеличить закупочные цены на скот и птицу на 35 %, а на масло и сливки – на 5–10 %. Однако для компенсации новых бюджетных ассигнований было решено произвести повышение розничных цен – на мясо на 30 %, на масло – на 25 %, а также на различные виды мясных и молочных продуктов.

Повышение цен на товары первой необходимости не может рассчитывать на популярность у людей… Рабочие и служащие были недовольны, что вызвало волнения во многих городах страны».

Ж. Медведев, Р. Медведев. Никита Хрущев. М: Время. 2012.

А в экономике с ценами десятилетиями царит хаос. Ты хоть знаешь, что из отрасли в отрасль цены на одно и то же меняются в разы?

Цены единого уровня – то препятствие, которое так и не смог преодолеть СССР. Очень хорошо и подробно об этом написано тут.

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.790–792.

В Новочеркасск. Рабочие там забастовали. Сказал, что там все дошло до танков.

Там же. Стр.792–798.

Глава 8

Теперь приезжает с гастролями, хочет увидеть своими глазами, что тут у нас и как.

Концерты Стравинского состоялись в сентябре – октябре 1962 года. О них очень интересно и подробно пишет его племянница, которая впервые увидела своего дядю, когда он приехал в СССР, и провела все это время рядом.

К. Стравинская. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР. (IX–X 1962 г.) http://www.opentextnn.ru/music/personalia/stravinsry/?id=3566

Он мне все пять минут очень подробно объяснял, как борется с медвежьей болезнью перед выступлением.

Этот случай мне рассказал композитор Владимир Мартынов, побывавший на месте Киры.

Прачечная самообслуживания.

Она действительно существовала по этому адресу и была калькой американских прачечных, но эксперимент в итоге не удался, ее закрыли.

Выяснилось, что она балерина и танцует в Большом, вернее, только начала.

Может показаться, что Настя – это балерина ГАБТа Нина Сорокина. У них действительно общие роли, часть биографии и манера танцевать, тем не менее Настя – это целиком вымышленный персонаж.

Кира тоже привел девушку, ее звали Люся…

Люся – Пионерская Зорька, так звали в редакции новостей на радио Людмилу Петрушевскую. Я взял несколько историй, услышанных от нее и прочитанных мною в ее книге, и вложил их в уста Люси. Но ни в коем случае не стоит путать персонажа Люсю с самой Петрушевской. Люся – целиком и полностью порождение моих фантазий, и события, с ней происходящие в романе, не имеют никакого отношения к Людмиле Стефановне.

Из их разговора Петя понял, что некий харьковский профессор-экономист Евсей Либерман написал статью о прибыли и ее опубликовала «Правда».

Имеется в виду статья харьковского профессора экономиста Евсея Григорьевича Либермана в газете «Правда» от 9 сентября 1962 года. По сути это было предложение перейти на хозрасчет и вводить элементы рынка в советскую экономику.

Подробнее в книге: С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.806–817.

Вера рассказала о том, что ей было известно о закулисной стороне происходящего.

Там же. Стр. 809–810.

Главный редактор попросил его подождать, хотел посоветоваться с женой.

Подробно об этом можно прочитать:

М. Бузукашвили. Евгений Евтушенко о «Бабьем Яре». «Чайка», № 2(181),16 января 2011.

Поэма вызвала недовольство как среди некоторой части общества, так и руководства государства. В частности, Евтушенко обвиняли в выпячивании трагедии евреев на фоне других жертв нацизма. Поэма переведена на 72 языка, на ее основе Дмитрий Шостакович написал симфонию.

– А я ее не сочиняю. Мне пальцы мои иногда ее играют. Главное, их почаще на струны класть.

Так просто и ясно мне ответил на тот же вопрос Евгений Дога. Только у него были клавиши, а не струны.

Глава 10

В ноябре опять была выставка студийцев Билютина, на этот раз в маленьком зале на Таганке.

Выставка студии «Новая реальность» открылась 26 ноября 1962 года на Большой Коммунистической улице и имела большой зрительский успех.

Твардовский дал рукопись Лебедеву, помощнику Хрущева, с расчетом, чтобы тот замолвил словечко в нужную минуту.

Опять вся история, рассказанная Верой, основана на событиях, описанных в книге:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.839–841.

Он же ведет себя как поэт во всех своих начинаниях! Все его причуды – это есенинские коленца…

Не мог отказать себе в удовольствии опять процитировать мысли из эссе Вайля-Гениса:

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С. 32–42.

А «Новый мир» и правительство – мы же по одну сторону окопа. Зачем нам цензура?

А. Твардовский. Новомирский дневник. Т.1. 1961–1966.

Даже Громыко в плавках русалку изображал.

Вера немного перегнула, Громыко участвовал в празднике, но не как русалка, он просто нацепил ярко-красный спасательный жилет. И происходило это всё не на корабле, а на самолете по пути из Бирмы в Индонезию. Обо всех этих приключениях можно прочитать тут:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 850.

Придумали такой партийно-государственный гибрид – Комитет партийного контроля. Чтобы номенклатуру в узде держать.

КПК вскоре после отставки Хрущева будет реорганизован и лишится своих полномочий, высшая номенклатура останется бесконтрольной, что приведет к фатальным последствиям. КГБ будет запрещено ее разрабатывать, но обо всем этом – чуть дальше.

– Это радио англичане открыли еще в тридцатых – объяснил Кира. – Самый мощный передатчик, вещают на Англию.

«…Показательна история радио «Люксембург» из одноименного герцогства: в начале 60-х эта коротковолновая станция, вещавшая на английском языке, стала чрезвычайно популярна в Великобритании, и, хотя ее деятельность противоречила нормативным документам, принятым внутри страны, это не мешало британским газетам публиковать расписание ее программ, а британским подросткам – заслушиваться современной музыкой, которую крутили на ее волнах. Последним обстоятельством воспользовался менеджер The Beatles Брайан Эпштейн: он организовал массу писем в адрес станции якобы от тинейджеров с просьбой поставить первый сингл своих подопечных «LoveMeDo», благодаря чему вывел песню никому на тот момент не известной группы на 17-е место национального хит-парада.

В. Боровой. На пиратской волне. «Коммерсант», 16 ноября 2009.

У них есть передача «Арц у патасхан» – «Вопросы и ответы».

«Передача «Арц у патасхан» («Вопросы и ответы») была программой иновещания на армянском языке, то есть советской радиопрограммой, адресованной зарубежным армяноязычным слушателям».

С. Лурье, А. Давтян. Ереванская цивилизация. Palmarium Academic Publishing, 2012.

– А мне в один момент жутко стало, – призналась Люся. – Я как раз работала 28 октября.

Подробнее об этом случае в книге: С. Хрущев. Рождение сверхдержавы. М.: Время, 2003. С.12.

Сергей Никитич рассказал мне при встрече, что обо всем этом ему поведал журналист Мэлор Стуруа, который при этом присутствовал и все видел своими глазами.

Позвонил Кира и сказал, что сегодня на второй этаж подвезли билютинцев, все их работы с Таганки, говорят, ожидают самого Хрущева.

Обо всем произошедшем в Манеже 1 декабря 1962 года подробно можно прочитать тут:

Э. М. Билютин. Хрущев и Манеж. «Дружба народов», № 1, 1990.

Э. Билютин. 1 декабря 1962 г. Манеж. «Огонек», 14 декабря 1997.

Объективную картину рисует стенограмма высказываний участников этой встречи:

«Вызвать личную стенографистку Хрущева, кроме него самого, могли только Суслов или Лебедев. Скорее всего, это сделал Михаил Андреевич. Он же указал момент, с которого следовало начинать записывать. Суслову требовался документ, подтверждавший поддержку Хрущевым его позиции. Документ, позволявший ему поставить на место всех этих Ильичевых – Аджубеев. В случае, конечно, если все пойдет, как задумывалось. Если же „операция“ сорвется, то стенограмма ляжет на полку в Отделе культуры, и дело с концом. Приведенные дальше высказывания участников обсуждения я привожу по этой, сохранившейся в архиве стенограмме».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.859–871.

Желаю, чтобы в вас победил ангел.

Эту неожиданную для себя фразу действительно произнес Хрущев в разговоре с Эрнстом Неизвестным. Правда, сделал он это чуть раньше, не у машины:

«– Вы интересный человек, мне видится в вас раздвоенное сознание… В вас одновременно сидит и черт, и ангел. И они борются между собой. Я желаю победы ангелу, а если победит черт, мы поможем вам его душить.

– Чтобы жить, нужно душить черта в себе, как раба, – повторил его слова Неизвестный и почему-то добавил: – Я дружу с кибернетикой. Мои основные друзья ученые – Ландау, Капица…

– До свидания, желаю, чтобы в вас победил ангел. Это от вас зависит, – произнес он и, протянув на прощание руку, направился к выходу».

Там же, стр. 870.

Глава 11

Если тебе двадцать, если ты жаден до жизни, до знаний…

Можно было бесконечно говорить о воспитании нового человека, можно было принять сто тысяч программ на пленумах, нарисовать миллион лозунгов, говорить бесконечные речи с трибун, и все было бы напрасно, все прошло бы мимо.

А тут – вмешался тот самый случай, в который не верил СССР. Передача по второй программе, конкурс эрудитов. Вдруг появился удивительный феномен, миру неведомый, когда миллионам молодых людей враз захотелось стать другими: яркими, современными, эрудированными. Появилась мода на знания, мода на то, чтобы быть лучше. А мода – великая штука.

Так возник всесоюзный инкубатор нового человека – как подарок судьбы, как еще одни шанс, как награда непонятно за что. И неудивительно было, что он появился с интервалом в две недели после принятия на XXI съезде КПСС программы по построению Коммунистического общества в СССР.

Глава 12

Ты, кстати, знаешь, что Шостакович написал пять романсов на тексты из «Нарочно не придумаешь»?

Да простит меня Дмитрий Дмитриевич, я немного сдвинул дату. На самом деле это произошло в 1965 году.

Подходил к каждому из билютинцев, а они напряжены, не всякий день к ним весь этот иконостас с первомайских плакатов в гости приходит.

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 859–871.

Я недавно как раз брала у него интервью. Долго резала, монтировала, все его оговорки и неграмотности оставила, все его мыслишки убогие.

Л. С. Петрушевская. Истории из моей собственной жизни. М.: Амфора, 2009.

Пока под Сусловым стул не качался, ему на этих модернистов-традиционалистов плевать было.

Опять Верин рассказ опирается на описания событий, которое я нашел в книге Сергея Хрущева:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.850–857.

Из комнаты выглянул заспанный Гена.

Гена очень похож на Шпаликова, но я до конца не уверен, что это был он.

Короче, Хрущев встретил всех как добрый хозяин, мол ешьте-пейте, гости дорогие, всех люблю, только не шалите.

М. Ромм. Как в кино. Дубль-2. Устные рассказы. М.: Деком, 2014. С. 202–239.

Глава 13

С тех пор еще трижды с ними встречались и трижды умудрились все обострить.

17 декабря 1962 года состоялась первая встреча Хрущева с деятелями культуры в Доме приемов на Воробьевых горах. 18 февраля 1963 года – встреча с киношниками, обсуждение фильма «Застава Ильича». 7–8 марта 1963 года руководители партии и правительства встретились с интеллигенцией в Свердловском зале Кремля.

Можешь почитать при желании обзор ЦРУ: к концу XX века СССР втрое обгонит США по валовому национальному продукту.

«Данные ЦРУ всегда были ниже, чем ослепительная статистика из Москвы. Тем не менее они были достаточно тревожными… особенно после того, как в октябре 1957 года Советы запустили спутник, лаконично продемонстрировав, что в отсталой России внезапно случился технологический прорыв. Некоторое время, в конце 50-х – начале 60-х годов, люди на Западе испытывали то же зачарованное беспокойство по поводу роста советской экономики, какое им предстояло испытывать по поводу Японии в 70-е и 80-е, а потом, начиная с 90-х, в отношении Индии и Китая. При этом их не просто обманывали. Под несколькими слоями лака скрывалась реальность. С тех пор как после распада Советского Союза были открыты архивы, историки, как российские, так и западные, не раз пересчитали показатели роста советской экономики – и даже по самым пессимистичным из новых оценок, все из которых оказались ниже и кремлевских цифр, и данных ЦРУ, все равно выходит, что Советский Союз в 50-е развивался быстрее, чем все остальные страны в мире, за исключением Японии. По официальным данным, советская экономика росла со скоростью 10,1 % в год; согласно ЦРУ, эта цифра составляла 7 % в год; нынешние оценки показывают от 5 % в год и выше. Этого по-прежнему было достаточно, чтобы со скрипом протиснуться вперед Западной Германии, еще одного чемпиона того периода по развитию, и легко обойти США, где в течение десяти лет рост экономики в среднем составлял около 3,3 % в год».

Фрэнсис Спаффорд. Страна изобилия. М.: Corpus, 2012. С.111.

Как мы бегаем и прыгаем на Олимпиаде, удобные ли у нас кухни и диваны, у кого лучше фильмы, вкуснее молоко, чей космос… Холодная война дает миру массу изобретений, которыми мы вовсю уже пользуемся в обычной жизни.

На эту тему в 2008–2009 годах в Victoriaand Albert Museum была сделана очень интересная выставка Cold War Modern Design 1945–70 (25 September 2008 – 11 January 2009). Годом позже она демонстрировалась в Вильнюсе (National Gallery of Art, Vilnius, Lithuania from October to December 2009), куда мне удалось попасть, что, без сомнения, повлияло на работу над этой книгой.

Одна слушательница из Читы спрашивала, можно ли мыть голову стиральным порошком «Новость».

Н. Лебина. Мужчина и женщина. Тело, мода, культура. СССР – оттепель. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Глупый ты, Антон, армянское. Помнишь, нам Люся рассказывала про диктора-идиота?

«Скорее всего, анекдоты Армянского радио были пародией на передачу „Арц у патасхан“ („Вопросы и ответы“), которая была так называемой „программой иновещания“ на армянском языке. На прямые вопросы иностранцев о советской действительности давались уклончивые, двусмысленные ответы или ведущие просто отшучивались».

С. Лурье, А. Давтян. Ереванская цивилизация. Palmarium Academic Publishing, 2012

«Толчком к распространению анекдотов именно об армянском радио считается якобы произнесенная одним из его дикторов фраза: „В капиталистическом мире человек эксплуатирует человека, а в социалистическом – наоборот“».

И. Раскин. Энциклопедия хулиганствующего ортодокса.

ПБОЮЛ Малиновская,1999.

Рассказ Веры про фанерную фабрику, Канторовича и его чудо-способ.

Фрэнсис Спаффорд. Страна изобилия. М.: Corpus, 2012. С. 21–31.

Глава 14

Хрущев создал при себе Совет по науке, туда теперь все лучшие ученые входят, мозговое ядро страны.

«Нового „Курчатова“ отец искал долго и безуспешно. В 1963 году он наконец создал из академиков различных специальностей Совет по науке при Председателе Совета Министров СССР, другими словами, коллективного „Курчатова“. Возглавить Совет отец попросил академика Михаила Алексеевича Лаврентьева, ученого курчатовского калибра».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 325.

Капица и группа ученых собираются послать Хрущеву письмо с предложением.

На самом деле все обстояло не так. Это письмо группа крупнейших ученых страны направит только в 1966 году, когда возникнет опасность реабилитации Сталина. Вот как позицию ученых выразит академик Капица: «Чтобы управлять демократически и законно, каждой стране необходимо иметь абсолютно независимые институты, служащие арбитрами во всех конституционных проблемах. В США такую роль играет Верховный суд, в Британии – Палата лордов. Похоже, что в Советском Союзе эта моральная функция выпадает на Академию наук СССР».

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С.123.

Они – вершина социальной пирамиды.

Там же. Стр. 124.

Видишь, здесь аквариум вместо витрины. Настоящий.

Дом был построен по проекту архитекторов – Г. С. Гурьев-Гуревича, А. М. Зальцмана в 1936 году. Его можно отыскать по адресу Энтузиастов ш. д.66/1 (2-я Владимирская ул. д.1/66).

Глава 15

Встреча в актовом зале: Фиорованти, Кастеллани, Лидзани…

В. Фомин. Год 1963. «СК-Новости». 28 марта 2001. № 86.

Застава Ильича (1964), режиссер М. Хуциев.

Вызвали их на ковер, в просмотровом зале весь иконостас.

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.862–865.

Сначала досталось Вознесенскому, тот просто голову в плечи вжал и стоял.

Подробно об этой встрече:

М. Ромм. Как в кино. Дубль-2. Устные рассказы. М.: Деком, 2014. С. 223, 225–226.

В журнале «Огонек» были опубликованы отрывки магнитофонных записей встречи Хрущева с интеллигенцией в марте 1963 года:

«Хрущев (прерывает): Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке.

Вознесенский: Никита Сергеевич…

Хрущев (не слушает): Поезжайте, поезжайте туда!!! (Аплодисменты.) Хотите получить сегодня паспорт? Мы вам дадим сейчас же! Я скажу. Я это имею право сделать! И уезжайте!

Вознесенский: Я русский человек…

Хрущев (еще более заводясь): Не все русские те, кто родились на русской земле. Многие из тех, кто родились на чужой земле, стали более русскими, чем вы. Ишь ты какой, понимаете!!! Думают, что Сталин умер, и, значит, все можно… Так вы, значит… Да вы – рабы! Рабы! Потому что, если б вы не были рабами, вы бы так себя не вели. Как этот Эренбург говорит, что он сидел с запертым ртом, молчал, а как Сталин умер, так он разболтался. Нет, господа, не будет этого!!! (Аплодисменты.)»

Д. Минченок. Как нам было страшно. «Огонек», 03 марта 2002.

Глава 17

Я, бабушка, Илико и Илларион (1963), режиссер Т. Абуладзе.

Хотя еще недавно Кира переводил ему статью из «Нью Йорк Таймс».

«Нью-Йорк Таймс», 20 августа 1963.

Глава 19

Особенно ей понравился взбесившийся робот.

Эта игра хорошо описана редактором КВН: Е. Гальперина. КВН – как это делалось (или метаморфозы Клуба веселых и находчивых).

http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=8725

Нужно двигаться дальше.

Все мысли Акселя по поводу судьбы КВН я взял из стать и:

А. Аксельрод. Слово ветерана.1969

http://kvnru.ru/19.05.2009/2/comments

и из его интервью:

Старый КВН. 1961–71 гг.

http://kvn.ru/static/old_kvn

Сделать помимо КВН еще разные направления: Театр веселых и находчивых – слить туда всю нашу театральность, направление чистой эрудиции, направление юмора.

Об этой идее развития передачи рассказал Сергей Муратов в своем интервью писателю Александру Генису:

«У нас, у троих авторов, была идея развития КВН помимо той структуры, которая уже сложилась. Могли быть еще разные направления этой передачи. Одно из них – Театр веселых и находчивых /ТВН/. Потому что сам по себе театр мог быть совершенно прекрасным… вспоминаются „Синяя блуза“, агитбригады тридцатых и вообще такое вот развитие. Потом могло быть и направление чистой эрудиции, и направление публицистики…»

А. Генис. КВН без границ. Памяти Сергея Муратова. Радио «Свобода».13 февраля 2015.

А у нас же Клуб, духовное братство.

Там же.

Познакомьтесь, это Лена. Лицо советской цензуры.

У Елены Сылко, помощника режиссера, помимо административных, была и эта, идеологическая функция. А. В. Меньшиков. Былое и думы. http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=10516

Мухин познакомил Петю с Гариным.

Леонид Гарин действительно являлся другом Мухина, вместе они занимались музыкой, обменивались джазовыми пластинками и даже сделали несколько записей на магнитофон. Вообще хочу сказать, что звук вибрафона, столь характерный для всей нашей «оттепели», это все дело рук Леонида Гарина. Но подчеркну, что в моей книге Гарин является персонажем вымышленным, не все события, описанные в романе, действительно происходили в жизни настоящего Гарина. К тому же еще одним прототипом является Дмитрий Гарин, музыкант, электронщик, участник моего проекта, посвященного неснятым фильмам 60-х – «Из жизни планет».

Глава 20

А мне моя начальница, Ильина, про своего знакомого рассказала, из «Известий».

На самом деле эту историю я взял отсюда:

М. Стуруа. Кто вам дал право брать на себя роль Бога?! «Известия». 21 ноября 2003.

Хрущев у Тито был в августе, две недели провел.

В очередной раз Вера проявляет свою осведомленность благодаря книге: С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 955–956.

Там есть такая сцена, женщину один привязал к кровати и насилует. Разрешили посмотреть.

Судя по всему, Мухин немного перепутал, фильм «Стыд» вышел только в 1968 году.

Стыд (1968), режиссер И. Бергман.

Осенью его решили поставить в программу трансляций на Интервидение.

Е. Гальперина. КВН – как это делалось (или метаморфозы Клуба веселых и находчивых).

http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=8725

Глава 21

Темой для домашнего задания в этот раз выбрали скуку.

Эту игру можно посмотреть, там все было так, как я описываю. Я не придумал ни одного слова ни за Светлану Жильцову, ни за команду ЦНИИКа. Даже неудачная попытка срочно принять устав в прямом эфире тоже была.

Игра КВН (1963) https://www.youtube.com/watch?v=y9i6cbPUkkc

Рассказ Киры о «Симфонии гудков»

Симфония гудков. «Горн», № 9, 1923.

Еще об этом:

http://www.theremin.ru/archive/gudkovaya.htm

Глава 23

Реакция второго порядка. Эффективность участников зависит не от их количества, а от числа взаимодействия между ними.

Подробно об этом можно прочитать в последней статье Сергея Петровича Капицы История десяти миллиардов, где он отвечает на многие вопросы современности.

«Независимый международный интернет-журнал «Кругозор», январь 2014.

Рассказ Киры про 23-х струнную электрогитару.

Д. Бояринов. Андрей Смирнов: «В Париже гудков не нашлось». Open Space, 23 октября 2008.

Рассказ Киры про ультрахроматический гимн СССР с механическим голосом Маяковского.

Там же.

«Главной темой исследований и творчества Авраамова была идея реформы музыкального строя. Он считал, что нужно уничтожить рояли, т. к. рояль – это символ баховской равномерной темперации, которая калечит слух народа и композиторов.

«Ультрахроматизм… – писал А. Авраамов, – знаменует разрыв с современной системой тонов, уклонение от нее в сторону более тонких (и, несомненно, более гармоничных) созвучий, материализующих в своих отношениях натуральный ряд чисел. Отрицание равномерно-темперационной системы сводится в нем к двум моментам:

а) восстановлению точных отношений (возврат к натуральному строю) в основании ряда и б) расширению его «действенных пределов ведением тонов, соответствующих высшим простым числам (7, 11, 13 и т. п.)».

С точки зрения ультрахроматиста Авраамова, И. С. Бах – «величайший преступник перед лицом истории, затормозивший на два века логическую эволюцию звукосозерцания, искалечивший слух миллионам людей, – величайший эгоист, принесший в жертву будущее искусства настоящему своего творчества».

В 20-е годы Авраамов подал Луначарскому проект о сожжении всех роялей.

Подробнее об Арсении Авраамове: http://www.theremin.ru/archive/avraamov.htm

Дошло до того, что от Поликарпова ЦК потребовал справку с комментарием.

«Опомнились «компетентные органы» только когда битломания захватила весь мир, а сами The Beatles отправились в триумфальную поездку по Соединенным Штатам. К сожалению, не сохранилась отчаянная шифротелеграмма советского посла в Великобритании Александра Солдатова, призванная обратить внимание ЦК КПСС на «идеологически невыдержанные» песни ливерпульской четверки. Но в ее развитие заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов 21 марта 1964 года подготовил и отправил в секретариат ЦК «Справку к шифротелеграмме № 3749».

А. Богомолов. Почему КГБ и ЦК КПСС с самого начала интересовались советским роком?, «Совершенно секретно», No.6/301, 27 мая 2014.

Начальство приказало: найдите русского мальчика.

«Начальство давило: смените ведущего Аксельрода, нужно подыскать русского мальчика. Тогда это было очень вызывающе, что самый популярный в стране ведущий – еврей. Я никогда не хотел выяснять дурно пахнущих деталей, может, впрямую Алику и не сказали, мол, ты еврей и не лезь в кадр…Так или иначе, было сделано вполне расистское предложение – уйти за кадр, скромно писать сценарии вместе со мной и Яковлевым. И когда его отстранили от ведения, мы все втроем отказались работать в передаче».

Н. Касперович. Я родился при восходе всемирного телевидения.

«Огонек», 25 апреля 2011.

Глава 24

Никита был две недели в Скандинавии

Подробно об этой поездке:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 978–979.

И выступил на пленуме, а потом на президиуме.

Пленум ЦК состоялся 11 июля, Президиум Совета Министров СССР – 24 июля 1964 года.

В проекте новой Конституции уже стояло ограничение сроков пребывания у власти.

16 июля состоялось очередное (последнее) заседание Конституционной комиссии. Принять новую Конституцию Хрущев планировал в 1965 году.

В феврале у нас такую записку подготовили для ЦК.

3 февраля КГБ представил в ЦК КПСС докладную записку об антисоветских настроениях студентов ВГИКа.

ЦК КПСС принял постановление «О работе киностудии Мосфильм».

С Ленинской премией его прокатили.

Не обошлось без дезы службы «А» КГБ. Семичастный подготовил письмо в Союз писателей, где указывалось, что Солженицын сидел якобы за уголовные преступления. Пока разобрались, время прошло.

Подробнее в книге:

В. Фомин. Кино и власть. М.: Материк, 1996. С. 158.

«Комитет по Ленинским премиям начал работать 4 февраля 1964 г. Из 19 кандидатов в области литературы для дальнейшего рассмотрения было оставлено семь писателей, среди них фигурировал и Солженицын. 14 апреля, когда в списке претендентов остались только два человека: Олесь Гончар и А. И. Солженицын, Комитет по Ленинским премиям назвал лауреатом Олеся Гончара за роман „Тронка“».

А. Островский. Солженицын. Прощание с мифом. М.: Яуза, Пресском, 2004.

Есть три противоречия, которые не позволят это сделать.

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С. 305–306.

У Бердяева есть Небесный Иерусалим, образ Царства Божьего на земле.

«Идея земного рая есть ложная утопия и ложный хилиазм. Но в более глубоком смысле мы можем мыслить рай на земле, возможен выход в вечность, возможны экстаз и созерцание Бога, возможны радость и свет. Эсхатологическое истолкование Царства Божьего есть единственно верное. Но парадокс эсхатологического сознания в том, что конец не только отодвинут на неопределенное время в будущее, но и близок каждому мгновению жизни. Эсхатология есть внутри процесса жизни. И Апокалипсис есть не только откровение конца мира и истории. Апокалипсис есть также откровение конца внутри мира и истории, внутри человеческой жизни, внутри каждого мгновения жизни. И особенно важно преодолеть пассивное понимание Апокалипсиса как ожидания конца и суда. Возможно активное понимание Апокалипсиса как призыва к творческой активности человека, к героическому усилию и подвигу. Конец зависит и от человека, и он будет тем или иным в зависимости от действий человека.

Образ Небесного Иерусалима, нисходящего с неба на землю, есть один из образов. Новый Иерусалим уготовляется также человеком, человеческой свободой, человеческим творчеством, человеческим усилием. Человек активно создает рай и ад. Рай и ад есть духовная жизнь человека, и они раскрываются в глубине духа. Только слабость сознания, пораженного грехом, выбрасывает рай и ад вовне, переносит их в объективный порядок, подобный порядку природы. Сознание более углубленное и цельное вбирает рай и ад внутрь духа, т. е. перестает пассивно мечтать о рае и испытывать пассивный ужас перед адом. Но тогда и рай и ад не проецируются во времени в будущее. В каждое мгновение совершается Суд Божий, Суд Божий и есть голос вечности во времени. Поэтому и идея рая, как и идея ада, должна быть совершенно освобождена от утилитаризма. Царство Божье есть достижение совершенства обожения, красоты и цельности духа, а не награда».

Н. Бердяев. О назначении человека. М.: АСТ, Хранитель, 2006. С. 246–247.

В людях и нужно коммунизм строить.

Кира взял эту фразу из рассказа А. Солженицына Для пользы дела, «Новый мир», № 7, 1963. С. 87.

Глава 25

На кухне заиграли позывные.

Позывные, сыгранные Гариным, вошли в книгу рекордов Гиннесса, за сорок лет они прозвучали почти миллион раз, несмотря на то, что эта запись считалась временной. Они так и не были перезаписаны.

«Позывные „Маяка“ на мелодию „Подмосковных вечеров“ записал на вибрафоне Леонид Гарин, пожалуй, самый лучший вибрафонист Советского Союза. Он творил чудеса на своем вибрафоне… Приезжал со своим немаленьким инструментом и мог импровизировать без всякой подготовки на любую тему с любым ансамблем или оркестром… Он говорил мне: „…Заново запишу позывные «Маяка»“. А то ведь тогда записал временный вариант, и он до сих пор звучит».

Юрий Летунов, Главный редактор «Маяка» в 1969–1970 годы.

Позывные тревог и надежд «Маяк». 40 лет в эфире. Воспоминания, фотографии, документы, практический опыт. М.: Вагриус, 2004.

Люся рассказала им все подробности про историю с позывными, вернее, про то, отчего вдруг пошла такая спешка.

«Аджубей только что вернулся из Западной Германии и взахлеб рассказывал коллегам-журналистам о своих впечатлениях. На одну из таких посиделок затесался и я. Почему-то зашла речь о „Маяке“. О новой радиостанции тогда в Москве говорили все. Я слушал, не вмешиваясь, говорили они о своем, и не моего ума это дело. Вдруг Алексей Иванович обернулся ко мне и начал выспрашивать, что я, простой слушатель, думаю о передаче. Я засмущался, тогда я вообще смущался по любому поводу, промямлил, что передача интересная, вот только позывные не запоминаются.

– А какие запоминаются? – наседал на меня Аджубей.

Я не знал, что ответить, и, чтобы он отвязался, назвал первую пришедшую мне на ум мелодию „Подмосковных вече-ров“. Тогда она звучала повсюду.

– Молодец, – одобрил мой выбор Аджубей, и разговор вновь пошел о Германии.

На следующее утро, настроившись на волну „Маяка“, я, к своему удивлению, услышал мелодичный перезвон „Подмосковных вечеров“, предваряющих начало передачи. „Подмосковные вечера“ на „Маяке“ прижились, даже с уходом отца их не заменили».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 1003.

Глава 26

На развороте была карта СССР, вся перечеркнутая каким-то линиями.

А. К. Протазанов. Большая нефть Сибири. «Правда», 27 августа 1964.

Сосед в троллейбусе читал «Известия». На целую страницу убористым шрифтом – сотни слов в столбик.

Предложения по усовершенствованию русского языка. «Известия», 24 и 25 сентября 1964.

Эти статьи вышли не в один день, но читатель, надеюсь, меня простит.

Недавно Хрущев пытался убедить военных, что нужны только ракеты и компактная профессиональная армия.

Все мысли Антона в этот вечер основаны на информации, которую я нашел тут:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.1027.

Хрущев выступит с докладом об обстоятельствах коллективизации.

Там же, стр. 1000.

Берите… пример с японцев, они поднялись из пепла.

Там же, стр. 1030.

М-20

Эта ламповая электронная вычислительная машина была разработана в Институте точной механики и вычислительной техники АН СССР, ее главным конструктором был С. А. Лебедев. ЭВМ выпускалась с 1959 по 1964 год.

http://www.keldysh.ru/papers/2013/prep2013_29.pdf

Потом они обсудили с Верой статью в «Известиях», которую написал молодой академик Глушков из Киева.

Экономика в кибернетике. «Известия», 6 сентября 1964.

Эдик подробно стал описывать кибернетическую сеть ОГАС, которую разрабатывал Глушков для сбора и обработки информации.

В. М. Глушков. Основы безбумажной информатики. Наука, 1987.

Какая разница, в какой цвет корова выкрашена, главное, чтобы молоко белое давало.

Тут я взял на себя смелость перефразировать знаменитый афоризм Ден Сяопина: «Неважно, в какой цвет кошка выкрашена, лишь бы мышей ловила», который он произнес много позже, направив реформы в Китае по аналогичному пути.

…что ни день в газетах стали появляться новые материалы на эту тему.

Подробно обо всех этих публикациях:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.1006.

Глава 27

Настя сразу познакомила его со своей подругой Наташей и убежала за кулисы готовиться.

Кому-то может показаться, что Наташа похожа на Наталью Бессмертнову, но это не так. Наташа – персонаж вымышленный. Просто у них много общего в биографии.

– А вот наши балетмейстеры, – шепнула Наташа. – Касаткина и Василёв.

Об экспериментальном характере постановок балетмейстеров Натальи Касаткиной и Владимира Василёва подробно написано в статье Вадима Гаевского Шестидесятники. http://www.classicalballet.ru/about/press/3.html

…Каретников фамилия. Принес «Героическую поэму», а получились «Геологи».

Композитор Николай Каретников внезапно стал писать по-новому, побывав в 1957 году на концерте пианиста Глена Гульда. Но идеи европейского модернизма и новой венской школы пришлись не очень-то по вкусу его коллегам из Союза композиторов.

Нет, дорогие мои, есть вещи, которые я знаю твердо: женщина должна быть в юбочке.

Об этом эпизоде с Фурцевой подробно:

В. Кичин Н. Касаткина и В. Василёв: Снегириное озеро. «Известия», 5 июля 2002.

На что-то более серьезное, чем на этот ваш социализм с человеческим лицом.

Я позволил Кире повторить слова Андрея Вознесенского, сказанные им в интервью:

«Д. Быков: Почему все-таки выдохлась оттепель? Ее прикрыли или она сама закончилась по внутренним причинам?

А. Вознесенский: Я думаю, ее бы никто не смог прикрыть, если бы она развивалась. Но она именно выдохлась, и это понимают немногие – было видно тогда, изнутри. Тогда, насколько помню, Аннинский об этом написал. Антисталинский посыл закончился довольно рано – все уже было сказано на XX съезде. Надо было идти дальше. Чтобы дальше идти, нужно было опираться на что-то более серьезное, чем социализм с человеческим лицом, – или на очень сильный, совершенно бесстрашный индивидуализм, или на религию. У меня, как почти у всех, был серьезный кризис взросления, но он случился раньше официального конца оттепели, задолго до таких ее громких вех, как процесс Синявского и Даниэля или танки в Праге. Думаю, это был год шестьдесят четвертый. Выход был в религиозную традицию, в литургические интонации, но это не столько моя заслуга, сколько генетическая память, которая подсказала их. Вознесенские – священнический род. Мне кажется, я после оттепели писал интересней».

Д. Быков. Андрей Вознесенский. Я не тихушник и другим не советую.

«Собеседник», 10 марта 2010.

…социализм с человеческим лицом.

Я прошу прощения у читателя, что Кира говорит эту фразу за четыре года до Александра Дубчека.

Глава 28

Назвалась она «Сказка» и была стилизована под «Руслана и Людмилу» Пушкина.

«…Принц Никита – жил когда-то

Не высоко, не богато,

И на море не летал,

И подарков не давал.

И имел подобно принцу

Киев-град, свою столицу.

В ней он жил и поживал

И о будущем мечтал.

А в Москве на главном троне

Жил Кощей, но не в короне,

И надел на китель он

Высший воинский погон».

Тут ее можно прочитать целиком: http://djelunchik.livejournal.com/879.html

Глава 28

Она привела с собой Фридриха.

Это ни в коем случае не сценарист Фридрих Горенштейн, несмотря на сходство в судьбе, характере и внешности. Образ Фридриха не следует принимать за портрет Фридриха Горенштейна, а все случившееся в этой сцене – за эпизод из его жизни. Тем не менее я позволил себе связать выдуманный образ с реальным персонажем через его творчество и высказывания.

У него напечатан рассказ в «Юности», и он дико талантлив.

Ф. Горенштейн. Дом с башенкой. «Юность», № 6, 1964.

Он литературный негр.

«Надо все же отдать должное Андрею Кончаловскому: он – единственный режиссер и сценарист, рассказавший в своих мемуарах много правды о Горенштейне и назвавший несколько сценариев, которые в титрах шли под другими именами».

М. Полянская, В. Гуга. Обед молчания или «бренд» Фридрих Горенштейн. «Урал», № 3, 2013.

Говорит, мы с Андроном уже друг друга обманули.

«…А все-таки я его тогда обманул, когда написал ему “Первого учителя”, хотя в титрах меня нету. Я тогда жил в Москве без денег и без прописки… Андрон мне говорит: “Перепишешь сценарий «Первого учителя» за пятьсот рублей (за сценарий тогда платили от трех до двенадцати тысяч рублей. – Е. П.), а то материал совсем говно”. Я и переписал. Я с этого учителя та-а-кого хунвейбина сделал, что Андрон сразу прославился. Но только я его тоже обманул. Сказал ему, что буду работать месяц, а сам все сделал за две недели».

Тайна Горенштейна. «Октябрь», № 9, 2002.

Пьесу уже вроде как Ефремов репетирует в «Современнике».

«Розов, которому пьеса нравилась, добился ее читки в „Со-временнике“. Читал по его просьбе Олег Ефремов. Пьеса „до-шла“ до труппы и должна была вскоре репетироваться. Молодые Олег Табаков, Олег Даль, Андрей Мягков и другие оценили новый для советской сцены легкий абсурдизм, а также новизну героя, напоминавшего князя Мышкина, но в советской жизни. Казалось, первая премьера драматурга Горенштейна близка, однако вскоре „Современнику“ в постановке пьесы „Волемир“ без особых объяснений начальством было отказано, и пьеса остается не поставленной и поныне».

Юрий Векслер. Молились и черту тоже. «Новая газета», 22 марта 2012.

Борис Полевой пробил.

Руководитель сценарной мастерской, слушателем которой был Горенштейн, Виктор Розов отдал рассказ напрямую, минуя редакторский коллектив, главному редактору «Юности» Борису Полевому, и рассказ был опубликован.

Высшие сценарные курсы.

«Уникальность состояла в том, что в стране тоталитарного режима, в самом центре Москвы, образовался учебный островок, освобождавший своих обитателей от всяких казенных обязательств, кроме приятной обязанности написать некий текст, похожий на сценарий. Никаких экзаменов и зачетов. Ничего, кроме лекций, увлекательных кинопросмотров и занятий в мастерских».

Из воспоминаний Юрия Клепикова:

Выпускниками Высших курсов режиссеров и сценаристов в 1960-х стали: режиссеры Илья Авербах, Александр Аскольдов, Глеб Панфилов, Михаил Пташук; сценаристы и писатели Алесь Адамович, Андрей Битов, Марк Розовский, Резо Габриадзе, Фридрих Горенштейн, Юрий Клепиков, Иван Драч, Максуд и Рустам Ибрагимбековы, Борис Можаев.

http://www.kinobraz.ru/?page_id=1361

Кино должно быть неподдельным, как фоторепортаж, со всеми житейскими подробностями.

«Это звучало комично, но, прислушавшись к Фридриху, можно было распознать его “претензии” к молодым выдающимся режиссерам не как дежурные замечания, а как законченную киноэстетику нового натурализма: жизнь в кадре должна представать в формах самой жизни, никакой игры, время всегда соответствует реальному времени…

Фридрих Горенштейн отстаивал тотальный реализм – назовем его “сугубый натурализм”, или “неподдельное кино”, или даже “фотокино”… Функция камеры – фиксация течения жизни во времени, без художественного или антихудожественного насилия над ней. Образ – знак правды, а не правдоподобия, поэтому необходимо срастись с реальностью – в этом и мастерство».

Тайна Горенштейна. «Октябрь», № 9, 2002.

Да возня мне не нравится. По антикультовым фильмам.

В. Фомин. Кино и власть. М.: Материк, 1996. С. 284–301.

Шелепин попросил подготовить проект постановления о лишении номенклатуры всех привилегий.

«Как рассказывал бывший управляющий делами Совмина СССР Михаил Смиртюков, Шелепин попросил подготовить проект решения о лишении аппаратчиков большей части привилегий. Дальше проекта дело не пошло, но слухи о нем восстановили против Шелепина практически все чиновничество».

Е. Жирнов. Юбилей. Партия сказала: не надо. «Коммерсант», 12 октября 1999.

«Правда» в свой передовице обвинила молодых киношников.

«21 января 1965 года Газета „Правда“ в передовой статье обвинила молодых советских кинематографистов в „низкопоклонстве перед Западом“. После протеста со стороны Союза работников кинематографии ЦК КПСС указал редакции „Правды“ на «допущенную ошибку».

В. Трояновский, В. Фомин. Кинематограф оттепели. Документы и свидетельства. Материк, 2002.

Глава 29

Это путь гибельный.

Выдержка из газеты «Менделеевец» (орган Московского химико – технологического института).

Е. Гальперина. КВН – как это делалось (или метаморфозы Клуба веселых и находчивых).

Меньше импровизации, больше театрализации.

Все мысли Пети о новом КВН можно прочитать тут:

А. Аксельрод. Слово ветерана.1969

http://kvnru.ru/19.05.2009/2/comments

У Бергмана были шедевры.

16–22 февраля 1965 года в рамках недели шведского кино в Москве были представлены:

Вечер шутов (1953), режиссер И. Бергман.

Земляничная поляна (1957), режиссер И. Бергман.

Лицо (1958), режиссер И. Бергман.

Все в мире происходит от неравенства.

Кира находится под большим влиянием философа Николая Бердяева, работы которого «открыла» для себя Москва второй половины 60-х:

«Неравенство есть основа всякого космического строя и лада, есть оправдание самого существования человеческой личности и источник всякого творческого движения в мире. Всякое рождение света во тьме есть возникновение неравенства. Всякое творческое движение есть возникновение неравенства, возвышение, выделение качеств из бескачественной массы. Само богорождение есть извечное неравенство. От неравенства родился и мир, космос. От неравенства родился и человек. Абсолютное равенство оставило бы бытие в нераскрытом состоянии, в безразличии, т. е. в небытии. Требование абсолютного равенства есть требование возврата к исходному хаотическому и темному состоянию, нивелированному и недифференцированному, это есть требование небытия».

Б. Николай. Философия свободы. Философия неравенства. М.: Москва, 2007. С. 490.

«Сын-предатель» и «пропавший архив».

Подробно на эту тему:

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С.299.

Первым озвучил «найденные документы».

Там же, стр. 307–308.

Глава 31

«Лезвие бритвы»

Один из самых главных фантастических романов 60-х, в его сюжете переплетены эзотерические теории и практики, любовные линии, философские и научные размышления.

И. Ефремов. Лезвие бритвы. М.: Правда, 1988.

По сценарию Булата.

Б. Окуджава. Свидание с Бонапартом. Частная жизнь Александра Сергеича. Стихотворения авторский сборник. М.: Эксмо, 2010.

Было ему в районе сорока, но борода делала его старше.

Всеволод – плод моего воображения, его прообразом, как это часто происходит на страницах этого романа, в какой-то степени является реальный персонаж – режиссер Всеволод Воронин. Но ни внешностью, ни характерами, ни поступками, описанными в романе они никак не связаны.

«Частная жизнь Александра Сергеевича»

«Режиссер: Всеволод Воронин. Авторы сценария: Булат Окуджава, в соавторстве с Ольгой Арцимович.

«Тенденция киносценария – показать Пушкина запросто, в быту. Этим продиктовано заглавие: „Частная жизнь Александра Сергеича“. Замысел авторов сценария можно понять. Он родился как протест против ходульных, выспренных писаний о Пушкине, где он является носителем идей, декламирующим свои статьи и письма, где он нередко лишен человеческих свойств». Т. Цявловская, Член Пушкинской комиссии Академии наук СССР». Российский государственный архив литературы и искусства, ф.2944. оп.5. д.212).

Нам не икона нужна.

«В сценарии отчетливо ощущается желание авторов сценария нарисовать личность Пушкина как гениального поэта, воссоздать его живой, а не иконописный облик, не хрестоматийную мумию. Рядом черт удачно показан темперамент Пушкина, который во всей его яркости и неуемности выражался и в его поэзии, и в политических разговорах, и в любых реакциях на всё происходившее вокруг него, и в любовных увлечениях. Главной заслугой авторов считаю, что они сумели приблизить облик поэта именно как человека, которому ничто человечное не чуждо, к восприятию рядовым зрителем».

Доктор филологический наук, профессор, Б. Мейлах, 1967.

(Российский государственный архив литературы и искусства, ф.2944. оп.5. д.212)

Подальше от Сталинских глаз.

«Известно, что И. В. Сталин недолюбливал «скорбного» Гоголя, мимо которого ему регулярно приходилось проезжать на пути из Кремля на Кунцевскую дачу. Безусловно, без его одобрения не могли ни убрать прежний памятник, ни установить новый. В 1951 году памятник убрали с Гоголевского бульвара, освобождая место для нового монумента. В 1959-м, в год 150-летия со дня рождения писателя, на волне хрущёвской оттепели памятник «вернули из ссылки», установив возле дома, где Гоголь жил последние четыре года и где он скончался».

А. Г. Митрофанов. Прогулки по старой Москве. Арбат. М.: Ключ-С, 2006.

Сценарий уже одобрен членами Пушкинской комиссии.

«Литературная талантливость Б. Окуджавы бесспорна. Знание им источников биографии Пушкина не вызывает сомнений. Проза его прекрасна. Всё изложение происходящего на экране, пейзажи, фигуры людей, их взаимоотношения, тональность их речи написаны хорошо».

Т. Цявловская, Член Пушкинской комиссии Академии наук СССР. (Российский государственный архив литературы и искусства, ф.2944. оп.5. д.212)

Но Пырьев в итоге отказался.

Ф. Раззаков. Наше любимое кино. М.: Эксмо, 2007.

«Хочу, – говорит, – в театре играть».

Ф. Раззаков. Олег Стриженов. http://modernlib.ru/books/razzakov_fedor/oleg_strizhenov/read_1/

Потом Бондарчук долго Смоктуновского уговаривал.

«Уже было снято несколько независимых сцен, а Андрея Болконского у Бондарчука все еще не было. И тут появилась кандидатура Иннокентия Смоктуновского, которому Григорий Козинцев только что предложил сыграть Гамлета в одноименном фильме. И актеру пришлось выбирать. И хотя Смоктуновский решил играть Болконского, под давлением высокопоставленных друзей Козинцева из Кинокомитета выбрал Гамлета. Актеру так хотелось принять участие в фильме Бондарчука, что он готов был сыграть и Пьера Безухова. Однако режиссер к тому времени уже решил оставить его для себя. Смоктуновский очень обиделся: «Актерский эгоизм Бондарчука победил… и, как мне кажется, „Война и мир“ проиграла».

Н. Тендора. Вячеслав Тихонов. Князь из Павловского Посада. М.: Эксмо, 2010.

Глава 32

Они посещали семинары Мелетинского.

Елеазар Моисеевич Мелетинский, филолог и историк культуры, основатель исследовательской школы теоретической фольклористики, со второй половины 1960-х годов вел «домашний» семинар, посвященный проблемам структурного описания волшебной сказки. Результаты этой работы докладывались на заседаниях Тартуских летних школ и публиковались в виде статей в издаваемых Тартуским государственным университетом «Трудах по знаковым системам» под редакцией Ю. М. Лотмана.

В Летнюю школу по семиотике.

Тартуско-московская семиотическая школа объединила ученых из Тарту, Москвы, Еревана, Риги, Вильнюса и других городов. С 1964 по 1970 год в Тарту проходили Летние школы по вторичным моделирующим системам, выпускались «Труды по знаковым системам», предпринимались попытки совместить математику и лингвистику. Некоторые исследователи подчеркивают эзотерический и закрытый характер тартуской школы.

В. Живов. Московско-тартуская семиотика: ее достижения и ее ограничения. «НЛО», № 98, 2009.

Глава 33

Автор Пете был неизвестен – некто Степан Хлынов.

«Улов, взятый на квартире Зильберберга, впечатлял. Запечатанный пакет из белой бумаги размером 38×24,5 см, а в нём коричневый конверт содержал (по протоколу) следующее: Степан Хлынов. «Улыбка Будды» – на 5 листах; Степан Хлынов. «Щ-854» – на 36 листах; А. Солженицын. «Сердце под бушлатом» (общий заголовок лагерных стихов – Л. С.) – на 29 листах; Степан Хлынов. «Сердце под бушлатом» – на 20 листах; Степан Хлынов. «Республика труда» – на 74 листах; А. Солженицын. «Правая кисть» – на 11 листах; «Когда теряют счёт годам» – на 10 листах; «Вертеп счастливых. Драма в 7 картинах» (вариант названия пьесы «Свеча на ветру» – Л. С.) – на 49 листах; А. Солженицын. «Невеселая повесть» (глава «Мальчики с Луны» из поэмы «Дороженька» – Л. С.) – на 60 листах; рукописи без названия; записи чернилами фиолетового цвета на листах тетрадной бумаги в линейку.

Протокол выразительно запечатлел торжество искателей: найдя конверт коричневого цвета, всё остальное сыщики сложили в кучу – машинописные листы вместе с записями от руки пошли, что называется, на вес. Находка, помимо прочего, открывала псевдоним, так что теперь нужда в Степане Хлынове отпадала».

Л. И. Сараскина. Полная биография Александра Солженицына. М.: Молодая гвардия, 2009.

Вызвали к Косыгину на финальную консультацию.

Подробно об этой встрече в увлекательном романе-сказке:

Фрэнсис Спаффорд. Страна изобилия. М.: Corpus, 2012. С. 342–357.

Академик Трапезников сказал после доклада Косыгина о реформах.

«В результате от намерений… свести отношения предприятия с государством к отчислению последнему заранее оговоренной части прибыли в косыгинской реформе остались рожки да ножки».

С. Хрущев. Никита Хрущев. Реформатор. М.: Время, 2010. С. 1047.

Глава 34

На Пушкинской площади стояло в общей сложности человек двести.

«Митинг, проведённый диссидентами и сочувствующими 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади в Москве, стал первой публичной сугубо политической демонстрацией в послевоенном СССР. 5 декабря было выбрано не случайно – в СССР отмечался День Советской Конституции. Основным лозунгом митинга было требование гласности предстоящего суда над арестованными незадолго до этого Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Митингующие также держали плакаты с призывом «Уважайте Советскую Конституцию». На митинге раздавалось в качестве листовки составленное Есениным-Вольпиным «Гражданское обращение», до этого распространявшееся организаторами митинга и сочувствующими. На площадь вышло около 200 человек… Примерно 20 человек было задержано. Их допрос продолжался два часа, впоследствии участники были отпущены. Некоторых участников митинга исключили из институтов, остальных прорабатывали на партсобраниях и в комсомольских ячейках».

5 декабря 1965. М. Сост. Зубарев Д. И. 2005.

Б. Беленкин, А. Даниэль, В. Морозов (общество «Мемориал»). Брань площадная. «Огонек», 10 декабря 2000.

Тикунов увеличил штат на двадцать тысяч человек.

Вадим Степанович Тикунов, министр охраны общественного порядка РСФСР.

Глава 35

Обыкновенный фашизм (1965), режиссер М. Ромм.

Ромму напрямую сказали в высоком кабинете?

«Ромм подобрал из немецкой кинохроники гитлеровского времени кадры, поражавшие сходством с советской реальностью. Зал отвечал горьким смехом на показ этих кадров, сопровождаемый голосом Ромма, задумчиво читавшего свой комментарий. Рассказывали, что Ромм был вызван тогда на заседание Секретариата ЦК, где Суслов задал ему вопрос: „Михаил Ильич, почему мы вам так не нравимся?“ Фильм быстро исчез с экранов, а в прессе появились рассуждения: вот-де бывают такие фильмы, что не поймёшь – не то они про фашизм, не то про нас.».

М. С. Восленский. Номенклатура. М.: Захаров, 2005. С. 640.

Ромм хотел издать книгу «Обыкновенный фашизм», но ему это так и не удалось. Это отрывок интервью с ассистентом режиссера Сергеем Линьковым:

«Я могу только привести фразу, которую сказал Михаилу Ильичу цензор – нам это рассказывал Ромм. Вполне возможно, что этим цензором был Суслов. Когда Михаил Ильич спросил, почему запрещают книгу, когда фильм посмотрели 20 миллионов, тот ему ответил: „20 миллионов посмотрели фильм и забыли, а книгу откроют и начнут думать“».

А. Свиридова. Фильм, изъятый из употребления.

«Мы здесь!» http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=8561

Юлик с его курса.

Мне эту историю рассказал ученик Ромма, режиссер Юлий Андреевич Файт.

В какой-то момент тот слишком свободным стал.

«Что ж Хрущев? Что-то было в нем очень человечное и даже приятное. Но вот в качестве хозяина страны он был, пожалуй, чересчур широк. Эдак, пожалуй, ведь и разорить целую Россию можно. В какой-то момент отказали у него все тормоза, все решительно. Такая у него свобода наступила, такое отсутствие каких бы то ни было стеснений, что, очевидно, это состояние стало опасным – опасным для всего человечества, вероятно. Уж больно свободен был Хрущев».

М. Ромм. Как в кино. Дубль-2. Устные рассказы. М.: Деком, 2014. С. 239.

Глава 36

«Башня Вулыха», строительный эксперимент.

«Проект обычного кирпичного жилого дома, прозванным в народе башней Вулыха был разработан советским архитектором Ефимом Вулыхом. Такие башни возводились в Москве с 1963 по 2003 год. года. У проекта есть неоспоримые преимущества перед домами-современниками. Основные из них – это кирпичные фасадные стены толщиной более полуметра! Площадь кухни в такой башне даже в однокомнатной квартире равна 8,5 квадратных метра. Естественно, что в 60-е годы это была просто роскошь по сравнению с другими домами той эпохи. Плюс ко всему же большие лоджии в этих квартирах тоже с кирпичным обрамлением».

З. А. Казбек-Казиев. Архитектурные конструкции: Учебник для вузов по специальности Архитектура. М.: Высш. шк., 1989.

Трио из театра «Ромэн»: Ром Лебедев, Поляков и Мелешко.

Пластинка, выпущенная Артелью «Грампластмасс» (Красное Село) в 1940 г.

http://www.guitar-times.ru/pages/guitarists/rom_lebedev3.htm

Глава 37

Теперь он прячется там, на хуторе.

Об этом эпизоде в жизни Солженицына подробно написано тут:

Л. И. Сараскина. Полная биография Александра Солженицына. М.: Молодая гвардия, 2009

Я в Тарту с одной девушкой познакомился.

«Хели Сузи – преподаватель немецкого языка, переводчик. Дочь Арнольда Сузи. Хели Сузи на лыжах привозила в рюкзаке продукты из города для Солженицына. Члены семьи Сузи в целях конспирации рассказывали соседям, что поселившийся на хуторе московский профессор пишет диссертацию».

Б. Колымагин. Чудо Солженицына. Интервью с проф. Н. А. Струве. «Кифа» № 16(90), декабрь 2008

Свел меня с ее отцом.

«Арнольд Сузи – эстонский юрист, политический деятель. В октябре 1944 г. был арестован органами НКВД, приговорён к восьми годам лишения свободы. В 1945 познакомился с Александром Солженицыным, вместе с которым находился в камере внутренней тюрьмы НКВД в Москве. В 1963–1968 гг. у него несколько раз гостил Солженицын, который там закончил работу над „Архипелагом ГУЛАГ“. Знакомство с Сузи оказало значительное влияние на идеологическое становление Солженицына – это был первый представитель западной демократической политической культуры, с которым он встретился (и подружился)».

Переписка А. Солженицына с А. Сузи, Х. Сузи, Л. Аасало. Мы очень на месте в России. Архивы памяти. Таллинн. Эстонский культурный центр, 2013. С. 63–79.

По фамилии Копелев.

Лев Зиновьевич Копелев – критик, литературовед и правозащитник. В 1941 году записался добровольцем в Красную армию. Благодаря своему знанию немецкого языка служил пропагандистом и переводчиком. В 1945-м был арестован за резко критические отзывы о насилии над германским гражданским населением. Приговорен к десяти годам заключения за пропаганду „буржуазного гуманизма“ и за „сочувствие к противнику“. В „шарашке“ Марфино встретился с Александром Солженицыным, стал прототипом Рубина в его книге „В круге первом“».

Л. Копелев. Хранить вечно. Терра. Книжный клуб, 2004.

до отъезда Бёлля из Москвы.

Генрих Теодор Бёлль – немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1972). Он был первым и, пожалуй, самым популярным в СССР западногерманским писателем молодого послевоенного поколения, книги которого были изданы в переводе на русский. Бёлль нелегально вывозил рукописи Солженицына на Запад, где они были опубликованы.

В «Новом мире» выйдет рассказ.

«Захар-Калита» – рассказ Александра Солженицына, написанный в ноябре 1965 года. Опубликован в журнале «Новый мир», № 1, 1966.

Война и мир (1965), режиссер С. Бондарчук.

Зря он так терзался.

«Когда я впервые надел лосины и ботфорты, то не смог шага шагнуть – ноги были как костыли. Мучился я с этим героем четыре года. Все это время нигде больше не снимался: боялся, что другая роль помешает глубже проникнуть в характер и образ мыслей этого человека. Но когда картина была закончена, я не был доволен своей работой: мне казалось, что у Толстого точнее и что мне ничего не удалось».

Г. Сапожникова. Вячеслав Тихонов: Я до сих пор жалею, что плохо сыграл Болконского. «Комсомольская правда», 5 ноября 1998.

А тут сразу – «Весна священная».

Балет «Весна священная» был поставлен Натальей Касаткиной и Владимиром Василёвым в Большом театре в 1965 году. http://www.classicalballet.ru/about/press/3.html

Глава 39

Роман вышел пока в журнале.

Впервые роман был напечатан в сокращенном виде в журнале «Москва» (№ 11, 1966 и № 1, 1967).

Изменения в Уголовный кодекс.

С 1966 г. была введена ст. 190–1 УК РСФСР «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», предусматривавшая лишение свободы на срок до 3 лет.

Подробно об этом:

Владимир Козлов. Крамола: инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. По рассекреченным документам верховного суда и прокуратуры СССР. «Отечественная история», № 4, 2003. С. 93–111.

Короче, то, что ее дали провести и не особо разгоняли, часть большой стратегии.

«Во все времена и при всех режимах за спецслужбами водится грешок – время от времени демонстрировать политическому руководству страны свою необходимость… КГБ уже не раз становился заложником политических игр высшего руководства. Кроме груза старых обид, был актуальный повод – в связи с падением Хрущева начался внеочередной пересмотр карательной политики. Были приостановлены массированные преследования верующих, многие политзаключенные „хрущевского набора“ вышли на свободу в ходе так называемого малого брежневского реабилитанса. Надо ли пояснять, что ответственность за „неправильные“ репрессии политическое руководство брать на себя не торопилось. Но как же репрессировать „правильно“? Не потому ли „митингу гласности“ и дали состояться?»

Б. Беленкин, А. Даниэль, В. Морозов (Общество «Мемориал»). Брань площадная. «Огонёк», 10 декабря 2000.

Создали прецедент, а потом письмо прокурору Руденко накатали.

«Записка Председателя КГБ В. Е. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко в ЦК КПСС

8 июня 1966 г.

Секретно

В последние годы органы госбезопасности усилили профилактическую работу по предупреждению и пресечению особо опасных государственных преступлений. <…> В процессе этой работы органам власти приходится сталкиваться с проявлениями, которые представляют значительную общественную опасность, однако не являются наказуемыми по действующему уголовному закону.

К таким проявлениям относятся в первую очередь изготовление и распространение без цели подрыва или ослабления Советской власти листовок и других письменных документов с клеветническими измышлениями, порочащими советский государственный и общественный строй, а также попытки некоторых антиобщественных элементов под различными демагогическими предлогами организовать митинги, демонстрации и иные групповые выступления, направленные против отдельных мероприятий органов власти или общественных организаций.

Так, в ноябре и начале декабря 1965 г. в гор. Москве было распространено большое количество листовок, призывающих граждан принять участие в массовом митинге протеста против ареста Синявского и Даниэля. В результате этих подстрекательских действий 5 декабря 1965 г. на площади Пушкина собралась группа молодежи, пытавшаяся провести митинг с требованием „гласности суда“ над Синявским и Даниэлем. Принятыми мерами митинг был предотвращен. <…>

Наше законодательство не предусматривает ответственности за подобные умышленные действия, совершаемые без цели подрыва или ослабления Советской власти. <…>

На практике эти действия квалифицируются или как антисоветская агитация и пропаганда или как хулиганство, хотя для такой квалификации в большинстве случаев отсутствуют достаточные основания. По нашему мнению, перечисленные антиобщественные действия не могут оставаться безнаказанными, однако их целесообразно рассматривать не как особо опасные государственные преступления, а как преступления, направленные против порядка управления и общественной безопасности.

В целях дальнейшего укрепления законности и правопорядка Комитет госбезопасности и Прокуратура СССР считают необходимым рекомендовать Президиумам Верховных Советов союзных республик внести в уголовный закон дополнения, предусматривающие ответственность за общественно опасные действия, указанные в настоящей записке.

Проекты Указов Президиума Верховного Совета РСФСР прилагаются. Просим рассмотреть». <…>

(РГАДНИ, ф. 3, оп. 80, д. 433, лл. 75–77)

Гражданское обращение.

А. Есенин-Вольпин. Гражданское обращение. Антология самиздата.

Глава 40

Но это был всего лишь повод.

Политические амбиции Александра Шелепина, человеком которого был Владимир Семичастный, привели Семичастного к его отставке с поста председателя КГБ СССР и удалению из общесоюзной политической жизни. Таким ходом Брежнев хотел ослабить влияние Шелепина.

Jonathan Steele, Eric Abraham. Andropov in Power. From Komsomol to Kremlin. Oxford: Martin Robertson, 1983. С. 86–87, 216.

Р. А. Медведев. Андропов. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 90, 434.

Что значит быть на высоте требований?

Я позволил Пете услышать эти слова немного раньше.

Это фрагмент выступления на собрании комсомольцев центрального аппарата КГБ 23 октября 1968 г.

О. М. Хлобустов. Госбезопасность России от Александра I до Путина. М.: Ин-Фолио, 2008.

Сформировать новое управление.

«17 июля 1967 г. по инициативе Ю. В. Андропова Политбюро ЦК КПСС приняло решение о создании в структуре Комитета самостоятельного Пятого управления по борьбе с идеологическими диверсиями противника».

См.: Там же.

Социолог французский.

Жан Габриель Тард – французский социолог и криминолог, считается, что именно Тард стал основателем таких популярных в наши дни направлений социологии, как теория массовой культуры и анализ общественного мнения.

Закрыли.

Истинная причина того, что картину закрыли и она значится в категории «неснятых фильмов», мне не известна. Остается только предполагать.

Не нравится им теперь.

Случай свел в купе поезда Булата Окуджаву и Владимира Баскакова, первого заместителя председателя Госкомитета СССР по кинематографии. Между ними состоялся острый разговор, после которого работа Окуджавы в области кино вряд ли была возможной. Об этом случае я прочитал в письме Окуджавы режиссеру Владимиру Мотылю, которое нашел в его архиве.

И вообще, независимое гражданское поведение Окуджавы стало откровением для властей, а его сочувственное отношение к преследуемым коллегам (в частности, подписание письма в защиту Солженицына) создали ему репутацию «неблагонадежного» писателя.

Вызвали Севу, надавили. А он всё сдал.

Не было такого, это плод моей фантазии, как и сам персонаж Сева, не имеющий никакого отношения к режиссеру Всеволоду Воронину.

С французами подписали соглашение.

Соглашение о сотрудничестве в области кинематографии между Правительством СССР и Правительством Французской Республики было заключено в Москве 8 июля 1967.

Борьба с фестивальными фильмами.

Подробно об этой несуразной борьбе: А. Медведев. Только о кино. «Искусство кино»,1999.

Досними, говорят, Куликовскую битву.

Андрей Рублев (1966), режиссер А. Тарковский.

«Фильм снимался в обстановке повышенного к себе интереса, в том числе и со стороны прессы, еще питавшейся соками либерализма. Например, журнал „Искусство кино“, который возглавляла тогда Людмила Павловна Погожева, не просто напечатал сценарий „Рублева“, но и опубликовал статьи довольно известных историков, поддерживающих замысел Тарковского. Советская кинематография жила в ожидании крупного, серьезного произведения. В Госкино фильм приняли. Состоялись просмотры в Доме кино на Воровского, которым сопутствовал необыкновенный успех, жадное внимание определяло отношение к картине. Правда, было непонятно откуда взявшееся ощущение тревоги. В эти дни я накоротке видел Андрея Арсеньевича Тарковского. Он не понимал, чего от него хотят, и говорил о не очень ему ведомых и совсем для него неведомых критиках – „странные люди“. Но странные люди, может быть, не могли выразить, что они хотят, но чего они не хотели, это было понятно. Вскоре замечания по фильму прояснились: фильм однобоко трактует историю. А требовали, например, доснять Куликовскую битву. Кто-то сгоряча договорился, а может быть, и не сгоряча, а по убеждению, по злобе, до того, что эта картина антирусская, что она порочит Россию».

См.: там же.

Когда училась, у нас был троллейбус, мы его «вгиковским» называли.

См.: там же.

Нет теперь для нас государства Израиль.

10 июня, сразу же после окончания Шестидневной войны, СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем.

А Антониони за этот финал стоя ему аплодировал.

Долгая счастливая жизнь (1967), режиссер Г. Шпаликов.

«…Выдающийся итальянский режиссер Микеланджело Антониони, увидев заключительную сцену картины Геннадия Шпаликова на фестивале авторского кино в Бергамо (где она получила главную премию), был потрясён подобным просто и лаконично выраженным мотивом его же фирменной „некоммуникабельности чувств“ и уверял, что так бы сам не смог снять».

С. Кудрявцев. 3500. Книга кинорецензий. М.: Печатный двор, 2008.

Мол, скурвился Шпаликов.

«Вскоре вышел фильм „Я шагаю по Москве“. И разговоры застольные в Доме кино были такими, что вот, мол, Шпаликов-то скурвился, написал такую лирическую комедию на потребу…

…И второй раз его очень обидели – в Ленинграде, в Доме кино. Я видел, что он выпил и сидел жутко расстроенный. Зал проголосовал ногами против его фильма „Долгая счастливая жизнь“».

А. Медведев. Только о кино. «Искусство кино»,1999.

Я шагаю по Москве (1963), режиссер Г. Данелия.

Она у него старинная, краснощековская.

«Почти сто лет, начиная с первой трети XIX столетия до 30–40-х годов нашего времени, любимой гитарой хоровых цыган была „краснощековская“ – работы московского мастера Ивана Яковлевича Краснощекова. Она была легкой, удобной для рук, с полуовальным грифом и отличалась хотя и не громким, но глубоким, бархатным и певучим звуком.

И. Ром-Лебедев. От цыганского хора к театру «Ромэн». М.: Искусство,1990.

Показал мне секретную ноту. Цыганскую.

Юрий Мухин действительно показал мне секретную цыганскую ноту, в спокойной обстановке, имея под рукой гитару, я могу ее продемонстрировать всем желающим.

В Стокгольме уже существовал подобный комплекс.

HÖTORGETBUILDINGS – пять многоэтажных офисных зданий в Стокгольме, расположенные в центре района Норрмальм. Их строительство было завершено к 1966 году. Здания проектировали разные архитекторы – Дэвид Helldén, Свен Markelius, Андерс Tengbom, Эрик Lallerstedt, и Backström и Reinius, поэтому они и не выглядят одинаково. Шведы мне рассказывали, что туристы, приезжающие в те годы из Европы, видя, как в центре города возводятся уродливые стекляшки, спрашивали: «А вас-то кто бомбил?»

Анна Каренина (1967), режиссер А. Зархи.

Всего сократили шесть тысяч человек.

А вот как информировал Ю. В. Андропов ЦК КПСС об итогах работы КГБ (№ 1025–А/ОВ от 6 мая 1968 г.):

«…На работу в органы и на службу в войска КГБ принято 11 103 человека, из них 4502 – на офицерские должности. Одновременно уволено 6582 человека, из которых 2102 являлись офицерами».

О. М. Хлобустов. КГБ СССР 1954–1991. Тайны гибели Великой державы.

М.: Издательский Центр Аква-Терм, 2015.

Телевидение повышенного интеллектуального уровня.

«Новая Четвертая программа Центрального телевидения СССР была предназначена (цитирую тогдашнего зампреда Гостелерадио СССР по вопросам телевидения Георгия Александровича Иванова) „для людей с повышенными культурными запросами“ и явилась по сути дела предшественницей теперешнего канала „Культура“. Ее официальная концепция была следующей (согласно буклету 1969 года): „По своему профилю Четвертая программа ЦТ является художественной и культурно-просветительной программой“. Развивая культурно-просветительные функции Первой и Второй программ эта „ТВ академия культуры и искусства“ ставит своей целью широкую пропаганду культурных и художественных ценностей, необходимых для воспитания широкообразованной и гармонично развитой личности. Особое внимание уделяется дальнейшему развитию Четвертой программы для подготовки и освоения новых жанров и циклов передач, лучшие из которых выносятся на Первую общесоюзную программу и на программу „Орбита“».

В. Маковеев. Четвертая программа центрального телевидения и шестое чувство режиссера. «ТелеЦЕНТР», № 1, 2007.

Через год эксперимент с «элитным телевидением» был признан ошибочным и свернут.

Сталкивают профессиональную оперетту со студенческим капустником.

Это писал постоянный член жюри КВН, журналист Э. Пархомовский, в своей статье в газете «Известия».

А. В. Меньшиков. Былое и думы. http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=10516

Она стала нервознее и многозначительнее.

Леонид Зорин, драматург, член жюри КВН, «Литературная газета».

Там же.

Произошла подмена основной задачи.

Это отец-основатель КВН скажет чуть позже:

А. Аксельрод. Слово ветерана.1969 г.

http://kvnru.ru/19.05.2009/2/comments

Команда МИСИ ему сразу понравилась.

Почти все происходящее в этот вечер на сцене и после основано на воспоминаниях капитана команды КВН МИСИ Андрея Меньшикова.

А. В. Меньшиков. Былое и думы. http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=10516

Тот самый брюнет, беспокойная женщина и мужчина интеллигентного вида.

«Бессменным редактором КВН был в те годы Марат Харенович Гюльбекян, энергичный брюнет, в пышной шевелюре которого сияла седая прядь. Он больше всех получал шишек, если в передачах проходило что-то, что не нравилось начальству. На репетициях он сидел рядом с режиссером в автобусе передвижной телевизионной станции. И время от времени на сцене в динамиках возникал его голос: „Бэла, Бэла! Что они сказали?“ А потом, получив разъяснения, размышлял: “Ну, может и пройдет…“»

«Бессменным режиссером КВН была в те годы Бэлла Исидоровна Сергеева. Это была спокойная дама, которая любила все команды без исключения. Помню, на репетициях ее любимым вопросом был: „Ребятки, эту несмешную ерунду, которую вы только что показали, вы можете сделать смешной?“»

«Главным редактором молодежной редакции Центрального телевидения в те годы был милый и интеллигентный Валерий Александрович Иванов. Уж что он получал от высшего начальство за наше студенческое вольнодумство, можно только вообразить в кошмарном видении!»

См.: там же.

Глава 45

Мы не считаем простое продолжение экономического развития.

Эту речь Бобби Кеннеди, как и другие удивительные события и факты, описанные в этой главе, я нашел в книге:

М. Курлански.1968. Год, который потряс мир. М.: АСТ. 2008. С.201.

Глава 46

Это была статья в самиздате.

А. Д. Сахаров. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. 1968.

Два года назад собрали человек десять ведущих академиков.

«В назначенный час у него собралось человек десять академиков и крупных инженеров, среди них – Гинзбург, Зельдович, Илья Лифшиц. На большом столе был накрыт чай. Кириллин… предложил каждому из нас написать в свободной форме, как мы представляем себе развитие близких нам отраслей науки и техники в ближайшее десятилетие, а также, если хотим, коснуться и более общих вопросов. Мы разошлись. В ближайшие недели я с увлечением работал и написал небольшую по объему статейку с большим полетом фантазии. В самолете, возвращаясь с объекта, я дал почитать рукопись Зельдовичу, он сказал: ого! (а он мне показал свою статью). Наши статьи вышли в виде сборника для служебного пользования „Будущее науки“. Для меня работа над этой статьей имела большое психологическое значение, вновь сосредоточивая мысль на общих вопросах судеб человечества. Некоторые положения из статьи вошли в дальнейшем в „Размышления о прогрессе…“ (1968) и в статью „Мир через полвека“ (1974)».

А. Д. Сахаров. Воспоминания. М.: Альфа-книга, 2011.

«НЕБОЛЬШОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ»

«В 1967 году я написал для одного распространявшегося в служебном порядке сборника футурологическую статью о будущей роли науки в жизни общества и о будущем самой науки. В том же году мы вдвоем с журналистом Э. Генри написали для „Литературной газеты“ статью о роли интеллигенции и опасности термоядерной войны. ЦК КПСС не дал разрешения на публикацию этой статьи, однако неведомым мне способом она попала в „Политический дневник“ – таинственное издание, как предполагают, нечто вроде „самиздата“ для высших чиновников. Обе эти оставшиеся малоизвестными статьи легли через год в основу работы, которой суждено было сыграть центральную роль в моей общественной деятельности».

А. Д. Сахаров. Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. 1968.

В «Политическом дневнике».

«Через несколько лет я узнал, что статья все же была напечатана очень небольшим тиражом в сборнике „Политический дневник“ (возможно, он был машинописный). Несколько номеров его попали за рубеж. Ходили слухи, что это издание для КГБ или „самиздат для начальства“».

А. Д. Сахаров. Воспоминания. М.: Альфа-книга, 2011.

Андропова просил за одного диссидента, который у нас сел.

«Приехав на объект, я из своего кабинета по ВЧ позвонил Андропову. Сказал, что получил письмо, в котором сообщается о тяжелом положении Даниэля, просил его вмешаться и принять меры. Андропов сказал, что он уже получил 18 сигналов на ту же тему (я уже тогда отнесся к этим словам с некоторым недоверием), он проверит эти сообщения, а меня очень просит прислать подлинник полученного мною письма. Я спросил – зачем? Он ответил – ради коллекции».

См.: там же.

Брежневу – просил за Байкал, убеждал не строить там комбинат.

«Комитет по спасению Байкала имел в своем распоряжении обширные материалы о влиянии на Байкал и его ареал различных факторов воздействия человека – лесосплава на впадающих в Байкал реках, отчего уже погибла молодь большинства рыб, в том числе байкальского омуля (в 1860 г. омуль имел общероссийское пищевое значение, конкурирующее с говядиной, а теперь мы только поем про «омулевую бочку»), аварийных сбросов отходов, порубки лесов, пожаров и т. д. Суть дела сводилась к тому, что в Байкале сложилась замкнутая экологическая система, для которой катастрофой будут почти любые изменения…

… Я решил также лично позвонить Л. И. Брежневу (это был мой последний разговор с ним). Брежнев был очень любезен и доброжелателен по тону, пожаловался на крайнее переутомление и сказал, что проблемой Байкала занимается Косыгин – я должен обратиться к нему. К сожалению, я этого не сделал вовремя, сразу… Это, несомненно, была моя ошибка. Я не знал отношений Косыгина и Брежнева и не понял, что Брежнев просто устраняется, оставляя неприятное дело другому».

См.: там же.

Глава 47

«Листопад».

Первый полнометражный фильм режиссёра Отара Иоселиани. Премьера – май 1968 года.

Отказываемся от участия в Венецианском фестивале.

«30 июля 1968 г. Комитет по кинематографии обратился в ЦК КПСС с инициативой отказа от участия советской кинематографии в очередном МКФ в Венеции с целью „проучить“ дирекцию этого фестиваля, которая и течение последних лет последовательно приглашала только „полочные“ советские фильмы».

В. Фомин. Кинематограф оттепели: Документы и свидетельства. М.: Материк, 1998.

А в Каннах вообще революция. Там от всех показов отказались, призы не вручались.

«Успешному проведению Каннского фестиваля, который по обыкновению начинался в середине мая – 18-го, на тихом и спокойном Лазурном побережье Франции, казалось, ничто не угрожает. Тем не менее на следующий день после начала показов конкурсной программы режиссеры „Новой волны“ Жан-Люк Годар, Франсуа Трюффо, Клод Лелюш и другие созвали пресс-конференцию, на которой заявили о недопустимости проведения фестиваля, в то время как вся Франция боролась за свои права, фактически объявили фестивалю ультиматум, обвинив его руководство в трусости и отсутствие совести. Одни за другими к радикальным кинематографистам примыкали участники фестиваля и члены жюри (Доминик Лелюш, Роман Полански, Милош Форман, Ян Немец и др. На следующий день 19 мая глава фестиваля Робер Фаврле Брэ, опасаясь усугубления ситуации, объявил об отмене показов, призы не вручались, а Каннский фестиваль был закрыт.

Поэтому в связи с закрытием Каннского фестиваля к фестивалю в Карловых-Вар 5–15 июня 1968 г. относились с большим воодушевлением, рассчитывали на показ некоторых фильмов Каннского фестиваля. Здесь были показаны также три чешские картины, которые не демонстрировались в Каннах, в том числе «Поезда, которых ждут» (Иржи Мензель). Эта картина получит „Оскар“ 1968 года как лучший иностранный фильм».

М. Курлански. 1968. Год, который потряс мир. М.: АСТ, 2008. С.347.

В конце июня академик слегка переработал статью.

Хронология событий взята отсюда:

A. Д. Сахаров. Воспоминания. М.: Альфа-книга, 2011.

Глава 48

Бывший телередактор, один из «бригады создателей».

Сергей Муратов, один из трех авторов, придумавших КВН (Аксельрод, Муратов, Яковлев), впоследствии наш известный теле– и кинокритик, киновед, кинодраматург, режиссёр-документалист, с 1968 года преподавал на кафедре телевидения факультета журналистики МГУ.

Рассказанное Кирой на самом деле произошло с Вадимом Белоцерковским:

«Весной 68-го года мой друг, профессор факультета журналистики МГУ Сергей Муратов познакомил меня с группой студентов журналистского факультета пражского Карлова университета, проходивших стажировку в МГУ. И от этих студентов я имел обширную информацию о положении в Чехословакии… С пражскими студентами я проводил очень много времени. Мы ездили с ними по Подмосковью, встречались на вечеринках и ходили на просмотры чешских фильмов, на которые они меня приглашали. Фильмы демонстрировались в клубах в полузакрытом режиме».

B. Белоцерковский. Путешествие в будущее и обратно. Издательский центр РГГУ, 2003.

Социализм должен давать личности больше, чем любая буржуазная демократия.

Программа действий КПЧ. Политический дневник, № 43, апрель 1968.

Космический порядок – иерархичен.

Кира по-прежнему находится под сильным влиянием русского философа:

Н. Бердяев. Философия свободы. Философия неравенства. М.: Москва, 2007. С. 482–484.

Один американский профессор, нейропсихолог.

Я прошу прощения у читателя, тут опять вопиющий анахронизм. Я позволил себе вложить в уста Киры теорию множественного интеллекта американского нейропсихолога Ховарда Гарднера, которую он откроет спустя пятнадцать лет.

Х. Гарднер. Структура разума: теория множественного интеллекта. М.: И. Д. Вильямс, 2007.

Попробуй делать одно и то же три минуты.

Кира перефразирует знаменитое высказывание Джона Кейджа, композитора-минималиста, находившимся под влиянием дзен-философии:

«Если что-то кажется тебе скучным в течении 2 минут, попробуй то же самое в течении 4 минут, если все еще скучно, попробуй за 8, 16, 32 и т. д. – и ты обнаружишь, что это не скучно, а интересно».

И внести в это нужно как можно больше.

Томас Манн. «Иосиф и его братья». М.: АСТ, Астрель. 2010.

Фильм Пете понравился.

Фильм «Капризное лето» чешского режиссёра Иржи Менцеля, снят по рассказу Владислава Ванчуры в 1968 году. Фильм-участник основного конкурсного показа Каннского кинофестиваля 1968 года.

Глава 49

Месяц назад там проводили референдум.

«С 30 июня по 10 июля был проведен референдум с целью выяснить, хочет ли народ продолжать придерживаться коммунистического порядка или желает вернуться к капитализму. Население Чехословакии ответило однозначно – 89 % предпочли коммунизм».

М. Курлански. 1968. Год, который потряс мир. М.: АСТ, 2008. С. 348.

Читал в одной австрийской газете.

Все цитаты из иностранных изданий взяты мной из той же книги: стр.352.

Удалось даже немного пообщаться с Отто Шиком.

На самом деле с отцом экономических реформ, директором Экономического института Чехословацкой Академии наук общался писатель и журналист Джордж Урбан. Фрагменты их беседы здесь:

В. Белоцерковский. Путешествие в будущее и обратно. Издательский центр РГГУ, 2003.

В политбюро – половина ястребов.

Очень подробно и достоверно на эту тему написано в книге известного историка, возглавлявшего архивную службу в России в 1990–1996 годах Романа Пихоя. Работа основана на архивных документах, в том числе ранее недоступных материалах из архивов бывших Политбюро и секретариата ЦК КПСС.

Р. Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945–1991. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 269–305.

У Подгорного нервы не выдержали в какой-то момент, он и ляпнул – какое право имеет этот еврей говорить от имени чехословацкого народа?

Антон немного неточен, вот как описывает происходящее участник тех событий, один из лидеров «Пражской весны» Зденек Млынарж:

«Тогда совместное заседание Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ закончилось, по существу, скандалом из-за выступления П. Шелеста, огульно обвинившего чехословацкую делегацию в самых страшных грехах, в том числе и в том, что Чехословакия-де хочет оторвать от Советского Союза Закарпатскую Украину, и заявившего, что „галицийский еврей“ Кригель для него не партнер. Дубчек с делегацией покинул зал».

Зденек Млынарж. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 162.

Вызвали срочно дружка Дубчека, с ним он еще студентом выпивал и по девушкам ходил.

А. Кончаловский. Возвышающий обман. М.: Совершенно секретно, 1999.

На востоке – Пекин. На западе – Прага.

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М: Corpus, 2013. С. 327.

Он вытащил книгу известных путешественников Ганзелки и Зикмунда.

«Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд – это имена, которые в свое время знал не только каждый чех, но и почти весь мир. Эти два путешественника проехали вдоль и поперек весь мир, сняли несколько фильмов, передали тысячи репортажей по чехословацкому радио, но самое главное – их путевые записки были переведены на 11 языков и полюбили их миллионы читателей в разных странах мира». (Либор Кукал, заместитель главного редактора Радио Прага, Чехия.)

В гостях у одного известного физика.

В жизни все бывает – Кира с Белкой побывали в гостях у самого Петра Леонидовича Капицы:

«Во время наших встреч Капица показал мне рукопись книги известных путешественников Ганзелки и Зикмунда о путешествии по СССР, присланную ему авторами. Их богато иллюстрированные фотографиями книги о путешествиях в Африку, Южную Америку и другие страны много издавались в СССР, но тут вышла осечка. Хотя книга написана с большой симпатией к нашей стране, но в силу многих откровенных замечаний и наблюдений таких сторон жизни, которые обычно не попадают в поле зрения туристов, а нам примелькались, она оказалась неприемлемой для цензуры. Ганзелка и Зикмунд пишут о непостижимом расточительстве, в особенности по отношению к природным ресурсам и к продуктам людского труда, о том, как под колесами тяжелых грузовиков превращается в пыль антрацит, которого хватило бы на всю Чехословакию, об армиях партийных чиновников, их некомпетентности. Поездка Ганзелки и Зикмунда пришлась на момент отставки Хрущева; с сарказмом пишут они, как „чиновники выстраивались в очередь для присяги новому руководству“. В какой-то форме фактически Ганзелка и Зикмунд пишут о закрытости страны, об ее информационной глухоте и немоте. Из их книги я заимствовал сравнение нашей страны с автомобилистом, одновременно нажимающим на газ и на тормоз».

А. Д. Сахаров. Воспоминания. М: Альфа-книга, 2011.

Из почтового отделения поселка Коктебель поэт Евтушенко прислал телеграмму Брежневу.

Цитата по книге: М. Курлански. 1968. Год, который потряс мир. М.: АСТ, 2008. С. 418.

Справку из Министерства охраны общественного порядка.

Министр общественного порядка СССР (Н. Щелоков), информация (секретно) в ЦК КПСС. Архив 13.9.68. 1598с/26.8.68.

О. ХЛЕБНИКОВ. А потом «чехами» стали называть совсем другой народ… «Новая газета», 19 августа 2002.

Рассказ Антона про «полковника Трофимова», арестованных «неарестованных» и поцелуе не по любви.

Для его рассказа я взял несколько источников информации.

Мемуары Зденека Млынаржа, чехословацкого политика, одного из лидеров «Пражской весны», идеолога «социализма с человеческим лицом»:

Зденек Млынарж. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 162.

Рассказ чешского историка с официального портала «Все о Праге»:

И. Тельман. Августовская жара для «Пражской весны».

http://allprague.cz/home-page-down/photo-gallery-down/copyright-a-impressum/prague/military-themes/vtorzhenie-sssr-v-chekhoslovakiyu

Воспоминания советских солдат, воевавших в Чехословакии в 1968 году: http://www.istpravda.ru/research/4911/

Рассекреченные в 90-е годы архивы Политбюро и секретариата ЦК КПСС:

Р. Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945–1991. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 269–305.

Подписали все, кроме того упрямого еврея Кригеля.

Вот как описывает эту ситуацию непосредственный участник тех событий Зденек Млынарж: «Кригель сказал: „Что они могут со мной сделать? Сослать в Сибирь? Расстрелять? Я готов и к этому и подписывать все равно не намерен“. Рассуждения о необходимости политического компромисса и возможных его перспективах он не стал даже слушать. Он вел себя не как политик, а как человек, которому грабители угрожают смертью, а в качестве выкупа требуют его честь, его детей, его жену, и он говорит: „Нет, лучше убейте!“ Я думаю, что Кригель, которого и в последние три дня все еще держали в изоляции как заключенного, решил, что его приговорили к смерти, и смирился с этим. Он не хотел в последние минуты осквернить свою жизнь поступком против совести. Я говорю это не для того, чтобы преуменьшить политическое значение поступка Кригеля. Просто все было действительно так: он действовал прежде всего как человек, а не как политик. Как показало будущее, его поведение было более сообразно ситуации, чем наше, нас ведь действительно шантажировали гангстеры, а мы тешили себя иллюзией, будто мы политики, с которыми ведут переговоры политики другой страны».

Зденек Млынарж. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 255.

Арестованное правительство переправлять в Москву, делать вид, что его никто не арестовывал.

Эти драматические «переговоры» подробно описывает Зденек Млынарж, я лишь позволю себе процитировать неожиданный эпизод, который произошел в финальной их части:

«Это была вдохновенная, эмоциональная защита „процесса возрождения“ в Чехословакии, которая все больше переходила в полемику, в обвинения в адрес интервентов. Выступление Дубчека было импровизацией, он говорил, что думал, и это – и по содержанию, и по форме – произвело впечатление. Дубчеку тут же стал отвечать Брежнев. На этот раз и он импровизировал. Кажется, то было единственное по-настоящему интересное выступление с советской стороны за все время переговоров. Брежнев тоже говорил то, что на самом деле думал…

…Логика Брежнева была проста: мы в Кремле поняли, что на вас полагаться нельзя. Во внутренней политике вы делаете, что вам заблагорассудится, не обращая внимания на то, нравится нам это или нет. По-хорошему вы не понимаете. При этом ваша страна находится в пределах тех территорий, по которым во время Второй мировой войны прошел советский солдат. Мы оплатили их огромными жертвами и уходить не собираемся. Границы этих территорий – это и наши границы. А вы нас не слушаетесь. Это вызывает у нас серьезные опасения. Именем погибших во Второй мировой войне, отдавших свои жизни и за вашу свободу, мы имеем полное право направить в вашу страну войска, чтобы чувствовать себя в безопасности в наших общих границах. Неважно, угрожает ли нам кто-либо. Здесь дело принципа, а не внешних обстоятельств. И так будет „на вечные времена“.

Брежнев как бы даже был удивлен: ведь это же так просто, как вы не понимаете? За всю свою пространную речь он не проронил ни слова о суверенитете, национальной или государственной независимости, но зато он ни разу и не снизошел до дежурных фраз насчет „общих интересов социалистических стран“. В его монологе содержалась одна простая мысль: наши солдаты дошли до Эльбы и советская граница сейчас пролегает там.

„Итоги второй мировой войны, – продолжал Брежнев, – для нас незыблемы, и мы будем стоять на их страже, даже если нам будет угрожать новый конфликт“. Он совершенно недвусмысленно заявил, что военное вторжение в Чехословакию было бы предпринято ценой любого риска. Но затем добавил: „Впрочем, в настоящее время опасности такого конфликта нет. Я спрашивал президента Джонсона, признает ли и сегодня американское правительство в полном объеме соглашения, подписанные в Ялте и Потсдаме. И 18 августа я получил ответ: в отношении Чехословакии… целиком и полностью… Так что, вы думаете, кто-то что-то предпримет в вашу защиту? Ничего не будут делать. Война из-за вас не начнется“.

И это тоже было просто и ясно. Нам, коммунистам-реформаторам, Брежнев преподал воистину ценный урок: мы, глупцы, рассуждаем о какой-то модели социализма, пригодной для Европы, в том числе для Западной, а он, реалист, знает, что уже пятьдесят лет это никого не волнует. Но почему? Да потому, что граница социализма, то есть граница СССР, пока еще проходит по Эльбе. И американский президент с этим согласен, так что, вероятно, ничего не изменится еще лет пятьдесят».

Зденек Млынарж. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 257, 260.

При подписании в зал впустили группу фотографов.

Опять сошлюсь на него: «К полуночи все было готово, наступил момент подписания. Неожиданно распахнулись массивные двери, и в зал буквально ворвались с десяток фотографов и кинооператоров. Тотчас же, как по команде, все члены советского политбюро встали и подались вперед через стол с распростертыми для объятий руками к своим сидевшим напротив чехословацким партнерам. Это была абсурдная сцена, освещенная вспышками фотоаппаратов: десятки рук, протянувшиеся к нам частоколом так, что на мгновение мне показалось, будто фантастическое человекоядное растение хочет схватить нас своими липкими щупальцами. Вместо того чтобы подняться и сделать встречное движение, я оттолкнулся от ножки стола, и мое кресло, скользя по натертому паркету, отъехало метра на три прямо к стене».

Там же, стр. 263.

Глава 51

В зал было не войти.

История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж (1967), режиссер А. Кончаловский.

«В маленьком душном зале журнала „Искусство кино“ набилось столько народа, что для Шкловского пришлось принести откуда-то стул. Просмотры запрещенных картин в России имели религиозный оттенок священнодействия, события, полного глубокого смысла. Зная, что картина запрещена, зрители уже были готовы ее любить и ею восхищаться. В сцене похорон деда в зале послышались всхлипы. Шкловскому стало плохо с сердцем. Старика отпаивали валидолом».

А. Кончаловский. Возвышающий обман. М.: Совершенно секретно, 1999.

В прошлом марте, когда закончил картину, повез ее туда, в Кстово.

Почти весь Белкин рассказ основан на воспоминаниях Андрей Кончаловского.

См.: там же.

Игорь Сергеевич боец, не лыком шит, позвонил твоему шефу по «вертушке».

Дальнейший диалог, практически слово в слово, я взял из интервью с Игорем Сергеевичем Черноуцаном, проработавшим более двадцати лет на ответственных должностях в ЦК КПСС.

В. Фомин. Кино и власть. М.: Материк, 1996. С. 160.

К Андрону подошел Ермаш, из ЦК.

«На сдаче картины в Главке подошел Ермаш в мятом сером цековском пиджаке, он тогда заведовал сектором кино в ЦК КПСС. Обнял, поздравил, говорил, насколько это добрее, светлее, чем „Первый учитель“. Казалось, счастье не за горами. Через три недели грянул гром: картину запретили. Да еще с каким треском!»

А. Кончаловский. Возвышающий обман. М.: Совершенно секретно, 1999.

Мы должны построить мост.

Эти важные слова, на мой взгляд предельно точно выражающие миссию шестидесятников, я нашел в воспоминаниях Отара Иоселиани об Элеме Климове.

«И мы так сформулировали: построить мост между тем, что было до этого советского безобразия, и теми, кто потом придет. Мы считали, что можно делать цензурные уступки, главное – протянуть мост. „Мост! Мост!“ – возбужденно повторял он. Цепь времен, преемственность цивилизаций, водопровод, построенный еще в Риме и переживший варваров».

О. Иоселиани. Предписанная трагедия. «Искусство кино», № 4, 2008.

Это как раз тот тип.

«По меркам партийной иерархии секретарь обкома – невелика птица: и с функционерами покрупнее Москва могла вполне не посчитаться. Почему мнение Катушева оказалось вдруг таким важным? Объяснение пришло много лет спустя.

В Чехословакии начиналась «Пражская весна». Предшествовавшие попытки образумить чехов, захотевших „социализма с человеческим лицом“, результата не дали. Лидером «Пражской весны», происходивших в Чехословакии революционных преобразований был Александр Дубчек. А Катушев был другом Дубчека, они вместе учились в ВПШ (Высшей партийной школе), у них были общие пьянки-гулянки, посиделки, девочки. Катушева было решено послать к Дубчеку на переговоры: казалось, он один может его по-дружески образумить. Но ранг секретаря обкома не тянул на уровень переговоров с партийным лидером государства, поэтому Катушева срочно сделали секретарем ЦК. Он приобрел могучий государственный вес.

Всего этого я не знал. И мысли не было, что движение глобальных политических сил может быть каким-то образом связано с моей скромной картинкой».

А. Кончаловский. Возвышающий обман. М.: Совершенно секретно, 1999.

В голове немного все смешалось.

Петя соединяет две песни: «Королеву красоты» и «Солнцем опьяненный».

Глава 52

Вечное противоборство: когда есть вера, она убивает иронию, не дает ей шанса. Когда наступает безверие, ирония расцветает буйным цветом.

По всей видимости, Петя где-то слышал мысль Андрея Синявского:

«Ирония – неизменный спутник безверия и сомнения, она исчезает, как только появляется вера, не допускающая кощунства».

А. Синявский. Что такое социалистический реализм? http://www.agitclub.ru/museum/satira/samiz/fen04.htm

Вот и смех в стране изменился.

И вот на ту же тему важные мысли:

«Пока кавээнщики резвились без плана, пока творили прямо сейчас, неожиданно и для зрителей, и для самих себя – праздник продолжался… Но постепенно импровизацию заменил сценарий, возникли заученные роли, заготовленные реплики – и капустник стал спектаклем. Праздник – мероприятием. То же самое произошло со смехом в масштабе страны. На смену вдохновенному скомороху-импровизатору Хрущеву пришли тусклые, безликие вожди, которые и назывались-то не по именам, а скопом: „коллективное руководство“. Беззлобная шутка, не находя питательной среды – положительного идеала, – прошла стадию насмешки и трансформировалась в разрушительную иронию. Карнавальная площадь разделилась на сцену и зрительный зал. Общего смеха не получалось. Веселые идеалисты с удивлением обнаружили на собственном лице не улыбку, а гримасу смеха: смеяться они устали, да и причин становилось все меньше, а привычка осталась. Поскольку жизнь продолжалась, смех пришлось ввести в рамки, учитывающие время, место, обстоятельства. То есть пойти на компромисс – основу и суть цинизма. Бодрый пафос и веселый идеализм завели общество 60-х в тупик: светлого будущего не оказалось, а неожиданная необходимость социального компромисса обернулась нравственным цинизмом. Шестидесятники заигрались. Цинизм – убежище для бывшего веселого-хорошего человека, так как не требует ничьего соучастия: циник всегда наедине с собой. Но индивидуализм не может быть веселым, плакать можно в одиночку, смеяться – никак. В лучшем случае – усмехаться. Главное, что осталось от бодрой веселости и заливистого хохота шестидесятников, – юмор. Не умение кстати сострить и вовремя засмеяться, а юмор как способ жизни, как философия, как мировоззрение».

П. Вайль, А. Генис. 60-е. Мир советского человека». М.: Corpus, 2013. С.178.

На экране происходило то, что Петя видел в зале ровно два часа назад.

«А чем особенно запомнилась та игра, то тем, что она впервые в истории КВН записывалась на видеомагнитофон и выдавалась в эфир через пару часов после своего окончания. Иными словами, у цензуры появился наконец инструмент, позволяющий следить за незапланированными шутками и „вы-резать“ их. Помню, как мы пригласили одесситов после игры в наш клуб МИСИ и там, чокаясь гранеными стаканами, с изумлением смотрели по телевизору нашу с ними встречу, смонтированную весьма грубо, поскольку опыта монтажа тогда еще на телевидении не было, и из которой было не совсем понятно, почему же проиграла команда МИСИ». А. В. Меньшиков. Былое и думы. http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=10516

Ко мне сейчас многие обращаются как к «профи».

Тут я опять ничего не выдумываю.

«А я стал писать сценарии для телевизионных передач. В том числе и для новых соревнований в Клубе Веселых и Находчивых. Более того, и я, и друзья по команде стали получать заказы от команд-новичков на сочинение текстов их выступлений на телеэкране. Прибавку к нашим маленьким инженерским зарплатам они обещали при этом весьма ощутимую… Команды больших и маленьких республик и городов, возжелавшие славы на экране КВН и понимавшие, что они этой славы не потянут творчески, нанимали кавээновских „профи“ для сочинительства и постановки. Тогда я только что въехал в новую квартиру на Юго-Западе. Я жил на 7-м этаже, а на 1-м в моем же подъезде жил знаменитый капитан КВН 1-го Медицинского института Матвей Левинтон. И вот мы оба получаем заказы от команд, которые должны встречаться вскоре друг с другом. Мы с Матвеем решили эту задачу просто – стали писать вместе. Мы встречались то у меня, то у него. И наши разговоры были примерно такими. Моя команда выходит и говорит то-то и то-то. Что твоя? – А моя на это остроумно отвечает это и это! Что твоя? И так далее…»

А. В. Меньшиков. Былое и думы.

http://www.tvmuseum.ru/catalog.asp?ob_no=10516

Доживем до понедельника (1968), режиссер С. Ростоцкий.

Глава 53

Марксизм вообще не наука, это пшик.

Я опять прошу прощения у читателя – почти весь вечер Антон цитирует Александра Солженицына, находясь под влиянием его работы «Письмо вождям Советского Союза». Налицо вопиющий анахронизм – это письмо было опубликовано в западной прессе спустя четыре года после описанных в романе событий. Тем не менее я не смог побороть в себе искушение вложить в уста моего героя эти мысли и предполагаю, что некоторые из них, витая в воздухе, наверняка высказывались в том или ином виде на московских кухнях именно в то самое время.

А. Солженицын. Письмо вождям Советского Союза.

Жемчужная пела, все молчали, каждый думал о своем.

«Раиса Жемчужная была так популярна, что после войны ее стали приглашать и на правительственные концерты. Приходилось петь и идеологически выдержанные произведения. Но делала это так талантливо и задушевно, что люди рыдали, слушая в ее исполнении, например, “Песню о Сталине” на цыганском языке. До 1965 года творческая жизнь певицы протекала насыщенно и интересно. В старом альбоме, хранящемся в семье Жемчужных, собраны фотографии, афиши, грамоты, газетные рецензии. Но постепенно ее перестали приглашать на концерты, записывать. Певица была в самом расцвете красоты и таланта, а работы становилось все меньше и меньше. Когда Раису начали вербовать “органы”, она, человек бескомпромиссный, в резкой форме отказалась. Настали тяжелые времена, и артистке пришлось перейти, как теперь это называют, на “коммерческую схему” – петь в ресторанах. И это был не исключительный случай, многие певицы, не угодив кому-то, так и заканчивали карьеру».

Энциклопедия «Содружество поэзии и музыки».

https://gendelev52.wordpress.com/%D1%86%D1%8B%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9/

Слышали что-нибудь про Римский клуб?

Римский клуб (Club of Rome) – международная неправительственная организация, объединившая представителей мировой политической, финансовой, культурной и научной элиты. Основан в 1968 году главой компании «Оливетти», членом административного совета компании «Фиат» Аурелио Печчеи, который стал его первым президентом.

Как ты думаешь, почему именно ФИАТ у нас завод строит?

Благодаря непосредственному участию Печчеи в СССР был построен автозавод в Тольятти, чуть позже он способствовал заключению сделки с «Пепсико» – так у нас появилась «Пепси-кола». Вообще Печчеи считал своей основной задачей вовлечение руководства СССР в международные рыночные процессы, повторяя известный тезис тех лет о том, что мировая экономика разделена крайне непродуктивна, треть ее находится за «железным занавесом», что препятствует развитию стран со свободным рынком.

К нему уже лет пять, как ездит Печчеи, босс ФИАТА.

“Он постоянно убеждал меня в необходимости советского участия в работе Римского клуба. Полностью соглашаясь с ним, я с тревогой думал о том, как трудно будет у нас добиться принятия официального решения по этому вопросу. На первых порах мы договорились, что я и без формальных решений, раз уж это не официальная организация, а клуб, буду активно сотрудничать в пределах своих личных возможностей и компетенции ГКНТ (Госкомитет СССР по науке и технике)».

Д. М. Гвишиани. Мосты в будущее. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Мы объединяем усилия по прикладному системному анализу.

«…Неприметный заместитель начальника Госкомитета СССР по науке и технике Джермен Гвишиани вылетел в Австрию, чтобы в Лаксенбургском замке под Веной встретиться с представителями Римского клуба и Международного института прикладного системного анализа (МИПСА, или, в латинской транскрипции, IIASA). МИПСА на тот момент был только-только основан – его учредителями стали США, СССР, Канада, Япония, ФРГ, ГДР и ещё несколько европейских стран. За глаза МИПСА называли „проектом двух разведок“ – КГБ и ЦРУ – и считали некоей переговорной площадкой для элит капстран и государств социалистического лагеря. Сорокатрехлетний Гвишиани был именно тем, кому советская партноменклатура поручила наводить мосты между СССР и Западом».

Г. Филин. Руководство страны утвердило план развала СССР к началу 80-х. «Наша Версия», 18 апреля 2011.

«Международный институт прикладного системного анализа (МИПСА)… был создан на основе договоренностей (достигнутых в 1967 году между Д. Гвишиани (представлявшим КГБ) и экс-советником президента США по национальной безопасности М. Банди (1961–1966), важной птицей из пробританского финансового истеблишмента США (внесшим огромный вклад как в эскалацию войны во Вьетнаме, так и в сокрытие подлинных обстоятельств убийства президента Джона Кеннеди)».

Р. Дуглас. Международное Сообщество Политических Экспертов. http://strateger.net/Rachel_Douglas

Вполне моя свобода была естественна и где-то даже нравственна.

Вера, как и Антон, цитирует Солженицына.

А. Солженицын. Письмо вождям Советского Союза.

И уже социал-демократией бить по Ленину-догматику.

Об этом плане рассказал Александр Яковлев, один из «архитекторов перестройки», в то время занимавший пост первого заместителя заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС. С 1969 года он возглавит этот отдел, пока не будет «сослан» послом в Канаду 1974 году.

«После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды идей позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о „гениальности“ позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому „плану строительства социализма“ через кооперацию, через государственный капитализм и т. д.

Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и „нравственным социализмом“ – по революционаризму вообще.

Начался новый виток разоблачения „культа личности Сталина“. Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущев, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна.

Потом появилось мое определение большевизма. В законченном нынешнем варианте оно выглядит так:

„С точки зрения исторической, большевизм – это система социального помешательства, когда были физически уничтожены крестьяне, дворянство, купечество, весь слой предпринимателей, духовенство, интеллектуалы и интеллигенция; это «крот истории», вырывший братские могилы от Львова до Магадана, от Норильска до Кушки; это основанная на всех видах угнетения эксплуатация человека и экологический вандализм; это – античеловеческие заповеди, вбиваемые с беспощадностью идеологического фанатизма, скрывающего ничтожемыслие; это фугас чудовищной силы, который чуть было не взорвал весь мир.

С точки зрения философской – это субъективное торможение объективных процессов, непонимание сути общественных противоречий; это мышление категориями социального нарциссизма и рефлекторное неприятие любого оппонента; мегатоннаж догматизма, промежуточный и конечный результат потребительски-расчетливого отношения к истине.

С точки зрения экономической – это минимальный конечный результат при максимальных затратах в силу волюнтаристского отрицания закона стоимости; анархия производительных сил и бюрократический абсолютизм производительных отношений; консервация научно-технической отсталости; нарастание застойных явлений; уравниловка как универсальный, может быть, единственный способ «винтикообразить» людей.

В международном плане он является явлением одного порядка с германским нацизмом, итальянским фашизмом, испанским франкизмом, пол-потовщиной, с современными диктаторскими режимами, каждый имеет свои особенности, но суть остается одной и той же.

Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма“».

Из вступительной статьи – А. Н. Яковлева к книге: С. Куртуа, Н. Верт, Ж.-Л. Панне, А. Пачковский, К. Бартошек, Ж.-Л. Марголен. Черная книга коммунизма. М.: Три века истории, 2001.

Высшую номенклатуру не разрабатывать, чего бы она не творила.

Чтобы держать в узде партийно-хозяйственную номенклатуру, по инициативе Хрущева в 1962 году был создан КПК – Комитет партийно-государственного контроля, который ликвидировали почти сразу же после его отставки.

Бледных привезли, измученных. У Дубчека рана на лбу.

«Тогда, в Кремле, мы окончательно поняли, что имеем дело с бандой гангстеров… Во-первых, нам дали понять, что мы не выйдем из Кремля, пока не подпишем советский ультиматум, пусть и с некоторыми изменениями. Советская сторона не скрывала этого, напротив, несколько раз было сказано: не подпишете завтра – подпишете через неделю. И не было сомнений, что Кремль свою угрозу осуществит. Шестеро наших членов Президиума, которых привезли как арестантов, были тому наглядным примером. Они уже побывали в ситуации людей, переживших вторую фазу допроса инквизиции – им продемонстрировали орудия пыток. Я говорю в буквальном смысле слова, а не образно. Мне известно, что каждый из них уже прощался с жизнью. Это, правда, придает силы, так как после первого страха перед смертью приходит примирение с судьбой».

Зденек Млынарж. Мороз ударил из Кремля. М.: Республика, 1992. С. 257, 260.

«Когда арестованные руководители прибыли в Москву, их вид говорил о тех испытаниях, через которые им пришлось пройти… Дубчек казался совершенно измотанным, на лбу у него была рана – он говорил, что получил ее, когда заснул в ванне. В течение переговоров в Москве Дубчеку, который стал заикаться, пришлось лечить расшатанные нервы».

М. Курлански. 1968. Год, который потряс мир. М.: АСТ, 2008. С. 421, 425.

Оно, вопреки всеобщему мнению, существует не для того, чтобы превращать нашу жизнь в рай.

Филиппыч повторяет слова Николая Бердяева, который, в свою очередь, ссылался на Владимира Соловьева.

Н. Бердяев. Философия свободы. Философия неравенства. М.: АСТ, 2007. С. 501

Репетирую принцессу Аврору в «Спящей красавице».

Мне кажется уместным немного рассказать о дальнейшей судьбе некоторых моих героев. Настя выиграла в 1969 году Московский международный конкурс артистов балета, в тот год он был очень сильный по составу. Но потом как-то оказалось, что ее лучшие дни и роли остались позади. Золотая эпоха Большого подходила к концу, эксперименты хореографов сходили на нет, определялась магистральная линия советского балета. Ее легкий, виртуозный и даже слегка спортивный танец в новых постановках не очень подходил. Настя танцевала третью Фригию в «Спартаке», была блестящей Кити в «Анне Карениной», но потом все свелось к Хозяйке Медной горы в «Каменном цветке» и Редисочке в детском балете «Чиполлино». Она вышла замуж за своего партнера.

Про Лотмана выяснял, какой темой буду заниматься.

В январе 1970 года на квартире у Лотмана провели обыск. В тот же год запретили знаменитые летние школы.

Глава 55

Сахаров после этого к памятнику подошел и стихи начал читать.

«На такси я доехал до площади Пушкина. Около памятника стояло кучкой несколько десятков человек, все они были мне незнакомы. Некоторые обменивались тихими репликами. В шесть примерно половина из них сняли шляпы, я тоже, и, как было условлено, молчали (как я потом понял, другая половина были сотрудники КГБ). Надев шляпы, люди еще долго не расходились. Я подошел к памятнику и громко прочитал надпись на одной из граней основания… Потом я ушел одновременно с большинством.

Через некоторое время Живлюк рассказал мне, ссылаясь на каких-то своих знакомых, что моя „выходка“ была заснята сотрудниками КГБ на кинопленку, чувствительную к инфракрасным лучам (было довольно темно), и пленка демонстрировалась высшему руководству».

А. Д. Сахаров. Воспоминания. М.: Альфа-книга, 2011.

В Чехословакии с нами борются через настольный теннис.

Имеется в виду перфомансы Юлиуса Коллера, словацкого визуального художника-концептуалиста.

А я буду разрабатывать партитуры для лунных роботов.

Такие работы у Лотмана действительно проводились, о них рассказывает участник тех событий Борис Егоров.

«Влияние трудов Тартуских летних школ на подготовку роботов к космическим полетам». Выступление на Тартуской летней школе по семиотике (22–28 августа 2011 г.).

В 1973 году программу по лунным роботам свернули, проректор Ленинградского авиационного института запретил научные контакты кибернетиков с филологами, сочтя все это тратой денег.

Президент Людвиг Свобода поменял свою фамилию на Осознанную Необходимость.

Президент ЧССР сыграл двоякую роль в событиях 1968 года. С одной стороны, он отказался сотрудничать с коллаборационистским «рабоче-крестьянским правительством», благодаря чему руководителям СССР пришлось сесть за стол переговоров с арестованными ранее руководителями КПЧ, тем самым им была сохранена свобода, а может, и жизнь. С другой стороны, Свобода понимал, на чьей стороне сила, и повлиял на ход переговоров в Москве, а затем поддержал компромиссную фигуру нового лидера Густава Гусака.

Там шел какой-то новогодний шедевр, одноразовый телефильм.

Телевизионный двухсерийный фильм-ревю «Карнавал» был показан в новогодний праздник 1 января 1972 г., спустя три года после описанных событий, это была большая фига в кармане от прогрессивной советской интеллигенции. Под видом новогоднего фильма-ревю с участием обязательных в то время артистов цирка сценаристы Александр Алов и Владимир Наумов сумели протащить на экран абсурдистскую комедию о банде скучнистов, мечтающих о мировом господстве. Картина на долгие годы угодила на «полку», появившись в сети уже в «десятых», но оставила после себя крылатую фразу: «Открой сифон – закрой поддувало».

В сумасшедшем доме.

В период работы в Академии наук СССР, после доноса партийных экономистов, Канторовича поместили в психиатрическую лечебницу, но вмешательство брата – известного психиатра – помогло ему вскоре покинуть больницу. В 1975 году он получил Нобелевскую премию «За вклад в теорию оптимального распределения ресурсов»: мир все-таки оценил его метод линейного программирования.

Место сейчас твое в ЦЭМИ. Потом все поймешь.

Эдик нашел свое счастье в ЦЭМИ – Центральном экономико-математическом институте. Вскоре выяснилось, что это было убежище для крамольных экономистов-реформаторов. Их тайным покровителем стал сам Андропов, который задумал глубокую экономическую реформу и демонтаж дряхлеющей системы. Свои мысли от партийного руководства страны он скрывал, но первым его плацдармом стал именно ЦЭМИ, там втихаря подбирались молодые экономисты – спасители и преобразователи советской экономики. Институт IIASA или МИПСА в нейтральной Австрии, с которым некоторое время был связан Антон, тоже был частью этого проекта, а в 1976 году возник его отечественный филиал ВНИИСИ – Институт системного анализа, который на протяжении семнадцати лет возглавлял Гвишиани.

Подробно об этом можно прочитать вот здесь:

О. Греченевский. Истоки нашего демократического режима.

http://grechenevskiy.ru/

В декабре было совещание в правительстве.

Это злополучное совещание, имеющее трагические последствия для развития страны, состоялось лишь год спустя, 18 декабря 1969 года.

Фрэнсис Спаффорд. Страна изобилия. М.: Corpus, 2012. С. 400.

Тут один деятель сделал программу.

Речь идет о Иосифе Туманишвили – советском режиссере театра и массовых представлений. Эта программа действительно показывалась в Париже, но десятью годами позже, да простят меня читатель и Юрий Николаевич Мухин. Туманишвили в разные годы руководил Большим театром, Кремлевским дворцом съездов, а 1980 году стал главным режиссером церемоний открытия и закрытия Олимпиады-80.

Юраша – это смесь интеллигента и хулигана.

Я опять сознательно исказил факты: так про Мухина говорил не Кобзон, а Лещенко.

Теперь о его судьбе. Мухин выжил в авиакатастрофе. Вернее, он случайно не полетел. В какой-то момент он все-таки не выдержал и «расширил горизонты», параллельно с цыганами стал играть у Льва Лещенко. У того были первоклассные музыканты, поэтому их использовал в своих выступлениях другой любимец публики, пародист Виктор Чистяков. 18 мая 1972 года они вылетели на гастроли в Харьков, самолет разбился, никто не выжил. Мухин в этот день играл с цыганами, с которыми он и остался, теперь уж навсегда, чтобы не искушать судьбу.

Content

Олег Нестеров
Небесный Стокгольм

О действующих лицах

Часть первая

1962

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

1963

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

1964

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

1965

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть вторая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

1966

Глава 37

Глава 38

Глава 39

1967

Глава 40

Глава 41

Глава 42

1968

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Примечания