Карл-Йоганн Вальгрен

Тень мальчика

CARL-JOHAN VALLGREN

SKUGGPOJKEN

© Carl-Johan Vallgren, 2003

© Штерн С. В., перевод на русский язык, 2016

By agreement with Hedlund Literary Agency and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Стокгольм, 1970

Из Стадсхагена добрались на сорок девятом автобусе. Младший спал в коляске. Начало июня, точнее, седьмое число. Этот день он запомнит на всю оставшуюся ему жизнь.

Старший шел рядом, держался за козырек коляски. Маленькая смуглая, липкая от сладостей ручонка. В автобусе ныл без остановки: пап, живот болит, пап, тошнит, пап, сейчас вырвет – но на свежем воздухе порозовел и оживился.

Рядом с остановкой хозяин магазинчика выложил на стенд свежие газеты. Чемпионат мира по футболу в Мексике. «Афтонбладет» – огромная, во всю первую страницу фотография Уве Грана с кислой физиономией. Должно быть, комментирует проигрыш Италии в групповых играх и обещает отыграться в матче с Израилем. А в «Экспрессене» вообще ни слова о футболе. От огорчения, должно быть. На первой странице – обсуждение предстоящего визита Улофа Пальме в США.

– Жарко, пап. Можно снять куртку?

– Конечно. Положи в коляску.

Наконец-то началось лето. В этом году чуть позднее обычного, но все же началось. День выдался на редкость бестолковый. Сначала ездил на Лидингё, смотрел участок, купленный для них Густавом. К осени там должна стоять вилла. Потом в Стадсхаген, отвел Кристофера на детский праздник к приятелю, – так и не понял, что там за событие: день рождения или что-то еще. Оттуда с коляской на Фридхемсплан – проголодался. Иоанны с ним не было, пошла навестить приятельницу.

Выпил пива. Не так много, три кружки, но все же чувство времени подвело. Посмотрел на часы – и чуть не бегом пустился забирать Кристофера. Даже коляска подпрыгивала на швах тротуара. Ничего, успел вовремя.

Он отвернулся от стенда и посмотрел на свое отражение в намытом до зеркального блеска окне автобуса. Искаженная, как в кривом зеркале, физиономия качнулась и поплыла влево, почему-то по дуге – автобус отошел и освободил переход.

Кристофер запрыгал на одной ножке, стараясь попадать на белые полоски «зебры».

На входе в Кристинебергский парк стоял бомж и мочился на цветочную грядку, бросая на прохожих высокомерные взгляды. Он позавидовал – хорошо бы так… пиво уже давало о себе знать. Но до такого он не докатится – заботился о своем имидже. Никогда не пил так, чтобы по нему было заметно.

– Пап, купи мороженое! Жарко…

От этого голоска становилось тепло на сердце. Даже когда Кристофер капризничал.

– А конфет тебе мало? Целый пакет в руке. Вы же ели мороженое на празднике! Мама Петера сказала…

– Но я хочу еще! Пап, ну, пожалуйста… у меня кишки закипают.

– Послушай… только что ты жаловался, что болит живот. А теперь требуешь мороженое.

– Но живот же уже же не болит!

Он обожал этого мальчонку. Всего-то семь с половиной лет, как на свет появился, а теперь требует мороженого и отказывается брать отца за руку – он, видите ли, уже вырос из этого возраста. Тонкий детский голосок – «Я уже большой ходить за ручку». С характером. И самое трогательное – темнокожий… гены темнокожести разбежались, перепрыгнули через поколение и вдруг обнаружились у сына. Сам он совершенно белый.

Любовь любовью, но отступать нельзя. На сегодня уж точно хватит сладостей.

– Мне очень жаль, но…

– Ну, пап, ну, пожалуйста…

Он дернул Кристофера к себе – по улице Яльмара Сёдерберга промчался на большой скорости «амазон», чуть не в полуметре от коляски. Чертовы лихачи… Мальчонка вполне мог выскочить на дорогу – в знак протеста, раз что-то вышло не по его.

Постоял, не отпуская руки, сделал несколько глубоких вдохов – надо успокоиться. Посмотрел направо, где на фоне неба красовался статный силуэт Транебергского моста. По мосту полз поезд метрополитена, похожий на гигантскую гусеницу на колесиках. Внезапно мост наклонился, даже изогнулся слегка, и сейчас, казалось, стряхнет надоедливую личинку. Но мозг тут же опроверг нелепое видение – нечего было пиво пить. Состав буднично подполз к станции в Альвике и остановился.

Успеем к следующему. Иоанна от подруги наверняка пошла домой – приготовить что-нибудь поесть. Как славно будет посидеть вместе за столом, всей семьей, а потом, когда уложат детей, рассматривать архитектурный проект нового дома. Картинки красивые… отец хочет купить его любовь.

«Вольво-амазон» исчез, и они перешли улицу. Малыш проснулся и мгновенно сел в коляске. Джоель. Полная противоположность брату. Белая, не просто белая, а белоснежная кожа, ни единой черты, свойственной мулатам. Конечно, он и маленького любил, но по-другому… не так безоглядно, не так мучительно. А может быть, Джоель просто не успел завоевать его любовь. Слишком мал. Всего три годика.

Дверь в вестибюль станции поехала в сторону. Он остановился у расписания. Каждые пять минут, и можно выбирать между двумя зелеными линиями – любой поезд довезет его до дома.

Малыш коротко хныкнул. Наверное, приснилось что-то. Он посмотрел на большие часы на стене: половина шестого. Не может быть! Он не мог ошибиться на целый час! Присмотрелся к наручным часам: половина пятого… но секундная стрелка стоит на месте. Его часы просто-напросто встали.

Из дверей «Пресс-бюро» вышла женщина с газетой под мышкой.

– Извините, – обратился он к ней. – Вы не знаете, который час? Неужели и в самом деле полшестого?

– Конечно. Полшестого. Даже чуть больше. – Она дружелюбно улыбнулась.

На голове платок, цветастое платье. Резиновые сапоги. Наверняка жена фермера. Именно такими он и запомнил их с детства, когда семья жила в усадьбе. Жены фермеров, все в цветастых платьях.

– Спасибо…

– Не за что. Хороших выходных!

Значит, он ошибся на целый час… И что это значит? А вот что: Иоанна давно дома, волнуется, куда они запропастились, и еда стынет… Огорчился, врезался коляской в стальную решетку турникета и плюнул с досады. Нашли место, где ставить турникет. Маленький заплакал – то ли от испуга, то ли тряхнуло сильно. Нет, вроде не особенно сильно.

– Так, все успокоились, – сказал он с отцовской интонацией. – Мы опаздываем, мама ждет. Надо поторопиться.

Он сунул билет контролеру и обогнул турникет через широкий проход для колясок. Плач перешел в рев. Он знал этот рев – в таком состоянии успокоить его могла только Иоанна.

– Ш-ш-ш… – Он без особой надежды покачал коляску. – Ш-ш-ш… ну не плачь, пожалуйста…

Не надо, не надо было пить это чертово пиво. По крайней мере, последнюю кружку. Все из-за пива. Не то чтобы он был пьян, но взаимоотношения с внешним миром потеряли гибкость и синхронность – перепутал время, ребенка чуть не сбила машина, вмазал коляску в стойку турникета.

Наверху послышался негромкий вой и лязг – очередной поезд затормозил на станции. Сзади напирали люди. Маленький, не прекращая кричать, сделал попытку вылезти из коляски. Он посадил его одной рукой, другой крепко держал Кристофера, а коляску толкал животом.

Лестница или лифт?

По лестнице быстрее, но пандус для колясок выглядел довольно крутым. К тому же Джоель ни на секунду не прекращал орать. Лифт спокойнее. Он нажал кнопку вызова.

– Пап, а можно, я по лестнице?

И этот взгляд снизу вверх, противостоять которому невозможно. Карибский взгляд. Как у бабушки Кристофера, его матери, которую он, впрочем, почти не помнил. Или как у собаки с длинными ушами.

– Нет, нельзя.

– Ну, пожалуйста… вы на лифте, а я побегу по лестнице. Спорим, я раньше?

– Ты еще слишком мал.

Кристофер так и не выпускал из руки наполовину съеденный пакетик с конфетами, щека измазана чем-то красным. Шоколадная ручонка… вдвое меньше его собственной. Как он мог пить пиво кружку за кружкой с двумя детьми на руках? Идиот…

– Пожалуйста! Ну, пожалуйста! Я подожду вас там, наверху…

– Я сказал – нет.

На лицо мальчика внезапно упала тень. Он повернулся. Та самая крестьянка.

– Можешь пойти со мной по лестнице. Я буду держать тебя за руку, а папа приедет.

Она прошла через турникет сразу за ними, вежливо уступив место отцу с двумя капризничающими детьми. Кристофер уставился на нее во все глаза – не знал, что делать: то ли застесняться, то ли принять предложение.

– Можно я пойду с тетей? – решился он наконец.

– Ну, хорошо. Только держи тетю за руку, а то упадешь. Смотри, сколько народу. А на перроне сядь на лавку и подожди полминуты.

– Я посижу с ним, – любезно предложила женщина. – Мы вас дождемся, не волнуйтесь. Пошли, молодой человек…

Кристофер улыбнулся во весь рот, показав задорные прогалы на месте выпавших молочных зубов. Тетушка ласково, чуть не по-матерински смотрела на него и тоже улыбалась… эту улыбку он тоже не забудет. Впечаталась в память навсегда.

Посмотрел им вслед – маленькая ручка Кристофера в большой руке женщины. Она что-то ему сказала, он посмотрел на нее своими черными, как маслины, глазенками и весело кивнул. Как раз в эту секунду звякнул колокольчик – лифт возвестил о своем прибытии.

Он вкатил коляску и нажал кнопку… Мозг сделал несколько поляроидных снимков. Очень скоро они проявятся и останутся с ним навсегда – наборный потолок с тремя лампами, табличка – «750 килограммов или 10 человек», окурки на полу, в углу – недопитая банка пива.

Лифт дернулся и остановился.

Открыл дверь, и его внезапно – и совершенно непонятно почему – прошиб холодный пот. Он совершенно протрезвел. Малыш в коляске замолчал, словно не хотел больше надоедать взмыленному папаше. Покатил коляску на перрон. С одной стороны металлическая сетка, отделяющая пассаж от лестницы, с другой – плексигласовая перегородка. Отсюда видны рельсы, но не видно лестничную площадку.

Идущий в противоположном направлении поезд всосал последних пассажиров. «Прошу занять свои места. Двери закрываются»… двери и в самом деле с сытым чмоканьем закрылись. Состав медленно пополз вдоль перрона.

Сейчас он увидит Кристофера на скамейке с этой приветливой тетушкой.

Как он любит Кристофера…

Он завернул за угол с коляской и огляделся. Лестница пуста. Ни одного человека. Отсюда видно дверь лифта внизу, ту самую дверь, в которую он только что втолкнул коляску, белые кафельные стены на площадке, свисающие с потолка гофрированные лампы. Граффити на пустой скамейке.

Джоель опять захныкал. Он освободил его от ремня, поставил на пол и посмотрел на перрон. Пустые скамейки. Красные драконьи глаза уходящего поезда. Какой-то пенсионер внимательно читает объявления на стенде.

– Кристофер! – крикнул он.

Вернее, хотел крикнуть, но получилось почти шепотом, будто он внезапно потерял голос.

Его передернуло. Ледяной ком распер грудь и медленно, под собственной тяжестью, опустился в промежность.

– Кристофер! КРИСТОФЕ-Е-ЕР!

Эхо заметалось от одной кафельной стены к другой, и откуда-то издалека, словно из другого времени, из другого мира, из черной пасти туннеля до него донесся плач Джоеля.

Часть первая

Стокгольм, 2012

Все началось с мелодии. Для Катца все началось с мелодии. Шесть нот в каждой фразе, чередующиеся минор и мажор.

Я поранил себя,

чтобы понять, чувствую ли я что-то…

Издалека, глухо, но гулко, будто под водой.

И сосредоточился на боли,

на единственной реальности – боли…

И вдруг он обнаружил, что рядом на корточках сидит совершенно неизвестная ему женщина с ложкой в руке. Она-то, скорее всего, музыку не слышит, а может, и слышит, но ей наплевать. Мозг сортирует внешний мир и отбрасывает все ненужное.

Она протянула ему прозрачную пластиковую упаковку: десять шприцев по пять кубиков. Стандартных, с оранжевой канюлей. У нее-то своя техника. Туберкулиновые иглы. Волосяной толщины, можно всадить в самую маленькую вену – на ноге или на кисти.

Он покосился на нее – блузка с длинными рукавами. Та же униформа, что и у него, – длинные рукава с манжетами, чтобы скрыть следы от уколов.

Игла ужалила кожу,

знакомый укол…

попробуй убить память,

но я помню все.

А вон там, у опоры моста, стоят его родители, Анн и Беньямин, рука об руку, поглощенные своей любовью – любовью, не оставлявшей места ни для кого, в том числе и для сына… Он ненавидел их за это, свою мать из Норрланда и еврейского отца. Ненавидел, хотя никогда не мог и стыдился в этом признаться… И они исчезли, еще бы им не исчезнуть, они давно мертвы. Даже не исчезли – не растворились в воздухе, а ушли, скрылись за бетонной опорой, изгвазданной сверху донизу граффити…

Данни огляделся. Неужели он опять там, откуда вышел… На улице, на грязном матрасе рядом с вентиляционной решеткой, под опорой моста в северо-западном Стокгольме…

А вот это странно: его участок отгорожен… или как можно назвать камни, кое-как выложенные по периметру матраса? Иллюзия стен в спальной? Раскопки древних поселений? А эти сапоги на куске брезента – чьи это сапоги? Его собственные?

Он посмотрел на воду. На другом берегу залива – пляж и большая лодочная база, торчат мачты яхт. Транебергский мост, когда-то считавшийся самым длинным бетонным мостом в мире, нависает серой громадой. Построен в эпоху несокрушимой веры в светлое будущее, а со временем стал притоном для бомжей и наркоманов.

На опорах моста тоже граффити – огромные, затейливо изукрашенные. Повсюду валяются банки из-под аэрозольных красок, а чуть подальше – бесчисленные ватные тампоны, в майском тепле их вполне можно принять за большую грядку маргариток.

Катц помнил наркоманов у Коттбуссер Тор в Берлине пятнадцать лет назад, беззубых Kottijunkies, как их тогда называли, – они, сидя на корточках, кипятили эти грязные тампоны в надежде выдоить из них остатки желтого героина, разведенного в аскорбиновой кислоте. Воду тащили откуда угодно – из луж, из общественных сортиров… и он сам был тогда немногим лучше… Надо признаться – он был немногим лучше. Но ему удалось выбраться. Потрясающее везение… Вмешательство высших сил. Зачем он их опять испытывает, эти высшие силы?

И ты можешь получить

всю мою империю грязи…

Мелодия продолжалась. Как-то механически, издалека, будто на шарманке. Империя грязи, он хотел от нее избавиться, и ведь думал, что уже избавился.

– Смола забивает иглу, – пожаловалась женщина. – Дерьмо, а не героин.

Она сама не своя. И он тоже… Это невыносимое, сосущее желание наркотического кайфа, желание опустить занавес, отгородиться от мира, эта тоска по великой пустоте, по флуктуации времени, по телесному воскресению из мертвых… Женщина грязно ругается, колдует что-то над своими примочками. Где-то он ее встречал. Откуда-то он ее знает, но не помнит откуда.

На земле расстелена газета, на ней суповая ложка с гнутой ручкой – чтобы, не дай бог, не рассыпать дозу. Он заметил ужас в ее глазах и предложил нюхнуть кокаин, чтобы успокоиться.

– Да пошел ты… не мешай.

– Забудь…

Ему-то что за дело? Никакого дела ему до нее нет. Он занялся работой: вытащил из кармана бутылочку с водой, налил в обрезанную банку из-под кока-колы, где уже ждал героин. Поставил на огонь, подождал, пока закипит. Оторвал кусок ваты, скрутил шарик – вполне надежный фильтр – и набрал содержимое в шприц. Удивительно – после стольких лет рука так же тверда. Это как плавать или ездить на велосипеде: раз научившись, не разучишься никогда.

Закатал рукав, стянул руку выше локтя жгутом из старых колготок. Поднял шприц иглой кверху и осторожно выдавил последние пузырьки воздуха.

Десять лет прошло, а навыки остались. Он мог держать шприц и в правой, и в левой руке – безразлично, когда-то специально тренировался. Тогда это было очень важно. Он тогда не слезал с иглы, и надо было уметь быстро, пока не начался колотун абстиненции, сменить руку, если на левой не отвечали вены.

Между опорами моста в чистейшей голубизне весеннего неба застряло пухлое дымчато-белое облачко… По мосту, приближаясь к станции, замедлял бег серебристо-синий поезд метро.

Майское тепло пришло резко и неожиданно – совсем недавно, в конце апреля, шел снег.

Тогда… тогда, давно, он и жил здесь, под мостом. А сейчас? Все повторяется?

Нет… его офис в нескольких сотнях метров, в Транеберге, он же совсем недавно сидел там, согнувшись над компьютером… что происходит? Может, перепутал хронологию, поместил начало в конец, или наоборот?

Кто я такой? Ну, нет, я твердо знаю, кто я такой: Данни Катц, сорока четырех лет от роду, единственный ребенок рано погибших родителей. Бывший переводчик в Министерстве иностранных дел. Гражданский переводчик и программист в Министерстве обороны. Бывший бомж, бывший наркоман. Может, бывших и не бывает, но он один из немногих, кому удалось встать на ноги. Частный предприниматель – ничего примечательного. Небольшая переводческая фирма, заказы от частных предприятий, чаще военных. Денег фирма приносит не так уж много, но достаточно, чтобы платить за двухкомнатную квартиру в том же здании и жить тихой, непритязательной жизнью. Без загулов. Потому что любой загул приведет его сюда. Под мост.

У опоры, там, где он только что видел родителей, стоит человек. Совершенно голый. Что-то с глазами… странное ощущение – оказывается, он умеет произвольно увеличивать и уменьшать изображение. Абсолютно голый мужчина с окровавленными ногами. Что это? Видение? Знак… и как его толковать? Он зажмурился и вновь открыл глаза. Никого нет. Значит, галики.

Он даже махнул рукой, как отмахиваются от мухи, и сосредоточил внимание на собственном предплечье. Слегка похлопал пальцами по локтевой ямке, чтобы оживить кровоток. Двадцать градусов наклон, игла смотрит вверх, по направлению к сердцу. Всегда к сердцу. Угол должен быть достаточно острым, иначе проткнешь вену.

И в глубине души он так и не мог понять: зачем? Десять лет он свободен от наркоты. Десять лет ежедневной борьбы, собраний АН, Анонимных наркоманов, короткие периоды на метадоне, программа реабилитации в Уттерйерне, оплаченная его коллегой из Министерстве обороны, Рикардом Юлином. Рикард потратил немало сил и денег, подчас ставил на карту свой престиж, чтобы вытащить его из пропасти, вернуть в систему, найти работу… подстилал солому, где только мог, нашел работодателей… и все псу под хвост. Все псу под хвост…

Не может этого быть. Что за работу он делал в последнее время? Какая-то IT-фирма заказала данные о белорусских телефонных сетях. Перевел пару годовых отчетов, несколько статей из официальных деловых газет в Минске.

Он осторожно ввел иглу, угадывая смутную голубизну вены под кожей, и осторожно потянул поршень на себя.

Должна появиться кровь.

Ему вовсе не хотелось всадить дозу в мягкие ткани – во-первых, это довольно болезненно, а во вторых, пройдет вечность, прежде чем героин начнет действовать.

Вот так!

Попал с первого раза. В шприце под поршнем расплылось темно-красное облачко. Он зубами развязал узел на стягивающих плечо колготках. Кайф пришел немедленно. Все мышцы расслабились, обволокли скелет, как перина, веки сразу отяжелели, и он закрыл глаза. Божественное, неописуемое ощущение – только сейчас он осознал, насколько ему не хватало его все эти годы. Он резко выдернул иглу, капля крови попала на грудь сорочки, но это его уже не волновало. Вытащил из кармана платок и прижал место инъекции.

Теперь на месте окровавленного человека появился другой – в черном костюме и широкополой шляпе. Данни зажмурился и снова открыл глаза. Человек исчез. Даже гадать нечего, кто это, все равно его не было. Почему появляются и исчезают люди?

Над головой опять прогромыхал поезд метро.

Он посмотрел на женщину. Та закончила возню, набрала шприц и выгнала воздух. Черные, очень черные волосы, и лицо немного восточное. А глаза не черные, нет… бутылочно-зеленые. Красивый рот. И очень белая кожа. Как у Белоснежки.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Где мы встречались?

– А я тебя не знаю. Это только ты так думаешь, что меня знаешь…

Даже попытки не сделала вспомнить. И что это вообще значит – только ты думаешь… а кто так не думает?

Но ей сейчас не до него. Она спустила штаны, приподняла винно-красные трусики, поискала вену в паху, не нашла, подняла левую руку к шее и начала ощупывать ее. Ногти почти все сломаны. Или обгрызены. Не надо бы в шею, говорят, опасно… впрочем, такой тонкой иглой большого вреда не наделаешь. Но и эту попытку она оставила.

Наконец, нашла вену в локтевой ямке и ввела наркотик, мрачно и сосредоточенно. И немедленно начала крохоборничать: подтянула немного поршень и ввела опять – не упустить ни микрограмма.

– Значит, мы все же встречались… – пробормотал Данни. – Здесь, что ли? – Он показал на матрас.

– Я мимо проходила… но ты же здесь живешь?

– Где? Здесь, под мостом?

– Нет, под кустом… Какого черта? У тебя дела плохи, парень. Кто-то хочет тебя посадить.

Он кивнул. Согласился. Неужели уже начал приспосабливаться к новой действительности? Кто-то хочет меня посадить… значит, есть за что.

– А ты-то кто?

– Я? Конь в пальто…

Зрачки сузились так, что почти не видны. Она прислонилась к нему и закрыла глаза. Яркая полоска трусов из-под полуспущенных брюк. И признаков жизни не подает. Передозировка? Надо бы набрать сто двенадцать… пусть приедут и впрыснут нарканти.

И тут он увидел шрамы. Ожерелье следов от глубоких укусов вокруг шеи. Такие же укусы, как у Эвы Дальман, его первой подружки, которую он якобы ударил по голове и, пока она была без сознания, рвал ей зубами горло. Его за это осудили. Тогда ему было шестнадцать… Послали в закрытую школу для малолетних преступников, и там вся его жизнь внезапно изменилась. Он принял решение – покончить с прошлым, с наркотой и уголовщиной. Осудить-то осудили, но как раз в том, за что его осудили, он был невиновен! Он просто был не в состоянии сделать что-то подобное, какие бы технические доказательства они ни приводили…

Мой лживый трон,

мою корону из дерьма,

полную обрывков мыслей,

которые я не могу соединить.

Откуда эта чертова музыка? Он завертел головой, но так ничего и не обнаружил.

И эта женщина, уснувшая у него на коленях… кто она? Он отвел упавшие ей на лицо черные волосы, осторожно переложил женщину на матрас и встал.

Теперь в каждой фразе по пять нот, и по-прежнему ускользающий лад – не минор, не мажор. Только мелодия, никаких слов, это память подбросила ему текст. Он узнал эту мелодию. «Рана». Группа Nine Inch Nails.

Звуки все усиливались, они словно поднимались из глубины сознания, заглушали и затеняли все – опоры моста, женщину, грязный матрас, шприцы, наркоту… эта мелодия была на его мобильнике, вспомнил он и порадовался, что вспомнил, – он быстро выходил из полубессознательного состояния. Это сигнал на его мобильнике, но только мелодия, без отравленного хинной горечью голоса Трента Резнора. И мелодия продолжалась, пока он не открыл глаза и не нащупал на полу рядом с кроватью мобильник. Как он оказался здесь, в своей квартире? Он не помнил. Не помнил, выходил ли он вообще. Скорее всего, это был сон.

Данни нажал зеленую кнопку. Смотрел на процеженный сквозь опущенные жалюзи свет майского дня и слушал голос.

Голос… голос женщины под мостом, голос Эвы Дальман почти тридцать лет назад, и все же другой. Как будто кто-то аннулировал понятие времени.

* * *

Ангела Клингберг была ошеломляюще красива. Они назначили встречу в «Риторно», старом кафе на Уденгатан. Настолько красива, что красота наверняка доставляет ей массу неприятностей, решил Данни Катц, садясь за угловой столик. Конечно же элегантно одета. Ничего удивительного – достаточно вспомнить, кто ее муж. Сумочка от Hermès небрежно поставлена на пол, дорогие перчатки на столике, тонкий свитерок из ангорской шерсти, очень скромный, уверенный макияж и такой же скромный бриллиантовый браслет на левом запястье. Лет тридцать пять, блондинка, гибкая фигура. От нее исходила странная аура – смесь напряженного внимания и грусти. Он почувствовал укол сожаления и зависти – она замужем за другим… Данни сам себе удивился. Надо же… Зависть к обладателю такой женщины была не то чтобы сильной, но искренней.

До утреннего телефонного разговора он понятия не имел о ее существовании. Но даже сейчас ему трудно было представить, что она замужем за Джоелем Клингбергом, а еще трудней – вообразить его женатым.

Катц встал, неторопливо снял пиджак, повесил на спинку стула и опять сел. Зачем он вообще согласился на эту встречу? Любопытство, никаких других причин. Двадцать пять лет назад, когда ему удалось покончить со своим прошлым отпетого малолетнего преступника, они с Джоелем Клингбергом вместе учились в школе военных переводчиков. Даже жили вместе – сначала в военном лагере в Карлсборге, а потом – два невероятно интенсивных семестра в Упсале, изучали русский язык. После этого он не встречался с Клингбергом, хотя читал о нем в светской хронике, видел фотографии с каких-то великосветских фуршетов и всегда удивлялся, насколько мрачный вид Джоеля не соответствовал ожиданиям папарацци. Потом Клингберг, вместе с какими-то приятелями по интернату в Сигтуне, открыл риелтерскую фирму на Ривьере. Фирма просуществовала недолго – видимо, Джоель просто решил набраться делового опыта. Потом изучал юстицию, вслед за этим – год в Лондонской школе экономики. В конце концов он начал работать на семейном предприятии «Клингберг Алюминиум АБ» – и исчез, растворился в тщательно поддерживаемой анонимности делового мира.

– Спасибо, что нашли время. – Она улыбнулась. Смущенно, как ему показалось.

– Ну что вы… где вы нашли, кстати, мой номер?

– У Джоеля в компьютере. В списке контактов.

Это уж и вовсе странно. Катцу даже представить было трудно, что Джоелю когда-либо придет в голову ему позвонить.

– Хотите что-нибудь поесть? Выпить?

– Спасибо… достаточно, если вы объясните, что мы с вами здесь делаем.

И она объяснила.

Три недели назад Джоель Клингберг пропал. Полиция считает, что по собственной воле. Никаких причин объявлять его в розыск и тем более подозревать преступление.

Он вышел из их квартиры на Эстермальме утром в воскресенье. Отправился по каким-то делам и не вернулся. Она звонит ему ежедневно, но каждый раз натыкается на автоответчик. Но… есть кое-что, что можно назвать прощальным письмом.

Она нагнулась и вынула из сумочки лист с распечаткой. Е-мейл, посланный с мобильника Джоеля. Катц быстро просмотрел текст: несколько строк. Уезжаю на неопределенное время, хочу побыть наедине с самим собой и привести в порядок мысли. Извини, не хватило решимости сказать лично, прошу не беспокоиться и не искать.

– Я получила это в тот же день, через четыре часа… Но это совершенно на него не похоже! Не в его духе. Даже если возникли какие-то трудности, он не стал бы бежать от проблем…

– А вы как считаете? Что могло произойти?

– Честно говоря, не знаю.

Она сложила бумагу и сунула в сумку. Катц вспомнил, что в школе переводчиков у Джоеля была подружка, его ровесница… значит, постарше этой. Его самого тогда очень раздражали ее псевдоаристократические фасоны, но имя стерлось из памяти. Он даже не помнил, как она выглядела.

– Полиция считает, что Джоель исчез потому, что мы поссорились утром. По поводу детей… вернее, их отсутствия. Джоель хочет подождать. А мой биологический будильник уже не тикает, а верещит, как… как счетчик Гейгера… – Она бледно улыбнулась. – Мужчина в его возрасте, десять лет женат – и по-прежнему хочет «подождать»! Вы же наверняка знаете его прошлое, знаете, что случилось с его братом. Я сказала, что все его страхи именно оттуда: он боится, что опять может случиться нечто подобное. И мы поссорились.

Его брат… да, его брат. Он следил, как Ангела Клингберг нервно переводит взгляд с нетронутой кофейной чашки на забытую кем-то газету с результатами бегов, теребит перчатки – кстати, того же цвета, что и ногти на ее красивых руках. Исчезнувший брат, как же… Джоель, наверное, так и не смог забыть, трагическая и нелепая утрата давила на него, как двухпудовые вериги.

– Я прекрасно понимаю, как это звучит… обиженный муж, сварливая жена… сбежал, чтобы хоть немного побыть в покое. Но я уже говорила – на него это не похоже. К тому же мы быстро помирились. Он сказал, что ему надо кое-что сделать, вернется к ланчу. Даже столик заказали в ресторане. И знаете, похоже, после этого его никто не видел. И все, кроме меня, уверены, что он исчез по собственной воле. Полиция утверждает, что после ухода он пару часов колесил по Стокгольму в своей машине, якобы хотел развеяться…

Итак, Клингберг вышел из дому и взял машину. Откуда это известно? Проверили данные GPS, объяснила она. Он выехал из их дома на Шеппаргатан, покрутился в центре, судя по всему, без определенной цели. Потом остановился заправиться на Торильдсплане, дальше через Стадсхаген к станции метро в Кристинеберге, а оттуда в Альвик, в Транебергский парк, где остановился около муниципальных теннисных кортов.

– Вы же живете там рядом, я посмотрела по «Эниро». Странно, правда?

Почему-то Катцу стало неприятно, что Джоель припарковал машину именно там, напротив его окон. Если бы он в то воскресенье выглянул в окно, мог бы его увидеть.

– А потом?

– Потом поехал в промышленный район – знаете, в Ульфсунде, у озера, а потом возвратился в город и отправил это… – Она покосилась на сумку. – Письмо.

Оставил машину в подземном гараже у Центрального вокзала. Дальше след теряется. Сел на поезд? Очень может быть – на его имя был заказан билет в Копенгаген, но оказалось, в железнодорожных компьютерах программа составлена так, что известно, кем и когда куплен билет, и невозможно установить, воспользовался человек купленным билетом или нет.

Она замолчала.

Катц не мог оторвать взгляд от ее лица. Тревога, кое-как укрощенная принятой в их кругах сдержанностью, очень ей шла. Она была из тех женщин, которые его волновали, его тип… куда больше его тип, чем сам Джоель Клингберг.

– И почему вы обратились ко мне?

– Я прекрасно понимаю – вы удивлены. Но Джоель сам бы этого захотел.

– Почему вы так считаете?

Оказывается, Ангела Клингберг впервые услышала о нем несколько месяцев назад. Джоель за ужином ни с того ни с сего назвал фамилию. Данни Катц, сказал он, старый друг армейских времен.

– Мало того… сказал, что вы единственный человек, кому он когда-либо верил.

– Так и сказал? – удивился Катц.

– Да… так и сказал. Единственный человек в моей жизни, кому я верил безоговорочно. Я вспомнила этот разговор, когда он исчез.

С чего бы это? Они встречались на военной службе, это правда. Люди из совершенно разных миров: Катц из типичной пригородной банды, Клингберг – из типичной богатой, даже очень богатой семьи. Так называемая элита. В пятницу вечером, после изматывающей зубрежки слов и выражений, за ним приезжала машина, и он возвращался в свою среду, на виллу в Юрхольмене за высоким забором.

– Как-то раз я встал на его сторону в потасовке… может быть, он именно это имел в виду?

Она слегка улыбнулась.

– Про драки разговора не было. Думаю, речь шла о другом. Она потянулась к соседнему стулу – оказывается, там лежал небольшой пакет.

– Незадолго до исчезновения ему пришло вот это. Я случайно обнаружила пару дней назад в его гардеробе. В самом низу, за коробками с обувью.

Обычный посылочный конверт, мягкий, из толстой, подбитой поролоном бумаги. Она расстелила на столе квадратный кусок холста, что-то вроде полотенца или большой салфетки, примерно восемьдесят на восемьдесят. Два цвета: охряно-красный и черный. В середине вышит примитивистский рисунок: две скрещенных стрелы в рамке из осколков зеркала. А вне рамки, справа от стрел, вышитая грубым крестом фигура человека на коленях. В самом низу наклеены или пришиты две вырезанные из холста буквы: М. К.

– Инициалы?

– Вы меня спрашиваете? И еще вот это.

Из пакета появилось еще одно полотенце, только поменьше. Вышив ка изображала человека в окружении лижущих его ноги собак.

– Не знаю, имеет ли все это какое-то отношение к делу… Но довольно загадочно.

– Вы показали это полиции?

– Нет. Не показала. Они же никого не подозревают. Извините…

Она поднялась и пошла к туалету. Катц постарался вспомнить времена, когда он учился в школе военных переводчиков. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Verba arma nostra. Наше оружие – слово. Так звучал их девиз. Так оно и было. Их вооружали словом. Тогда это был русский, немыслимое количество слов, идиом, их надо было зазубривать, запоминать примеры применения и каждую пятницу сдавать зачет. За десять месяцев они прошли трехлетний университетский курс. Катц прекрасно помнил бесконечные часы в лингофонных классах, труднейшие уроки этологии и психологии русского человека – считалось, что военному переводчику, особенно в кризисной ситуации, эти знания необходимы. Они получили специальное следовательское образование, ЛСС, как это называлось на военном жаргоне, – личностный сбор сведений. Нечеловечески тяжелые учения на Готланде – дайвинг, атакующий дайвинг, разведывательный дайвинг, модели поведения…

Ему запомнился учебный фильм про инсценировку утопления, или пытку водой, опять же на военном жаргоне.

Совершенно невероятно, подумал он, невероятно и необъяснимо, что никто тогда не возмутился, хотя их, по сути, обучали искусству пыток. В фильме некий шведский поручик спокойно и неторопливо завязал полотенце на лице человека с запрокинутой головой, намертво привязанного к больничной койке. Потом он стал лить на полотенце воду из лейки. Реакция наступила немедленно – человек задергался, закашлял, начались судорожные рвотные схватки. Испытуемый, объяснил поручик, повернувшись к камере, испытуемый уверен, что его топят – он вдыхает воду. «При этом методе никаких физических повреждений не возникает, – спокойно звучал его голос, – но инсценировка утопления воспринимается как крайнее, практически невыносимое испытание. К тому же в шведском законодательстве метод не упоминается и не квалифицируется как преступление. Его разве что можно подвести под статью „незаконное принуждение”…»

Но более всего Катца удивляло, каким образом он, типичный представитель уличной шпаны, вообще попал в эту компанию. Единственный студент не из так называемой хорошей семьи. Хорошей – понимай богатой. Вернее, очень богатой. Он там был чужаком, но его приняли. Мало сказать – приняли. Отобрали.

Он посмотрел на дверь туалета. Ангела не появлялась.

А Джоель… что ж, Джоель тоже был в своем роде чужаком, хотя по иной причине. На нем лежала печать семейной трагедии. Его родители, как и родители Катца, погибли, когда он только-только вошел в подростковый возраст. Заперлись в гараже и включили двигатель. В их семейной усадьбе в Сёрмланде. После этого Джоель жил с дедом, Густавом Клингбергом, основателем знаменитой «Клингберг Алюминиум», седовласым патриархом, железной рукой управлявшим созданной им империей. Густав умер примерно через год после их дембеля, Катц читал некролог в газете.

Но самая главная трагедия случилась еще раньше. Его старший брат в начале семидесятых бесследно исчез – событие, которое и привело родителей через десять лет к двойному самоубийству.

Эта боль, судя по всему, преследовала Джоеля постоянно. Боль и мучительное чувство вины, хотя никакой его вины в случившемся не было. Он был всего на несколько лет старше Данни, но держался как старик. Наверное, страдал, что именно он остался в живых, его очевидно преследовал комплекс вины, и, чтобы избавиться от этого комплекса, Джоель с головой уходил в занятия: теория, практика, непостижимая русская грамматика, гигантские словари.

Что случилось, он рассказал Данни лишь однажды, и то очень коротко. Его брата похитила неизвестная женщина в стокгольмском метро, и с тех пор никто его не видел. Дня не проходит, сказал Джоель, чтобы я не спрашивал себя, что могло произойти, кто стоял за этим похищением – сумасшедший одиночка или какая-то группа шантажистов. Но, насколько ему было известно, никто и никогда не обращался с требованием выкупа… Может быть, какие-то извращенцы, педофилы…

Исчезнувший мальчик оставил после себя огромную мрачную тень. Подумай сам, Данни, сказал Джоель, – тело исчезло, а тень осталась.

Ангела вернулась из туалета, и Данни сразу увидел: она плакала. Села за стол, старательно отводя глаза.

– Я очень, очень прошу вас попытаться узнать, что с ним случилось, – сказала она, изо всех сил стараясь держать себя в руках; фраза прозвучала бы сухо, если бы не невольный повтор: «очень, очень». – Я хорошо заплачу. Может, мы с Джоелем когда-либо и испытывали в чем-то недостаток, но только не в деньгах.

Она полезла в сумочку и вытащила ручку. И Данни сразу вспомнил, как пятнадцать лет назад, когда ему было совсем худо, он написал Клингбергу письмо – просил денег. Письмо попрошайки. Клингберг так и не ответил. А может, письмо не дошло.

– Найти исчезнувшего человека очень трудно. Особенно трудно, когда он не хочет, чтобы его нашли.

– Я всего лишь прошу попытаться.

– Даже не знаю, с чего начать. Совсем не моя область.

– Но вы же работали в разведке…

– Это вам Джоель сказал?

– Он говорил, военное руководство устроило вас на работу в посольстве.

– Это было давно… я военный переводчик и программист. Ничего особенного. Я и сейчас работаю как переводчик. Перевести документ, статью… все что угодно – для тех, кто готов за это платить. Я никакой не секретный агент. И тем более не частный детектив.

Но она знала или почувствовала то, о чем он говорить не хотел. Ему очень нужны деньги.

– Если бы пропала я, Джоель наверняка бы захотел, чтобы за поиски взялись именно вы. – Она вяло улыбнулась. – Мне нужны ваши реквизиты. Банковский счет. Электронный адрес. Телефоны – мобильный и домашний. Мы должны все время быть на связи.

Катц достал из внутреннего кармана пиджака визитку – там были все его данные. И только когда передавал ей карточку, заметил, что на обратной стороне нарисованы сердце и цветок. Он сам их и намалевал – размышлял о чем-то и по привычке водил ручкой по первой попавшейся бумажке. Почему-то ему стало неудобно.

* * *

Катца кормило его идеальное чувство языка. Перевести на понятный шведский язык сложный документ, не потеряв при этом ни крохи смысла, заметить скрытые иной раз иносказания и оговорки – этого требовали его работодатели, которым документы были нужны для каких-то высших целей. Военные и международные аналитики, предприятия, поставившие целью удерживать ведущие позиции в отрасли и не спускавшие глаз с конкурентов. Иногда приходилось выполнять чисто технические переводы, требовавшие идеальной точности. Незаметная, часто скучная работа. Час за часом перед компьютером. Час за часом – поиски в словарях, в Google… заметки, ссылки, иногда отложенные на потом, не записанные в надежде на хорошую память и сидящие в мозгу, как гвозди: не забыть бы.

До этого он работал в охранной фирме с шикарным названием: Capitol Security Group, в Сольне. Основатель фирмы, Рикард Юлин, пригласил Данни десять лет назад, и Данни тогда только начинал выкарабкиваться из очередного наркотического омута. Впрочем, знакомы они были давно: в начале девяностых Катц и Юлин вместе работали в консульском отделе посольства в Петербурге.

К концу десятилетия сокращение военных расходов достигло максимума. Ставки исчезали одна за другой. Юлин не стал ждать увольнения, написал заявление и основал фирму – вместе с какими-то приятелями, которых он уговорил рискнуть капиталом. К тому времени Катц потерял квартиру, бомжевал и медленно кончал жизнь самоубийством.

Юлин встретил его чисто случайно. Ему удалось уговорить Данни пройти курс лечения в стационаре, после чего предложил работу в своей фирме. Но Катц продолжал метаться. Всего через два месяца работы у Юлина, где он переводил статьи из русских военных журналов, Данни уволился и начал свое дело. К чести Юлина, он повел себя очень благородно и никаких конфликтов по поводу внезапного увольнения не возникло. Мало того, Юлин часто подкидывал ему работу Сapitol – одно из немногих предприятий в Швеции, которому удалось получить лицензию на личную охрану. Фирма занималась также сопровождением ценных грузов, видеонаблюдением, сбором компромата и, среди всего прочего, поиском пропавших людей. Катц так и не мог решить для себя, правильно ли он поступил, взявшись за это дело. Ему надо было бы переправить Ангелу к Юлину – тот располагал необходимыми ресурсами, которых у Катца и в помине никогда не было. С другой стороны, ему отчаянно нужны деньги.

Он вернулся в офис, сел за стол и критически оглядел свой мирок: два компьютера, кресло для посетителей, совершенно девственное, ни один посетитель никогда в этом кресле не сидел. Книжная полка с бесчисленными словарями и папками, привинченный к стене сейф, где он хранил наиболее щекотливые материалы. Как-то к нему обратились юристы крупной фармацевтической фирмы, попросили провести расследование нелегальной продажи препаратов на восточно-европейских сайтах. Требовалось найти и классифицировать материалы, которые можно было бы использовать на суде. Он, проследив трансферы между виртуальными кошельками, собрал целую кучу сведений, которых вполне хватило, чтобы предъявить судебный иск. Славянские языки, русские пиратские сайты, как функционирует Интернет по ту сторону Балтики, туннелирование VPN[1], продвинутые руткиты, информационное облако, как обходить firewall… Много чего, но все эта компьютерная дребедень вряд ли поможет в поисках пропавшего бизнесмена.

Он вздохнул, взял в руки подбитый поролоном конверт, оставленный ему Ангелой, достал полотенца и расстелил на столе.

Загадочные сюжеты. Человек на коленях перед скрещенными стрелами. Собаки лижут кому-то ноги. Холст кое-где замахрился, очевидно, очень старый. Перевернул холст – на обратной стороне крестики вышивки кое-где порвались. Антиквариат? У Клингберга вполне хватало денег, чтобы собирать старинные курьезы, вопрос только, было ли у него такое желание. Человеческие фигуры вышиты черным мулине, что-то в их стилизованных физиономиях наводило на мысль об Африке. Рабы? Почему он так подумал? Попытался проследить мысль, но безуспешно. Черные пленники.

Данни положил полотенца в ящик стола и постарался выбросить из головы Ангелу. Какие бесконечно грустные глаза…

Он включил компьютер – поискать сведения о своем бывшем соученике.

Портрет нашелся мгновенно. Данни увеличил его в полный экран. Снимок сделан на ежегодном собрании акционеров, примерно год назад. Джоель стоит рядом со своим дядей, генеральным директором «Клингберг Алюминиум». За спиной – группа мужчин в костюмах с бокалами шампанского. У Понтуса Клингберга под мышкой толстый переплетенный том – годовой отчет фирмы, если верить наклейке. И Джоель, в костюме, этом обязательном мундире делового мира, при галстуке… обувь наверняка сшита на заказ. Волосы поредели с тех пор, как он видел его в последний раз.

Тогда он носил очки. Теперь очков нет, но аура та же самая… Аура заблудившегося и потерявшего надежду найти дорогу человека. Даже странно для одного из ведущих бизнесменов страны.

И что? С какого перепугу Джоель несколько месяцев назад заявил жене, что Данни Катц – единственный человек, которому он когда-либо верил?

Может, и вправду ему врезалась в память та драка, о которой Катц упомянул в разговоре с Ангелой? Когда Данни встал на сторону Джоеля в потасовке?

Было это на курсах общевоинской подготовки в Карлсборге. Один из призывников из группы воздушного десанта начал задирать Клингберга. У заправских вояк люди вроде Клингберга уважением не пользовались: зубрила, из богатеньких, очковая змея, умник и наверняка председатель школьного совета – как ни удивительно, в случае Джоеля все это соответствовало истине. Катц не сразу полез в драку – он решил завязать с прежней жизнью уличного бойца. Но в этот вечер что-то заставило его нарушить обет смирения. И он даже знал, что: беззащитность Клингберга…

Тот был совершенно парализован страхом, он даже был не в состоянии убежать. И у Катца сработал примитивный рефлекс защитника. Он знал, что бояться ему нечего, – не потому, что был проворнее или лучше тренирован, чем здоровенный солдат элитного подразделения, а потому, что еще в юности научился плевать на все правила. И не успел парень даже дотронуться до Клингберга, Катц шагнул вперед, ударил кулаком в подбородок, почти одновременно ногой в коленную чашечку, свалил на пол и разбил о его голову пустую бутылку из-под кока-колы. Все это заняло не больше пяти секунд.

Невероятно, но никаких дисциплинарных мер не последовало. Никаких обвинений. Никаких заявлений. Парень, наверное, постеснялся рассказывать своим приятелям, что получил трепку.

После этого Клингберг смотрел на него с восхищением. Откуда эта реакция, откуда такое умение? Где он научился драться? И Катц рассказал ему о годах в подростковой исправительной тюрьме, о нравах уличных банд, о маленьком «еврейчонке», который никому не давал спуска… о жизни, Клингбергу совершенно незнакомой и представлявшей полную противоположность его собственной жизни.

С этого и началось. Дело было в самом начале призыва, и с тех пор Клингберг искал у него защиты.

Данни щелкнул по крестику в правом углу экрана, и фотография исчезла. Он потянулся к телефону и набрал прямой номер Юлина. Три сигнала, и тот взял трубку.

– Это Катц. Не мог бы ты мне помочь проверить кое-что в полиции?

А что случилось? А вот что: Джоель Клингберг исчез, жена его обратилась ко мне за помощью, начал рассказывать Данни и услышал в ответ сердечный смех – «ага, влез в мою епархию, Катц? Надо же, помешанный на компьютерах и языках Катц влез в мою епархию!»

Дальше – типичный Юлин: «дескать, мне не хотелось бы лишний раз использовать свои контакты, количество патронов, сам знаешь, ограниченно… ну, ладно, посмотрим, что смогу сделать».

– Я хотел бы знать, что за расследование проведено. Похоже, даже проверили его маршруты по GPS, прежде чем решили прекратить поиски. Может, жена просто-напросто мечет икру? Не исключено. Но все же… почему они отказались от поисков? Если я за несколько дней ничего не накопаю, пришлю ее к тебе.

– Ты себя недооцениваешь, Катц… Прекрасный случай немного расширить горизонты.

– Только с твоей помощью.

– Я же сказал – посмотрю, что в моих силах. Терпение, сынок.

Ну, вот и хорошо. У Юлина связи такие, что ему и не снилось.

* * *

Юлину потребовалось всего несколько часов, чтобы раздобыть нужные сведения. Следствие решили закрыть буквально через сутки после исчезновения Джоеля. В розыск не объявляли – ничто не указывало на возможное преступление. Опросили всю семью Клингберг – ни к кому с требованием выкупа не обращались. Добросовестно обзвонили все больницы. Дело и в самом деле выглядело так, будто Клингберг скрылся добровольно, и у полиции не было никаких причин продолжать толочь воду в ступе. И самое главное – своему дяде, Понтусу Клингбергу, возглавляющему фирму, Джоель послал е-мейл: уезжаю на неопределенное время. Если верить рапорту, глава фирмы среагировал на сообщение скорее с раздражением, чем с беспокойством. Вот-вот должны были сойти со стапелей несколько важных контрактов, и Джоель, как главный юрист фирмы, обязан присутствовать при подписании.

Что касается машины, оставленной в подземном гараже, там стоянка оплачивается по выезде, так что Джоель просто оставил машину, провел карточкой по автомату – зарегистрировал время парковки – и ушел. Машину, естественно, нашли, полиция осмотрела ее и передала Ангеле Клингберг. Юлин даже приложил распечатку GPS, о которой говорила Ангела. Все совпадало с ее рассказом… но и не совсем все: оказывается, Клингберг останавливался у теннисного стадиона в Транеберге не один раз, а два. После чего поехал к вокзалу, оставил машину в гараже и исчез.

Интересно… почему Джоель дважды останавливался у теннисного стадиона, в двух шагах от Данни? Хотел что-то рассказать? С чего бы это? Наверняка случайность. Мало ли что может понадобиться человеку в этом районе.

Ну, хорошо. А если вопрос поставить по-другому: что может заставить человека добровольно исчезнуть? Если верить Ангеле, никакого отношения к их утренней ссоре исчезновение не имело: они успели помириться. Угроза? Кто-то его так напугал, что он решил скрыться? Занимался чем-то незаконным? А может быть… может быть, он тайный наркоман в завязке, а теперь сорвался? Не суди по себе, мысленно сделал он себе замечание. Ты-то сам до сих пор колешься во сне.

Скорее всего, конечно, сел на поезд и отправился куда-нибудь с любовницей. Но какой нормальный мужчина оставит такую женщину, как Ангела? Данни не мог забыть, как она сидела за столиком «Риторно», печальная, обеспокоенная. Почему она так его возбудила? Фантазии, фантазии… он представлял, как она чуть дрожащими от волнения длинными элегантными пальцами расстегивает сорочку, медленно, пуговицу за пуговицей, скользит ногтями по груди, животу, нежно массирует член рукой с обручальным кольцом… эрекция наступила мгновенно и так же мгновенно прошла – от презрения к самому себе, решил Данни. Или от зависти: такая женщина и принадлежит другому.

Остаток дня он плавал в бескрайнем море Google – просмотрел чуть не все ссылки с фамилией Клингберг, но ничего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на исчезновение Джоеля, так и не нашел. Дела у семейного предприятия шли очень и очень неплохо. Только что заключили большие контракты с Россией и Китаем. Джоель упоминался довольно часто, отмечалось, в частности, что за короткий срок он вырос из одного из многочисленных членов правления до вице-председателя. Но и все – ничего, что выходило бы за пределы деловой активности. Ни в Линкедине, ни в Фейсбуке – ни в одной из социальных сетей Джоеля не обнаружилось.

В половине пятого Данни позвонил в «Клингберг Алюминиум» и попросил соединить его с дядей Джоеля, но дальше секретарши не добрался. Бодрым голосом она сообщила, что свяжется с ним, когда изучит календарь генерального на ближайшие дни. Положил трубку, потянулся – наверное, на сегодня хватит.

Нет, не хватит. Он набрал номер Ангелы Клингберг.

– Я хотел бы взглянуть на машину Джоеля.

– Вы хотите сказать, полиция могла что-то не заметить? Конечно… когда?

– Если можно, прямо сейчас. – Он прижал трубку к уху, чтобы слышать ее ровное дыхание, и тут же представил, как они лежат рядом в постели и она, засыпая, дышит ему в ухо.

– А можно чуть попозже?

– Конечно… и еще: мне бы хотелось посмотреть его компьютер.

– Разумеется. Компьютер стоит в кабинете, как он его оставил. Даже, по-моему, не выключил.

– Замечательно. Когда?

– В половине девятого… вам удобно?

– Да, конечно… Думаю, это не займет много времени.

* * *

Квартира супругов Клингберг занимала два верхних этажа в большом доме в югенд-стиле на Шеппаргатан, недалеко от парадной набережной Страндвеген.

Катц вошел в подъезд. Лепнина на потолке, величественные мраморные пилястры. Цветы на окнах. К его удивлению, у них оказался отдельный лифт. Он поднялся прямо в квартиру. Ангела встретила его в холле, открыла массивную чугунную решетку и пропустила вперед.

На этот раз она была в джинсах и блузке, волосы собраны в конский хвост. Катц изо всех сил старался не замечать аромат ее духов, не обращать внимания на лямку сливочно-белого лифчика под сползшим плечом блузки.

– Извините, не смогла раньше… у меня уже были договоренности. Машина стоит в гараже. Давайте сначала пойдем туда, а потом вернемся к компьютеру.

Они спустились в подвальный этаж, оттуда шла еще одна лестница в гараж.

В дальнем углу стоял красный «лексус» Джоеля Клингберга. Гибрид, отметил Данни. Электрический двигатель, батареи подзаряжаются от бензинового мотора.

– В нашей семье только я думаю об экологии. – Ангела словно прочитала его мысли. – Сам Джоель выбрал бы здоровенный джип. Все его приятели ездят на джипах. Не хватает мозгов понять, что экология – это не государственная программа, а личное дело каждого. Но я все же председатель общества, занимающегося вопросами охраны окружающей среды.

– Этим вы и занимаетесь? Охраной природы?

– Это скорее почетная должность. Без оплаты. Раньше я читала лекции об экологически устойчивом развитии общества на предприятиях, где эти вопросы были, мягко говоря, не в чести. Вообще, по образованию я морской биолог, как ни странно.

Она посмотрела на него, как показалось Данни, с вызовом. За красоту приходится платить – никто не принимает ее всерьез.

Ангела открыла дверцу и заглянула в салон.

– Прошу прощения, – остановил ее Данни. – Расскажите сначала, как вы встретились с Джоелем.

– Общие знакомые. Я тоже росла в Юрхольмене, всего в паре кварталов от Джоеля. И, знаете, странно – мы никогда не встречались до того, как нас познакомили. Я долго жила в Париже, потом вернулась в Швецию – решила учиться. Двенадцать лет назад… И конечно, обнаружилась масса общих знакомых. Например, мой дед сидел в нескольких правлениях фирм вместе с его дедом. А дядя Джоеля, Понтус, одно время вращался в тех же кругах, что и мои родители. В семидесятые годы они даже основали вместе гольф-клуб в Испании. В Марбелье. Мы оба учились в интернатах: Джоель в Сигтуне, я в Лундсберге.

Катц заглянул в машину. Салон идеально прибран, ни пылинки на ковриках, ни парковочных талонов, ни обертки из-под жвачки. Он включил навигатор. Ангела пользовалась машиной в последние дни, но никуда особенно не ездила – все в пределах Эстермальма. Самая дальняя поездка – Эстермальмская площадь. Наверное, на рынок ездила – там прекрасный, хоть и очень дорогой рынок. Он нашел дату исчезновения Клингберга и внимательно просмотрел маршруты того дня. Все совпадало с данными, полученными от Юлина.

– А раньше он не исчезал? – вдруг пришло ему в голову.

– Нет… за время нашей с ним жизни – нет, – поправилась она.

– А враги у него были?

– Какой странный вопрос. Насколько я знаю – нет.

– Любовницы?

Она напряглась – видимо, вопрос ее задел.

– Нет. Насколько мне известно – нет. Джоель очень лоялен. А к тому же я почти уверена, что у него просто не хватит хладнокровия жить двойной жизнью.

Или наоборот – хладнокровия с избытком, чтобы водить людей за нос. Катц почти не знал Джоеля, несмотря на постоянное общение в армии. Он вообще мало знал об их мире, мире запредельно богатых людей.

– А фирма? «Клингберг Алюминиум»? Джоель никогда не рассказывал, к примеру, что фирме что-то угрожает?

– Мы никогда не говорили про его работу. Пришли к молчаливому соглашению. Муж работает на семейном предприятии шестьдесят часов в неделю, а это значит… сами понимаете, что это значит. Традиции, чувство долга… в общем, мы стараемся говорить о другом. Прочитанные книги. Фильмы. Театр… в тех редких случаях, когда у Джоеля есть возможность.

Трудоголик… А может, это и есть причина? Переутомление. Как говорят, сгорел на работе. Уверенно шел по жизни, неожиданно уткнулся в стенку и в панике бросился бежать.

Он вылез из машины, присел на корточки и заглянул под переднее сиденье. Нет… не все так идеально. На коврике лежал старый парковочный талон и скомканный бумажный носовой платок со следами крови.

– У него бывают носовые кровотечения. – Ангела двумя пальцами приняла платок. – Без всякой причины. Не только у него. Это у них в роду.

Кокаин? Может быть, но это никак не совмещалось с мысленно составленным психологическим портретом Джоеля.

Обошел машину и открыл багажник. Ничего интересного. Красный предупредительный треугольник, пустой бумажный пакет из NK. Он потянулся за ним, рукава пиджака и рубашки задрались, и в свете ламп дневного света на потолке стали четко видны рубцы на предплечьях – желтоватый лунный пейзаж, оставленный пристрастием к наркотикам, зарубцевавшиеся следы воспалений от уколов тысяч игл.

Она тоже заметила. Во всяком случае, отвела глаза.

– И я подумал еще вот что, – сказал Катц, медленно обходя машину. – В подземном гараже у вокзала, где Джоель оставил машину, есть камера видеонаблюдения. Здесь, кстати, тоже есть – видите, вон там, наверху? Но сюда-то машину пригнали уже после его исчезновения. А там… Полиция проверяла? Наверняка есть запись момента, когда он парковал машину.

– Не знаю… мне про это не известно. Но я уже говорила – они не отнеслись всерьез к моему заявлению.

– Я понимаю…

Он проверил заднее сиденье, пассажирское, пальцем залез в щель между сиденьем и спинкой и захлопнул дверь.

– Пока все. Давайте поднимемся и посмотрим на компьютер, пока еще не слишком поздно.

Она провела его через какой-то узкий коридорчик – наверное, в старые времена он предназначался для прислуги. За полуоткрытой дверью спальня – величиной с его квартиру. Прошли великолепную, похоже, только что установленную суперсовременную кухню, обеденный зал с выложенной изразцом печью и мозаикой в эркере, гигантскую гостиную с окном с мелкорешетчатым переплетом в виде огромной бабочки и поднялись на второй этаж в кабинет Джоеля.

Широкое окно на крышную террасу. Компьютер на письменном столе.

– После исчезновения Джоеля никто к компьютеру не подходил, – заверила Ангела. – Кроме меня, конечно… Я посмотрела последнюю почту – на всякий случай. Ничего подозрительного не нашла… – Она поймала вопросительный взгляд Данни и покачала головой. – Нет-нет, Джоель особенно не таился. Никаких паролей.

С тихим жужжанием заработал жесткий диск. Данни осмотрел комнату. Сделанные на заказ книжные полки с папками и документами вдоль одной из стен. Над дверью – одинокая картина, что-то вроде натюрморта: два скрещенных птичьих пера, пробка от шампанского и пузырек духов, довольно неумелая любительская поделка. Свадебная фотография. Клингберг во фраке, Ангела в кремовом свадебном платье. Вид у обоих счастливый. Данни присмотрелся – похоже, искренне счастливый. Никакой натяжки. Не изображают счастье.

Он открыл поисковик. Щелкнул по стрелке – посмотреть последние сайты. Их оказалось совсем немного – Клингберг уничтожил все ссылки в середине апреля, за неделю или чуть больше до своего исчезновения. Восстановить их не составило для Катца большого труда – есть специальная программа. Но ничего примечательного он не обнаружил. Последнее время Клингберг читал в основном зарубежные деловые издания – Financial Times, The Economist, Finanzwelt. Помимо этого, справлялся в Википедии о бордоских винах и выбирал в Google адреса ресторанов.

Он включил почтовую программу. Письма, которое она назвала «прощальным», в отправленных не нашлось – он послал его с айфона. В корзине – сплошной спам, а сохраненная корреспонденция исключительно деловая.

– Я хочу инсталлировать одну программку… – обратился он к Ангеле. – Если вы не против… могут найтись вещи, о которых вам не хотелось бы знать…

– Нетрадиционные наклонности? – Ангела криво улыбнулась. – Я готова рискнуть.

Катц вставил флешку, щелкнул по появившейся иконке и перекачал программу в компьютер. Программу эту он составил сам и был вполне доволен результатом. Важно, что она не обращала внимания на нулевую информацию – на огрызки файлов, программ, на бинарный мусор, которым забит каждый компьютер.

Через десять секунд поиск закончился. Клингбергу, похоже, и в самом деле нечего было скрывать. Единственная скрытая информация, если это можно назвать информацией, заключалась в каком-то архивированном файле, который случайно был сохранен, как системный. Катц скопировал файл на флешку – этим можно заняться и потом.

– Итак, компьютер никто не трогал, кроме вас? Я имею в виду… после исчезновения Джоеля?

– Нет… а что?

– Чересчур прибран. Такое ощущение, что кто-то провел генеральную уборку.

– И ничего необычного?

– Ничего.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен.

Ангела Клингберг покачала головой и посмотрела на свадебную фотографию.

– Десять лет назад… – сказала она не сразу. – Почти ровно десять лет назад. Мне было двадцать пять… на следующее утро мы уехали в свадебное путешествие. В Доминиканскую Республику. Это же именно там когда-то родилась империя «Клингберг Алюминиум». Дед Джоеля Густав начал торговать сахаром и бокситом в Санта-Доминго еще в сороковые годы. Собственно, Густав и родился там, в семье шведского миссионера. Его родители помогали бедным, главным образом, в сельских районах. В Комендадоре даже улица названа в их честь… Комендадор – город на границе с Гаити. Джоель рассказывал – они спасли очень многих, когда доминиканская армия уничтожала гаитянских беженцев. Это был настоящий геноцид. Петрушечный геноцид, как его называли.

– И что потянуло вас именно туда? Джоель хотел полной грудью вдохнуть семейную историю?

– В какой-то степени – да. Он там часто бывал в детстве, с дедом. Почти каждое лето. И мы тоже… посетили первую бокситную разработку. Побывали на лютеранском кладбище в Санта-Доминго, где похоронены многие члены семьи. – Она мечтательно улыбнулась. – Это было замечательное путешествие. Я научила Джоеля дайвингу. Он даже получил сертификат PADI[2]. В городке на восточном побережье. Я к тому времени уже начала учиться на морского биолога. В Карибском море совершенно фантастическая, неправдоподобная морская фауна. И флора тоже… Мы видели барракуд, тигровых акул. Я бы охотно опять туда съездила. Мы даже говорили с Джоелем – а не совершить ли нам юбилейную поездку, отметить десять лет свадьбы.

Она помолчала и кивнула на натюрморт над дверью.

– Джоель нарисовал это, когда мы там были. Довольно беспомощно, правда?

– Я не знал, что Джоель увлекается живописью.

– А он и не увлекается… это его единственное произведение, если можно так назвать. Это… как вам объяснить… это как бы память о дне, когда исчез его старший брат. Джоелю было года два или три… но он утверждает, что все помнит. Женщина обещала подняться с Кристофером по лестнице в метро, а Джоель был в коляске, и отец пошел к лифту. Но когда они поднялись на перрон, не нашли ни женщины, ни Кристофера. Они должны были сидеть на скамейке и дожидаться Джоеля с отцом.

– А какая связь с картиной?

– Джоель утверждает, что под скамейкой лежали два скрещенных птичьих пера, а на них – пробка от шампанского. Почему-то он вспомнил все это, когда мы были в Санта-Доминго.

– Странно…

– Еще как, правда?

– А духи?

– Вот это я не помню. Думаю, женщина, которая похитила Кристофера, была сильно надушена. Или что-то в этом роде. В общем, все это неважно. Верны воспоминания или нет, никому не известно, но Джоель уверен, что так и было.

Катц выключил компьютер и встал. Ангела Клингберг откинула упавшую на лоб прядь волос – жест напомнил ему Эву Дальман. Они чем-то похожи – почему он не заметил при первой встрече?

– На сегодня все? – спросила она.

– Да.

– Чем я еще могу помочь?

– Мне надо было бы поговорить с дядей Джоеля. Но это, оказывается, не так легко.

– Не беспокойтесь. Я позвоню Понтусу и закажу для вас время.

* * *

В десять часов вечера Катц поставил машину на стоянке у Центрального вокзала и дошел до подземного гаража. В плексигласовой будке сидел одутловатый, совершенно лысый парень лет тридцати и решал судоку.

Катц представился, и парень впустил его в будку – с задней стороны была дверь.

– Значит, это ты мне звонил только что… хочешь посмотреть записи? Я отобрал кое-что… сам понимаешь, делать здесь нечего, поэтому радуешься любому развлечению. Двадцать второе апреля? Я правильно понял? Время ланча, красный «лексус»?

Катц молча кивнул.

– Не бесплатно, понятно, поскольку ты не из полиции. Скажем так… тысячу спенн, и можешь смотреть кино с утра до вечера. Нон-стоп видеосалон… если, конечно, шеф не объявится.

Катц отсчитал две пятисотенные бумажки и положил на стол.

– Машину запарковали на втором подвальном этаже. Рядом со столбом, в 11:54.

Он вывел запись на экран – Катц успел заметить, что все материалы рассортированы по датам. Появилось восемь кадров.

– У нас по две камеры на каждом этаже. Есть еще одна, на въезде, но она выведена на другой терминал. Парень, которого ты ищешь… вот он, – вахтер показал на два кадра слева внизу. – Вот, смотри… вот въезжает красный «лексус», вот он его паркует, выходит из машины, вот идет к лестнице… Но если ты меня спросишь, я скажу так: смотреть здесь не на что.

Он щелкнул мышкой по нижнему кадру слева и вывел его на полный экран. Красный «лексус» спускается по пандусу, лица водителя не различить, но, похоже, в машине больше никого нет.

– А увеличить можно?

– Не-а. Увидишь сплошные пиксели. А вот он выходит из своей тачки.

Пошла запись со второй камеры. Машина Клингберга остановилась, но теперь видеть ее мешал столб.

– Погоди-ка… Вот он во весь рост. Опять же лица не видно… но ставлю тысячу спенн, что мигрант. На таких машинах только мигранты ездят, у них денег куры не клюют.

В кадре появился мужчина в серой куртке с капюшоном. Фирмы «Песец». Хорошие куртки, Катц прошлой осенью купил точно такую же, но ее украли. Ограбили подвал.

– А на лицо нельзя посмотреть?

– Нет… и дождя в тот день не было. Почему он в капюшоне? Я проверял камеру на въезде. Холодина – это да. Минусовая температура. В апреле-то! Но солнечно. Дождя и в помине не было. День, ясное дело, холодный, но солнечный.

Мужчина в куртке явно сознавал, что работает видеокамера. Насколько можно, закрыл лицо капюшоном, наклонил голову, быстро пошел к выходу, открыл дверь на лестницу и исчез.

– Не так уж много экшена, а? – Парень усмехнулся и мотнул головой в сторону экрана, где продолжала беззвучно крутиться запись. – Ни голубя, ни крысы. А этого добра у нас… И подростки из пригородных банд. Нарики. Тут ночью зоопарк… А в чем дело вообще? Что-то натворил этот парень? Не ты один интересуешься.

Катц посмотрел на него с удивлением.

– А кто еще?

– Полиция. Снюты.

А это уже непонятно. Ангела Клингберг сказала, что полиция вряд ли проверила камеры наблюдения. И в материалах Юлина ни слова.

– Когда?

– Несколько дней назад. Самое большее – с неделю. Баба какая-то. Красивая, вообще-то. В отличной форме, лесбиянка, скорее всего. Лет сорок навскидку. Удостоверение, все как положено.

Вахтер, не вставая, дотянулся до стоящей на полке банки с кока-колой, сделал большой глоток и зло осклабился:

– Я ж тебе говорил – зоопарк!

Он выбрал другую секвенцию, и на экране появилась стайка подростков. Они остановились на лестничной площадке прямо под камерой, достали, как по команде, аэрозольные краски и начали. Управились за минуту, не больше – все четыре стены изгвазданы так, что чистого места не найдешь. Один из парней с заплетенными в косички волосами повернулся к камере, ухмыльнулся и запустил в нее бутылкой из-под пива. Не попал. Попытку повторять не стал, и вся банда исчезла. В камере застыла картинка: испачканные стены и осколки бутылки на полу.

– Вот подонки! Видел этого павиана, который бутылку швырнул? И знаешь, что я думаю? Думаю, этот норвежец, Брейвик был прав. Вся эта мульти-культи бредятина до добра не доведет. Но никто же не решается сказать вслух! Даже Окессон со своими «шведодемократами»[3] и то… теперь они, суки, политкорректны. Так что скажешь? Прав Брейвик или не прав? А я тебе вот что скажу: сделал то, что и надо было сделать. Единственный способ. Надо же добраться до корней проблемы, корчевать, пока не поздно…

Вахтер замолчал и почесал лысину.

– Значит, есть еще одна камера, – сказал Катц спокойно.

– Что?

– На входе. На лестничной площадке. Ты сам ее установил? Гараж не имеет права вести наблюдение вне парковочных залов.

– Я же говорил – здесь ничего не происходит. Восемь часов в стеклянном стакане. Надо же чем-то развлечься… Кстати, я ее снял. Кто-то донес шефу.

– А двадцать второго апреля она стояла?

– Может быть…

– И ты ничего не сказал полиции?

– Кому? Этой лесби?

– Я хочу посмотреть запись. Ведь этот парень с «лексусом» прошел мимо твоей камеры, когда выходил на улицу? Прошел.

Вахтер вздохнул:

– Может, она где и есть, эта запись. Но это стоит еще пятьсот.

Катц выложил еще одну ассигнацию, и через две минуты владелец «лексуса» появился на экране. Он прошел спиной к камере, капюшон по-прежнему не снят. Среднего роста. Как Клингберг, как он сам и как еще миллион особей мужского пола в стране. Походка самая обычная, ничто не бросается в глаза. Лицо так ни разу и не показал.

– Осторожный тип, – прокомментировал вахтер. – Не хочет, чтобы его узнали… Можно выключать? У меня есть дела…

– Подожди!

Судоку, вот все твои дела.

Запись продолжалась. Внезапно освещение в кадре изменилось – кто-то открыл дверь этажом ниже. На стене появились две тени. Двое встретились, несколько секунд поговорили о чем-то и разошлись. Потом один из них – человек в куртке с капюшоном – вышел на улицу, а второй пошел по лестнице на второй этаж.

Катц узнал его. Молодой парнишка, лет семнадцати. Он остановился на площадке прямо под камерой. Грязная одежда, на плече рюкзак. Бомж и наркоман. Но сейчас, судя по всему, чист. И чем-то смертельно напуган.

– Нарик, – брезгливо сказал вахтер. – Здесь их кишмя. Я одного нашел мертвым. На той неделе. Сначала решил, спит… лежит на заднем сиденье старой «тойоты» и спит. А он, оказывается, коньки откинул… а посмотри на этого! СПИД у него, что ли…

Сомнений не было – тот самый парень, которого он видел на встрече Анонимных наркоманов. Катц открыл встречу, «поделился», как они это там называли. Послушал рассказы других. Подивился, как отстали эти люди в развитии. Они даже не понимали, даже не могли толком рассказать о своих проблемах – так, лопотали что-то несвязное. Данни тогда обратил внимание на сидевшего поодаль парнишку. Вид у него был отсутствующий, он, похоже, толком не понимал, что вокруг происходит. В той же грязной одежде, что и на этих кадрах, с пятнами крови на джинсах. С тем же рюкзаком – только тогда рюкзак стоял на полу, прислоненный к ножке стула.

– А распечатать можно?

– Отдельные кадры? Конечно…

– Мне нужно фото человека в куртке и этого паренька.

Вахтер включил принтер, и через полминуты передал Данни два листа.

– Тебе повезло, – усмехнулся он. – Распечатка входит в цену. Катц внимательно рассматривал снимок юного наркомана. И в самом деле, чем-то смертельно напуган… чем? Или кем? Человеком в куртке «Песец», с которым встретился на площадке? Почему-то Данни все больше сомневался, что этот человек – Клингберг.

А паренек слишком юн для наркоты. Впрочем, он и сам был когда-то слишком юн…

В первые десять лет жизни Катц сменил шесть школ. Родители, Беньямин и Анн, были учителями, но у Беньямина был невыносимый характер, поэтому он долго нигде не задерживался. На последнем месте работы он сломал завхозу ключицу – причиной ссоры на этот раз оказалась неисправная вентиляция в учительской. Отец был совершенно не в состоянии контролировать неожиданные вспышки ярости. Это было в крови, и сын унаследовал его характер. Всю свою жизнь он пытался с этим справляться, но удавалось далеко не всегда.

Беньямин умер от рака легких через несколько дней после четырнадцатилетия сына. А вскоре умерла и мать. Она перестала есть и постепенно истаяла в больнице в Соллентуне. Родственников не нашлось. И Катца поместили в детский дом. Собственно, странно, что он не угодил туда раньше: уже несколько лет как паренек совершенно отбился от рук – в одиннадцать попался на мелком воровстве в магазине, а в двенадцать на него был составлен первый акт в социальных службах.

После смерти родителей не было ни единого человека, кто был бы для него авторитетом, кому хотелось бы подражать. В детском доме в Хессельбю, куда его направили, он быстро подружился с так называемыми «проблемными» подростками: банды из Блакеберга и Риссне. Полудети, которым, куда бы они ни кинули взгляд, какие бы варианты жизни ни перебирали, не светило никакое будущее. Данни очень быстро сошелся с ними. По заказу взрослых уголовников они взламывали виллы, бродили по ночам по пояс в воде на лодочных стоянках и мощными бокорезами перерезали крепления подвесных моторов, занимались грабежом и продажей краденого. Избивали людей, которые им чем-то не нравились, но главное – подрабатывали наркокурьерами. Героин был везде. Катц видел, что делает героин с людьми, как ломает психику, но он был всего лишь подростком и не видел оснований противостоять соблазну – уж кто-кто, а он уж сумеет не поддаться зависимости! Его первый юношеский роман тоже был связан с наркотиками. Он продолжался всего несколько месяцев и закончился катастрофой. Может, именно поэтому он не успел стать по-настоящему зависимым. Странно, но чудовищная история с Эвой Дальман спасла его от наркотической гибели.

Они встретились летом, когда ему исполнилось шестнадцать. Их познакомил лучший друг Катца, Йорма Хедлунд. Эва была высокой и очень стеснительной девочкой. Она слегка заикалась, поэтому предпочитала молчать. А Катц сначала подумал, что это ее молчание – признак высокомерия, и потом решил, что она скрывает какую-то тайну. Она была на два года моложе, семья у нее, в отличие от Катца, была, но лучше бы ее не было. Эва ушла из дома, жила где придется, иногда ночевала в комнатке Катца в детском доме, если ему удавалось незаметно провести ее мимо дежурного. Первая инъекция тоже связана с ней. Они забрались в подвал многоквартирного дома на Астракангатан, и у него так дрожали руки, что в конце концов она взяла у него шприц и сама вколола ему героин.

В то лето они почти все время были вместе. Кололись, занимались любовью, подворовывали в супермаркетах. В августе Йорма заметил, что экипаж шикарной яхты в лодочной гавани у Хессельбю сошел на берег. Моряки, весело переговариваясь, поймали такси и уехали. Катц и Йорма дождались темноты и поплыли к яхте. Эва осталась на берегу, предупредить в случае чего. Тысяча крон наличными – вот и все, что нашлось. Больше ничего ценного. Рассчитывали на куда более жирную добычу и со злости испакостили на яхте все, что могли: разбили стулья и кресла, нашли банку с краской и залили одежду в гардеробе, перевернули всю еду в холодильнике.

В тот же вечер они с Эвой забрались в велосипедный гараж неподалеку. Торопливо смешали дозы, и Данни сразу понял, насколько крепкую штуку они прикупили: суставы мгновенно онемели. Как-то странно, по-другому, чем всегда… ему на секунду стало страшно, но он тут же отключился.

Проснулся он в лесу. Как он потом узнал, на Груббхольмене, необитаемом островке напротив набережной в Хессельбю. Его сразу ослепил неправдоподобно яркий луч направленного на него карманного фонаря. Повсюду были полицейские, неутомимо лаяли собаки. Брюки были спущены до колен, в руках женские трусы. Кто-то схватил его за волосы и повернул на живот. Он увидел Эву Дальман. Ее, совершенно голую и всю в крови, несли куда-то на носилках, на него кто-то орал, заставили сесть и защелкнули наручники.

В исправительной тюрьме для подростков, куда его определили, психолог много раз пытался помочь ему вспомнить, что же произошло в ту ночь. Полиция пришла к выводу, что якобы он, Даниель Катц, ударил чем-то свою подружку так, что она потеряла сознание, и искусал ей шею до крови. Но Катц, как ни старался, вспомнить ничего не мог. Эва тоже ничего не помнила. Ее поместили в лечебницу для несовершеннолетних наркоманов в Норрланде, много раз допрашивали, но она упорно и категорически отрицала вину Катца.

Эта история преследовала его много лет. Самое тяжкое – неизвестность. Кто вообще способен на такое? Он извел себя сомнениями. Может быть, и вправду он, под действием этого чертова, невиданной силы героина? Но так жить нельзя. Он принял решение. Надо жить дальше, надо кончать со старым.

У него обнаружились нешуточные способности, и это стало его спасением. В подростковой тюрьме, или «исправительном учреждении для трудных подростков», как это называлось официально, ему разрешили поступить в гимназию в Хюддинге, по линии естественных наук. Он получил высшие оценки по всем предметам, особенно отмечены были его редкие способности к языкам и математике. Данни повезло и с педагогами – ему позволяли и даже поощряли далеко выходить за пределы учебной программы. Он даже иногда замещал педагогов, если кто-то заболевал.

В восемнадцать лет он записался в армию. Военный психолог предложил пройти несколько тестов, необходимых для получения специального образования. Тест Стэнфорда-Бине показал заоблачные результаты, впрочем, как и другие тесты умственного развития. Через месяц ему позвонил майор из призывной комиссии и предложил проходить военную службу в школе переводчиков. Если Катц заинтересован, для него сохранено место.

Он стал одним из трех выпускников школы военных переводчиков, кому сразу предложили должность. Осенью 1988 года он начал работать в посольстве Швеции в Хельсинки, переводил для военного атташе русские газеты, указы, перехваченные пограничные переговоры – все что угодно. Очевидно, Катц справлялся со своими обязанностями хорошо – его повысили в звании и перевели в генеральное консульство в Ленинграде, который вскоре сменил название на Санкт-Петербург.

Там он впервые встретил Юлина. Формально должность Юлина называлась так: вице-консул по визовым вопросам, но на самом деле он работал на военное ведомство. Советский Союз к тому времени висел на ниточке, но консульство по-прежнему отвечало за официальные контакты с Северо-Западом: Архангельская, Мурманская, Новгородская и Псковская области, автономные республики Карелия и Коми, Ненецкая автономная область и калининградский анклав. События развивались с пугающей быстротой, и Юлину вменялось в обязанность отслеживать, что происходит с военной промышленностью, кто отвечает за склады вооружения и ракетные базы.

Катц встречался с ним не часто, два-три раза в неделю – тот в основном был в разъездах. Но Юлин ему очень нравился – его спокойствие, его располагающая приветливость… чего еще можно требовать от профессионального военного? Он быстро сообразил, что Юлин довольно долго работал под чужим именем, под цифровым кодом и даже с дублером, чтобы избежать попыток двойной вербовки. Это произвело на Данни сильное впечатление. Юлин был старше его на шестнадцать лет, и только когда тот получил срочное назначение в миротворческую миссию на Балканах, Катц сообразил, что значил для него Юлин. Он заменил ему старшего брата.

Весной 1992 года Катца сократили – так же внезапно, как и назначили. Его должность военного переводчика перестала существовать, «холодную войну» посчитали законченной. Он вернулся в Стокгольм в период резкого снижения конъюнктуры и написал заявление в управление по трудоустройству, прекрасно понимая, что шансов почти нет. Самолет приземлился в Арланде, и он внезапно осознал, что идти ему некуда. С Юлином он не встречался больше года и, почти не надеясь на успех, позвонил по старому служебному номеру – как ни странно, Юлин взял трубку. Мало того – оказался настоящем ангелом-хранителем: буквально за неделю нашел Данни работу переводчика в FRA, Управлении радиоразведки и радиоперехвата, гражданского ведомства, выполняющего заказы Министерства обороны.

Работа заключалась в том, что он сидел в одиночестве в маленьком кабинете на Лувё и готовил материал для военных аналитиков. По крупицам собирал осколки информации, а кто-то другой склеивал эти осколки в более или менее понятное целое. Иногда встречался с Юлином. Тот делал карьеру: теперь он уже был атташе при главной квартире НАТО. Иногда возвращался в Стокгольм, они встречались, ради шутки говорили по-русски и обменивались сплетнями про бывших сослуживцев.

Уже на второй год в Стокгольме Катц опять начал злоупотреблять героином. Даже и сам не знал почему. Скорее всего, его мучило одиночество. Одиночество окружало его все плотнее и плотнее, как постепенно сжимающийся стеклянный пузырь, вобравший в себя все: и безвременную смерть родителей, и глупо потраченную юность, и Эву Дальман, с которой он так ни разу и не встретился после того кошмарного дня… и беспричинную и безымянную ярость, которая всегда была с ним, насколько он себя помнил. Эту проклятую ярость тоже вобрал в себя непробиваемый пузырь одиночества.

Наркоту он покупал у дилера, знакомого еще по временам Хессельбю, латиноамериканца по имени Хорхе. Кожа лица у него была похожа на рыхлую, порозную штукатурку – как и у всех, кто давно и прочно сидел на игле. Но Катц долгое время не позволял наркотикам взять вверх – работал добросовестно, заказы сдавал вовремя, не задерживал, и носил сорочки с длинными рукавами, чтобы никто не заметил следы инъекций.

Летом 1993 года руководство управления неожиданно командировало Катца в Берлин. Старый четырехсторонний договор после объединения Германии утратил свою силу. Русские разбирали склады, упаковывали и отправляли оружие в берлинский пригород Эркнер, откуда поездами вывозили в Москву. Катцу вменялось собирать данные об организации этой беспрецедентной эвакуации, насколько поторапливаются русские, какие части войск задействованы, какова реакция прессы – как русской, так и немецкой.

Получив подробные инструкции, он поехал в Берлин – с дипломатическим паспортом и десятью граммами голландского героина во внутреннем кармане пиджака. К этому времени он утроил дозу.

Консульство сняло ему квартиру на Винерштрассе в Кройцберге, в двух шагах от Коттбуссер Тор. И это значило, что раздобыть препарат не составит никаких трудов. Коттбуссер Тор – центр героиновой торговли в центральном Берлине. Беззубые нарики продавали турецкий героин раз в пять дешевле, чем в Стокгольме. Шприцы покупали у дверей аптеки, в упаковках по десять штук.

Через два месяца он уже не мог жить без дозы – потребность все увеличивалась, он нуждался в героине круглые сутки, иначе наступала полная апатия и безразличие ко всему. Иной раз рисковал – делал укол прямо в своем кабинете, все чаще брал отгулы, завел друзей в кругу себе подобных. Потом стал брать больничный, на неделю и больше… в эти дни он жил как в тумане и, как правило, потом ничего не мог вспомнить.

Временное спасение пришло, когда его вызвали в Стокгольм на компьютерные курсы в KTH. Картотека оборонщиков работала как часы. Они знали про его необычные способности к программированию, талант полиглота и еще более редкий талант – умение собирать информацию. Наступало новое время. В жизнь, как ураган, ворвался Интернет с его возможностями. Персональные компьютеры становились все мощнее, все быстрее. Надо было смотреть в будущее, и все понимали, что такие люди, как Катц, на улице не валяются… когда какой-то приветливый полковник, желая вдохнуть в него энтузиазм, произнес эту фразу – на улице не валяются, Катц мысленно усмехнулся, но ему сразу стало невыносимо стыдно. Знал бы ты…

Ему удалось самостоятельно прервать порочный круг и завязать с наркотой – по крайней мере, до конца курсов. Но уже в день получения диплома он сорвался. Опять ступил на наклонную, и довольно крутую, плоскость.

Настолько крутую, что меньше чем за год потерял все – работу, жилье, друзей. Стал настоящим бомжом.

Деньги? Можно взломать какую-нибудь кладовку, можно самому продавать. Подороже. Йорма Хедлунд – единственный из его старых знакомых, с кем он поддерживал контакт. Йорма по-прежнему был не в ладах с законом, но пытался, как мог, помочь Данни. Беда заключалась только в том, что Данни не хотел, чтобы ему помогали.

Поначалу удавалось иной раз переночевать в одном из приютов для бездомных – временный выход, потому что, как только начинало пригревать солнце, постояльцев выгоняли на улицу. А потом ему стало плевать на все, в том числе и на себя самого, он спал там, где заставал его наркотический сон – в подъездах, в парках, в подворотнях. В этой кромешной тьме он неотвратимо падал в бездну, но внезапно пришло спасение, опять принявшее облик Рикарда Юлина.

Катц до сих пор помнил этот день, как будто все произошло вчера. Юлин наткнулся на него на станции метро Гулльмаршплан. Катц куда-то направлялся… он и сам не помнит, куда именно. Остановился на перроне, даже не замечая, что люди сторонятся его грязной одежды, инфицированных ран на руках, не замечая, что громко разговаривает сам с собой. Но это его и спасло – как утверждал Юлин, он ни за что бы не узнал Катца. Он узнал голос.

Там все и началось. Юлин заставил Катца взять его визитку и настоял, чтобы тот позвонил, – без всякой цели, сказал Юлин. Просто поговорить. Такой уж он был человек, помогал другим совершенно бескорыстно и, наверное, находил в этом удовольствие. Через месяц Катц уже лежал в антропософской реабилитационной клинике в Уттерйерне.

* * *

Катц вернулся домой после полуночи. Открыл дверь и насторожился – показалось, что в квартире кто-то был. Достал бумажный носовой платок и провел по замочной скважине – следов жира нет. Значит, даже если кто-то пользовался отмычками, то тщательно вытер следы графитовой смазки.

Он вошел и остановился. Слабый неживой свет уличных фонарей из окон освещал прихожую. Постоял не двигаясь, напряг слух, пытаясь уловить малейший звук – чье-то сдерживаемое дыхание, шорох одежды. Ничего.

Прошел в спальню. Еле заметное красное пятно на стене – отсвет электронного будильника. Постель застелена кое-как, но так было и утром. Дверь платяного шкафа слегка приоткрыта. А вот этого он не помнил. Собственно, с чего бы ему запоминать, закрыт гардероб или нет? Одежда на месте… но опять то же странное чувство: кто-то снимал одежду, запоминал, где что висит, осматривал, а потом вешал на место.

Кухня. Шуршит вентилятор. Вымытая посуда в сушилке, салфетка «Ветекс» на кране. Пол и кафель идеально чистые. Все, как он оставил.

Он перешел в гостиную. Диван у стены похож на большого задремавшего зверя. Опасного зверя, мысленно поправил себя Катц и мысленно же улыбнулся. Под телевизором мигает красный огонек кабельного декодера. Сложенная вдвое газета на журнальном столике. Книжный шкаф… подоконники… все на месте.

Катц еще раз прошел по комнатам, на этот раз более систематично, но никаких следов взлома не обнаружил. Что ищет вор? По собственному опыту знал – вор ищет ценные вещи. Он в своей мрачной юности и сам этим занимался. Нет… и это нет, и это нет. Ничто не украдено, все стоит на своих местах. Включил свет и посмотрел на горшки с цветами на подоконниках – даже за день налетает немного пыли, и если бы горшки хоть на миллиметр сдвинули с места, обнаружился бы серпик чистого мрамора.

Вернулся в кухню, поджарил ломтик хлеба, намазал маслом и съел, не садясь. Неприятное чувство понемногу отпускало.

Звякнул мобильник. Эсэмэска от Ангелы Клингберг: время заказано. Понтус Клингберг готов принять его завтра в десять утра, в главной конторе «Клингберг Алюминиум».

Почему-то не выходил из головы этот юный наркоман из подземного гаража. Надо бы попытаться его найти, поспрашивать по приютам, в стокгольмской группе АН. Парень видел человека, который парковал машину Клингберга, мало того – о чем-то с ним говорил. И тот перепугал его до полусмерти.

И потом эта женщина из полиции. С чего бы ей понадобилось просматривать видеозаписи из гаража? Причем всего пару дней назад… Ведь Юлин сказал, что следствие закрыто через сутки после исчезновения Джоеля. Но, судя по всему, кто-то все же сомневался.

Что-то не склеивалось. Вообще вся история Клингберга не склеивалась. Что-то не так.

Прошел в гостиную, запустил стационарный компьютер – он пользовался им, когда было лень спускаться в офис. Вставил флешку.

Файл, который он скопировал у Клингберга, судя по всему, поврежден. Данни скачал программу ремонта архивированных файлов, и через несколько минут документ открылся. Каталог, названный «М.К.», содержал несколько защищенных от редактирования документов. «М.К». Те же инициалы, что на холщовом полотенце, переданном ему Ангелой.

Несколько сканированных фотографий. Семейный портрет, сделанный более полувека назад. Явно в тропиках. Мужчина, женщина и два мальчика. Еще два снимка. Те же люди, но в городе. На заднем плане – вывески на испанском. Патриарх семьи Густав с женой и двумя детьми. Младший – скорее всего, отец Джоеля.

И еще один документ, на этот раз в Word. Данни щелкнул правой кнопкой – записи сделаны за день до исчезновения Джоеля.

Кристофера похитили в июне 1970 года.

Маму и папу нашли мертвыми в сентябре 1979 года. Почему именно в усадьбе?

Мари Бенуа умерла в 1978 году. Как?

Судя по всему, Клингберг видел связь между этими событиями – исчезновением брата и смертью трех людей. Фотографии… на фотографиях его отец, дяди и дед с бабушкой. Очень старые снимки, сделаны почти наверняка в Доминиканской Республике. А кто такая Мари Бенуа? Член семьи? Если нет, то почему Клингберг упоминает ее наряду с ближайшими родственниками?

* * *

На следующее утро ровно в десять ноль-ноль, ни минутой раньше, ни минутой позже, Катц переступил порог головной конторы «Клингберг Алюминиум» в Васастане. Секретарша попросила его подождать в вестибюле. Помещение большое, но обставлено скромно, почти аскетически. Светло-серые стены, черное ковровое покрытие. Тихое жужжание кондиционера. Несколько газет на журнальном столике. Зато вид из окна просто величественный: на Ванадис-парк, Веннер-Грен центр и чуть подальше – залив Бруннсвик.

Он подошел к автомату на стене и налил в бумажную кружку кофе. Пока кофе остывал, позвонил Ангеле Клингберг, но она не отвечала – ни по домашнему, ни по мобильнику. Он ждал довольно долго, потом набрал номер Юлина. Рассказал вкратце, чем занимался, что накопал в подземном гараже, что кто-то из полиции тоже интересовался записью с камеры видеонаблюдения, хотя официально следствие прекращено. Юлин пообещал проверить и позвонить, как только хоть что-то узнает.

Под газетами лежала брошюра – рекламный проспект фирмы «Клингберг Алюминиум». Катц начал его листать, вполне машинально – до тех пор, пока не наткнулся на портрет основателя фирмы Густава Клингберга. Под фотографией коротко изложена история предприятия.

Густав родился в 1914 году в Доминиканской Республике. Старший сын в семье миссионеров. Поступил в Высшую техническую школу в Гаване, на факультет, готовивший горных инженеров. Закончив, вернулся на остров и начал свое дело.

За короткое время ему удалось сколотить приличное состояние. Сахарная промышленность, но главное – боксит. Вместе с американской горнодобывающей компанией он внедрил технологию облагораживания боксита для производства алюминия и огнеупорной керамики.

Дальше написано, что в начале сороковых годов основатель фирмы женился на Лизбет, дочери еще одного шведского миссионера, отцовского знакомого. В 1941 и 1942 году родились два мальчика-погодка, Понтус и Ян.

В начале пятидесятых семья переехала в Швецию – оказывается, по стратегическим соображениям. Так и написано: «семья переехала по стратегическим соображениям». Здесь Густав основал концерн «Клингберг Алюминиум» с управлением в Стокгольме. Предприятие закупало в Вест-Индии и Африке боксит и производило автомобильные диски, подшипники, детали фюзеляжей для самолетов, фасадные и крышные покрытия для строительства. Через несколько лет группа Клингберга контролировала целый конгломерат металлургических предприятий.

На последней странице брошюры семейный портрет, сделанный в конце шестидесятых. Наверняка задуман как демонстрация преемственности и добропорядочности концерна. На веранде дома в Юрхольмене стоят Густав Клингберг, его жена Лизбет, двое их взрослых детей и четверо внуков. Джоель совсем крошечный, в левом углу, рядом со своим старшим братом Кристофером, если верить тексту.

Катц уставился на фотографию, не веря своим глазам.

Кристофер был чернокожим!

Джоель никогда не рассказывал, что Кристофер не родной его брат, а усыновленный.

Впрочем, почему – мальчики были явно похожи, как будто среда и в самом деле влияет на внешность. Или дети умеют, как хамелеоны, менять свою внешность в зависимости от требований этой самой среды.

Катц отложил проспект. Телефонистка за стойкой положила трубку, посмотрела на Катца и неожиданно улыбнулась. Тут же явилась секретарша и попросила следовать за ней.

Понтус Клингберг держался просто и естественно, как будто ничего нормальнее и быть не могло – беседовать с совершенно посторонним человеком, который ни с того ни с сего задает вопросы по поводу исчезновения его племянника. Он принял Катца в огромной комнате для заседаний правления. Сидел в удобном кожаном кресле и рассказывал. Вид из окна был не менее восхитительным, чем в приемной.

– Мой отец был большим поклонником Акселя Веннер-Грена, – сказал он, проследив взгляд Катца. – Поэтому сразу решил, что его контора будет рядом с этим хвастливым недо-небоскребом. Аксель, кстати, тоже обожал Вест-Индию, как и отец. У него был дом на Барбадосе. Там он и жил во время войны. До сорок второго года, пока англичане не занесли его в черный список. Продавал немцам пушки «Буфорс»… И вообще Веннер-Грен был неравнодушен к нацистам. Я помню его с детства… Они с дедом часто обедали в ресторане в Стальместаргордене… всегда одно и то же. На закуску – картофельный салат с яйцами и анчоусами на ржаном хлебе, а на второе – жареная салака. Ели они свою салаку и обсуждали все подряд: цены на сырье, будущее «Электролюкса», клан Валленбергов… очень недолюбливали Валленбергов. Дед говорил, эти выскочки так и лезут во все дыры.

Он, не вставая, дотянулся до сервировочного столика, открыл бутылку минеральной воды, налил в стакан и протянул Катцу.

– Так что у вас, молодой человек? Ангела, значит, нашла вам работу… ее очень беспокоит, что муж исчез. Ее муж, мой племянник.

Катц принял стакан, устроился в кресле поудобнее, чтобы скрыть невольную робость, и тут же себя запрезирал. Впервые в жизни он встречался с миллиардером.

– Она не верит, что Джоель исчез добровольно, – сказал он излишне резко.

– Естественно… Когда люди без видимой причины исчезают, близкие волнуются. Не могу сказать, что за неурядицы были у них с Ангелой, не знаю… да по правде, и не хочу знать. Может, деньги? Так бывает, когда девушка выходит замуж за богатого… нет, не так. Вернее сказать, не за богатого, а из среды богаче, чем та, к которой она привыкла. Возникает некое неравенство… Но как бы там ни было, лояльность Джоеля фирме несомненна. Он скоро вернется.

– А вы можете предположить, где он находится?

– Откуда мне знать? Полиция считает, что в Дании… очень может быть. А может быть, в Стокгольме. Почти уверен, что найти его не так уж трудно. Сесть на телефон и обзвонить отели. Но я бы не стал этого делать. Надо уважать неприкосновенность личности. Наверняка у племянника есть причины, чтобы побыть одному.

Понтус Клингберг сплел ладони на затылке, откинулся в кресло и посмотрел на потолок. Серебристые волосы, двубортный костюм… до смешного ухоженные ногти, подметил Катц, когда его собеседник внезапно и резко опустил руки на колени. Миллиардеров он не видел, но тип этот был ему знаком. Человек, не привыкший к возражениям, готовый всегда и везде настоять на своем.

– Вы ничего не заметили необычного в его поведении?

– Нет-нет, все было как всегда. Business as usual. Интересное дело в Англии. Предприятие, которое нас давно интересует. Выпускают алюминиевые профили для мебели. Мажоритарный акционер готов продать свою долю, за разумную цену, естественно. Собственно, вечером я улетаю в Лондон на окончательные переговоры, и Джоель должен был лететь со мной. Вот это меня немного раздражает.

В кабинет неслышно вошла женщина лет двадцати пяти.

– Звонила младшая дочь господина генерального директора, – сообщила она деловым, но проникновенным голосом. Клингберг отечески улыбнулся и кивнул. Та исчезла.

– С ним и раньше такое бывало, – продолжил Понтус. – Когда Джоель жил с дедом, он вдруг ни с того ни с сего исчезал. Иногда на несколько недель. Снимал квартирку, запирался и читал книги. А потом опять появлялся, как будто так и быть должно. Вы, возможно, знаете, ему пришлось преодолеть немало психологических проблем в юности. Сначала похитили старшего брата, а через десять лет в один день стал полным сиротой… мой брат и его жена…

Понтус внезапно замолчал и опустил глаза. Некоторое время рассматривал руки на коленях, потом вдруг спросил:

– Он же написал Ангеле? Прощальное письмо или что-то в этом роде?

– Они поссорились в то утро.

– Позвольте предположить – по поводу детей? У них один повод для ссор… эта дискуссия, если ее можно так назвать, продолжается уже десять лет. Дело в том, что, если их брак распадется, без детей ее экономические перспективы выглядят не так уж радужно. Но я лично думаю, что Джоель в конце концов уступит. У меня, например, две дочери и четверо внуков. Дети – смысл жизни… так, по-моему, говорят.

Понтус Клингберг задумчиво посмотрел в окно, на деревья в весеннем цвету. Из невидимых динамиков лилась какая-то опера, очень тихо, и Клингберг слегка покачивался в такт музыке. Какая-то в нем есть слабинка, подумал Катц, он это не сразу заметил. Генеральному директору не так легко играть навязанную ему роль. Несоответствие формы и содержания.

– А полиция к вам обращалась по поводу исчезновения Джоеля?

– Очень коротко. Я рассказал все, что мне известно, и больше вопросов не было… А кто вы, собственно? Ангела сказала что-то невнятное… якобы вы с Джоелем вместе проходили военную службу…

Катц рассказал историю их знакомства, упомянул школу военных переводчиков. Не удержался и вспомнил, как реагировали курсанты, когда за Джоелем приезжал личный шофер.

– Катц? – Понтус терпеливо ждал, пока Данни закончит рассказ. – Еврейское происхождение… Не беспокойтесь, пожалуйста, у меня на этот счет никаких предрассудков нет. Многие мои деловые знакомые – евреи. Очень одаренный народ. Они хорошо знают, как зарабатывать деньги.

Значит, предрассудков у него нет… «Знают, как зарабатывать деньги» – предрассудок номер один. Ни его отца, учителя, ни деда, который шил сапоги в Вене и эмигрировал в Швецию с женой и пятнадцатилетним сыном перед началом войны, а потом, как только возникло государство Израиль, уехал туда… ни того, ни другого «богатыми евреями» назвать было никак нельзя. Катц привык. Ему приходилось много чего выслушивать, начиная с более или менее невинных, часто замаскированных под восхищение утверждений о некоем «особом деловом чутье» евреев и кончая глобальным озлоблением: оказывается, все евреи состоят в заговоре, заграбастали все деньги и исподтишка управляют миром. Катцу всегда хотелось спросить: а где моя доля?

Понтус Клингберг встал и снял с полки фотографию в изящной рамке: две улыбающиеся девочки на борту корабля. Рядом стоял еще один снимок: сам Понтус и те же девочки, но уже взрослые. На этот раз на яхте.

– Мои дочери, – пояснил Понтус, хотя все было ясно и без пояснений. – Эбба и Юлия. Первый снимок, когда они еще маленькие – круиз в Карибском море. А второй – в Сандхамне, в прошлом году. Мы каждый год участвуем в гонке «Вокруг Готланда». Скоро и их дети, мои внуки, тоже встанут под паруса… если хотите, могу показать фотографии. Семья Клингбергов не подкачала.

Он улыбнулся с гордостью, но тут же помрачнел.

– Я иногда думаю, что было бы, если бы похитили не Кристофера, а Эббу. Или Юлию… Сама мысль непереносима. Думаю, вы даже не догадываетесь, что мы пережили. Исчез семилетний мальчик, и о судьбе его до сих пор ничего не известно. Родители так и не смогли с этим примириться. Ян особенно. На него смотреть было больно. Единственное утешение – потеря хоть в какой-то степени вернула его в семью. Ян всю жизнь не ладил с Густавом, да и со мной тоже. А после пропажи Кристофера он стал нам ближе. Не то чтобы мы могли как-то облегчить его страдания… нет, это было не в наших силах. Он винил во всем себя. Оказывается, Ян выпил пару кружек пива перед тем, как забрал сына с детского праздника в Стадсхагене и пошел на эту станцию метро… И это не стихающее чувство вины… Он начал пить. Ирония судьбы – алкоголь стал причиной беды, и алкоголь же служил ему утешением. И не только для него – для них обоих. Самоубийство – логическое следствие их, к тому времени, я думаю, уже неизлечимого алкоголизма.

Понтус опять подошел к окну, вздохнул, сглотнул, как будто что-то застряло у него в глотке, и вернулся в кресло.

– И по большому счету, никто из нас по-настоящему не преодолел горя. Густав… на Густава было страшно смотреть. Сначала внук, потом сын.

Он замолчал, на этот раз надолго.

Катц подождал немного, не последует ли продолжение, и осторожно спросил.

– И никаких подозрений, что похищение Кристофера было спланировано, у вас не возникло? Или у полиции?

– Нет. Нелепая случайность, помрачение сознания. Эта женщина, кто бы она ни была, украла Кристофера импульсивно, ничего не планируя. Сорок лет прошло… Кристоферу было бы сейчас сорок девять. Недели не проходит, чтобы я о нем не думал. Особенно когда читаешь в газетах, что случилось с этой австрийской девочкой, Кампуш… или этот дьявол в человеческом образе, бельгиец… как его? Да, Дютруа… даже тошнота подступает. Тошнота и ненависть…

Понтус Клингберг посмотрел даже не на него а сквозь него на какую-то точку в пространстве и тряхнул головой, словно старался избавиться от наваждения.

– А разве Кристофер не усыновлен?

– В каком смысле?

– Он же темнокожий.

– А Джоель вам никогда не рассказывал про брата?

– Нет… то есть рассказывал, конечно, но не в деталях.

– Его бабушка была креолка. Но кровь… или, как теперь говорят, гены загадочным образом передались через поколение. То есть Ян, сын креолки, был совершенно белым, стопроцентный европеец, если не считать вьющиеся волосы. А летом обгорал еще сильнее нас. Это удивительно… Джоель тоже светлокожий… понять невозможно: наследственность, гены, хромосомы… Но вот у Кристофера проявилось. Это долгая история.

Понтус не смотрел на Катца. Он говорил почти без выражения, будто сам с собой, или выступал в роли медиума на спиритическом сеансе, а невидимый дух диктовал ему слова. Рассказал про своего деда Эйнара, спасшего жизнь пятнадцатилетней гаитянской девочке в дни так называемого Петрушечного геноцида. Эйнар удочерил ее, и она росла в семье как родная дочь. Звали ее Мария Бенуа. И Густав в нее влюбился. Вернее сказать, они оба влюбились. Но Густав женился на дочери миссионера, Лизбет, которая стала матерью Понтуса Клингберга, то есть моей. А вскоре и у Марии родился ребенок от Густава. Ян Клингберг.

– Отец был бизнесменом до мозга костей. У него были дела с Рамфисом Трухильо. Вы знаете, кто это? Сын диктатора Доминиканской Республики Рафаеля Трухильо, такой же психопат и эротоман, как и его отец. Отец вообще шагал по трупам, лишь бы добиться своего, никаких угрызений совести, но что касается Яна, все было по-человечески. Его безоговорочно приняли в семью, хотя от матери изолировали, и он с ней почти не встречался. Лизбет, моя мать, так и не примирилась с изменой отца, но когда мы переехали в Швецию, Ян поехал с нами, никаких сомнений на этот счет не возникало. Для Марии это был тяжелый удар. Но Густав, как всегда, настоял на своем. И о Марии он по-своему позаботился – каждый год переводил ей довольно значительные суммы. Тем более у нее к тому времени были и другие дети. Густав не был ее единственным любовником на всю жизнь. Она была очень красива…

Понтус Клингберг замолчал и поднялся с кресла, давая понять, что его ждут неотложные дела.

– А вот это, – спросил Катц и достал холщовые полотенца, переданные ему Ангелой. – Как вы думаете, имеет это какое-то отношение к истории вашей семьи?

Понтус посмотрел на полотенца. Лицо его ровным счетом ничего не выразило.

– А что это?

– Джоель получил их в посылке незадолго до своего исчезновения. Вам это ничего не говорит?

Понтус понимающе и даже печально кивнул.

– Нет… Жаль, что не могу вам ничем помочь.

Он подошел к двери и задержался, дожидаясь Катца.

– Извините… Я обещал дочери встретиться за ланчем.

Обнял Катца за талию и вывел в приемную. Почти нежно, будто это был не Катц, а его исчезнувший племянник.

* * *

Через час он уже сидел в отделе микрофильмов Королевской библиотеки в Хюмлегордене. Стояла особая, библиотечная тишина. В большом зале, кроме него, только двое, да еще библиотекарша, не отрывавшая глаз от компьютера.

Он был здесь не в первый раз – бегло посмотрел каталог и уверенно прошел к нужным полкам. Сдвинул две секции и добрался до картонных ящиков с микрофильмированными вечерними газетами «Экспрессен» и «Афтонбладет» – газетами, которые, если верить каталогу, больше всего писали о похищении Кристофера, внука Густава Клингберга.

Данни открыл первую коробку, достал упругий черный ролик, вставил в кассету диапроектора «Гидеон» и перемотал на восьмое июня, день вслед за похищением.

Шесть рубрик, но о похищении ни слова. Землетрясение в Перу, по предварительным данным, свыше тридцати тысяч погибших. Улоф Пальме с неофициальным визитом посетил Соединенные Штаты, выступал в национальном пресс-клубе в Вашингтоне.

Дальше. Спортивные новости, ряд статей о чемпионате мира по футболу в Мексике. Ли Хазлвуд в Стокгольме. Реклама сигарет. Он не видел рекламы табака с детства. «Я тоже перешел на „Принс“». Программы кинотеатров – «История любви», «Планета обезьян». О Кристофере ни слова.

И только в «Экспрессене» от пятнадцатого июня – первая поклевка: «На станции метро похищен мальчик».

Коротенькая заметка в самом низу страницы местных новостей, такое впечатление, что втиснули ее в последнюю минуту – заткнули пустое место. Из заметки понятно только, что событие произошло неделю назад на станции метро в Кристинеберге. Никаких имен.

И только еще через несколько дней новость становится заметной. Развороты с десятком снимков всей семьи Клингберг – и «Экспрессене», и в «Афтонбладете». Мальчик похищен женщиной, которая втерлась в доверие отцу. Предполагается похищение с целью шантажа, но эту версию опровергают и члены семьи, и полиция. И впервые опубликована фотография мальчика.

Снимок вырезан из его первой классной фотографии и из-за сильного увеличения не особенно резкий. Беззубый мальчонка улыбается в камеру. В тексте ни слова о цвете кожи, и это создает некую тайну, поскольку рядом помещены фотографии родителей и младшего брата.

Событие продолжали освещать еще недели две, с убывающим интересом, пока заметки о пропаже Кристофера вообще не исчезли с полос. Вся история стилизована под греческую трагедию: Немезида карает сильных мира сего. Ребенок объявлен в розыск, не только в Швеции, но и в соседних странах. Какие-то «сигналы от общественности» поступали, но, как оказалось, никуда не привели.

Значит, Понтус был тогда кронпринцем в династии Клингбергов, подумал Катц, тщательно рассовывая микрофильмы по местам. Ян, по-видимому, вообще ничего общего с циклопическим семейным предприятием не имел. Разве что символически – носил ту же фамилию. Получил педагогическое образование и к делам фирмы ни малейшего интереса не проявлял. Дитя своего времени… бизнес его совершенно не интересовал, он женился на женщине на два года старше его, Иоанне, с загадочной профессией: социоантрополог. Одевался в стиле пост-хиппи, из принципа ездил только коммунальным транспортом. Чудовищно богатый наследник, косящий под богему. Густав, естественно, всячески поддерживал сына экономически, в частности купил для них участок земли на Лидингё и собирался оплатить строительство роскошной виллы. Внуки не должны страдать из-за того, что их отец – разгильдяй. И тут произошла катастрофа.

Данни проголодался и спустился в ресторан библиотеки – картофельные оладьи со свининой и две чашки кофе. Мог бы выпить и три – кофе входит в стоимость ланча. Рядом за столиком говорили по-русски – сплетничали про какую-то красивую аспирантку по имени Анна, под которую подбивает клинья некий Юра Николаев. Катц порадовался, что легко воспринимает русскую разговорную речь, но заставил себя не прислушиваться. Нет… даже не заставил. Он вдруг перестал слышать почти невыносимый в этот час ресторанный гомон.

Допил кофе и позвонил Ангеле. Долгие гудки. Он присел за компьютер в вестибюле, ввел логин, пароль и открыл почту. Здесь Ангела и обнаружилась. Короткое послание: не может ли он зайти к ней на Шеппаргатан в восемь часов вечера. Надо встретиться, не могли бы вы подтвердить, что придете.

Он представил, как она, совершенно голая и совершенно… и совершенно совершенная, идет по своей огромной квартире и прикасается пальцами к книжным полкам, к вазам с цветами… постарался избавиться от видения, написал коротко «О’кей» и отправил на ее адрес.

Потом вновь поднялся в зал с микрофильмами, присел за компьютер с каталогами и в поисковом окне написал: Кристофер и Ян Клингберги.

Одна статья в еженедельнике «Смотри!» показалась интересной.

Через три минуты библиотекарша принесла журнал.

Большое интервью с Яном Клингбергом. Девять лет после трагедии. Фотография – на том самом перроне, где пропал его сын. Как отмечалось в статье, единственная причина, что он согласился на это интервью, – помочь другим, таким же, как он, людям, кого постигла подобная трагедия.

В интервью Ян рассказывал, что ему по-прежнему снится сын, и очень часто. Несколько раз в неделю. Всегда точно такой, как в тот день, – семилетний мальчик. Он навсегда остался семилетним. И всегда один и тот же сон: он уходит, держась за руку неизвестной женщины с внешностью жены фермера. Мальчик застыл навсегда в том июньском вечере, «как в янтаре», – так выразился Ян.

Дальше репортер написал вот что: «Годы для Яна шли очень медленно, а дни очень быстро». Что он имел в виду, выяснилось сразу, хотя все равно не совсем понятно: Ян сказал, что время уводит его все дальше от Кристофера, образ его медленно блекнет, хотя Ян делает все, чтобы удержать его в памяти. Он, например, уже не может вспомнить голос сына и постоянно упрекает себя за это.

Седьмого июня тысяча девятьсот семидесятого года жизнь его остановилась, писал далее репортер. И сейчас, когда приближается эта дата – начало лета, цветущие деревья, выпускники гимназий в белых фуражках, – все это невыносимо напоминает о Кристофере. Сейчас ему было бы шестнадцать.

И Яна удивляет, пишет далее журналист, что здесь, на этом самом страшном для него месте в мире, жизнь течет как ни в чем не бывало. Люди выходят из вагонов, садятся в вагоны… эта автобусная остановка, на которой они вышли после детского праздника в Стадсхагене, она на том же самом месте. И стенд с газетами. Непостижимо… отсюда видно лягушатник в Фредхелле, видно, как дети играют в воде, дети в возрасте Кристофера.

Преступление по-прежнему не раскрыто, сообщает журналист. Кристофер исчез бесследно. Ни письма с требованием выкупа, ни телефонных звонков. Ничего. Международный розыск – тоже ничего. Если бы Кристоферу удалось сбежать от похитителей, он бы наверняка дал о себе знать. И Ян постепенно примирился с мыслью – Кристофер мертв.

И как же удалось этой женщине, спрашивает журналист, как ей удалось уговорить мальчика сесть с ней в вагон метро, не дождавшись отца? Да еще в противоположном направлении?

Этот вопрос Ян задавал себе чуть не каждый день, с того самого дня. Состав мелькнул красными фонарями и уполз в сторону Альвика. Мальчик же должен был сопротивляться! Но, возможно, пассажиры посчитали, что она бабушка этого капризного мальчишки, а может быть, она даже и сказала – не обращайте внимания на внука, с ним иногда такое бывает. И где они вышли? На следующей станции? В Альвике? Он тогда в полной панике затолкал коляску в поезд и доехал до Альвика. Тело медленно холодело, как у мертвеца. Надежда… на что была надежда? Что похитительница не решилась ехать с ним дальше, отпустила?.. Но и на станции в Альвике он никого не нашел.

Что было дальше? У Яна остались очень сумбурные воспоминания, все было как в тумане. Газеты, допросы полиции, общегосударственный розыск, телефонные звонки – видели там-то и там-то, на следующий день кто-то уверен, что видел мальчика совершенно в другом месте… все это поддерживало надежду, но постепенно уходило в песок. Газеты постепенно перестали писать о событии. Судьба одного человека, даже ребенка, даже ребенка из очень богатой семьи, ничего не значит в потоке истории. Языки пламени надежды вспыхивали все реже и гасли один за другим, как в умирающем костре.

В Дании в то же лето нашли тело убитого мальчика, но это был не Кристофер. К тому времени они уже надеялись, что это Кристофер, что они смогут похоронить его и попытаться жить дальше. Еще через год какой-то сумасшедший взял на себя ответственность за похищение, утверждал, что это именно он похитил мальчика и убил, но место захоронения указать не смог. Яна переполняла ярость – этот человек опять дал им надежду, странную, вывернутую наизнанку, но все же надежду – и опять все пошло прахом.

Теперь, писал журналист, когда прошло уже почти десять лет, Ян осознал, что тело мальчика не будет найдено никогда. Но каждый день он не мог отделаться от мысли: что они с ним сделали? Они – потому что был уверен: это дело рук не одной этой тетки.

Журналист задал традиционный вопрос – не было ли попыток шантажа. Ведь всем известно, каким необозримым состоянием обладает семья Клингберг.

Нет. Таких попыток не было, уверенно отвечал Ян. В самые темные моменты он начинал думать о сексуальном преступлении. Он слышал, что есть такие люди. Педофилы, или как там их называют.

В последнем абзаце репортер писал, что Ян теперь посвятил всю свою жизнь младшему сыну, его будущему, его моральному и физическому благополучию. Трагедия, продолжал в непревзойденном по пошлости стиле журналист, помогла Яну Клингбергу осознать, что в жизни важно, а чем можно пренебречь.

Катц вернулся к началу статьи и внимательно рассмотрел фотографию. Конечно, по внешнему виду человека трудно сказать, посещают ли его суицидальные мысли, но почему-то казалось почти невероятным, что этого человека всего несколько месяцев спустя найдут в гараже в семейной усадьбе в Сёрмланде, где он и жена совершили двойное самоубийство. Отравились угарным газом.

* * *

Все как-то связано, думал Катц, сидя в машине. Джоель Клингберг за день до исчезновения получает по почте загадочные предметы. Полотенца… нельзя исключить, что странная посылка связана с похищением Кристофера.

Скажем так: кто-то позвонил Джоелю по телефону и сказал, что располагает информацией о его старшем брате. Кто? Тот, кто послал ему пакет с полотенцами? Мало того, Джоель, судя по всему, получил эту информацию, пока сидел за рулем, иначе почему он вдруг прервал все дела и поехал на Кунгсхольмен? На встречу с отправителем?

И где он с ним встретился? Торильдсплан? Стадсхаген, где Кристофер был на последнем в своей жизни детском празднике?

Катц посмотрел на карту с GPS, присланную Юлином. Совершенно очевидно: Джоель передвигался тем же маршрутом, что и Кристофер, перед тем как его похитили. Через Стадсхаген и к станции метро «Кристинеберг». Никаких сомнений – все было спланировано, одним человеком или несколькими… неизвестно, были ли помощники у этой женщины. Скорее всего, были. Или она сама была помощницей, пешкой в этой игре. Они следили за Яном с детьми, а потом им помог случай.

Джоель остановился у станции метро, где похитили Кристофера, и поехал дальше, через мост. Новая остановка: у станции метро «Альвик». Там, где его отец в панике выскочил из метро и начал расспрашивать служителя, не видел ли тот женщину с мальчиком. А маленький Джоель сидел в коляске. И, наверное, кричал. Страх родителей мгновенно передается детям.

А потом человек, который звонил ему, а может, к этому времени он уже был с ним в машине, попросил остановиться у теннисного стадиона. Конечно же, никакой связи с тем, что Катц живет поблизости. Случайность. Зато прямая связь с похищением Кристофера. Как и дальнейшие поездки в тот день, три недели назад.

Катц повторял маршрут Джоеля: теперь он направлялся в промышленный район и пытался припомнить, что за погода была в тот день. Тут и припоминать нечего – весь апрель стояла чуть не минусовая температура. Природа била один рекорд холода за другим. Чуть не каждый день – новый рекорд. Он попытался представить приятное тепло в «лексусе» Клингберга, запах кожаных сидений, мысли Джоеля, несвязные, панические, – и все это спрятано под непроницаемой скорлупой крупного бизнесмена средних лет, каким он стал теперь… и с кем же он ехал? Кто это?

Данни проехал по Маргретлундсвеген, мимо только что выстроенного трамвайного моста в Сольну. Здесь уцелели мелкие мастерские, которые он помнил с незапамятных времен: жестянщики, маляры, автомеханики. Старые кирпичные строения тридцатых годов с асбоцементными пристройками… они росли как грибы до конца шестидесятых, а потом район остановился в развитии и стал понемногу деградировать.

Катц остановился в том же месте, что и Клингберг: проверил по распечатанной схеме – и выключил мотор. Разворотный круг. Рядом – нарезанные на крошечные, десять на десять метров, квадратики земли для любителей огородничать. Каждому по сотке.

Джоель остановился у теннисного стадиона, потом здесь. Еще раз посмотрел на схему. Да, именно здесь.

Или он ошибся? Может быть, речь и в самом деле идет о вымогательстве? Джоель остановился, чтобы передать кому-то деньги… или заплатить за полученную информацию.

Слева от него – невысокий лесистый холм, справа – вдающийся в море мыс. Подальше – небольшая верфь и стоянка яхт и катеров.

Или все это натяжка… Хорошее, красивое место, навевает покой и умиротворение… что еще нужно мужчине, поссорившемуся с красивой женой? Вот Джоель сюда и приехал.

Катц опять вставил ключ в замок зажигания, завел машину и поехал назад.

Если Клингберг и в самом деле исчез, вдруг пришло ему в голову, и если он не вернется, то на этой ветви генеалогического древа не осталось ни сучка. Детей нет, а брата давным-давно похитили.

Какая-то связь есть… похищение Кристофера и смерть его родителей через девять лет. Скажем так: Джоеля заманили в ловушку. Пообещали свести с человеком, что-то знающим. Тот ли это человек, что был с ним в машине, а потом поставил ее в подземный гараж у вокзала? Потому что на видеозаписи в гараже был не Джоель, в этом Катц был уверен почти стопроцентно. А Джоель по дороге куда-то исчез.

В шесть вечера, не успел Катц вылезти из душа, позвонил Рикард Юлин.

– Погоди с вопросами… для начала вот что: я взял на себя смелость познакомиться поближе с твоим работодателем. Из чистого любопытства. Ангела Клингберг, похоже, аферистка. Или была, по крайней мере.

Катц надел халат и прошел в кухню.

– Понтус тоже намекал на что-то в этом роде, – сказал он. – Но он, похоже, ее недолюбливает.

– Она, вообще-то, из приличной семьи. Из Юрхольмена, это многое говорит. Но! – Катц мысленно увидел поднятый указательный палец. – Но не все так просто. У отца была приличная аудиторская фирма, однако он обанкротился. Серьезные финансовые проблемы… в общем, семья была вынуждена переехать из роскошной виллы в Стоксунде в съемную трешку в Тэбю. Классовое понижение… перешли в более низкую категорию.

– Что ты хочешь сказать?

– Выводы будешь делать сам, – хохотнул Юлин. – Но, во всяком случае, в криминальном регистре она фигурирует. Ей присудили штраф – она облапошила бойфренда на приличную сумму.

Катц посмотрел на часы. Еще почти два часа до встречи с Ангелой. Взял яблоко, поискал фруктовый нож и не нашел. Взял обычный и, прижимая плечом трубку к уху, аккуратно разделил яблоко на дольки.

– Когда?

– Ей тогда было восемнадцать. Парень учился с ней в лундсбергской школе-интернате. Она, кстати, школу не закончила – у родителей средств не хватило. Во всем призналась. Сказала, деньги ей были нужны на одежду… видимо, непросто поменять определенный уровень жизни, к которому она привыкла.

– Восемнадцать лет… Ребенок фактически. И это вовсе не значит, что через двадцать лет она решила похищать людей. Собственного мужа, в частности.

– Она уже была замужем. Тоже за мультимиллионером, французом. Правда, всего год. После развода пыталась выжать из него какие-то немыслимые суммы, но не сработало. Муж попался не дурак – все предусмотрел. Естественно, мелким шрифтом в брачном договоре… Без мелкого шрифта не было бы крупного бизнеса, – сформулировал Юлин и сам засмеялся удачной шутке.

Где-то в квартире залаяла собака. Юлин прикрикнул на детей.

– Извини, – сказал он. – Мы взяли собаку, и дети совершенно ошалели. Русская сторожевая. Овчарка. Мы на фирме подумываем начать их импортировать. Свирепая псина, и нельзя сказать, чтобы особенно уж чадолюбивая. Я пока держу ее в клетке в гараже, а дети требуют, чтобы собаку выпустили – им охота ее погладить. Далеко не блестящая идея… Что-то они там с ней вытворяют, так что я в любой момент могу положить трубку и бежать их спасать… Делай что хочешь, Катц, но детей на старости лет не заводи.

– Не буду, – засмеялся Данни. – А ты узнал, что я тебя просил? Насчет женщины из полиции, которая интересовалась видеозаписями в подземном гараже?

– С этим вообще что-то странное… У меня неплохие контакты в полиции, но никто ничего не знает.

– Может, какой-то другой отдел параллельно занимается этим делом? – предположил Катц.

– Не думаю… было бы известно. Может, какой-то энтузиаст, копает в нерабочее время. На свой страх и риск. Если она вообще из полиции.

– А откуда же еще?

– Меня не спрашивай. Не знаю. И еще, Катц…

– Да?

– У них ведь детей нет, у Клингберга с женой?

– Нет.

– Значит, она – единственная наследница. А парень стоит не меньше двухсот миллионов. А в перспективе – намного больше.

– Ангела – не тот типаж, который занимается такими делами.

– Откуда тебе знать, какой она типаж?

– А зачем тогда она наняла меня? Почему бы не оставить все как есть? Ведь все, включая полицию, уверены, что он исчез по доброй воле.

– Ну, почему… а может, она хочет заранее обеспечить алиби? Причем полное алиби… представь, в один прекрасный день Клингберга находят мертвым, кто будет ее подозревать? Она не поверила полиции, наняла частного, так сказать, детектива… а разве ты детектив, Катц?

Снова послышался душераздирающий, с визгом собачий лай.

– Должен кончать. – Юлин вздохнул. – Пойду, пока дети не сделали какую-нибудь глупость. Собака у меня временно. Сегодня вечером придет кинолог, проведем все тесты.

– А можешь сделать последнее одолжение, Рикард?

– Какое?

– Проверить архивы уголовки. Похищение Кристофера Клингберга в 1970 году. Я хотел бы узнать о странных находках на месте похищения. Какая-то пробка от шампанского…

– Звучит диковато. А в чем дело?

– Сам пока не знаю. Но проверить-то можешь?

– О’кей, посмотрим, что смогу накопать.

– Спасибо. Тогда созвонимся.

– Пока, Даня! – неожиданно сказал Юлин по-русски.

– Пока, – тоже по-русски ответил Катц.

* * *

Юлин посеял семена подозрений, но взойти им было не суждено. Потому что то, что произошло на Шеппаргатан, полностью изменило правила игры.

После разговора с Юлином он опять позвонил Ангеле, но безрезультатно – трубку никто не брал.

Катц решил прийти на час раньше назначенного времени. Нет дома – значит нет, можно подождать. Разговор предстоял долгий и неприятный – ему надо было раз и навсегда избавиться от мысли, что она если и не организатор, то в какой-то степени причастна к исчезновению мужа.

Код на двери он помнил еще с того раза.

Вошел в лифт. Пока старинный лифт медленно полз вверх, из головы не выходил Ян Клингберг. Данни представил панику, когда тот осознал, что доверил сына совершенно чужой женщине, когда не увидел мальчика на перроне, когда до него дошло, что случилось. Катца даже затошнило слегка. Он прислушался к скрипу тросов и вдруг совершенно ясно почувствовал: что-то не так.

Что-то не так.

Он вышел из лифта и вздрогнул – чугунная решетка открыта, дверь в квартиру распахнута настежь.

– Ангела! – крикнул Катц и пошел по узкому коридору, как он предположил в тот раз, для прислуги.

В столовой опрокинута мебель. Страх ледяной змеей сдавил живот. В спальне простыни сброшены на пол. Двери везде настежь, словно приглашают его посмотреть на то, что ему совершенно не хочется видеть.

На лестнице – пятна крови. Полосы крови на стене. Явно оставлены окровавленными пальцами.

И абсолютная тишина. Его собственное дыхание показалось ему неправдоподобно громким, будто усиленным десятком репродукторов. На лбу выступил холодный пот. Услышал чей-то придушенный стон, похожий на кошачье мяуканье, и тут же сообразил, что застонал он сам.

Несколько секунд, пока он взбегал по лестнице, показались ему вечностью.

Из панорамного окна в кабинете Клингберга льется абрикосовый предвечерний свет. Компьютер включен на слайд-шоу из семейного альбома. На большинстве фотографий Ангела и Джоель. В отпуске, на прогулке, за столом. Едят раков. Звучит негромкая барочная музыка.

И здесь кровь. Темно-красный след на дубовом паркете, будто кто-то обмакнул тряпку в краску и волок ее по полу. Оказывается, в кабинете есть еще одна дверь. Тогда он ее не заметил, но сейчас она тоже распахнута настежь.

Катц вошел, и у него потемнело в глазах.

Тело лежало в совершенно противоестественной позе, у живых таких не бывает. В руке мобильник, точно она хотела позвонить кому-то и сказать последнее прости.

Его чуть не вырвало. Рефлекс был настолько силен, что он с трудом удержался, зажал рот рукой. Вся шея изгрызена, изорвана чудовищными укусами… красное уродливое ожерелье, как много лет назад у Эвы Дальман. Ее горло рвали зубами с нечеловеческой яростью. Такое мог сделать только сумасшедший. Или ослепший от ненависти психопат.

А это что? Мужской свитер… Он узнал его. Это его, Данни Катца, свитер валяется на полу… Чертовщина какая-то.

Нижняя часть тела оголена. Волосы на лобке взлохмачены. Из груди торчит нож, и этот нож ему тоже знаком. Это его кухонный нож.

Вот так она и умерла. Как животное на бойне. Точный удар ножом в сердце.

Никогда не проверял корзину с грязным бельем в ванной. Никогда не проверял ящик с кухонными принадлежностями.

Он, мало что соображая, опустился на колени рядом с трупом. Посмотрел на дисплей зажатого в руке мобильника. Пропущенные звонки… семь штук. Все с его телефона. Последний – полчаса назад.

Осмотрелся. По стенам книжные полки; значит, в этой комнате что-то вроде семейной библиотеки. Наверняка в квартире еще полно принадлежащих ему вещей. Кто-то принес их сюда специально, и наверняка они валяются где-то еще. Хотели показать, что Катц здесь как дома. Может, даже в спальне на первом этаже…

Куртка «Песец» в подземном гараже – только теперь он сообразил, что это не «такая же», а его куртка. Неизвестный был в его куртке.

Катц вышел, пятясь, в кабинет Клингберга и здесь уже не смог удержать позыв – его вырвало прямо на пол.

И что теперь делать? Отпечатки его пальцев повсюду, на компьютере, на письменном столе, на ручках дверей, перилах лестницы, на чугунной решетке в холле, в «лексусе»… этот чертов «лексус» наверняка так и стоит там, в гараже.

Он пошевелил мышкой – ее Hotmail выведен на отдельную иконку. Последние мейлы – она просит его прийти, и его короткий ответ. О’кей. Полузнакомым людям так не отвечают. Вполне можно предположить, что у него с Ангелой близкие отношения. Ближе некуда… Он ведь чуть не переселился к ней со своими шмотками.

За окном послышался вой полицейских сирен. Он огляделся – скоро все это будет оцеплено лентами и опечатано. Место преступления. Убийства. Надо бы дождаться патрульных, попытаться объяснить, как и что произошло, но он прекрасно понимал, что никто ему не поверит. Слишком уж хорошо все инсценировано – любая мелочь указывает, что убийца именно он.

Сирены были уже совсем близко, скорее всего, несколько машин.

Он сбежал по лестнице и закрыл чугунную решетку. Три замка, из верхнего торчит ключ. Сама впустила убийцу?

Сирены внезапно, как по команде, замолчали. Возможно, полицейские уже в подъезде.

Трясущимися руками он запер все три замка. Закрыл и входную дверь, повернул вертушку и задвинул засов. Сколько им понадобится, чтобы разрезать решетку и взломать дверь? Четверть часа? Двадцать минут?

Опять взбежал по лестнице и рванулся к стеклянной двери на террасу. Слава богу, открыта. Вылетел на свежий воздух и глубоко вдохнул. Здесь ничем не пахло, исчез этот мерзкий сладковатый запах медленно сворачивающейся крови, подернутой блестящей пленкой, как неумело приготовленный соус. Исчез и запах, который его будет еще долго преследовать: запах смертельного ужаса жертвы перед убийцей.

Пол террасы немного опущен, но если встать на перила, можно попробовать… Он так и сделал: встал на широкие дубовые перила, зацепился за желоб, подтянулся и выбрался на крышу. Чайки постарались – черепица покрыта многолетним слоем помета. Шесть этажей до земли, и скат намного круче, чем ему представлялось. Катц боялся высоты, всю жизнь он боялся высоты, мало того – с возрастом стало хуже. У него сильно закружилась голова.

Закрыл глаза и понял, что не в состоянии сдвинуться с места. Его парализовал страх.

Заставил себя посмотреть. В пяти метрах направо была металлическая лестница к дымовой трубе.

Данни потрогал ногой невысокий, сантиметров семь-восемь, снегозащитный барьер – достаточно ли крепок? Почему-то, когда он лез на крышу, об этом не думал. Раскинул руки и медленно двинулся вперед, не отводя глаз от грязной черепицы. Только не смотреть вниз. Только не смотреть вниз. Осталось три метра. Два. Пути назад нет. Прижался животом к терракотовой волне черепицы и сделал последний шаг.

Судорожно вцепился в ржавую железную лестницу и перевел дыхание. Поднялся наверх. Сел верхом на конек и посмотрел вниз. На противоположной стороне улицы стоят патрульный бело-голубой «сааб» и микроавтобус с затемненными окнами. Группа захвата. Коммандос, как их называют. Уже начали собираться любопытные. Он начал ползком передвигаться по коньку, прижимая ноги к скатам. Метрах в пятнадцати увидел то, что искал: мансардное окно. Крыша над окном была почти горизонтальной. Он спустился на нее, протянул руку и попытался открыть окно. К счастью, не заперто.

Ногами вперед пролез на чердак. А через пять минут вышел через соседний подъезд и пошел прочь, не оглядываясь, но и не прибавляя шаг. Свернул на улицу, где припарковал машину.

Здесь его никто видеть не мог.

* * *

И сколько же у него времени? Час, не больше. Скорее всего, они его вычислят даже быстрее. Такого не должно случиться. И все же случилось.

Головная боль стала невыносимой. В глазах маячили темно-фиолетовые и ярко-желтые пятна, они переливались друг в друга и смешивались, как акварельные краски на мокрой бумаге. В груди странно покалывало, глотка горела. Он свернул на Якобсгатан, нащупывая правой рукой бутылку с водой в бардачке; у него есть привычка возить с собой воду, но в этот раз воды не было. Ущипнул себя за руку, чтобы вернуться к реальности, чтобы почувствовать что-то иное, кроме оглушительной головной боли и отчаяния. Сумерки сгущались, покрытое тучами сизое небо постепенно становилось темно-лиловым. Начали зажигаться фонари. Пошел дождь, но и дождь был странный. Не такой, как всегда. Под дворником, оказывается, бумажка – парковочный штраф, но он заметил ее, только когда включил дворники и бумажку сдуло встречным ветром, – он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как она порхает между идущими сзади машинами.

Внезапно подступило рыдание. Сначала какая-то колика в желудке, потом спазм в горле. Он по-звериному всхлипнул, и глаза наполнились слезами.

Повернул на Васагатан. Знакомый мир воспринимался, как короткие абсурдные телеграммы. Рестораны Happy hour, такси сомнительного происхождения, русские и африканские проститутки. У входа в 7-eleven стоит на полусогнутых какой-то наркоман. Прислонился к витрине, и вид у него такой, будто вот-вот заснет… но это не так. Героин не обладает снотворным действием, то, что со стороны кажется сонливостью, на самом деле предельная сосредоточенность, путешествие в собственном внутреннем мире… ему вдруг очень захотелось вколоть героин, даже холодный пот прошиб, но от одной мысли стало еще страшней: вот уже много лет он не прикасался к наркотикам. Только во сне.

Красный свет на Норра Банторгет. Он заставил себя успокоить дыхание. В зеркало увидел, как бомж переходит улицу с коляской из супермаркета, грозя свободной рукой водителям машин. В коляске, судя по всему, все его имущество. Наркоман у 7-eleven медленно сполз вниз, как растаявший снеговик.

Как он ни старался избавиться от наваждения, перед глазами все время было тело Ангелы. Это даже не убийство. Женщину забили, как корову на бойне, и бросили.

Он попытался хоть как-то объяснить происшедшее, но ничего не вышло.

Каждая мелкая деталь, даже изодранная зубами шея – все указывало на него.

Он переехал по мосту на Кунгсхольмен и двинулся по Флемингсгатан по направлению к Фридхемсплану.

Ну хорошо… а если он расскажет всю правду, расскажет, где был сегодня и что делал, почему они ему не поверят? Вполне можно поверить.

Но он прекрасно знал, что никакой надежды на это нет. Его упекут, и скорее всего, в закрытую психушку.

Он выехал на Дроттнингхольмсвеген. Мозг постепенно заработал, картины и символы начали выстраиваться по законам привычной ему шпионской грамматики. Теперь он знал, что делать. Вернее, знал, с чего начать.

Он припарковал машину в двухстах метрах от дома и пошел пешком. В подъезде темно. И все тихо – ни сирен, ни полицейских машин.

На всякий случай обогнул дом. В окне первого этажа стоит сосед и рассматривает рекламный листок.

Катц не стал возвращаться к подъезду – прошел через подвал и взбежал на второй этаж.

Ноги по-прежнему дрожали, его опять начало тошнить.

За несколько минут он собрал все необходимое: сумка с кое-какой одеждой, карманный фонарик, старый мобильник с зарядным устройством.

Запер за собой дверь и спустился в свой так называемый офис. Не зажигая света, вытащил из ящика молоток, пассатижи и отвертку. Выглянул в окно: на улице по-прежнему спокойно – никаких машин, редкие прохожие. Только сейчас наступила обычная реакция: он мгновенно вспотел и с отвращением почувствовал, как пот из-под мышек стекает по телу.

Открыл сейф, взял один из двух жестких дисков, ноутбук, паспорт и затолкал в сумку. Пять тысяч крон в конверте – в карман куртки. Огляделся в темноте – как будто бы все.

Вышел на улицу и быстро пошел к ближайшей парковке.

Сразу попался на глаза старый серебристо-серый «форд-сьерра». Дрожащими руками всунул отвертку между резиновой прокладкой и боковым стеклом и слегка нажал. Стекло опустилось на три-четыре сантиметра. Все, как раньше. Он вспомнил Йорму Хедлунда. Просунул в щель руки, изо всех сил надавил, опустил стекло, преодолевая сопротивление стеклоподъемника, и поднял шпенек замка.

По тротуару шел мужчина с собакой на поводке. Катц дождался, пока он скроется из виду, и быстро нырнул на водительское место. Сунул отвертку в замок и пристукнул молотком.

Эта модель замка – смех один. Только «сааб-900» еще легче угнать. Палочкой от мороженого можно завести.

Именно так говорил Йорма двадцать пять лет назад, когда угнать машину было для них обычным делом.

Он взялся за баранку и изо всех сил потянул на себя, пока не услышал характерный щелчок – замок руля выскочил из зацепления.

И повернул пассатижами отвертку. Мотор послушно взвыл. Он выжал сцепление и включил скорость.

В этот момент появилась первая патрульная машина. Он видел, как водитель притормозил и вгляделся в номера на «сьерре», прежде чем свернуть на его улицу. Данни ехал не торопясь, ни на километр не превышая скорость. Встретил еще два полицейских патруля – они направлялись туда же. К его дому. Мотор «сьерры» урчал, как сытый кот.

* * *

Вилла Юлина в Бромме. Буквально в паре километров от квартиры Катца, но это был совершенно иной мир. Дела у Capitol Security Group в последние годы шли хорошо. Настолько хорошо, что Юлин оставил ведомственную квартиру Министерства обороны и купил шикарную виллу на триста квадратных метров с видом на Меларен. Участок огражден трехметровой стеной, мало того – Юлин установил ворота с какой-то сверхсовременной системой безопасности.

Катц оставил машину на той стороне улицы, которая была потемней, подошел к калитке и позвонил. Послышался собачий лай. Прошло не меньше минуты, пока Юлин ответил.

– Это Катц. Мне нужна помощь.

Свою историю он рассказывал не меньше часа, и никак не мог унять дрожь в руках, особенно когда описывал картину, увиденную на Шеппаргатан. Рассказал одним духом и замолчал, глядя в окно.

– И что ты собираешься делать? – спокойно спросил Юлин.

– Не знаю.

– Думаю, самое лучшее позвонить в полицию и сказать, что ты тут, у меня. Они приедут, отвезут тебя в отдел и допросят. Расскажешь всю правду. Если хочешь, я поеду с тобой. Могу позвонить адвокату фирмы, он возьмется за твое дело.

– Да, наверное… только попозже. До этого мне надо кое-что разузнать.

– Разузнать? – Юлин покачал головой и горестно пожал плечами.

– Есть свидетель. Паренек. Он видел, кто парковал «лексус» Клингберга. Я хочу его найти.

– Это безумие, – вздохнул Юлин. – Звони в полицию.

– А если все обстоит именно так, как я предполагаю?

– Заговор? Ты все себе навоображал. Это шок. Бывает… Как на Балканах – видишь убитых, целые деревни вырезаны, и что-то с тобой происходит. Что только не лезет в голову…

– Там мой нож.

– Положим, все кухонные ножи выглядят одинаково.

– Поверь мне, инсценировано безукоризненно. Волосы, ДНК, моя одежда. Орудие убийства.

– Послушай… послушай меня внимательно. Они точно установят время убийства, и ты сможешь доказать, что тебя в это время в квартире не было.

– Не было? А откуда ты знаешь, что меня там не было? Мои отпечатки повсюду – на компьютере, на решетке безопасности – у них там она, как в банке… на перилах – везде. В их машине тоже.

Юлин опять вздохнул и встал. Катц внезапно обратил внимание, как тихо в доме.

– Мне надо уходить? Я разбудил детей?

– Детей нет. Пару часов назад уехали с женой в Сконе… почти сразу после нашего разговора. Вернутся через неделю. У нас там старая дачка – знаешь, такой бревенчатый сруб, как у викингов. Приехал бы как-нибудь.

– А что с собакой?

– С овчаркой? Ты разве не слышал, когда пришел? Она в гараже. Совершенно невозможный зверь. Мы отошлем ее обратно в Москву.

Юлин открыл застекленный шкаф, достал два пузатых бокала, налил коньяк и один протянул Катцу. Данни отрицательно помотал головой.

– Не понимаю… Кто бы за этим ни стоял, зачем весь этот спектакль? Куда проще было бы устроить автокатастрофу.

– Мой совет, Катц, – звони в полицию.

– А ты, кстати, узнал, о чем я тебя просил? Помнишь? Насчет похищения его брата?

– Нет, к сожалению… не успел. Ты видишь какую-то связь?

– Клингберг напал на след. Начал увязывать одно с другим… похищение мальчика и странную смерть родителей девять лет спустя. Официально признано самоубийством, но у него были какие-то причины сомневаться. Он либо встречался, либо по телефону… но он был в контакте с человеком, которому известно и то и другое – и обстоятельства похищения, и обстоятельства гибели родителей. Но что-то не склеилось… или его заманили в ловушку.

– Боже мой, Катц… это же домыслы… и довольно дикие домыслы.

– Я ясно чувствую, что это так. Даже уверен.

Он встал и подошел к окну. В заливе темнела вода с редкими дорожками от фонарей, на той стороне в окнах кое-где горел уютный мерцающий свет. Он было успокоился немного, но огромная стеариново-бледная луна наполняла ночь такой тонкой и безысходной печалью, что у него защемило в груди.

– Можешь сделать одолжение? Распечатай фотографию Клингберга из Сети.

Юлин молча кивнул и вышел в соседнюю комнату. Через две минуты послышалось характерное жужжание принтера, и Юлин вернулся со снимком – тем самым, что Катц уже видел на сайте, с ежегодного собрания акционеров.

– Значит, твой старый боевой товарищ… невероятно.

Катц рассеянно кивнул – он попытался ухватить за хвост мелькнувшую мысль, попытался сформулировать, и тут же потерял след. Правильно сказал кто-то из великих: мысль умирает, как только начинает примерять одежды слова.

– Я исчезаю на некоторое время. Пожалуйста, никому не рассказывай, что я у тебя был.

– А если мне понадобится тебя найти?

– Не найдешь, если я сам не захочу.

Часть вторая

Дети совершенно сошли с катушек – после школы в понедельник они всегда немного не в себе, а тут еще провели выходные с Улой и Эрикой. Те занимались своим недавно появившимся на свет младенцем, и до старших детей Улы им дела не было. Арвид и Лиза выпадали из семейного созвездия, и они это чувствовали. Она пыталась объяснить их переживания Уле, но безрезультатно. Не лезь в мою жизнь, сказал он. Вот и все.

Эва никак не могла сообразить, почему все так сложилось. Не она одна в разводе. Скорее всего, это связано с ее рабочим графиком в самом начале. Она тогда была дежурным прокурором и возвращалась домой после дежурств только утром в понедельник. С тех пор так и повелось, хотя уже несколько лет, как она получила нормальную должность в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. Попыталась изменить что-то, договориться, чтобы забирать детей в пятницу, как обычно делают разведенные родители, но Ула не захотел. Его все устраивает.

Она услышала детские голоса еще из-за двери. Арвид верещал что-то по поводу пропавшего бакугана – она так и не могла понять, что это за штуки: странные фигурки, которые можно свернуть в шарик. Эти бакуганы, похоже, занимали непостижимое, но в высшей степени важное место в душе пятилетнего мальчика. А Лиза во весь голос пела какую-то детскую песенку и не могла остановиться.

Ула рычал в тамбуре. Видно, они ему порядком надоели – торопился к ее приходу одеть детей и, как только она откроет дверь, поскорее выпроводить. Только не вступать с ней в разговоры. Подтолкнуть детей и захлопнуть за ними дверь – как можно агрессивней.

Подонок. Но дети его любят. Им нужен отец, и она не имеет права лишить их права его видеть.

В подъезде сильно пахло кухонным чадом. Халтурное строительство начала восьмидесятых, но место неплохое – дом воткнут между статными зданиями ар-нуво на Рингвеген. Когда Ула через два месяца после развода съехался с Эрикой, он, естественно, постарался выбрать жилье как можно дальше от их старой квартиры на Санкт-Эриксплане. Крупный специалист по части строить ей козни. Ей иногда казалось, что он строит козни даже во сне.

Эва посмотрела на табличку над почтовой щелью. Вестин. Она оставила себе эту фамилию, потому что девичья раздражала ее еще больше. Невероятно, что они так долго выносили друг друга. И в этом только ее заслуга. Она тщательно скрывала, кто она есть, ей и в самом деле хотелось стать частью его буржуазного существования. Но в конце концов он разглядел что-то за тщательно продуманным фасадом, разглядел ее слабости, с которыми не смог и не захотел мириться.

Она подняла руку, чтобы позвонить, но засомневалась. Голос Эрики – она визгливо крикнула что-то Лизе: заткнись, мол, кончай выть, маленькому надо спать. А почему бы тебе самой не заткнуться, сука? Адвокат… как и Ула. Они познакомились на работе. Роман начался наверняка задолго до того, как Эва с ним развелась.

Критически посмотрела на свое отражение в зеркале на площадке. Не сказать, чтоб приодета… наоборот. Скорее недоодета. Даже не то, что принято называть «для каждого дня». Кроссовки – потертые, но не специально, а от старости. Джинсы. Куртка с капюшоном неопределенно-серого цвета. Ей сорок два, но молодые парни все еще на нее оглядываются. Сама не понимает почему. Что их привлекает? Никогда не считала себя красавицей. И это вовсе не выражение женского комплекса неполноценности – нет, просто ощущение собственной неотразимости не входило в выстроенную ею для себя картину существования.

Лампа дневного света на потолке неожиданно мигнула несколько раз и опять загорелась ровным светом. Она провела рукой по шарфу. Почти забытый жест. Еще с тех времен, когда рубцы были заметны. Эва постоянно прикрывала их шейным платком или шарфиком, пока за дело не взялись пластические хирурги. Теперь рубцов нет, а привычка трогать шею осталась. Память, откуда она взялась в этом мире. И память о тех, теперь уже смутных, но иногда выплывающих постыдными картинками временах. Даже не постыдными, а… в общем, лучше бы их не было. Она никогда и никому не рассказывала о них. Даже Уле. У каждого есть воспоминания, от которых передергивает. Но что было – то было.

Набрала в грудь воздуха и нажала кнопку – и услышала, как дети в восторге завизжали: «Мама!» Дверь открылась, и они вывалились ей навстречу, как два веселых медвежонка. Сначала Лиза, в кожаной курточке, купленной ей на день рождения в позапрошлом году. Куртка давно тесна, но она упорно отказывалась с ней расстаться. И Арвид. Артист, притворяется, что насупился, хотя она прекрасно знает, как он рад ее видеть.

– Привет, мои дорогие.

– Мама, почему так поздно? Уже девятый час!

– Простите, милые, такой трудный день на работе…

– А какого черта ты не позвонила?

Ула, как всегда, в боевой стойке. Его агрессивный тон прозвучал нелепым диссонансом в этой куча-мала теплых детских телец и поцелуев. Но она не даст себя спровоцировать.

– Я звонила. Было все время занято. А ты разве не получил сообщение?

Он протянул ей детские рюкзаки.

– Расписание Лизиных футбольных тренировок изменилось, – мрачно произнес Ула. – Теперь по четвергам.

– Ты же знаешь, что у меня четверги заняты. А что, не было вариантов? Другая группа или что-то в этом роде?

– В мои обязанности не входит следить за твоим графиком. А Лизе хотелось бы продолжать в этой группе, у нее там полно друзей. Так что либо меняй свое расписание, либо подкладывай Лизе свинью.

Не попадаться в ловушку. Не начинать спорить.

– О’кей, что-нибудь придумаем. Ну что, дети? Готовы? Машина у подъезда.

– Ты опять неправильно припарковалась, мама? Тебе опять прилепят штраф, как в тот раз.

– Обязательно прилепят. Если вы не поторопитесь.

– Ну, мама… придет полицейский, а ты скажешь, что тоже работаешь в полиции, и они ничего тебе не сделают.

– Нет, Арвид, – сказала Лиза учительским голосом. – Те, кто лепят штрафы, не работают в полиции. Это такие специальные надзиратели. Лапп-Лизы[4].

Поодаль в холле стоит Эрика с младенцем на руках. На десять лет моложе. Откуда-то из провинции, Вермланд, что ли… Делает карьеру в той же адвокатской конторе, что и Ула.

– Мам, мы завтра должны прийти в садик со своими игрушками. Я хотел взять зеленого бакугана и никак не найду. И папа не нашел.

– Он у тебя дома, малыш, лежит на постели. Ты его забыл взять.

Такое облегчение мелькнуло в глазах мальчика, такая чистая, незамутненная радость, что у нее навернулись слезы на глаза.

– Что еще, Ула? Уроки?

– У Лизы в рюкзаке записка. Завтра у них весь день прогулка на свежем воздухе.

– Тоже мог бы сообщить пораньше.

– А ты, значит, вообще ни за что не отвечаешь? Трудно заглянуть на школьный сайт?

Злобный взгляд – и тут же отеческая улыбка.

– А обнять вас можно, ребятки, пока вы не ушли?

Только удержаться, не врезать в физиономию, не расквасить его мерзкий нос, не раскроить красивую нижнюю губу, которой он так гордится. Дети важнее.

Пока он преувеличенно долго обнимал детей, она закусила губу и постаралась заставить себя думать о чем-то другом.

Джоель Клингберг.

Сообщил о его исчезновении молодой следователь – он раньше работал в отделе экономических преступлений и знал, что она занимается кое-какими делами «Клингберг Алюминиум». Несколько месяцев назад поступило заявление от уволенного (несправедливо, как тот считал) сотрудника фирмы. Речь шла о переводе в пятьдесят миллионов крон. Одна из дочерних фирм КА перевела эти пятьдесят миллионов какому-то безымянному адресату, ни словом не упомянув о крупном трансфере в отчетности. Она только начала заниматься этой историей, потом отложила – возникли другие срочные дела. И тут внезапно услышала, что жена Джоеля Клингберга обратилась в полицию – муж исчез.

Следствие тут же прикрыли – все указывало, что Клингберг не исчез, а скрылся, так сказать, «по собственному желанию». Но любопытство заставило ее копать дальше – в свободное время, без всякого служебного поручения. Всю неделю, пока дети были у Улы, она практически не уходила из офиса. Просмотрела небогатый материал, собранный по заявлению уволенного сотрудника, поразилась невезучести семьи миллиардеров – одна трагедия за другой. Даже спустилась в подземный гараж, где Клингберг парковал машину, и попросила показать видеоматериалы.

Ничего сверхъестественного она не нашла, а может, и не стремилась найти. Простое любопытство плюс свободные вечера – все равно делать особенно нечего.

Ула, наконец, кончил обниматься с детьми, и они вышли на площадку. Заверещал служебный мобильник. Лиза успела первой подбежать к лифту, и Арвид отчаянно кричал, что теперь его очередь нажимать кнопку вызова. Она левой рукой выудила телефон из кармана, а правой растаскивала готовых подраться детей.

Странно – Даниельссон, тот самый следователь, который рассказал ей про исчезновение Клингберга. Он, конечно, положил на нее глаз. Но просто так звонить не станет.

– Извини, это по делу, – пробормотала она, поймав скептический взгляд Улы.

Прижала трубку к уху и слушала, поглядывая на детей, нетерпеливо ждущих у лифта. Им хочется поскорее домой, на Турсгатан, к своим игрушкам, к своим постелькам, в свою квартиру, где нет конкуренции со стороны полугодовалого младенца и где новая жена отца, в лучшем случае, не обращает на них внимания.

– О’кей, – сказала она, – поняла. Жена Клингберга… Давай еще раз… есть подозреваемый, розыск объявлен. Кто-то из близких?

– Нет. Посторонний.

– Имя знаешь?

– Да…

Так скажи!

– Данни Катц.

– Повтори…

– Данни Катц. Переводчик. Живет в Транеберге.

Подошел лифт. Дети опять ссорились: теперь не могли договориться, кому нажимать кнопку в кабине. Дверь в квартиру уже закрыта, Ула не озаботился даже попрощаться. Она нажала кнопку отбоя и присела на корточки.

– Вот что, ребятки. Случилась очень серьезная вещь. Сегодня вам опять придется переночевать у отца.

– Почему? Я хочу домой! У меня там бакуган!

– Сегодня не получится… Мне нужно срочно сделать одно дело. Рано утром за вами приеду. Можете завтра остаться дома, если хотите, ни в школу, ни в садик не ходить.

Запах кухонного чада исчез, теперь откуда-то запахло кофе. Никакой изоляции. Сколько развелось жуликов среди строителей… Можно поставить тысячу спенн, что Ула с Эрикой купили этот контракт по-черному.

Но вот кофе… она много бы отдала сейчас за чашку кофе, горячего бульона – чего угодно, лишь бы согреться, лишь бы не ощущать ледяной холод, лишь бы унять озноб.

Дети обреченно пошли к двери. Эве было очень не по себе, она души не чаяла в малышах. Лиза, девочка… не дай бог, ей придется когда-нибудь испытать то, что испытала в детстве ее мать. Не дай бог ей жить так, как жила она когда-то, в постоянном страхе и ожидании смерти. Этого она не вынесет.

Катц. Йорма Хедлунд. Далекие времена, когда она оказалась на самом дне, хотя была еще совсем ребенком. Всю жизнь старалась вытравить эту память, работала как сумасшедшая, лишь бы не оглядываться назад… и вот теперь жизнь возвращает ее к точке отсчета.

* * *

На Центральном вокзале, как всегда, не протолкнуться. Люди отсидели свое в конторах, кто-то работал сверхурочно, и теперь торопятся в рестораны, пока еще не все забито. Здесь же, в кассовом зале, кучкуются подростки из пригородов. Люди. Хорошо. В такой толпе можно передвигаться относительно незаметно.

Он оставил угнанную «сьерру» на фабричной парковке на берегу залива в Альвике. Пользоваться ей сейчас опасно, да она ему и не нужна. Может быть, когда-нибудь понадобится, если ее до того времени не найдут.

Небольшой запас времени есть, но очень небольшой.

Он не помнил, когда был здесь в последний раз. Очевидно, провели большую реконструкцию. Общественный туалет стал похож на приемную министра: фигурно отшлифованные матовые стекла в дверях, дубовые панели на стенах. Похожие на гигантские грибы колонны в кассовом зале обрели жидкокристаллические экраны, беспрерывной чередой показывающие рекламу.

Он двигался в толпе, все время настороже, присматривался к малейшим движениям. Потоки людей накатывали, как волны в океане, спускались и поднимались на эскалаторах, конца им не было – пополнялись из бесконечных запасников огромного города. Агентов в штатском, по всей видимости, нет – на эти дела глаз у него, слава богу, наметан.

Прошел через турникет. Группа туристов стоит у пропускных автоматов и пытается понять, как они работают. Два нарика подпирают рекламную витрину «Оленса» – в ожидании Годо… И тут он наверняка не ошибается: типичные движения, осанка, тоскливый взгляд – кривая пошла вниз. Он и сам когда-то здесь околачивался, именно у этой витрины, ждал вечно запаздывающего дилера.

«Кикс», как ни странно, на том же месте, что и был. Магазинчик, где проститутки с Мальмшильнадсгатан покупали дешевую губную помаду: готовились к вечерней смене.

Еще пара наркоманов, группа худых и мрачных косовских албанцев, женщина с изрытым рубцами от угрей лицом долго смотрит в карманное зеркальце – изучает собственный макияж.

Данни достал из куртки фотографию – паренек из подземного гаража. Он был совершенно уверен, что находится в его ревире, иначе что ему делать там, в гараже, в двух шагах отсюда?

Он направился к нарикам у витрины. Те смотрели на него безразлично… Нет, не совсем безразлично. Один из них, смутно знакомый, посмотрел налево и сделал Катцу еле заметный знак.

Данни остановился. По эскалатору с Дроттнигсгатан спускалась стайка подростков, а за ними – два шпика.

Катц попятился. Отошел на несколько метров и втиснулся в поток пассажиров.

Подошедший поезд как раз выплюнул новую лавину, и людская масса поволокла его к эскалатору.

Уже объявили розыск? С портретами и прочими атрибутами, согласно инструкции?

Наркоманы внезапно исчезли. Данни не заметил, когда именно, – их просто нигде не было. Почувствовали, что назревает облава, – и испарились. Он посмотрел на эскалатор с другого входа, от «Оленса». Еще трое в штатском. Их ни с кем не спутаешь – двое мужчин и женщина в спортивном костюме.

Катц попятился и, расталкивая людей, сдвинулся на правую сторону эскалатора. На него ворчали, кто-то даже толкнул, и он чуть не упал. Оглянулся – полицейские исчезли. Нет, вон спина. Этот пошел на Платтан[5].

Значит, охотятся не за ним. Пока, по крайней мере.

Через пять минут клюнуло. Вокзал – настоящий притон, и как с этим ни борись, все постоянно возвращается на круги своя. Наркоманы и проститутки, как муравьи, – их гонят, выкуривают, устраивают облавы, но толку никакого: полиция исчезает, и все идет по-старому.

Он увидел ту самую женщину с карманным зеркальцем. Проститутка, понял Катц, подойдя поближе. Работает на улице, а сюда пришла ради необходимых гигиенических процедур. К тому же оказалась намного моложе, чем ему показалось поначалу.

Она сразу узнала паренька на снимке – знаю, сказала она, но не видела уже около месяца. Бомж. Зимой жил в доме призрения на Фридхемсплане, она тоже там ночевала, но его выгнали – принес с собой наркоту. Он такой… нелюдимый, гуляет сам по себе.

Она посмотрела на снимок еще раз.

– Юнас… – Голос расхлябанный, неустойчивый, тоже, видно, сидит на игле. – Его все называют Юнас. Сам понимаешь, никто не знает… может, его зовут и по-другому. У парня не все шарики на месте, к тому же он почти глухой. Даже социалка с ним не справляется. На него находит. Никогда не знаешь, чего ждать. У него, говорят, СПИД.

– А у кого покупает?

– А вот этого я не знаю.

– А где он ошивается, когда не в ночлежке?

– Здесь где-то. – Она пожала плечами. – Поищи на Платтан. Еще говорили, в каком-то брошенном доме за городом. Или спит в туннелях. Я же сказала – с людьми у него не получается.

– Какие туннели?

– Клара-туннель. Как крыса, ей-богу…

Она опять достала зеркальце и начала румянить восковые щеки. Грубые поры на коже… он внезапно увидел шрамы от залеченных угрей, как через лупу, словно когда-то ей выстрелили в лицо из дробовика… Морщины в углах рта и глаз – выглядит лет на двадцать старше, чем на самом деле.

Уже за полночь Катц вошел в туннель к Центральному мосту. Выбрал вход с Ваттугатан. Движения почти не было. Кратчайший путь – через погост церкви Святой Клары, мимо часовенки, где община днем раздавала бесплатную похлебку для бездомных. Вход в туннель забран железной решетчатой дверью, но она всегда открыта на случай экстренной эвакуации.

Холодный свет ламп дневного света освещает серую бетонную трубу. Под потолком с тихим ворчанием медленно, почти незаметно вращаются мощные вентиляторы. С правой стороны нечто вроде узкого тротуара – его используют рабочие для текущего ремонта.

Из-за поворота вынырнул автомобиль. Ослепил светом фар. Водитель, очевидно, увидел его и сменил полосу движения – подальше от греха. В пятидесяти метрах на стене – желтый плакатик с черными буквами: телефон экстренного вызова. И стрелка. Катц прибавил шаг.

Ангела. Понять невозможно. Только что они встречались, она разговаривала с ним, а теперь ее нет. Нет границы между жизнью и смертью. Может быть, и есть. Человек долго болеет, сегодня он еще жив, а завтра приходит понимание – нет, я уже не жив. Я мертв. Может быть. Но не в этом случае. В этом случае границы нет, и оттого еще более непостижимо.

Он дошел до первой телефонной ниши – неглубокая, примерно метр на два. Там никого не было. Голая лампочка на потолке – обычная лампа накаливания. Бомжи выкручивают эти лампы из патрона, когда спят. На полу валяется окровавленный тампон, а прямо под телефоном – смятая пивная банка.

Прошло сразу несколько машин с шумом, многократно усиленным эхом пустой пятиметровой бетонной трубы. В тридцати метрах – еще одна ниша, но там темно. Он зажег бессознательно захваченный в квартире карманный фонарик. Пожилой дядька спит в спальном мешке на матрасе из гофрированного упаковочного картона. У ног – пластиковый пакет со всем его имуществом.

Здесь тоже есть лестница к выходу, только он не мог сообразить куда. На ступеньке стоит туристский примус. В картонном ящике рядом – несколько банок с консервами, пластмассовые стаканы, ложки и вилки.

Данни ошибся – бомж не спал. Не успел он к нему приблизиться, тот сел и посмотрел на него вопросительно.

– Чего тебе? – Голос усталый и бесцветный, как будто ответ его совершенно не интересовал, а спросил он просто так, из вежливости.

Катц показал ему фотографию.

– А… глухой. Зачем он тебе?

– Нужен. Очень нужен.

– Ты что, снют?

– Нет.

– А нет, так обосрись.

Он снова лег, пошарил рукой по цементному полу, нашел шарф и аккуратно расправил на лице. Катц сжал в кулаке замахрившийся край шарфа и изо всех сил дернул.

– Погаси свой мудацкий фонарь, черт бы тебя побрал!

Бомж опять сел и злобно уставился на Катца. Только сейчас Данни заметил, что на ступеньке стоит еще один картонный короб с черным полиэтиленовым мешком для мусора.

– Когда ты его видел в последний раз?

– Недели две назад, – неохотно сказал старик. – Он обычно спит в самом начале туннеля. Но там все время лампа горит. Давно уже… Наверно, перебрался куда-то.

– Куда?

– В метро… один кореш говорил. Между Хёторьет и Родмансгатан есть хорошие норки. Ты бы видел его, когда он уколется… Скорчится, забьется в свою дыру и двое суток не встает. Гадит под себя… вонь на весь туннель. И никто не поможет… а ведь он совсем еще пацан! Но сейчас, говорят, в завязке. Я его встретил в Централе с неделю назад – как огурчик. Кто-то ему все-таки помогает.

Длинный монолог отнял у старика все силы, и он снова улегся на свой картонный матрас.

– Он не в себе маленько, – добавил бомж сипло. – Его в детстве так колошматили, что он оглох напрочь. Так говорят. Не знаю, может, и правда… Да отвяжись ты…

Только сейчас Катц почувствовал запах и понял, для чего служит черный пакет в коробке. Погасил лампу и вышел из туннеля тем же путем, что и вошел.

Теперь он ясно чувствовал – надо спешить. Петля затягивается все туже. Он перешел дорогу у гаража отеля «Шератон» и свернул на Геркулесгатан. Совсем рядом еще кипела ночная жизнь, а этот квартал словно вымер – какие-то конторы и единственный магазин с польскими и венгерскими деликатесами. Он проголодался, но с едой можно подождать. Все равно магазин закрыт.

Перешел Дроттнингсгатан и направился к Брункенбергской площади, миновал серую гранитную громаду Государственного банка. Дальше, дальше… на Мальмшильнадсгатан.

Две проститутки патрулировали тротуары – одна с одной стороны улицы, вторая – с другой. Полицейских, слава богу, не видно.

Квартал еле освещен, будто ему, кварталу, есть что прятать. И в самом деле есть. Поперечные улицы – туда легко улизнуть в случае чего, сбежать по лестнице на любую из улиц первого уровня.

Он пересек Уксторьет, мост через Кунгсгатан и мгновенно окунулся в давно прошедшую жизнь. Вспомнил, как прятал порошок в сервисных лючках уличных фонарей, пакетики из-под почтовых марок находили место в пучках кабелей, подходящих к распределительным шкафам; вспомнил, как угодил в драку, как его взяли за хранение наркотиков под этим самым мостом через Кунгсгатан, как везли в больницу, когда кто-то ни с того ни с сего вообразил, что он может умереть от передозировки в общественном туалете в видеосалоне US Video.

А там, чуть ближе к Биргер Ярлгатан, он промышлял грабежами. Но это было совсем давно, когда ему и Йорме едва стукнуло шестнадцать. Они специально перлись сюда на электричке из пригорода, чтобы обчистить пьяных богачей, возвращающихся из ресторанов. Деньги, часы – все годилось. Люди вроде Клингберга от этого не обеднеют. К ним было странное отношение – амбивалентное, хотя в то время он и не подозревал, что существует такое мудреное слово. Они презирали богачей – и мучительно им завидовали… Их перепуганные физиономии, когда Йорма проводил охотничьим ножом в трех сантиметрах от сонной артерии. Один парень, к их восторгу, даже наложил в штаны.

Около ресторана «КГБ» Данни свернул налево и спустился по лестнице на улицу Улофа Пальме. Немного прошел вперед и опять свернул, теперь направо, на тихую улочку Лунтмакаргатан, параллельную Свеавеген, пока не дошел до станции метро «Родмансгатан».

Посмотрел на часы. Без пяти час. Скоро подойдет последний поезд. Сонный дежурный проштамповал билет, и он сбежал на перрон. Тут никого не было, если не считать прилипших друг к другу парня с девушкой на скамейке. Девушка непрерывно икала и каждый раз при этом довольно улыбалась. Икнет – и улыбнется.

Катц вызвал лифт, дождался, пока он остановится, и на всякий случай придержал дверь.

Наконец подошел поезд. Из него вышел один-единственный пассажир и пошел к противоположному выходу. Юная пара нетвердым шагом потянулась к вагону. Катц приоткрыл немного дверь лифта и присел на корточки, чтобы его не увидел машинист, – тот, как всегда, вышел из кабины, удостовериться, все ли в порядке. Двери с сосущим гидравлическим звуком закрылись, легкий скрежет преодолевающих стартовое сопротивление колес, и состав исчез в направлении Уденплана.

Неправдоподобная тишина, какой никогда не бывает пятью метрами выше, на поверхности земли.

Он выждал несколько минут. Слушал, как наверху возится контролер – гремит ключами, закрывает свою будку на ночь. Наконец на перроне погасло освещение.

Он покинул свое убежище.

Еще раз прислушался – ни звука. Спрыгнул на полотно, под подошвами захрустел гравий. Впереди него плясал конус света от фонарика. Он прошел дальше. В стене туннеля обнаружилось отверстие – что-то вроде горизонтальной выработки в шахте, длинный и узкий проход, чуть больше метра высотой. Он сообразил, что это сообщение с соседним туннелем, по которому поезда идут в обратном направлении. Зачем, так и не понял. Тоже для эвакуации? Он заглянул – на стенах кое-где висят фонари. Никого.

Краем глаза Данни заметил движение и рефлекторно обернулся – по шпалам бежала крыса. Промелькнула и исчезла. И опять наступила давящая, вибрирующая тишина. Метро. Кишечник мегаполиса. На потолке туннеля, как драгоценные камни, поблескивали капли конденсата. Иногда они бесшумно падали на полотно.

Он залез в полуосвещенный ход, двинулся вперед и вдруг задел шеей что-то мягкое. Рюкзак. Он не заметил его раньше. Рюкзак, очевидно, сполз с узкой полки на стене.

Он привстал на колени и заглянул за горизонтальную перегородку. Там шла толстая труба водяного отопления. Данни зажег фонарь, и на него глянули смертельно испуганные мальчишечьи глаза.

Мальчик выбрался из своего убежища и присел на корточки рядом с ним.

Очень мал для своего возраста. Давно не мытые, сальные волосы свисают на глаза. Грязная одежда. Пахнет потом и еще чем-то неопределенно кислым.

– Это ведь ты Юнас, да?

Тот затравленно оглянулся и уставился на губы Данни.

– Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Ты понимаешь меня? Может, говорить помедленнее?

Ничего не выражающие, блуждающие глаза. Но это не от героина. Паренек, судя по всему, чист.

– Ты слышишь, что я тебе говорю?

За ухом – слуховой аппарат, похожий на впившееся намертво огромное насекомое. Указательный палец забинтован, на повязке – свернувшаяся кровь. Может, женщина в Централе и права насчет СПИДа.

– Мне нужна твоя помощь… Надо опознать одного человека.

На этот раз он уловил мелкие движения зрачков. Мальчик пытался читать по губам, и глаза его стали осмысленными.

– Как ты меня нашел?

Странный голос, без интонаций. Так говорят только те, кто себя не слышит.

– Это неважно. Мне нужно опознать одного типа. И потом я оставлю тебя в покое.

Катц вытащил распечатки с видеокамеры в гараже. На одной был мальчик, на другой – загадочный человек в куртке с капюшоном. Снят сзади, лица не видно.

– Помнишь его? Ты разговаривал с ним в подъезде подземного гаража. Примерно три недели назад. И он тебя чем-то напугал.

Мальчик, не отводя взгляд от снимков, пробормотал что-то невразумительное.

– Я чист, – неожиданно сказал он. – Я завязал.

– Знаю.

– Не мог больше. Домой хочу. Дома…

Опять тот же голос, без интонаций, как у робота. Но диалект все равно угадывается. Откуда-то он с юга. Сконе, может быть.

Паренек не закончил предложения и посмотрел пустыми водянистыми глазами на Катца.

– Это тот человек, с которым ты говорил в гараже? – Он вынул портрет Джоеля, распечатанный на принтере Юлина. Мальчик не сразу, но вздрогнул, будто в эту самую секунду к нему пришло понимание чего-то важного.

– Нет. Не тот.

– Ты уверен?

– Уверен.

– А тот как выглядел?

Глаза мальчика опять начали блуждать.

– Ты его знаешь?

– Нет.

– О чем вы говорили?

– Не помню.

– Думаю, ты столкнулся с ним в дверях, с этим человеком. Может, ты извинился, а может, и нет… скорее всего, извинился, потому что он тебе чем-то пригрозил. Иначе с чего бы тебе пугаться…

– Может быть.

– Значит, ты видел его лицо?

Паренек нащупал «молнию» на рюкзаке. Руки в следах от уколов. Но свежих нет, значит, не врет, что завязал. И он как-то собрался, взгляд прояснился.

– Мне надо идти, – прошептал он.

– Подумай как следует. Тебе еще что-то про него известно?

– Нет!

– Мне надо знать. Как он выглядит, сколько примерно лет… молодой, старый?

Послышался металлический лязг. Сервисный состав. И тут же забегали тени на полотне. Крысы. Должно быть, у них гнездо поблизости.

Поезд прогрохотал мимо.

Он повернулся к мальчику. У того в руках был скальпель, и он быстро и угрожающе поднес его к шее Катца.

– Ты… ты останешься, – пробормотал он. – А мне надо идти.

Катц не шевелился, смотрел мальчику в лицо. Лезвие в сантиметре от сонной артерии.

Мальчик развернулся, не отводя своего оружия от шеи Катца, свободной рукой захватил рюкзак, попятился и исчез в темноте.

* * *

Двое суток он прятался в крошечном домике на одном из участков в огородной колонии в Тантолунден. Домик стоял на отшибе, им давно никто не пользовался. Замок взломать труда не составило, но надо быть очень осторожным – никто не должен его видеть. Выходил только в темноте, шел через парк на Хорнстулль, покупал продукты в 7-eleven, надвинув капюшон и избегая смотреть кому-то в глаза. Купил новую симку для телефона.

Везде расклеены разыскные листовки с его портретом. Спутать невозможно – это он, Данни Катц, и в то же время не он. Двойник, укравший его личность.

Он подключил ноутбук к телефону – единственный способ выйти в Сеть – и вздрогнул. Какой поисковик ни откроешь – его портрет. Данни Катц. Сорок четыре года, живет в Бромме. Разыскивается. Вероятный убийца и похититель. Похитил Джоеля Клингберга и убил его жену.

Даже странно. Как они могли так быстро накопать про него почти все: о его криминальном прошлом, о работе военным переводчиком, о наркотиках, о жизни под мостом…

В одной из вечерних газет он с удивлением увидел фотографию визитной карточки, которую дал Ангеле; красным карандашом репортера обведены сердце и цветок на обороте. И подпись: «Убийца признается в любви».

Нашлось и письмо с просьбой о деньгах, написанное им Джоелю пятнадцать лет назад. Удивительно – сохранилось в семейном архиве Клингбергов. Оказывается, уже тогда, писал репортер, у Клингберга были основания испугаться и заявить в полицию.

Заявление в полицию? Джоель написал заявление в полицию? Еще удивительнее: ни Ангела, ни Понтус Клингберг не обмолвились даже словом.

Вообще, он узнал о себе много нового. Например, что на военной службе они с Клингбергом были лучшими друзьями, но пути их разошлись после ссоры. Он, Данни Катц, с завистью наблюдал за карьерой Джоеля в мире бизнеса, звонил ему и писал угрожающие письма с требованием денег. Версия следователей заключалась вот в чем: Катц похитил Джоеля, связался с его женой, якобы предложил помощь в поиске пропавшего, а потом убил обоих.

Некий пожелавший остаться неизвестным свидетель сообщал, что Ангела якобы говорила подруге, что подозревает Катца в похищении Джоеля.

Этого не может быть! Впрочем, кто знает – может, она и вправду начала его подозревать.

Фотографий убитой не было, но убийство описывалось в деталях: ей вонзили нож в сердце, до этого душили. Причем с такой яростью, что вывихнули подъязычную кость. И укусы. Это изорванное зубами горло… следствие установило, что эти повреждения нанесены уже после наступления смерти.

Выкопали, естественно, дело на Груббхольмене двадцативосьмилетней давности. Если судить по газетам, облик Даниеля Катца сложился окончательно: садист, психопат и серийный убийца.

Отпечатки пальцев – и в квартире, и в машине. Его кухонный нож «сабатье». Его волосы, найденные в спальне, в кухне, в лужах крови на полу. Кто их туда пристроил? Наверняка тот же, кто побывал у него в квартире. Нашлась и куртка «Песец», в контейнере для строительного мусора около Центрального вокзала. Кто-то позвонил. В одной из вечерних газет фотоснимок: следователь демонстрирует корреспонденту его, Данни, куртку. Куртку, украденную у него из кладовки в подвале. Эта куртка – теперь он не сомневался, не такая же, а именно его куртка – была на неизвестном, который парковал «лексус» Джоеля.

Он выключил компьютер и чуть приоткрыл занавеску. Ни в одной из хижин свет не горел, на той стороне канала привычно мерцали огоньки. Шел моросящий дождь. Он очень устал, и его не покидало ощущение безнадежности. Ангела в нелепой позе на полу в квартире на Шеппаргатан – картинка точно прилипла к сетчатке.

От жалости к себе выступили слезы.

А если это и вправду он?

Невозможно? Почему невозможно… Помрачение сознания, вспомнил он термин. Разве не то же самое было тогда с Эвой Дальман? Полный блэк-аут, мир почернел и исчез, а когда сознание вернулось…

Ангела открыла дверь кому-то, кого ждала. А ждала она Катца, они договорились о встрече.

Ну, нет. Он доверял своей памяти. Это был не он.

Издалека донесся вой сирены. Сердце мгновенно забилось, хотя он прекрасно знал, что это мчащаяся в Южный госпиталь «скорая помощь».

Где-то уныло, с равными, как по метроному, промежутками, мяукала кошка. Пьяные голоса – мимо шла группа крепко поддавших юнцов.

Он инстинктивно понимал – долго здесь оставаться нельзя. Рано или поздно его найдут.

Йорма. Он давно уже не слышал о нем… неважно. Надо разыскать Йорму.

* * *

Они не виделись с конца нулевых. Тогда Йорма в очередной раз загремел в тюрьму за соучастие в вооруженном грабеже и только что освободился. Встретились в кафе в «Галерее» и обрадовались, как дети. С Йормой так всегда: могли годами не видеться, а встречались так, будто расстались вчера. Братья по оружию, подумал тогда Катц, это на всю жизнь, неважно, какое оружие и за что сражались. Он разглядывал угольно-черную челку и крепкие, сжатые в кулаки руки, годные на что угодно – в зависимости от обстоятельств. Построить дом, к примеру. Или защитить свою честь. Или, ко всеобщему удивлению, играть на рояле. Их дружба была настолько безоговорочной и безусловной, что напоминала скорее братскую любовь.

Знакомы они были с детства. Когда Катца после смерти родителей поместили в детский дом, Йорма был уже там. Его поместили туда насильно, согласно параграфу третьему соответствующего уложения. В глазах социальных служб – безнадежный случай. Но еврейский мальчик-сирота видел в нем себя самого. Оба темноволосые, смуглые, они отличались от окружения. А то, что Йорма играл на фортепиано, противоречило всем неписаным законам, как если бы на свалке ни с того ни с сего выросли королевские орхидеи.

В кафе Йорма, захлебываясь, рассказывал, что собирается переезжать в Таиланд. Какой-то его старый друг открыл там собственное дело, в Районге, в двух часах езды от Бангкока, и пригласил Йорму как компаньона. Они построят там многоквартирный отель, что-то вроде кооператива для богатых тайцев. Йорма будет присматривать за местными рабочими, играть на рояле в баре… и, конечно, контролировать разборки, когда нужно. Он уже подкопил деньжат, есть что вложить в дело. Припрятал награбленное, догадался Катц.

Поэтому он даже не рассчитывал отыскать Йорму, и очень удивился, когда нашел его в «Эниро»[6], по новому адресу в Мидсоммаркрансен. Номера телефона не было, а вот адрес был. А Катц и не собирался ему звонить.

Вечером он открыл дверь подъезда на Теллусборгвеген. Перед этим с полчаса бродил вокруг, присматривался. Как будто бы все спокойно. Полиция, очевидно, не докопалась. А как докопаться, если они вместе не засветились ни в одном деле, и к тому же десятилетиями не виделись?

Из-за двери на первом этаже доносились звуки пианино. Georgia in my mind. Йорма обожал старые песни Хоуги Кармайкла. Катц позвонил, и музыка в ту же секунду оборвалась.

А в следующее мгновение Йорма стоял перед ним, огромный, мускулистый, с тюремной татуировкой на руках и тонкой нотной брошюрой в руке. Не говоря ни слова, посторонился и пропустил Катца в квартиру.

Несколько часов Катц объяснял, что произошло, – начиная со звонка Ангелы Клингберг. Рассказал о мальчишке в метро, о человеке в куртке «Песец», который поставил в гараж машину Джоеля Клингберга, о таинственном файле, который он извлек из компьютера Джоеля – тот как-то связывал похищение его старшего брата с гибелью родителей. Рассказал, что его квартиру вскрывали, об украденной из подвала куртке несколько месяцев назад, о странных полотенцах, полученных Клингбергом по почте накануне исчезновения. Передал, как мог, беседу с Понтусом Клингбергом. И, пока рассказывал, стараясь не упускать малейшей детали, все больше и больше понимал, что пазл не сложен даже на четверть, что элементов не хватает и неизвестно, где их искать.

– Профи, – заключил Йорма, поворачиваясь туда-сюда на вращающемся рояльном стуле. – Кто бы за этим ни стоял… они знают, что делают.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты и сам сечешь поляну не хуже меня… здесь много чего нужно, чтобы все срослось. Ресурсы нужны. И бабки, и извилины.

Катц рассеянно смотрел по сторонам, словно рассчитывая найти в квартире Йормы недостающие элементы пазла. Картины на стенах – творчество Йормы в тюрьме. Полная абстракция, но сочетания красок на удивление живописны. Пианино, мебель… Нет, спасительная ниточка, за которую можно было бы потянуть и распутать это хичкоковское наваждение, не находилась.

– И ведь кто-то знает, что меня осудили за похожее преступление…

– …и неплохо этим знанием пользуется, – закончил за него Йорма. – Ни на кого и не подумаешь. Всем известно, что Данни Катц регулярно перегрызает горло своим девушкам… Увидит горло – и сразу грызть. Кто-то очень хочет тебя посадить, – сказал он после паузы. – Согласен? Согласен… И этот кто-то не в одиночестве. Для такого дела нужно несколько человек.

– Но почему?

– Чтобы самим гулять на свободе, естественно… А может, еще какая причина. Это ты себя спроси.

Катц по негласному соглашению никогда не спрашивал, чем занимается Йорма. В годы, когда он неуклонно катился к собственной гибели, они потеряли всякий контакт. Йорма пытался ему помочь, но Катц не хотел, чтобы ему помогали. И все равно они не упускали друг друга из виду. Катц знал, что Йорма так и продолжает работать на разные криминальные группировки – байкеры, финны из старых западных пригородов. Рэкет, отмывание денег, даже ограбления инкассаторов. В мире Йормы у людей были все основания вредить друг другу… но не в том мире, в котором жил Катц. Или считал, что живет.

– Может, мне и не стоило сюда приходить. Если полиция начнет искать… наверное, лучше уехать их города.

– Куда? Подумай: прошло чуть не тридцать лет, как на нас составили последний протокол. То есть я имею в виду, где наши фамилии рядом. Ты и я. Катц и Хедлунд. Снюты так глубоко не копают. Нашли заплесневелую папку, где ты с Эвой, но меня там нет. Короче, пока нас не связали. И вряд ли свяжут.

Катц встал и подошел к балконной двери. По улице одна за другой шли машины, свет уличных фонарей отражался в лужах, и казалось, свет этот исходит из-под земли.

– Мне надо позвонить… Попробую распутать это дело, но мне нужна помощь.

Под звуки дремотных вступительных аккордов к Stardust того же Кармайкла Данни прошел в кухню, закрыл за собой дверь и набрал номер Юлина.

Не меньше полдюжины сигналов прошло, прежде чем Юлин взял трубку.

– Катц… как дела?

– Более или менее. Ты узнал, что полиция накопала по исчезновению Кристофера? Я имею в виду – что было найдено на месте похищения?

– Да. Ничего не накопала. Сорок лет прошло. Есть только выписки из протоколов допросов отца, и ни слова о каких-то находках. Слушай, Катц… у меня были парни из полиции и спрашивали про тебя. Я сказал, что мы не виделись уже с полгода. И еще: что касается меня, я на сто процентов уверен, что ты не виновен в убийстве и похищении.

– А ты и в самом деле уверен? На сто процентов?

– Я знаю, что это не ты. Но проблема в том, что ты прячешься… это не в твою пользу. Они тебя все равно найдут. Задействовали всю машину. И выглядит все это, сам понимаешь, так себе… все эти газетные статьи, все «новые» – в кавычках, разумеется, – данные…

Данни живо представил, как Юлин двумя пальцами свободной руки изображает кавычки.

– И что я, по-твоему, должен делать?

– Сдаться. За тобой охотятся, а места для маневра уже почти не остается. Тебе, вообще-то говоря, есть где спать?

– Несколько ночей… у старого друга.

– Где?

– Крансен, – машинально ответил Катц.

И в ту же секунду прикусил язык. Зачем он это сказал? С другой стороны, с чего бы им ставить телефон Юлина на прослушку.

– Что-то еще я могу для тебя сделать?

– Можешь. Проверь Понтуса Клингберга. Где он был в день убийства.

– Ты думаешь, это он? – Катцу показалось, что у Юлина перехватило дыхание.

– Нет, но с чего-то надо начать. Ангела открыла дверь человеку, которого она хорошо знает.

– Хорошо, ладно… попробую. У тебя есть какой-нибудь телефон? Где я тебя найду?

– После этого разговора я поменяю симку. Не надо меня искать, я сам тебе позвоню.

Он вернулся в гостиную. Оказывается, Йорма уже притащил из прихожей его сумку.

– Интересно… ты, похоже, предполагал, что я появлюсь?

– А куда ты, на хер, денешься? Еще сутки – и пиздец.

– Значит, Таиланд погорел? Не поехал?

– Нет… пришлось зарабатывать бабки другим способом. Времена меняются. Раньше можно было работать в одиночку, а теперь… теперь надо входить в группу, да еще лизать жопу боссам. Язык натрешь. Я подумываю, не завязать ли вообще. Начну работать руками. Ты же знаешь, я классный строитель.

Катц вздрогнул – услышал, как на площадке остановился лифт. Йорма успокаивающе помотал головой.

– Сосед. Кстати, полицейский на пенсии. Все спокойно, Катц. Как тебе квартирка? Получил в подарок, вместе с пианино. В тюряге в Норртелье помог одному чудаку, сокамерники взяли его на анас[7]. Благодарный оказался. Пошли покажу, где ты будешь жить.

Катц взял сумку. Они прошли через кухню и оказались в большой, совершенно пустой комнате.

– Так ты все-таки хочешь распутать это дело?

Катц молча кивнул.

– Как?

– Пока не знаю.

– Ну и не надо. Потом узнаешь. А сейчас тебе надо выспаться, видок у тебя – на море и обратно.

Он нажал ногой на плинтус, и стена беззвучно съехала в сторону примерно на метр. Открылся тайник – там был уже застеленный матрас и настольная лампа.

– Первое, что сделал, когда ремонтировал, – усмехнулся Йорма. – Мало ли что. Барахло спрятать. Или кореша в бегах…

* * *

Служебный кабинет всегда представлялся ей монашеской кельей, зажатой между офисом вице-прокурора по экономическим преступлениям и кабинетом шеф-ревизора. Желто-оранжевый линолеум на полу – цвет, вошедший в моду в начале девяностых. Но вид из окна неплохой – на кунгсхольмскую церковь. Ей нравилось смотреть на маленький уютный погост. Весной он покрывался нежной зеленью, а зимой, в солнечные дни, скелеты могучих дубов отбрасывали четкие узорчатые тени на белоснежный снег и кое-как очищенные надгробья. Архивные полки у двери, папки рассортированы: дела, требующие постоянного контроля, – отдельно, проекты, требующие особого финансирования, – отдельно, все прочее – на двух полках в самом низу. Письменный стол с компьютером. На стене фотографии Лизы и Арвида, весь их жизненный путь: от грудных младенцев до сегодняшнего дня. Больше рожать она не будет, это решено.

Эва прижимала к уху телефонную трубку и все время поглядывала на стол, где лежали две стопки бумаг в пластиковых папочках. Одна – постановление суда, вынесенное двадцать восемь лет назад: направить Катца в исправительную тюрьму для несовершеннолетних. Другая – материалы следствия. Им тоже исполнилось двадцать восемь.

– И что ты думаешь делать? – перебила она Улу.

– Я уже сказал. В худшем случае найму адвоката.

– Ты же сам адвокат.

– В этом случае я заинтересованное лицо. Если ты отказываешься пойти на компромисс, дело передадут в суд. Типичная разборка о праве на воспитание, и, насколько я понимаю, твои шансы невелики. Мы предложим тебе что-нибудь типа с четверга по воскресенье. Но через неделю.

– Ты в своем уме? Рехнулся?

– В своем, в своем. Так дальше продолжаться не может. Дети нервничают. Они нестабильны.

– Может быть, но это не из-за меня… Не только из-за меня, – поправилась она на всякий случай.

– Ты оставила их в понедельник, и с тех пор от тебя ни слуху ни духу. И это только вершина айсберга. Лиза сказала, что хочет жить у меня до конца весны.

Из столовой в конце коридора донесся звон посуды и смех. Знакомые голоса. Самсон, налоговый эксперт, Еленик, следователь оперативной группы. Сколько она уже здесь работает? Двенадцать лет, если не считать перерыва на работу в прокуратуре. Дежурный прокурор… это не для нее. Она гораздо лучше соображает в цифрах, чем в убийствах и изнасилованиях. Кто-то сказал, что у нее нюх, как у трюфельной свиньи. Нарушения отчетности, отмывание денег – она и в самом деле интуитивно чувствовала непорядок.

– Это ты вбиваешь ей в голову такие мысли.

– Эрика полностью со мной согласна, особенно после всей этой истории на Пасху.

На Пасху? Она не хотела вспоминать. Это… это и в самом деле уже история.

– Эрике глубоко наплевать и на Лизу, и на Арвида. Ее, черт побери, от них тошнит.

– Она их любит.

– Не надо врать.

– Кончай, Эва, у тебя ни одного козыря. Детям у нас спокойнее, у каждого своя комната. Хорошие взаимоотношения взрослых, режим, две зарплаты. Ты обещаешь их забрать и исчезаешь, как в проруби. С тех пор как мы развелись, ты только и делаешь, что нарушаешь слово.

Неужели это правда? Неужели она предает детей, как в свое время родители предали ее? Она помнит эти годы. Могла прийти домой в полночь, тринадцати лет от роду, и никому не было до нее дела. Полусонный отец в кресле перед ящиком с джойнтом-самокруткой в руке. Если не сидит в тюрьме. Мать на игле, дрыхнет в своей комнате. Или ее вообще нет дома, на какой-нибудь пьянке. Оба хороши, она давно ничего о них не слышала, даже не знает, живы ли они. А может, и она такая же? Не буквально, конечно, внешне все в порядке, а если копнуть поглубже? Все ее бесконечные опоздания – в садик, в школу. И зачем притворяться: были случаи, когда Лиза в слезах звонила Уле, чтобы он ее забрал. И все потому, что она за работой теряла чувство времени. Нет, «отлично» за воспитание детей ей не поставишь. Даже на «четверку» не тянет.

– Ты вообще слышишь, что я говорю?

– Слышу, конечно, но Ула… пожалуйста, – выдавила она. – Обещаю, все будет, как надо. У меня здесь такая штука… я не могу ни отложить на потом, ни передать кому-то. Все, что я прошу, – неделя. Эта неделя. А потом вернемся к обычной схеме. Скажи им, я вечером позвоню.

– Сделаем так: дети живут у меня до окончания занятий. А потом посмотрим, как все обернется.

– Ула… ты не забыл, что у нас равные права? Неделю с тобой, неделю со мной.

– Только эта неделя?

– Клянусь.

Кто-то звонит по другой линии. Оскар Даниельссон, если верить дисплею. Он рисковал, позволив ей ознакомиться с делом, к которому она не имела ни малейшего отношения. И она догадывалась, что он хочет с ней переспать, хотя ей казалось это странным.

– Я предупреждаю, Эва: еще раз такое случится, нанимаю адвоката. У меня есть знакомый… кстати, он не проиграл ни одного дела такого рода.

– То есть ты мне угрожаешь?

– Это не угроза, дорогая. Это обещание.

Она выругалась, прервала разговор и нажала кнопку на второй линии. Короткие гудки: Даниельссон уже повесил трубку.

Смех в столовой оборвался. Она подошла к приоткрытой двери и закрыла ее. Ула всегда отличался полным отсутствием фантазии, поэтому был предсказуем, и это давало ей преимущество в бесконечных ссорах. Но на этот раз… такого она не ожидала.

Посмотрела на папки на столе. Следствие и постановление суда по делу, где она сама выступала в качестве потерпевшей. Теперь у нее другая фамилия, поэтому следователи пока не связали ее с Катцем. Больше четверти века назад, шрам на шее можно увидеть только, если знать, что он там когда-то был. Во всяком случае, пока у них нет причин возиться со старьем, это больше для газет. Но рано или поздно докопаются, и тогда ей придется отвечать на вопросы.

Она выдвинула верхний ящик стола. Там лежала еще одна папка. Государственный разведывательный центр, ГРЦ. Военная карьера Даниеля Катца. Единственное, что ей удалось выудить у оперативников. Конечно, есть и другие материалы, но все они засекречены. Очень и очень странно… все это очень странно, и более чем странно, и необъяснимо странно, мысленно повторяла она про себя, набирая номер Оскара Даниельссона. Тот, кого вы ищете, ушел на ланч, сказал автоответчик механическим женским голосом. Вернется в четырнадцать часов.

Ее очень удивило, что Катц проходил военную службу вместе с Джоелем Клингбергом. Катца отобрали в школу переводчиков, и потом он работал на военную разведку как переводчик и компьютерный эксперт. Очевидно, наплевали на его сомнительное прошлое – парень на редкость одаренный. Точно так же, как ее в свое время взяли в прокуратуру – посмотрели сквозь пальцы на ее бурную юность и предпочли рассматривать как ценное приобретение.

Из документов понятно, что и Катц, и Клингберг рекрутированы по настоятельному пожеланию высокопоставленных военных из организации, которая тогда называлась Служба разведки и безопасности Минобороны, USK, предшественница MUST, военной службы разведки и безопасности. Ее всегда смешили эти аббревиатуры, хотя и вызывали некоторое раздражение. Как она поняла, решение было принято в обход военного комиссариата – те почему-то требовали, чтобы Катцу отказали в приеме. Но разведчики настояли на своем. Что касается Клингберга, никаких возражений не было: он со времен интерната-гимназии в Сигтуне славился усидчивостью и способностями.

И все равно… оба, можно сказать, прошли штучный отбор. Только двое из их призыва.

А через двадцать пять лет – только подумать! – один из них похищает другого и вдобавок убивает его жену.

Она опять посмотрела на противоположную стену, и ей почудились скептические ухмылки на детских мордашках. Имеют право на скепсис: трудоголики – те же наркоманы.

Уже несколько дней, как объявлен розыск, но Катц исчез бесследно. Это ее не удивляло. Он привык к бездомной жизни. Выписка из криминального регистра: большую часть девяностых бомжевал и кололся героином. Опыта набрался еще в детстве: никто лучше него не знал, как стать невидимкой.

Может, он у Йормы? Йорма тоже загадочная фигура: бандит-подросток из западного пригорода поступил без экзаменов в высшую музыкальную школу. Детдомовский приблатненный подросток садился за рояль и вполне профессионально играл экспромт Шуберта – ее подруги теряли дар речи. Йорма был, как и она, из неблагополучной семьи, финско-шведской, где у детей выбор небогат: либо они становились музыкантами, либо наркоманами. Только потому, что общество ничего другого от них и не ожидало. Интересно, поддерживают ли они контакт, Данни и Йорма? Когда-то они были, как родные братья. Но если и поддерживают, никто об этом не знает: фамилия Хедлунд в материалах дела не фигурирует.

На службе в разведке Катц, как и все сотрудники, оставил образец ДНК, поэтому для следствия не составит труда идентифицировать его присутствие на месте преступления: волосы, одежда, рвотные массы – убийцу вырвало в трех метрах от тела. Странно, но в рваных ранах на шее ДНК не найдена – криминалисты предполагают, что преступник тщательно обработал раны спиртом, который впоследствии выдохся. Но прочих улик было столько, что на эту мелочь никто не обратил внимание. Отпечатки пальцев по всей квартире, одежда, волосы… и главное, в юности Даниель Катц был осужден за похожее преступление.

Она открыла электронную почту и прочитала письмо Даниельссона – тот послал ей короткий обзор отношений подозреваемого с убитой Ангелой Клингберг. Известно, что Ангела Клингберг попросила подозреваемого расследовать обстоятельства исчезновения ее мужа. Известно, что в поисках информации он посетил Королевскую библиотеку, был в главной конторе «Клингберг Алюминиум». Беседовал с генеральным директором, дядей пропавшего Джоеля. Мало того: он вскоре после нее побывал в том самом подземном гараже у Центрального вокзала и просматривал видеозапись. Был в квартире Клингбергов как минимум один раз до того, как произошло убийство. А скорее всего, и чаще. Не исключена половая связь с убитой.

Даниельссон и его команда исходили из предположения, что Катц сам и похитил Джоеля, а потом убил его жену. Мотив? Пока неизвестен. Так же как неизвестно, где находится Джоель Клингберг и жив ли он вообще. А что касается самого похищения, то и здесь улики говорят против Катца. Во-первых, в день исчезновения автомобиль Клингберга находился поблизости от его квартиры, а во-вторых, человек, парковавший автомашину, и это видно на видеозаписи, был в принадлежащей Катцу куртке фирмы «Песец» – ее нашли в контейнере.

Собственно, в гараже мог быть кто угодно. Лица ни в одном кадре нет.

Или она ошибается, и это и в самом деле был Катц? А тогда, давным-давно, в Хессельбю, кто изгрыз ей горло? Тоже он?

Она рассматривала присланные Даниельссоном фотографии. Свитер на полу, увеличенный под микроскопом волос, фотографии крыши, балкона, печной трубы, мансардного окна… установили путь бегства. Лужи крови, кухонный нож с отпечатками его пальцев, тело погибшей с окровавленной шеей.

Ее внезапно затошнило – подкралась память о прошлом, как о фильме ужасов. Неужели это правда? Данни Катц – оборотень?

Со вчерашнего дня ее не покидало ощущение, что она совершает поездку в прошлое в машине времени. Память – как ящик Пандоры: стоить только открыть… Боже, как она влюблена была в этого красивого еврейского паренька с бездонными, темными, лучистыми глазами и необычной фамилией… влюблена до сумасшествия, так, как можно любить только в ранней юности, на пороге взрослого мира, со всей детской преданностью, с готовностью пожертвовать собой ради любви. Она помнила это постоянное ощущение счастья, этот холодок в животе, когда она с ним встречалась, помнила запах его волос, его пота, его поцелуи, вкус его языка.

И что же тогда случилось? Йорма с Катцем вплавь проникли на стоявшую на рейде шикарную яхту. Она стояла на берегу и видела, как они плывут к судну. Вернулись через час с тысячей крон наличными.

А потом?

Потом пошли на какую-то пирушку в многоквартирном доме, быстро надоело, двинули в центр Хессельбю… она, оказывается, помнит все в деталях! Помнит даже, что им показалось, что за ними следят, – в этом не было ничего странного: в обществе, к которому они принадлежали, мания преследования – обычное дело, в той или иной степени все страдали паранойей. Купили марафет. Дилер был незнакомый, но с виду порядочный. Лица не помнит – все-таки прошло почти тридцать лет.

Пошли в велосипедный гараж. Она бывала здесь и раньше, раздобыла ключ и ночевала, когда дома было совсем уж невмоготу. Укололи друг друга одним и тем же шприцем, это была высшая степень любви и доверия в чужом, холодном, отвернувшемся от них мире. СПИД, гепатит-В и все такое прочее – в те времена плевать они на все это хотели. В пятнадцать лет человек уверен в собственном бессмертии. Она и сейчас ясно видела локтевой сгиб Данни, физически почувствовала упругое сопротивление иглы. Потом настала ее очередь. Передозировка, успела подумать она и провалилась в черноту.

Дальше она помнила все как в тумане: больница, полицейские, допросы, суд. Вмешались социальные службы, ее отправили на лечение в стационар под Вильгельминой. Уже тогда она была уверена: что-то не так. Это не мог быть Данни Катц, он добрый. Нормальный парень. Псих, но не психопат. Наркоман, но не психопат. И то, что вся его физиономия была, как у вампира, в ее крови, ничего не доказывало. Они передозировали героин, и кто-то воспользовался их беспомощностью. Отволок их каким-то образом на Груббхольмен, чуть не перегрыз ей горло, и подстроил так, чтобы все сходилось на Данни.

Но кто? И зачем?

Она листала материалы того, старого следствия, довольно скудные: тридцать с чем-то страничек. Конечно, никакой ДНК нет, тогда еще не делали. А если бы даже делали, никому бы и в голову не пришло отправлять пробы в лабораторию. Катца осудили заранее, посчитали, что улик более чем достаточно.

Той же осенью ей удалось завязать с героином – как ни странно, помог психолог. Судьба ее медленно, как огромный корабль, начала поворачиваться. Она закончила девять классов в Вильгельмине, постепенно понимая, в каком кошмаре она жила, в кошмаре, который не казался ей кошмаром, потому что другой жизни она не знала. Но Катца она долго не могла забыть. Много лет он снился ей, во всяком случае, в гимназии и даже в начале учебы на юридическом факультете.

Телефон зазвонил так нервно, что она вздрогнула. Неужели опять Ула? Наверняка опять поставит ту же пластинку: ты дерьмовая мать, я у тебя заберу детей, ты не держишь слова… Но это оказался не Ула: Даниельссон звонил с мобильника, поэтому звонок пришел на общую линию.

– Что-нибудь новое?

– Не знаю… возможно. Мы могли бы встретиться?

– Когда?

– Лучше вечером… скажем, завтра.

Он точно мечтает ее трахнуть. Она слышала это по голосу и была почти уверена, что у него встал член.

– Где?

– Может, у тебя дома? Слишком много ушей…

Надо собрать все нити в этом деле, подумала она, кладя трубку.

Есть непонятные детали. Почему из всех только Клингберг и Катц были отобраны в школу военных переводчиков? Почему предприятие Клингберга ни с того ни с сего переводит пятьдесят миллионов крон на Виргинские острова и одновременно исчезает хозяин предприятия? Случайность? Она не верила в случайности и именно поэтому должна дойти до самого дна в этой истории. Найти Катца и доказать, что он невинен. Она в долгу перед ним. И в долгу перед самой собой.

* * *

Данни проснулся в абсолютной, небывалой темноте без малейшего представления, сколько сейчас времени. Глубокая ночь, раннее утро? Вполне может быть и то и другое. Пошарил рукой по полу и нащупал телефон. Половина третьего ночи, высветилось на дисплее.

Полицейская паранойя. Или даже не полицейская – классическая паранойя: подсознание ткнуло локтем и напомнило, что за ним охотятся. А может, его разбудил сон, но сна он не помнил.

В двух сотнях метров проходила центральная магистраль Эссингеледен, оттуда доносилось сонное шуршание ночных фур. Внезапно резко забилось сердце и похолодело в животе. Тело на шаг впереди сознания… тело пытается что-то ему объяснить.

Он поборол импульс немедленно встать. Сосредоточился и прислушался. Шум ночного движения… да, шум движения с Эссингеледен, но что-то еще, какой-то сигнал, уже принятый органами чувств, но пока не расшифрованный.

Катц не сразу понял, что это. Человеческое дыхание. В двух метрах от него, по ту сторону стены, кто-то дышал.

Йорма? Йорма вечером исчез, и Катц не стал спрашивать куда. Дела. Или женщина. Скорее всего, дела.

У плинтуса поползло еле различимое, размытое пятно света. Кто-то посветил на пол карманным фонарем.

А теперь шаги. Удаляющиеся тихие шаги. Ночной гость пошел в прихожую.

Полиция? Пульс снова участился. Значит, телефон Юлина все же прослушивается…

Нет, тогда бы он их услышал. Тогда бы полтора десятка оперативников из группы захвата в бронежилетах выломали дверь и разнесли полквартиры.

Опять шаги, где-то в квартире. Что еще может быть? Какая-то криминальная разборка? Но тогда Йорма должен был его предупредить.

Шум с шоссе внезапно усилился. Скорее всего, кто-то открыл окно или балконную дверь.

Данни лежал неподвижно. Надо выждать, пока гость, кто бы он ни был, исчезнет. Тайник, во всяком случае, он не нашел.

А Йорма? Его словно током ударило – а если Йорма вернулся и с ним что-то случилось?

На шоссе несколько раз настойчиво просигналил грузовик. Катц действовал рефлекторно, он использовал этот звук, чтобы замаскировать тихий щелчок, когда он нажал на скрытый в плинтусе замок. Стена поползла в сторону. Он отпустил ногу, как только образовался узкий проход. Узкий, но достаточный, чтобы выйти.

Жалюзи закрыты.

Он проскользнул вдоль стены.

В кухне никого. Сонный свет уличных фонарей. Вдруг Катц сообразил, что он совершенно голый, и от этого чувство беззащитности стало еще острей. Встал за холодильником и нащупал нож на мойке. Пока сгодится. Шаги теперь слышались в соседней комнате, в той, где стоит пианино.

Он присел на корточки и выглянул в коридор. Темень – хоть глаз выколи.

Согнул руку и прижал локтевым сгибом ко рту, так не слышно дыхания, учили в разведшколе. Взвесил шансы. На его стороне внезапность. Этот человек не знает, что он здесь. Но риск велик – наверняка у него есть оружие.

В квартире этажом выше кто-то спустил воду в туалете. Катц в два шага преодолел коридор и спрятался за одеждой, висящей на сделанной в виде тамбурмажора вешалкой.

И замер. Выждал – никто его не заметил.

Из ниши, где он затаился, в гостиную вела небольшая дверь, похожая на дверцу шкафа. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл ее, моля Бога, чтобы не скрипнула.

В гостиной стоит человек. Стоит и очевидно нервничает – то и дело нетерпеливо поглядывает то на часы, то на дверь спальни Йормы. Лица не видно – стоит спиной.

Отсвет уличного фонаря на лаке пианино. Балкон открыт настежь. Значит, вошли через балкон.

Катц присмотрелся к темной фигуре. Чуть выше среднего роста. Ни капюшона, ни бандитской маски с прорезями для глаз. Что это значит? А вот что: свидетелей он оставлять не собирается.

Он вздрогнул. Оказывается, их двое. В спальне Йормы скрипнул паркет, дверь в спальню была открыта.

Он быстро отодвинулся к вешалке и прикрыл за собой дверцу. Йорма… неужели он там? Что они с ним сделали?

Он огляделся в поисках более подходящего оружия, чем зажатый в руке столовый нож. Что-нибудь тяжелое, чем можно оглушить, сбить с ног, воспользоваться тем, что никто не знает, что он здесь.

С трудом заставил себя отказаться от этой мысли. Ничего этим не добьешься. А дальше что он будет делать? Заявит в полицию? Он, кого эта самая полиция ищет с собаками по всей Швеции?

Что они ищут? Какие-то краденые ценности, которые Йорма припрятал? Навряд ли.

По улице прошла машина. Он слегка наклонился и в зеркале увидел, что у постели Йормы стоит еще один взломщик с куском стального троса в руке. Йормы не видно. Темный тренировочный костюм с капюшоном, белые кроссовки. Капюшон надвинут, лица не видно.

Что это за трос… черт, гаррота. Удавка, какой пользуются мафиози, – удобно душить конкурентов в машине, когда сидишь сзади.

Тот, кто стоял в пустой комнате рядом с его убежищем. Неестественно спокоен, должно быть, на каких-то препаратах.

Или вообще не человек – следующая мысль, он и сам не знал, откуда она взялась. Инстинкт. В этом типе, что стоял у постели Йормы со стальной удавкой в руке, было что-то нечеловеческое.

Чем-то он напомнил того, в гараже… может, это он и есть? В таком случае ему нужен не Йорма. Ему нужен Катц.

Он опять почувствовал, как в нем поднимается бешенство, как растущее в груди раскаленное ядро. Наследство отца, Беньямина. Неконтролируемые вспышки ярости.

Но он-то научился их контролировать.

В квартире было очень тихо, если ни считать дыхания стоящего у постели человека. Совершенно неподвижен, словно изваяние, словно все суставы и мышцы в его организме окаменели.

И вдруг он попятился.

Теперь он был в двух метрах от Катца. Но лицо по-прежнему в тени капюшона, только холодно блеснули глаза. И странный запах – мазь от комаров?

Прошел в гостиную, где нервничал его напарник. Тому было, очевидно, поручено следить за безопасностью и вмешаться в случае чего. Пассивное подкрепление. Ни один из них не сказал ни слова. Катц слышал, как они, не торопясь, вышли на балкон, перелезли через перила и спрыгнули на землю. Захрустел гравий.

Он бросился в спальню. Услышал чье-то запаленное дыхание, вздрогнул, оглянулся и тут же сообразил, что это дыхание – его собственное. Глаза уже адаптировались к темноте. Даже не нужно зажигать свет.

Йорма, скорчившись, лежал на постели с застывшим выражением ужаса на лице. Они затянули гарроту так, что повредили кожу на шее.

Катц схватился за пульс – пульса не было. Он стащил Йорму на пол, повернул на спину, положил сложенные руки на грудь и начал массаж сердца в бешеном темпе. Четыре толчка – дыхание рот в рот. Странно было ощущать губы Йормы, слышать собственный звериный хрип – четыре толчка, искусственное дыхание, еще четыре, еще четыре. Теплилась надежда, что еще не поздно.

* * *

Она так и не поняла, зачем с ним переспала. Именно сейчас ей меньше всего нужны дополнительные проблемы.

Даниельссон лежал в ее постели, читал газету и бодро насвистывал. Она-то давно уже встала и оделась.

Посмотрела на часы. Полдевятого. Только получить от него кое-какую информацию – а там до свиданья. Чем скорее, тем лучше.

По пути в кухню прошла мимо двери в детскую, не удержалась и заглянула. Зеленый бакуган Арвида так и лежит внизу на двухъярусной кровати. Лизины футбольные карточки разбросаны по всему полу. Вообще все на полу: куклы, машинки, плюшевые мишки и собаки, несколько Барби и куколок Брац, все по частям, ни одной целой, просто геноцид какой-то: оторванные руки, ноги и головы. Головы почему-то лежат отдельно на полосатом ковре, группками, похожими на аккорды в нотах. Она прикрыла дверь со смутным ощущением стыда.

Портфель Даниельссона с информацией об убийстве так и остался стоять в прихожей. Если ему верить, там все. Показания свидетелей, лабораторные данные, протоколы, заключения криминалистов. И копия жесткого диска с компьютера Клингберга – он обещал ей дать его посмотреть. Она убедила Даниельссона, что все эти материалы интересуют ее только в связи с загадочным переводом пятидесяти миллионов крон на Виргинские острова.

Из кухни слышно было, как он встал и направился в ванную. Неторопливые добродушные шаги, хорошее настроение. Включил и начал напевать последний шлягер. Видимо, сразу включил теплую воду, иначе покряхтел бы для начала.

На языке все еще его вкус. Тонкая кожица на головке, как замша, как нос у лошади.

И все же – зачем? Чтобы отомстить Уле? Лишено смысла, потому что никогда ему не расскажет.

Или просто потому, что время пришло? Тело, знаете ли, требует своего, тихо сказала она вслух. С гормонами шутки плохи.

Самое скверное, если он станет ей досаждать. Смотреть собачьими глазами. Не надо путать любовь и секс.

Прошла в прихожую. Почтальон уже приходил: на полу лежит одинокий конверт. Подняла и, открывая по пути, отнесла в кухню.

Вызов в социальные службы. Отдел семьи. По заявлению Улы: надо обсудить отношения в семье и решить, где детям будет лучше: у матери-одиночки или в семье отца с новой женой и младенцем.

Девять лет назад, когда они встретились на конференции по юстиции управления, он ее переоценил. Он видел в ней целеустремленную, умную девушку из пригорода, которой удалось пробиться в этом мире… бодрая, оптимистичная карьеристка, мечтающая о буржуазном существовании с мужем, детьми, собакой и дачей в архипелаге. Но она никогда не вписывалась в эту модель. Ее прошлое, которое он поначалу называл с некоторым даже восхищением «экзотическим», как выяснилось, все же наложило отпечаток, и отпечаток, по-видимому, неизгладимый. Она говорила слишком громко, не всегда правильно, пила больше, чем принято, а мелкие нарушения этикета, казавшиеся ему очаровательными, вскоре начали раздражать. Так постепенно все катилось под откос, пока развод не стал фактом.

Свело челюсти и появился неприятный привкус во рту, как всегда, когда вспоминала что-то, что хотела забыть, что-то, что мозг услужливо распихал в самые тайные уголки сознания в надежде никогда на эти воспоминания не натолкнуться, убедить, что ничего такого не было… но в самый неподходящий момент они выплывали наружу: нет, голубушка, было, и ничего с этим не поделать.

А вспомнила она позавчерашний разговор по телефону с детьми, вернее, только с Лизой, потому что Арвид прилип к планшету, играл в какую-то игру и подойти не захотел. А Лиза говорила только о щенке, Ула обещал ей щенка. Щенок затмил все, и дочь даже не спросила, когда они увидятся.

Мало того, в конце заявила, что остаток весны хотела бы жить у папы. Можно, мам? Здесь весело, у нас будет собака.

Эва положила письмо на кухонный стол, вернулась в спальню, посмотрела на изумрудно-зеленый, какой бывает только весной, газон в парке Васа и пошла в гостиную.

На журнальном столике так и стоит со вчерашнего полупустая бутылка «Джек Дэниэлс». Или полуполная, как посмотреть. Его трусы валяются на ковре у телевизора. Эва взяла их, приоткрыла дверь в ванную и хотела бросить на пол, но подумала, что Даниельссон может обидеться и повесила на крючок. Она взяла его внезапностью: посреди деловой беседы положила ему руку на причинное место и начала гладить. Эрекция наступила мгновенно. Сдернула джины и трусы и впилась в его член губами. Он кончил через пятнадцать секунд, как подросток. И обескураженно поглядывал на нее, когда она, как ни в чем не бывало, взяла свой стакан с виски.

И остался на ночь.

Какого черта я опять съехала с рельсов? Мне он даже не нравится. Та же история, что на Пасху… последняя капля для Улы.

Посмотрела на мобильник. Три пропущенных звонка от руководства, и еще она обещала помочь правовому отделу – они не знали, как поступить с возвращенными после их вмешательства суммами, почему-то на этот раз бюрократическую процедуру поручили им.

Ничего, всему свое время. Догонит. И с детьми тоже догонит, все встанет на свои места. Сейчас главное – Катц.

Она еще раз поговорила с вахтером в подземном гараже и прижала его не на шутку, когда поняла, что он что-то скрывает. И добилась своего: оказывается, был свидетель, который видел человека в куртке, пригнавшего клингберговский «лексус». Но это не официальные данные, это его личная инициатива – камера в тамбуре. Катц, объяснил вахтер, видел эти кадры.

Естественно, она не стала рассказывать все это Даниельссону. Потом, может быть, когда накопится, что рассказать.

Нелепица на нелепице и нелепицей погоняет. Нелепица. Не лепится. Ничего не лепится. Зачем Катцу вся эта головная боль, зачем притворяться, что он разыскивает Клингберга, лазать по гаражам, беседовать с Понтусом, сидеть в библиотеках… если он сам его и похитил, а вдобавок задумал пришить его жену.

Она легко узнала, кто этот мальчик из гаража. Обратилась в отдел борьбы с наркотиками и через пять минут получила ответ: семнадцатилетний героиновый наркоман, Юнас Окессон. Но его уже не спросишь: он уже сутки лежит в морге. Передозировка. Нашли в машине в Мерсте. В руке так и был зажат шприц с остатками героина.

Тоже странно. Парень был чист уже не меньше двух месяцев, и вдруг ни с того ни с сего – смертельный рецидив.

Посмотрела на дверь в ванную. Даниельссон, очевидно, любит постоять под душем. Вот и хорошо.

Вышла в прихожую и открыла его портфель – нет ли еще чего интересного, что он не показал ей вчера.

Выписка из бортового компьютера машины Клингберга. Если Даниельссон хватится, можно ему сказать, что он просто-напросто забыл распечатку у нее.

Пятьдесят миллионов крон… Эва вернулась в кухню. Она попросила оперативников отдела экономических преступлений связаться с Интерполом и узнать обо всех крупных трансферах из Швеции на Виргинские острова за последний год. Она понимала, что это потребует времени, в зависимости от уложений об охране банковских тайн, принятых на этих «Девственных» островах.

К ее облегчению, Даниельссон вышел из ванной полностью одетый. Кофе она уже сварила и поставила на стол.

– И как ты?

– Что – как?

– После вчерашнего… После того, что случилось?

Она налила ему кофе.

– Знаешь, Оскар, – она изо всех сил старалась сохранить дружеские интонации, – давай забудем эту историю. Ничего не случилось. Расскажи лучше про следствие… скорее всего, ты не все рассказал, я тебя прервала.

Физиономия обиженная.

– По-моему, все.

– Ты сказал, что, когда нашли труп Ангелы, компьютер был включен.

– Да… на слайд-шоу.

– Что за слайд-шоу?

– Семейные снимки. В основном отпускные.

– В случайном порядке?

– Понятия не имею.

– И как ты думаешь, кто зарядил это шоу? Преступник?

– Или жертва. Во всяком случае, после убийства никто компьютер не выключил. Кстати, я тебе сделал копию накопителя с компьютера Клингберга, если понадобится что-то уточнить насчет «Клингберг Алюминиум». Там наверняка и снимки найдешь, если так уж любопытно.

Скрытая, но ирония, дал понять, что она перебарщивает. Кому угодно станет обидно, если после ночных эротических подвигов тебя просят о них немедленно забыть. И все равно, от следующего вопроса она удержаться не могла.

– А ты уверен, что вы разыскиваете преступника, а не случайного свидетеля?

– Боже мой, Эва… его пальчики повсюду: на орудии убийства, в машине, на ключах от квартиры… к тому же он был осужден за очень похожие дела в юности. Что тебе еще нужно?

«Похожие дела»… он открывает ей глаза. Значит, ее имя еще не всплыло в качестве первой жертвы кровожадного психопата Данни Катца. Слава Создателю.

– А того, кто позвонил в полицию, нашли?

– Нет.

– И это тебя не удивляет?

– Знаешь, без анонимных звонков мы бы и с половиной нашей работы не справились. Ты прекрасно знаешь, что ничего незаконного в этом нет, закон запрещает заставлять людей свидетельствовать.

– И вы исходите из того, что это был кто-то из соседей? Услышали ее крики?

– В доме семнадцать квартир. Человек звонил с мобильника с заправляемой симкой, ее не проследишь. Видимо, кто-то не хотел, чтобы его вмешивали в полицейские дела. Теперь на Эстермальме люди живут самые разные. Но мы все-таки продолжаем попытки его найти.

Даниельссон встал, вышел в прихожую, вернулся с портфелем и достал оттуда жесткий диск.

– А у тебя-то как дела с этими пятьюдесятью миллионами? Продвинулось что-то?

– Жду и надеюсь… Народ побаивается Интерпола, так что, если приходится выбирать между сохранением тайны вкладов и Интерполом… как правило, тайны проигрывают. Виргинские острова – налоговый рай, они будут выкручиваться и ускользать от ответа до последнего. Кстати, ты вчера говорил что-то про украденную машину, когда я тебе… скажем так: не дала договорить.

Короткая улыбка. Слава богу, хоть чувство юмора есть.

– Говорил… мы нашли машину, которую подозреваемый угнал со стоянки рядом с его домом, вскоре после убийства.

– И где он ее оставил?

– В Альвике, на берегу. Там фабричная стоянка. И все. Исчез бесследно.

– А его бывший шеф, с ним кто-то разговаривал?

– Рикард Юлин? Конечно… он говорит, что не видел Данни Катца уже с полгода. Судя по всему, надежный мужик. Военная косточка.

А вот это надо проверить, подумала она. Военная карьера Катца была ей не совсем понятна.

– А укусы на шее? ДНК нашли?

– Никакой необходимости. Улик и так больше чем достаточно.

Помолчали. К кофе ни он, ни она не притронулись. Атмосфера неловкости не исчезала. Черт бы побрал эту идиотскую затею с импульсивным сексом…

– Мне, наверное, пора, – сказал он неуверенно. – Пока не начали искать с собаками – куда он подевался, этот Даниельссон.

Она молча кивнула.

– Встретимся еще как-нибудь, Эва?

– Разумеется. Держим руку на пульсе со всей этой историей.

– Я имел в виду не это.

– Посмотрим, Даниельссон. Сейчас мне не до постоянных отношений.

Она посмотрела прямо в его собачьи глаза и увидела совершенно ясно, что так он не отстанет. Что посеешь, то и пожнешь. Заслужила. Нельзя давать волю гормонам.

Как только он ушел, она схватилась за GPS-распечатку.

Следователей интересовал только период между исчезновением Джоеля Клингберга и гибелью его жены. А помимо этого?

Ангела Клингберг после пропажи мужа машиной почти не пользовалась. Две короткие поездки: на Эстермальм и чуть подальше, в Юрхольмен.

Эва проверила адрес в Юрхольмене. Вилла Понтуса Клингберга. Ангела ездила туда ровно за десять дней до своей смерти, приехала в семь вечера, а уехала… что? Уехала в девять, но на следующее утро.

Если бы Даниельссон догадался спросить, разведенный генеральный директор «Клингберг Алюминиум» наверняка нашел бы, что ответить. Жена племянника была очень расстроенна, он пытался успокоить ее, утешить, попросил остаться на ужин, за ужином она выпила вина и решила переночевать в гостевой комнате.

Вполне возможно.

Если только между ними ничего не было.

Она начала просматривать более ранние числа. Вот уж воистину, глаза Большого Брата, и не где-нибудь, а в собственной машине – сохранилась вся информация, начиная с Нового года. Больше всего поездок из дома на Шеппаргатан в контору в Норртулле. Ездила в Юрхольмен, довольно регулярно, и каждый раз с ночевкой. Эва поискала, где еще ночевала владелица «лексуса», и нашла адрес в Сёрмланде.

Полезла в Google. Так и есть – летняя резиденция Понтуса Клингберга, усадьба неподалеку от Катринехолма. Несколько ночевок – там тоже.

Подключила диск Клингберга и очень быстро обнаружила его деловой календарь. Расписан по минутам: дни рождения, напоминания, длинные списки неотложных дел, даты техосмотра, встреч, конференций, деловых поездок.

Чтобы сравнить календарь с GPS-распечаткой, большого труда не потребовалось. Каждый раз, когда «лексус» совершал неблизкое путешествие в Сёрмланд, Джоель Клингберг был в отъезде.

Так-так… Скорее всего, Ангела крутила роман с дядей мужа.

Оставим пока. Она полезла в фотоархивы. Снимков на удивление мало – что-то около двух сотен. Щелкнула по кнопке «последняя сессия» – автоматически началось слайд-шоу под какую-то классическую музыку. Ангела и Джоель Клингберг путешествуют. Праздник середины лета в каком-то роскошном деревенском замке, а вот они в Италии, а это… это какой-то курортный парадиз, скорее всего, в тропиках… а вот участвуют в парусной регате, может быть, в Сандхамне, стоят на борту шикарной океанской яхты.

Она остановила шоу и присмотрелась повнимательнее. Нажала кнопку увеличения, чтобы разглядеть название.

«Санта-Рохус».

Это ей что-то говорило. Не «что-то», а известно что. Из подвалов памяти выплыла детская картинка: она стоит на берегу, а Йорма и Катц плывут к огромной яхте на рейде. «Санта-Рохус». Название прозвучало в памяти, как эхо давно минувших времен.

Она встала, прошла в гостиную и взяла мобильник, лежавший в том самом кресле, в котором она совратила Даниельссона.

Набрала номер транспортного управления и представилась полным служебным титулом.

– Соедините меня, пожалуйста, с Морским регистром. Мне нужны сведения о владельце одной из стокгольмских яхт.

* * *

Приглашение по-русски: «Выберите логин». Данни вписал первое попавшееся имя – Барух. И, вводя пароль, никак не мог понять: почему именно Барух? Он начал уставать. Восемь часов в режиме чата – надо найти кого-то, кто мог бы ему помочь. Но попадались только скрипт-киддис, играющие в хакеров подростки, ворующие чужие программы и щеголяющие перед подружками своим компьютерным всемогуществом. Они наверняка наложат в штаны, когда узнают, что ему нужно.

Почему Барух? Потому что сегодня пятница, потому что это первое слово в еврейской молитве: Барух ата Адонай… Благословен будь, Господь наш.

Странно. Он не читал эту молитву с тринадцати лет, в последний раз с отцом, в ортодоксальной синагоге на Санкт-Паулсгатан – Беньямин из каких-то соображений всегда брал его с собой на большие праздники. Данни вообще не так уж много знал про отца. Знал только, что тот приехал в Швецию перед войной с родителями в статусе беженца, что родители его, дед и бабка Данни, Хаим и Сара, эмигрировали в Израиль в начале пятидесятых и потеряли контакт с сыном. Или кто-то – либо он, либо они – не захотел знаться.

Он написал свой обычный пароль и нажал кнопку ввода.

Тут же выскочила надпись, тоже по-русски: «Повторите пароль».

Машинально написал еще раз. Пока ждал ответа, думал о Йорме и начинал дрожать от ненависти и жажды мести. Йорма лежал в Южном госпитале на респираторе. Данни все-таки удалось запустить сердце, он тут же позвонил 112, открыл настежь дверь, схватил свою сумку и выбежал из квартиры. Сидя в ста метрах от подъезда в машине Йормы, смотрел, как его вынесли на носилках и увезли. Данни прихватил с собой мобильник Йормы, нашел последний набранный номер и позвонил. Трубку взял один из друзей Йормы по имени Эмир. Он помог Данни найти новое убежище в Вестберге, в однокомнатной квартире на четвертом этаже, где он сейчас и находился.

Постепенно разворачивалось окно чата, появлялись новые имена.

У кого-то была аватарка «Пикачу», еще у кого-то – «Хан Соло» из «Звездных войн». Люди наотрез отказывались взрослеть.

Сеть называлась «Оксюморон». Ему дал рекомендацию некто Ханки Дори, с кем он когда-то обменивался программами в Сети. То, что тебе нужно, найдешь только там, сказал он.

Сегодняшний временный модератор работал под псевдонимом «Троцкий».

Только через несколько минут пришел его вопрос. По-русски.

– Кто ты? Чего ты хочешь?

– Мне нужна помощь, – пальцы Данни привычно летали по клавишам. Русскую раскладку он знал не хуже латинской.

– Нужна – поможем.

Кроме них, никого в «Оксюмороне» не было. Только он и модератор. Катц объяснил свое дело – нужна помощь с кодом Super User, чтобы получить доступ к серверу.

Тишина. Никакой реакции. Но Катц знал, что именно в эти секунды молчания где-то в другом чате, где, как он понял, Троцкий тоже является модератором и который ему недоступен, где-то там, в виртуальных безднах Интернета, идет обсуждение.

Прошло несколько минут. Наконец забегал символ карандашика, и через две секунды выскочил ответ, по-русски и только по-русски:

– А что я за это буду иметь?

Так принято: хакеры меняются программами. Я тебе горячий пирожок, ты мне такой же, но с грибами. Но на этот раз Катцу нечего было предложить, что он и объяснил совершенно откровенно Троцкому.

Молчание. Бегающий карандашик, вопрос:

– Какая оперативная система?

– Sol OS Solaris.

– Какая версия?

Катц объяснил то немногое, что знал, – и про исходную версию, и про дополнения.

Троцкий мгновенно прислал ему смайлик и попросил подождать.

Потом вдруг появился опять.

– А ты еврей, Барух?

– Да.

– Докажи.

Даже не думая, Данни написал продолжение субботней молитвы:

…эло-ейну мелех аолам ашер кидшану бемицво-тав вецивану леадлик нер шел шабат…[8]

И Троцкий немедленно ответил: неважно, еврей ты или нет.

– А зачем спрашивал?

– Все равно я такой информацией направо и налево не разбрасываюсь. Но тебя рекомендовал Ханки Доли. Кому ты хочешь сделать козу?

– Bad guys, – написал Данни, переключив клавиатуру на латиницу.

– Шабат шалом, Барух. Успеха тебе.

На экране появилась ссылка. Еще через две минуты он получил доступ к программе. Еще предстоит много работы. На несколько часов как минимум – написать несколько программных кодов, исправить баги, если они есть. Тогда все будет, как он задумал. Несколько часов, не меньше – он давно не писал программ.

В час ночи он сделал первую попытку взломать сервер Capitol Security. К собственному Linux-ноутбуку он подключил еще два винчестера и долго возился, настраивая параметры.

С фальшивой учетной записью продрался через несколько серверов. Среди них оказались почему-то серверы Парижского и Бостонского университетов. С анонимным сетевым подключением можно не бояться, что его вычислит какой-нибудь дотошный сисадмин.

Подумать только! Он всегда считал Юлина своим другом, чуть ли не старшим братом. Все, что тот делал для него за эти годы: заставил завязать с наркотой, нашел работу, щедро делился контактами, помогал во всем… А время в Санкт-Петербурге, когда они познакомились! А часы за чашкой кофе, когда они говорили только по-русски, чтобы не растерять язык… Непостижимо.

Но – все указывало на Юлина. Никто, кроме него, не знал, что Данни собирается зайти к Ангеле. Никто, кроме него, не знал, что Данни укрылся у своего знакомого в Мидсоммаркрансене. И если это Юлин… такое предательство не прощают. Он нанесет ответный удар. Беспощадный ответный удар, как только представится случай.

Если это Юлин… А может, кто-то еще? Зачем? Зачем Юлин тщательно аранжирует улики на месте преступления? Зачем подсылает убийцу, который по ошибке чуть не лишил жизни Йорму?

Скажем так: Юлин почувствовал, что Данни вышел на его след. И опасается, что Данни, вопреки теории вероятности, сумеет скрыться от розыска.

«Старый боевой товарищ», – сказал Юлин, когда Катц показал ему фотографию Клингберга. Тогда Данни не мог понять, что его насторожило, а сейчас сообразил: откуда? Он никогда не рассказывал Юлину, что проходил военную службу с Джоелем Клингбергом.

Осталось совсем немного. То и дело выскакивали новые окна, требующие новых команд, но он неуклонно приближался к серверу Capitol Security.

Программа, присланная Троцким, напоминала легендарную программу «Джек-Потрошитель», щелкавшую кодированные пароли, как орехи. Напоминала, но работала куда быстрей.

Программа super user do, или sudo, как ее сокращенно называли хакеры, оставляла открытой командную функцию и при этом блокировала тревогу в момент дешифровки кода. Еще несколько минут.

Вот… наконец. Позвольте представиться: администратор локальной сети Capitol Security мистер Х. Вопрос только, насколько быстро его обнаружат. На дисплее – интернет-казино. Кто-то работает сверхурочно, один в конторе – почему бы не поиграть?

Сердце забилось быстрее.

Спокойно, никто не знает, что я здесь.

Он закрыл глаза и увидел перед собой Йорму в палате интенсивной терапии – бледный как смерть, с кислородной маской. Данни связался с его сестрой, и та постоянно сообщала о состоянии. Состояние очень тяжелое, поврежден щитовидный хрящ, сильные боли.

Он еще раз поклялся отомстить и посмотрел на экран. Безымянный сотрудник Capitol Security покинул казино и теперь работал с бухгалтерской программой.

Он был прав. Юлин замешан во всю эту историю. Полно файлов, связанных с «Клингберг Алюминиум».

Данни работал очень быстро, копировал файлы, перетаскивал их в новый каталог, копировал, перетаскивал, по ссылке нашел скрытую, не зарегистрированную в отчетности копию перевода огромной суммы на зарубежный счет, личные данные Понтуса Клингберга, телефонные номера, несколько фотографий – ими он займется позже. Добрался до файлов, помеченных КЛИНГбергВИП с номерами, перекопировал и их – потом разберется.

Внезапно повысился уровень безопасности. Оператор что-то почуял и начал нервничать. Катц быстро вышел из Сети, стер временные файлы – замел следы и выключил компьютер.

Пятьдесят миллионов крон. Сумма, положенная на зарубежный счет. SWIFT-код и IBAN-номер ничего ему не говорили. Но название плательщика есть – дочерняя фирма «Клингберг Алюминиум». Что это? Шантаж?

«Клингберг Алюминиум», кроме того, покупает какие-то неуточненные услуги у Capitol Security. Подтверждения этих выплат в отчетности присутствуют, в отличие от пятидесятимиллионного перевода.

А это что? Сканированные газетные статьи о давних интересах Клингберга в сахарной промышленности, об использовании почти дармовой рабочей силы… Что это значит?

И ни слова о Джоеле.

Файлы, помеченные префиксом КЛИНГбергВИП, оказались пустыми, и восстановить их он не смог. Удалось только найти дату уничтожения файлов – тот самый день, когда пропал Джоель Клингберг.

Юлин убрал всю конфиденциальную информацию и где-то спрятал. На вилле в Бромме, в домашнем компьютере. Или в обычном сейфе.

«Санта-Рохус». Согласно морскому регистру – тридцатиметровая яхта класса «люкс». С начала пятидесятых во владении семьи Клингбергов. Приписана к доминиканскому порту, ходит под доминиканским флагом, но застрахована в Швеции. Куплена в Санта-Доминго, покупатель – основатель империи Густав Клингберг. Потом перешла по наследству к его сыну, Понтусу Клингбергу. Зимует на стоянках на Меларене, если не находится в Вест-Индии.

В 1984 году, в тот самый день, стояла на рейде в Экерё.

Более или менее регулярно ремонтируется на верфи в Ульвсунде, недалеко от квартиры Катца. Эва еще раз посмотрела распечатку GPS – Джоель в день исчезновения заезжал в этот район. Позвонила на верфь – яхта не появлялась там уже несколько лет, и где она сейчас, они понятия не имеют. Экипаж, по-видимому, нанимают где-то еще.

А фотографии?

Да, фотографии есть. Полиция? Хорошо, сканируем и перешлем.

Через полчаса у нее на столе лежал десяток фотографий. Чем больше она на них смотрела, тем сильнее росла уверенность: тогда, в Хессельбю, это была именно «Санта-Рохус».

Эва поставила машину у своей конторы и пешком дошла до старого полицейского управления на Агнегатан. Представилась, показала удостоверение и попросила разрешения поработать с архивом.

Она все глубже и глубже погружалась в историю семьи Клингберг – целый ряд трагедий. Похищение мальчика, двойное самоубийство родителей, исчезновение Джоеля, чудовищная гибель его жены… Словно и вправду проклятие лежит на всем роде Клингбергов, подумала она и решила, что наверняка не ей одной приходила в голову такая мысль.

Заведующий проводил ее через подвальный коридор в помещение криминального архива и попросил дежурного помочь коллеге.

За железной решеткой – шестнадцать километров полок с папками, итог расследований тысяч преступлений, совершенных в докомпьютерную эпоху. Фотографии мест преступлений, протоколы допросов, технические и лабораторные данные – все рассортировано по датам и в соответствии с номерами входящих документов. Вещественных доказательств здесь не было. Когда следствие умирало естественной смертью и его хоронили в архиве, вещдоки, как правило, уничтожали.

Она заполнила формуляр. Через четверть часа дежурный привез на каталке несколько больших папок и вывалил на стол.

Два дела. Серая бумага, машинописные номера. К 5253-70 и К 2965-79.

Последние две цифры – годы. Она взяла первую папку.

Дело о похищении человека. Множество бумаг об исчезновении Кристофера Клингберга сорок два года тому назад.

Она просматривала папку не меньше часа. Дело сдано в архив меньше чем через год. Клан Клингбергов, за исключением убитых горем родителей, следствию практически не помогал. Отец-основатель империи, Густав Клингберг, вообще отказался отвечать на вопросы следователей. Фактически весь материал собран в первые дни, после чего следствие не продвинулось ни на шаг. Потом, когда след окончательно остыл, дело передали в другой отдел. Там папки несколько месяцев собирали пыль, и в конце концов их отправили в архив.

Хорошо… следующая папка. Дело о самоубийстве Яна и Иоанны Клингберг. Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Приложен протокол вскрытия.

Найдены мертвыми в гараже по тому же адресу в Сёрмланде, куда ездила Ангела. Летняя резиденция Понтуса. Тогда, правда, усадьба принадлежала отцу, Густаву. Подозрений не возникло, дело было списано с резолюцией: самоубийство. Но почему-то оно попало в архив. Почему? Если нет криминальной составляющей, дела обычно уничтожают.

Нашла протокол вскрытия. Супруги сидели на заднем сиденье и держались за руки, пока их быстро душил угарный газ. Потеряли сознание и задохнулись. Дыхательная недостаточность, критическое содержание молочной кислоты в крови. Окись углерода, угарный газ связывает гемоглобин и блокирует транспорт кислорода. Остановка сердца, как результат тяжелой гипоксии.

Вид у покойников был спокойный и мирный, никаких признаков, что они вдруг передумали и пытались спастись. Анализ крови показал высокое содержание алкоголя.

Дальше – подробное описание состояния тел погибших… рост, телосложение, цвет слизистых, кожные покровы… она вздрогнула. На шее Иоанны Клингберг – засос. Бывает. Но такой же засос на шее ее мужа. Судебные медики этот факт не комментируют.

Она отложила протокол и уставилась, не видя, на репродукцию на стене. Почему? Почему не комментируют? Что это – страстный прощальный поцелуй? Сначала он, потом она? Или наоборот…

Спокойно, Эва.

Засос – не укус.

Она нашла в папке протокол осмотра места происшествия. Патрульная машина подъехала практически одновременно со «скорой помощью».

Короткое описание. Протоколы опроса отца, Густава Клингберга, Понтуса, брата погибшего Яна, двоих сотрудников фирмы, горничной и шофера. И тринадцатилетнего Джоеля Клингберга, который и обнаружил погибших.

Она долго пыталась сообразить, как же было дело. Картинка все время расплывалась, не хватало какого-то звена.

Ну, хорошо. Примерно так: Ян и Иоанна с сыном Джоелем приехали в загородное имение с ночевкой. Их разместили во флигеле. Джоель лег спать около десяти, родители еще сидели за столом. Он проснулся на следующее утро, пошел к ним, но их в спальне не было. Он вышел в сад, покричал, но никто не отозвался. И тут он услышал шум двигателя в закрытом гараже. Джоель, ничего не подозревая, открыл гараж и увидел, что случилось. Помчался к главному зданию, примерно в двухстах метрах от гаража. Разбудил деда, тот велел немедленно вызвать «скорую помощь» и с другим сыном, Понтусом, побежал к гаражу.

Никаких прощальных писем не нашли.

В отдельном конверте – напечатанное на машинке приложение. Особое мнение стокгольмского следователя, некоего Рагнара Хирша. Стокгольмский следователь Рагнар Хирш считает, что следствие необходимо продолжать. Есть ряд неясных вопросов, пишет Хирш, не поясняя, что именно ему неясно. В конце служебная записка – в продолжении расследования отказать.

Вот и объяснение, почему материалы следствия попали в архив. Если есть особое мнение, материалы полагается архивировать. Начальство не дало добро на продолжение работы, но особое мнение следователя Рагнара Хирша не позволило списать совершенно, казалось бы, ясное дело.

Конечно, решение руководства вполне типично. Мотивировок – выше головы. Нехватка ресурсов. А может быть, кто-то, кто знал дело лучше, чем Хирш, посчитал, что у него слишком богатое воображение. Теперь не узнаешь. Прошло как-никак тридцать с лишним лет…

Она аккуратно сложила листы в папку. Рагнар Хирш. Наверняка уже на пенсии, если вообще не умер.

* * *

С улицы виден только верхний этаж виллы Юлина, все остальное закрывает каменная стена. Катц посмотрел направо – пустая улица в обрамлении аккуратно подстриженных деревьев. Ни машин, ни людей. До соседей не меньше ста метров, к тому же их дом закрыт деревьями. Перелезть через стену – никто не увидит. Если есть видеокамера, то она с той стороны стены. Во всяком случае, пока не спрыгнет во двор, он в безопасности.

Налево гараж. Ворота открыты, машины нет. Он попросил Эмира тайно понаблюдать за домом, и тот подтвердил: за последние сутки – как минимум сутки – никакого движения. Никто не выходил, никто не приходил. Судя по всему, Юлин в отъезде.

Катц опустил руку в карман, потрогал рифленую рукоятку и почувствовал успокаивающий холодок металла. Австрийский «Глок» с глушителем, девять миллиметров, пятнадцать патронов в обойме. Эмир навязал ему оружие и часа полтора наставлял Данни, как обращаться с этой игрушкой. Только для перестраховки, настаивал Эмир, а вдруг Юлин вернется? Или в доме кто-то прячется? Тот, кто чуть не задушил Йорму?

Неважно. Будь что будет.

Он опять подумал о Йорме. Тому, вроде бы, чуть лучше. Во всяком случае, искусственную вентиляцию отключили, переквалифицировали состояние из «критического» в «стабильно тяжелое», но пока оставили в реанимации. Сестра говорит, он ничего не помнит. Полиция пыталась допросить, но Йорма ничего не сказал – не мог физически. Не мог физически… и, скорее всего, не хотел.

Отомстить Юлину. Огромным усилием воли Катц сдерживал ярость, но глаза то и дело застилала красная пелена.

Уже начало темнеть. Не пропустить момент – в любую минуту может сработать световое реле и включится освещение фасада. Тогда будет труднее подойти к дому незамеченным.

Еще несколько минут можно подождать.

Перед глазами все время возникали лица: Ангела и Йорма. Он тряхнул головой и выбрал место потемнее, где на стену падала густая тень дерева. И опять в груди зашевелился горячий полированный камень гнева. Он знал это ощущение с детства.

Залезть на стену оказалось намного легче, чем он ожидал. Каменщик схалтурил, не стал кропотливо подгонять один камень к другому, а просто замазал просветы цементом, который постепенно выкрошился – по всей стене шли незаметные снизу щели. Добравшись до верха, Данни осторожно провел по поверхности – на колючую проволоку под током Юлин никогда не получил бы разрешения, а вот понатыкать битое стекло вполне мог. Но нет – поверхность оказалась гладкой. И стена толстая – сантиметров сорок. Он подтянулся, лег на живот и осмотрел участок. Никаких камер не заметил. Собачьего лая тоже не слышно.

В доме темно. Вполне может быть, что и Джоель Клингберг где-то здесь. Но это вряд ли. Если за похищением и в самом деле стоит Юлин, то он нашел бы для заложника место понадежнее.

Он спрыгнул на землю с глухим ударом, будто сбросили мешок с песком. Залив в нескольких сотнях метров, но дремотный плеск волны слышен и здесь. Данни достал «Глок», снял с предохранителя и огляделся. Никого. Поерзал плечами, выбрался из рюкзака, положил на траву и распустил завязки. Все, что необходимо: фомка, кусачки, отмычки, магнитный нейтрализатор датчиков тревоги. Эмир вполне мог бы открыть магазин для взломщиков.

Вход с другой стороны. В одном из полуподвальных окон горит одинокая лампа – он только сейчас заметил, сверху, со стены, ее видно не было. И кто-то там есть. Человек в форме Capitol Security.

Катц замер. Охранник прошел через комнату и сел в кресло в центре. Непредусмотренное осложнение, но его это не остановит.

Еще раз огляделся и обнаружил следующую неучтенную деталь: детекторы движения в саду. У стены, через каждые пять метров. Ему повезло – он каким-то чудом приземлился вне сектора действия крайнего детектора.

Надо быстро решать. Он резко поднялся, сделал шаг вперед, и тут же начались частые равномерные взвои сигнала тревоги. Бегом вокруг дома. Когда охранник вышел, Данни уже был у него за спиной. Короткий удар рукояткой «Глока», и тот бессильно сполз на крыльцо.

Катц отключил тревогу и замер, как зверь в ожидании опасности. Молчание. Вилла пуста. Камер наблюдения в доме нет.

Данни снял маску, сунул в рюкзак и пошел по комнатам, бесстрашно включая свет. Правда, выходя, выключал. Ничего интересного. Мебель, украшения. Огромная кухня с барной стойкой посередине – единственное помещение, которое, судя по всему, как-то использовалось. Все остальное – как в мебельном магазине.

Он прошел через столовую к черному ходу. Отсюда идет лестница в полуподвал.

Внизу все казалось более обжитым. Бильярдная, за ней – нечто вроде гостиной, большая комната, набитая игровыми приставками. Здесь, очевидно, проводят время сыновья Юлина.

Подвала не было. А что он ожидал – что найдет здесь Джоеля Клингберга, прикованного к стене?

Еще одна небольшая комната с выходом в сад. Швейная машинка на столе. На мольберте незаконченная пастель – купающаяся женщина. Скорее всего, рабочий кабинет жены. Есть еще отделение – спа, если можно его так назвать. Большое джакузи в уровень с полом, вместительная сауна. За стеклянной стеной – тренировочный зал, велотренажер, еще какой-то тренажер, штанги, гантели. Зеркальные стены. Чуть подальше туалет. У двери ящики с кафелем, обрезки труб – очевидно, начали ремонт.

Он поднялся по лестнице, заглянул в нежилую гостиную и пошел на второй этаж. Здесь спальни. Одна двухкомнатная, судя по обстановке – спальня жены. Две большие спальни сыновей. И самая маленькая, очевидно, хозяина. Балкон открывается на залив. В торце коридора – еще одна незапертая дверь.

Рабочий кабинет Юлина. Тоже маленький, восемь квадратных метров, не больше. Военный диплом на стене. Рядом – полковое знамя миротворческого контингента на Балканах, Юлин там тоже успел побывать. Похоже, Юлин уезжал в спешке – в переносном DVD-плеере фильм, высадка союзников в Нормандии. Стоит на паузе. Видно, Юлин собирался быстро вернуться и досмотреть. На письменном столе толстые папки инструкций к различным системам тревоги.

Компьютер не выключен. Данни нажал на клавиатуре кнопку ввода, и экран ожил.

На рабочем столе почти пусто. Только программное меню и иконка жесткого диска.

Сначала почта.

В отправленных – несколько писем жене. Она с детьми все еще в Сконе. Входящие. Все стерто, кроме напоминания из интернет-магазина: надо заплатить за такую-то и такую-то книгу.

Хорошо… удаленные. Дюжина писем уцелела, не стерлась автоматически. Письмо из бюро путешествий. Электронный авиабилет. Эйр-Франс, Стокгольм – Санта-Доминго, промежуточная посадка в Париже. Билет выписан на имя Юлина, летит через месяц.

Следующее удаленное письмо: сухое сообщение от островного банка касательно некоего трансфера с Виргинских островов.

Пятьдесят миллионов, вспомнил Катц. Могли бы писать и повдохновеннее.

Значит, Юлин собрался в Доминиканскую Республику. Скорее всего, в связи с этим переводом. Что он должен с ним сделать? Скорее всего, получить, отмыть каким-то способом и переслать дальше, а там уже ни одна собака след не возьмет.

В поисковом окошке он написал Клингберг, но результата не получил. Прошерстил жесткий диск в поисках спрятанных файлов. Безрезультатно.

Отложил мышку и осмотрелся. Вмурованный в стену сейф пуст, массивная стальная дверца открыта. Посмотрел под стол. Квадратная колодка с розетками, совсем новая модель, он таких еще не видел. Используется только крайняя. Кабель идет к транзисторному приемнику на полке. Данни встал и нажал на кнопку power. Попсовая музыка. И почему-то светится индикаторная лампа батареек, значит, из розетки питание не приходит. Почему?

Он присел на корточки, достал из рюкзака отвертку и открутил пластмассовую крышку. Он прав – это никакая не колодка с розетками, а замаскированная под колодку крышка тайника: в стене открылась цилиндрическая ниша.

Он сунул туда руку. Юлин спрятал от посторонних глаз два предмета. Первой появилась на свет маленькая пузатая бутылочка, оплетенная черным гарусом с красными блестками. Пробка запечатана черным воском. А по сторонам торчат тоже скрученные из шерстяной нити ручки. То ли ручки, как у старинных амфор, то ли не ручки, а руки. Человечек. Чем-то эта штука напомнила ему холщовые полотенца, полученные Джоелем незадолго до исчезновения.

Кроме бутылки, в нише обнаружился коричневый конверт с фотографиями. На одной из них – Юлин в обнимку с Понтусом Клингбергом на палубе яхты. Оба еще, так сказать, в молодой версии. Но легко узнаваемы. Свободная одежда, оба в солнцезащитных очках. Фотография, скорее всего, сделана в начале восьмидесятых.

Вот так. Значит эти двое давно знакомы.

Мысль работала на предельных оборотах.

Значит, ни о каком шантаже речи идти не может… тогда что это? Сотрудничество? Юлин получил от Понтуса Клингберга деньги за похищение Джоеля и убийство его жены?

А потом Юлину надо было замести следы, и самой подходящей кандидатурой на роль козла отпущения оказался именно он, Данни Катц.

Джоель Клингберг, скорее всего, тоже мертв. Он-то и был главным объектом. Посланные по почте полотенца сыграли роль спускового механизма. Информация о похищении брата в самом начале семидесятых. И что-то в этой информации заставило Джоеля почувствовать опасность. И он на всякий случай предупредил Ангелу: если со мной что-то случится, найди Катца.

Полный бред. Данни в растерянности перебирал фотографии.

Снимки с военной службы. Рядом с Юлином человек в форме, лицо откуда-то знакомо, но откуда – не припомнить. На заднем плане – солдаты в красных беретах. Десантники-парашютисты. Карлсборг. Фотография сделана на фоне здания школы военных переводчиков. Значит, этот офицер, скорее всего, кто-то из преподавателей, поэтому и лицо кажется знакомым. Выходит, Юлин поддерживает с ними контакт.

Катц сложил снимки в конверт, сунул в карман куртки вместе с сувенирной бутылочкой в хитроумных шерстяных одежках и вздрогнул. С первого этажа послышались какие-то звуки. Охранник очнулся.

Данни забежал в президентскую, с будуаром, спальню жены Юлина, открыл первый попавшийся ящик в бельевом шкафу и тут же нашел, что ему было нужно: пару черных чулок. Один натянул на голову, достал из кармана «Глок» и спустился на первый этаж. Охранник так и лежал там, где он его оставил. А куда ему было деваться – прикованному своими же наручниками к батарее отопления? Он был в сознании, но взгляд все еще плавал.

Катц присел рядом с ним на корточки.

– Что тебе от меня надо? – слабым голосом спросил охранник.

Вместо ответа Катц сунул дуло пистолета ему в рот. Сунул глубоко. Рвотный рефлекс, охранник задергался, на глазах выступили слезы. Катц вынул пистолет и тщательно вытер дуло о щеку охранника.

– Где Юлин? – спросил Данни, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Тот еле мог говорить.

– Чего тебе надо? – опять спросил он еле слышно. На лбу крупными каплями выступил пот. – Ради бога… что тебе надо?

– Скажи мне… Юлин замешан в похищении человека по фамилии Клингберг?

– Не понимаю, что ты несешь…

Катц снова сунул пистолет ему в горло, незаметно поставил на предохранитель и спустил курок.

Раздался грозный пустой щелчок, и тут же Данни почувствовал запах: бедняга наложил в штаны.

Катц встал, обошел охранника и встал за его спиной.

– Где Юлин? Мне он нужен.

– Уехал позавчера, – всхлипнул охранник. – Охотиться, что ли… на птицу. И ни о каком похищении знать не знаю. Я сторож… охраняю дом, пока его нет, вот и все.

– Адрес? Где он охотится?

– Точно не знаю… где-то в Сёрмланде. У какого-то его знакомого там усадьба… откуда мне знать? – опять всхлипнул охранник.

– Я тебе верю, – тихо сказал Катц, и у охранника ручьем полились слезы. – И не забудь: если увидишь Юлина раньше меня, скажи, что ему повезло, что я его не застал. Но я вернусь… а пока передай ему привет от старого приятеля.

* * *

Еврейский дом престарелых помещался в двухэтажном здании в Скарпнеке, на юге Стокгольма. Странно, что она не догадалась сразу по фамилии – Хирш. Имя, конечно, очень шведское, древнее – Рагнар, но фамилия типично еврейская.

Она оставила машину на стоянке и через двойные раздвижные двери прошла в вестибюль. Ее встретила медсестра. В аквариуме на столе, рядом с диваном для посетителей, плавали яркие цихлиды, огибая пластмассовые водоросли и искусственные кораллы. На стене – карта Израиля.

Направо – столовая, на большом щите перед входом предлагаются на выбор два кошерных блюда. Огромные окна, из них открывается вид на фонтан и бесчисленные цветочные клумбы.

– Я провожу вас к Рагнару, – сказала сестра. – Идите за мной, и ничего больше.

Что значит – ничего больше? Неважно. Они шли длинным коридором. Эве бросилась в глаза вывеска на приоткрытой двери – «Трудотерапия». Там сидела старушка, судя по всему, давно утратившая контакт с окружающим миром. Больше по пути не встретился никто. Как-то пустынно.

– У нас есть и дементные… но в основном жильцы прекрасно справляются сами, – проследив ее взгляд, сказала сестра. – Самому старшему сто два года, самому младшему – семьдесят пять. Рагнар где-то посередине. Осенью исполнится девяносто. Не знаю, от чего это зависит, может, от кошера, но еврейские дедушки и бабушки живут очень долго.

Прошли общую гостиную с телевизором и пианино. За занавеской – алтарный шкаф со свитком Торы и другими ритуальными принадлежностями.

На доске объявлений – программа мероприятий на неделю. Сегодня, оказывается, приедет актриса Драматена[9] Бася Фридман, будет петь песни на идиш.

Они свернули в другой коридор. Как в жилом доме с коридорной системой – направо и налево двери с именами жильцов.

Сестра остановилась и постучала.

– К вам дама, Рагнар, – сказала она весело. – Не забудьте только про экскурсию, а то увлечетесь в приятном обществе… Автобус отойдет в три часа.

Он ждал ее – пару часов назад они говорили по телефону. Бывший комиссар полиции уже сварил кофе, со старомодной учтивостью отодвинул стул и пригласил Эву сесть.

Выглядел он для своего возраста на удивление хорошо. Поджарый, жилистый, коротко остриженные густые волосы.

– Добро пожаловать! Не скажу, чтобы здесь было так уж просторно, но для старого полицейского зубра места хватает. Порядок отличный, персонал знает свое дело. Твердый распорядок – все в свое время. Завтрак, ланч, ужин, посещения врачей – все строго по расписанию. И полно знакомых. Симпатичная подобралась банда. Нам и синагога не нужна – службу проводят в общей комнате, там есть все что надо.

Он налил кофе из термоса.

– Мне нравится, – сказала она искренне. – Очень уютно… все какое-то обжитое.

– И самое главное – никто не собирается продавать дело каким-нибудь авантюристам в частные руки. Теперь это сплошь и рядом.

На старой черно-белой фотографии на стене – подростковая версия Рагнара Хирша на фоне длинного одноэтажного здания. Стоит в окружении сверстников. Все в трусах и футболках с номерами, на первом плане – футбольный мяч. На заднем плане большой щит с надписью: «Детский летний лагерь Глэмста». Лагерь для еврейских детей на Ваддо, Катц рассказывал, он там бывал, пока родители не умерли. Говорил, его посылали туда против желания. Это был, кажется, единственный случай, когда он заговорил о своем еврейском происхождении.

– Наверное, в ваше время не так легко было еврею служить в полиции.

– Нелегко… я бы даже сказал, очень нелегко. Антисемитизм был пещерный. Скрытый, конечно, но иногда и не очень… Что, дескать, еврею делать в полиции, шел бы в банк… Считалось так – обрезанный, значит, богатый и скупой. Бывало и похуже…

Она опять вспомнила Катца. Все насмешки и оскорбления, которые ему приходилось сносить. Еврейчонок, жидовская морда… И омерзительные анекдоты. От одного ее до сих пор передергивает: «Сколько жидов можно уместить в „фольксвагене“? Ответ: шесть миллионов. Двое впереди, двое сзади, остальные в пепельнице»… И бедняге Данни приходилось все это терпеть. Впрочем, он и не терпел – взрывался мгновенно, а тем ублюдкам только того и надо было, хотя он мог быть опасен.

– Думаю, я единственный кошерный стокгольмский полицейский в моем поколении. А может, и сейчас. И уж точно единственный полицейский в этом доме. Между прочим, это желание отца. Сам он был страховым агентом, но почему-то посчитал, что самое время кому-то из родни надеть полицейскую форму, и я…

Он замолчал и прислушался. Откуда-то донесся крик, даже не крик, а нарастающий жалобный плач, громкие всхлипы. Крик оборвался так же внезапно, как и возник.

– Мириам Левенштайн, – тихо сказал полицейский комиссар на пенсии. – Пятнадцать лет ей было, приехала в Швецию с «белыми автобусами». Чудом пережила Аушвиц – Биркенау. Видела, как ее мама и младшие сестры шли в газовую камеру. Человека невозможно вылечить от воспоминаний, особенно от таких.

Он печально и чуть виновато улыбнулся и стряхнул с колен крошки печенья.

– Но вы же не за этим приехали. Хотите узнать побольше о самоубийстве четы Клингберг?

Один из парамедиков, приехавших в то утро по вызову в сёрмландскую виллу Клингбергов, оказался хорошим знакомым Рагнара Хирша. Фамилия его была Хольмстрём, раньше он работал в Стокгольме пожарным. Он позвонил Хиршу через неделю и попросил повнимательнее рассмотреть эту трагическую историю.

Служанка, объяснил он, хотела что-то ему рассказать, но, когда приехала полиция, вдруг раздумала.

Дальше Хирш рассказал, как начал копать в материалах дела, – отчасти из чистого любопытства, признался он с улыбкой. Все-таки речь шла о шведских индустриальных магнатах первого ряда. Попросил Хольмстрёма подробно описать, что тот видел на вилле. Связался с сёрмландской полицией, запросил материалы дела, протокол вскрытия. Судебные медики считали, что супруги находились в состоянии сильного алкогольного опьянения, и тому были доказательства: в машине нашли две пустые коньячные бутылки и недопитую бутылку «Шато Лафит».

Но Хольмстрём, старый лис, немало повидавший на своем веку – все-таки много лет проработал в службе спасения, – придерживался другого мнения. Он считал, что это не алкоголь, а какие-то наркотические препараты. Анализ на содержание алкоголя в крови по непонятным причинам не сделали.

– Собственно, это еще ни о чем не говорит, – сказал Хирш и подлил Эве кофе. – Может и то и другое. Известно, что супруги Клингберг злоупотребляли спиртным и успокаивающими таблетками.

– Откуда это известно?

– Кое-что слышал… Говорили, началось все после жуткой истории с похищением их старшего сына. Им так и не удалось преодолеть потрясение. Начали пить, с каждым годом все больше и больше.

– Но ведь Хольмстрём не это имел в виду?

– Нет… ему показалось, что позы погибших, когда их нашли, неестественны. Как будто речь идет об инсценировке. И он подумал, что их вполне могли перенести в машину в бессознательном состоянии. То есть конечно уверенности у него не было, но мысль такая промелькнула.

– Но ведь ничто на это не указывало?

– Никто не знает. Полицейские сразу приняли версию самоубийства и натоптали там… как слоны в посудной лавке. Если даже и были какие-то зацепки, они их благополучно уничтожили.

Хирш продолжал рассказ. Он ездил на виллу в Юрхольмене, где жили Клингберги, потом пробовал поговорить с родственниками. Все уже вернулись в Стокгольм – и Понтус Клингберг с тогдашней женой, и патриарх Густав, и служанка, та самая, что хотела рассказать что-то Хольмстрёму, и Джоель Клингберг.

– На мальчика было больно смотреть… тринадцать лет, и никакие деньги в мире не могли его утешить. Подумайте сами: потерять сразу обоих родителей, да еще при таких жутких обстоятельствах… он был совершенно убит горем. Я пару раз попробовал спросить его, что он видел в то утро, но куда там… сразу срывался в плач.

Помолчали. Хирш посмотрел в небольшое окно на флигель во дворе. Внезапно исчезли сомнения, что ему и в самом деле девяносто – он как-то сразу устал и постарел, видно было, что старику нелегко копаться в памяти.

– И вот еще что… эти засосы на шее. И у того и у другого. Почему никто не попытался их как-то объяснить?

– Я тел не видел, – пожал плечами Хирш. – Только фотографии, и в протоколе вскрытия, и те, что сделали патрульные. Согласен с вами – откуда эти странные синяки?

– Значит, у вас были сомнения? Подозревали преступление?

– Не исключено.

– Но вам не позволили продолжать?

Он медленно наклонил голову.

– Начальство решило, что мои таланты нужны в другом месте. И потом… материала, чтобы оправдать продолжение расследования, было и в самом деле с гулькин нос. Никаких прямых доказательств. К тому же мнение Густава Клингберга весило немало – у него были знакомые и в полицейском начальстве, и выше, в правительстве. Он был совершенно сломлен. Сначала теряет внука, потом младшего сына с женой. Он не хотел ни журналистских, ни полицейских расследований. Решил, что достаточно. Его можно понять – старался защитить внука, Джоеля. Тот был на волос от психического срыва, и Густав…

Хирш запнулся, но, посомневавшись, продолжил:

– У Густава были странные фантазии – якобы над его родней тяготеет проклятие. Сын с женой, внук девять лет назад… И он считал, что лучше всего помалкивать, охранять семейную жизнь от посторонних глаз и ушей. Не искушать судьбу.

– А вы так и не узнали, что хотела рассказать Хольмстрёму служанка?

– Так и не узнал… Знаете, как говорят на идиш, – он произнес короткую фразу на непонятном, но каком-то веселом и забавном языке. – История без конца, как обед без сладкого. Эта заноза сидела довольно долго – что же она хотела рассказать?

– А сами вы с ней не говорили?

– Говорил.

– И?

– И ничего. Разве что… про суеверия Густава насчет проклятия, лежащего на его семье. Это я от нее узнал. Он даже свои носовые кровотечения списывал на проклятие. Мне было ясно – что-то она скрывает, но едва я чуть поднажал, вообще замолчала. Ни слова.

– А как ее звали, вы, случайно не помните?

– Почему же не помню. Помню. Сандра Дальстрём. Тогда еще совсем молодая женщина. После смерти родителей Джоеля воспитывала именно она.

Он проводил ее до вестибюля с аквариумом с цихлидами. Людей заметно прибавилось, приближалось время ланча. Старики в кипах, многих катили в креслах-каталках, ярко одетые старушки несколько экзотического вида. Странная смесь языков – польского, идиш, шведского, английского. Почему-то им всем было весело.

У дверей толпились посетители, многие пришли с детьми – навестить бабушек и дедушек. Один из молодых пап чем-то напомнил ей Катца.

Она села в машину и повернула ключ зажигания.

О Данни ни слуху ни духу, но пока его не нашли. Пока на свободе. Она не могла сдержать восхищения.

Но кто-то ему помогает. Может быть, Йорма?

Посмотрела «желтые страницы» в Интернете – есть такой. Йорма Хедлунд. Живет в Мидсоммаркрансене. Два года назад вышел на свободу. Срок отбывал в тюрьме в Норртелье. Три года за соучастие в вооруженном грабеже.

Она выключила мотор, достала мобильник и позвонила Марианн Линдблум, следователю отдела экономических преступлений, и попросила заглянуть в досье Йормы и узнать, ведется ли за ним текущее наблюдение – и повесила трубку, воздержавшись от ответа на вопрос, когда она вернется на работу.

Сандра Дальстрём, бывшая служанка Клингбергов. Почему-то ей показалось очень важным – во что бы то ни стало найти Сандру Дальстрём.

* * *

Усадьба в Сёрмланде занимала восемьсот гектаров в национальном парке между Катринхольмом и Вингокером. И называлась подходяще: Урмнес. Змеиный нос. Промышленный лес, озеро, обширные луга – все это принадлежало семье Клингберг. Главное строение – каменный двухэтажный дом, построенный еще в семнадцатом веке. К нему пристроены деревянные флигели в каролинском стиле.

Особняком стояли гостевой дом и несколько хозяйственных строений: конюшня, коровник, мельница и что-то еще, скорее всего, для переработки молока, если судить по пустым молочным флягам.

За километр до усадьбы появился знак – частная дорога. Дальше шла аллея, высаженная по обе стороны высокими, смыкающимися над головой каштанами. Заканчивалась она уже во дворе усадьбы.

Катц открыл в Google спутниковые карты. Если и можно подойти к усадьбе незамеченным, то разве что с задней стороны. И без машины.

Уже за полночь он поставил машину Йормы на лесной просеке, примерно за километр от усадьбы.

Выключил фары, вышел и постоял немного – подождал, когда глаза привыкнут к темноте. Прислушался. Тихие щелчки остывающего мотора, дремотное бормотание в верхушках деревьев. Где-то на болоте обреченно крикнула ночная птица.

Достал из куртки фонарик, включил и передвинул движок регулятора на самое низкое напряжение. Фонарик еле светился. Наконец, нашел тропинку, ведущую, скорее всего, туда, куда ему было надо.

Потребовалось не меньше получаса, чтобы обогнуть овраги и невысокие, но крутые лесистые склоны. Пригнувшись, перебежал еще одну просеку с прошлогодними отпечатками гигантских протекторов харвестеров, обогнул небольшое болотце и уткнулся в забор. Двинулся вдоль ограды и пожалел, что оставил в машине рюкзак с кусачками.

Но возвращаться поздно. Он решил просто-напросто перелезть через металлическую сетку. Проволока впивалась в руки. Долез до верха, передохнул и посмотрел на небо. Темные ночные облака рассеялись, на небе сияли крупные звезды. Данни крепко зажмурился, потом чуть приоткрыл глаза: звезды тянулись к земле длинными золотистыми нитями. Этот фокус он любил с детства. Нашел время…

Усадьба лежала примерно в пятистах метрах. Черный монолит в просвете деревьев.

Он осторожно перелез на другую сторону, чуть спустился, цепляясь за ограду, и спрыгнул на землю рядом с выкорчеванным то ли людьми, то ли ураганом большим пнем, похожим на гигантского паука.

Тут идти было легче – посаженные деревья стояли не так густо, а земля выровнена, явно искусственно.

Лес кончился. По краям поля – несколько старых охотничьих башенок. Печальные деревянные инсталляции, памятники ушедшей эпохи. Пахло свежевскопанной землей.

Только что на небе не было ни облачка, а теперь опять пошел дождь. Это хорошо. Шепот дождя – своего рода звуковой занавес, его собственные шаги никто не услышит.

Окна в доме погашены. Ни одной машины во дворе. Здание с размытыми контурами будто нарисовано на театральном заднике.

Он шел вдоль кромки посадок, пока не добрался до сарая. Отсюда шла утоптанная гравийная дорожка, по обеим сторонам от нее громоздились хозяйственные постройки, а дальше она вела на пологий холм.

До аллеи перед усадьбой – метров пятьдесят. И что делать дальше? Что, что – идти к дому и попытаться узнать, есть ли там кто-нибудь.

Трава на газоне перед домом идеально ровная, следов колес нет. Шесть окон, три пары квадратных глаз слепо уставились на него. На ступеньках крыльца – сугробы прошлогодних листьев.

Что он себе напридумывал? Здесь никого нет. И давно никого не было. Он почему-то уверил себя, что Юлин нигде больше и быть не может, только тут, на вилле Клингбергов в Сёрмланде. Поехал не думая – напрасно, хотя и объяснимо. Данни ощущал постоянный зуд: что-то надо предпринять, попытаться сменить амплуа. От навязанной ему роли дичи в этой игре у него уже сводило челюсти от бешенства.

Дождь прибавил. Он огляделся в поисках, где бы скрыться, и обнаружил на одном из сараев выступающий скат крыши. Подбежал туда, встал под навесом и прижался к стене. Отсюда было видно дорогу, а по дороге шла машина с включенными фарами. Она свернула к усадьбе и проехала, самое большее, в сорока метрах от Данни, серебристо-серый джип. Кроме водителя, никого.

Но джип не остановился у крыльца, Наискось пересек газон и проехал дальше, к лесистому холму. Звук мотора становился все тише, пучок света от фар некоторое время еще блуждал между стволами. А потом исчез и он.

Данни, крадучись, двинулся в сторону холма. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем он обнаружил джип около большого бревенчатого дома. Машина пуста, окно дома слабо освещено, оттуда слышны голоса.

Он вошел в лес. Не хватает только, чтобы его обнаружили.

Чуть подальше на дороге – закрытый шлагбаум, за ним еще од ин забор. Везде заборы. Как в России.

Медленно, стараясь не шуметь, подошел поближе. Раздвигал ветки и, придерживая, осторожно возвращал на место. Теперь он был на одном уровне с домом. Полез в карман и убедился, что мобильник Йормы выключен.

Оказывается, тут стоит еще одна машина. Черный «вольво-комби».

Катц подкрался поближе. Остановился в метре от забора.

Теперь видно, что дом сложен из просмоленных бревен. С трех сторон окружен лесом. Посыпанная гравием дорога у дома расширяется, образуя большую площадку, где может поместиться несколько машин. Чуть подальше – еще один гостевой домик, меньше, чем в усадьбе. Он присмотрелся: перед шлагбаумом, оказывается, есть еще и сварные металлические ворота.

Удары крови в ушах напоминали маршевый шаг роты солдат на плацу, надпочечники качали адреналин, как помпа на тонущем корабле. Он проскользнул подальше, где дорога заканчивалась и шла узкая тропинка к морю. Посмотрел – из дома этот участок не виден, к тому же забор здесь не такой высокий. Можно перелезть. Что он и сделал после секундного размышления.

Данни стоял на склоне с «Глоком» в руке. Откуда-то послышался собачий лай, сначала тихий, а потом очень громкий – вдруг, без всякого перехода, как будто резко повернули регулятор. Данни опустился на одно колено и увидел пса – тот спускался по склону очень неторопливо, словно бы хотел как можно дольше продлить удовольствие полаять.

Огромный лохматый пес. Южно-русская овчарка. Вот, значит, куда Юлин его перевез. Говорили, что это единственная в мире собака, которая может справиться с волком. Катца не удивило бы, если и с медведем. Восемьдесят килограмм мышц, метр в холке. Где-то он читал, что шерсть у этих собак настолько густая и длинная, что прокусить очень трудно.

Он прицелился и выжидал. Пес медленно приближался, вблизи он казался еще больше. Пасть приоткрыта. Теперь он не лаял. Гонимый инстинктом убийства, он смотрел на свою жертву. Двадцать метров, десять, пять… Внезапно исчез страх, осталась только предельная, холодная сосредоточенность. В двух метрах от него пес остановился и изготовился к прыжку, Катц почувствовал терпкий запах шерсти и услышал тихое низкое рычание – ничего подобного он не слышал никогда.

Данни выстрелил в ту же секунду, когда пес прыгнул, – и, к своему собственному удивлению, попал. Он поднялся на ноги, все еще не в силах отвести глаз от дергающегося в агонии животного, и не услышал, как к нему приближается человек. И не почувствовал свирепого удара в шею – мир взорвался красным, и он, как сноп, повалился ничком.

* * *

Она сидела в машине на парковке в Мэрбю-центре, курила, слушала давно надоевшую Лорин с ее «Эйфорией» и смотрела на нелепое нагромождение высоких домов.

Лучше выключить. И в ту же секунду, как она нажала кнопку радио, блямкнул мобильник. Сообщение от Улы: черт бы тебя побрал, обещала прийти, дети ждали полчаса, пошли без тебя, ты должна знать, что…

Эва, не дочитав, стерла сообщение и заглянула в органайзер – что на этот раз? Семейная психотерапевтическая консультация. Пропустила… а вернее, не пошла намеренно. Она не выносит эти душеспасительные беседы. С ее-то деструктивной психикой…

Еще два сообщения она не заметила – оба от Улы. Звонки с работы – четыре штуки. Начинают интересоваться, где она, что с ней и почему не появляется на рабочем месте.

Она опять посмотрела на высокие, тесно стоящие дома. Ранние шестидесятые. Мечтали идти в ногу со временем, а получилось самое настоящее гетто. Стены испачканы граффити, с балконов торчат дешевые параболы, настроенные на сателлиты далеких стран, откуда прибыли обитатели. Точно, как в Хессельбю, в том мире, где начинали и она, и Данни Катц.

Достала еще одну сигарету. Она не курила уже больше десяти лет и даже представить не могла, каким замечательным все еще кажется вкус табака.

Служебное удостоверение прокурора произвело надлежащее впечатление: женщина, не задавая вопросов, проводила ее через темную прихожую в гостиную, где чувствовалось сильное влияние New Age[10]: позолоченный Будда на столе, на стенах – репродукции изображений индуистских богов, один из которых, скорее всего, Кришна, а другой, судя по несметному количеству рук, – Шива. Запах курений, на полу – коврик для занятий йогой.

Налево открытая дверь, там спальня. На стенах почему-то елочные гирлянды, типичный китч, подушки и одеяла сложены в кучу рядом с кроватью, на ночном столике – портрет женщины в ярких восточных одеждах.

У нее возникло нечто похожее на дежавю, что-то зашевелилось в памяти, но что именно – так и не сообразила.

Значит, здесь она и живет. Сандра Дальстрём, 1951 года рождения, бездетная, уже шесть лет на пенсии по состоянию здоровья.

Хозяйка квартиры, судя по всему, мерзла. Кофта с длинными рукавами, войлочные тапки. Пустой взгляд – наверное, принимает какие-то таблетки. Непропорционально маленький нос, особенно в сравнении с большим, чувственным ртом. У крыльев носа с обеих сторон – еле заметные шрамы. Скорее всего, после пластической операции.

Сандра Дальстрём долго смотрела на нее, потом приглашающе мотнула головой в сторону балкона.

– Я вас ждала, – мягко произнесла она.

Они вышли на балкон. Сандра присела за столик с разложенным пасьянсом, прерванным приходом Эвы. Балкон напоминал оранжерею. Пальмы и папоротники в горшках на полу, небольшая теплица с укропом, кориандром, петрушкой и еще какими-то пряностями. Здесь было очень жарко, Эва никак не могла взять в толк, как хозяйка выдерживает в своей шерстяной кофте.

– Вы ведь насчет Джоеля, да? Я читала в газетах. Джоель похищен, жена убита… рано или поздно кто-то начнет задавать вопросы.

И без всякого приглашения начала рассказывать, почти без запинки, в строго хронологическом порядке. Похоже, рассказ заготовлен давным-давно, она только ждала подходящий случай.

– Я начала работать у Клингбергов осенью 1969 года, мне тогда было восемнадцать. Увидела объявление в «Свенска Дагбладет», они как раз искали служанку. Я жила тогда с мамой… как ни странно, в этом же доме, только на первом этаже. Папаша сбежал, так что мы остались вдвоем. Мама работала уборщицей в городе, возвращалась домой никакая, а я… мне пришлось уйти из школы, даже девять классов не кончила. Деньги нужны были. А тут объявление. Юрхольмен же недалеко отсюда, пара километров, если идти к морю. Недалеко и недалеко, но разница такая, что… вы же небось сами читали – город контрастов. Это про Нью-Йорк так пишут, а Стокгольм-то, пожалуй, по части контрастов не уступит…

Сандра Дальстрём переехала во флигель для обслуги. В принципе она должна была быть в распоряжении хозяев двадцать четыре часа в сутки, но платили больше, чем она могла ожидать.

– И как вам хозяин? Густав?

– С кем-то хорош, а с кем-то… как последняя свинья. Если ему кто не по душе, унижал, оскорблял… прямо наслаждался. Хуже всего он обходился со старшим сыном, Понтусом. Он для него просто не существовал. И чем тот больше старался угодить, тем хуже.

– А с младшим? Так же?

– Ну нет… там совсем другая история. Ян был фаворит, даром что… блудный сын. В юности хипповал, знать не хотел своего отца-капиталиста, а отец-капиталист от этого его еще сильнее любил. Все делал для младшенького, хотел дать ему какой-то очень уж высокий пост в концерне, да тот отказался. Они же с Понтусом не родные братья, единокровные. Матери у них разные. У Яна мама в Доминиканской Республике, чернокожая, Мари Бенуа ее звали. Говорят, самая большая любовь Густава за всю жизнь, но он ее бросил, когда семья вернулась в Швецию. Говорят, как-то нехорошо бросил.

Эве все это было совершенно неизвестно и удивительно, но она не стала задавать вопросы. Заставила себя отложить размышления и выводы на потом – сейчас важно сосредоточиться на рассказе.

– Как этот русский писатель написал – все счастливые семьи похожи, а несчастные… несчастливы все по-разному. Двенадцать лет, что у них служила, только об этом и думала. У них-то трагедия за трагедией. И никакие богатства не помогли.

– А у братьев какие отношения были?

– Так себе. А Густав только подливал масла в огонь – баловал младшего и плевать хотел на старшего. Мало того – он, по-моему, даже завещание изменил, сделал Яна главным наследником, только чтобы насолить старшему. Понтус ненавидел Яна…

«Неужели до такой степени, что хотел изуродовать жизнь младшего брата?» – подумала Эва. Она обвела комнату взглядом – книжные полки, украшения, портрет маленького мальчика на стене – раньше она его не заметила.

– Вы уже работали у Клингбергов, когда похитили Кристофера?

– Работала. Уже с полгода. Никогда такого богатства не видела. Обслуга, шофера, вилла на тридцать комнат, вечеринки… Понтус все организовывал. Иранскую икру жрали ложками, винтажное шампанское глушили, будто это не шампанское, а морковный сок. Я-то из простой семьи, для меня все это было как сон наяву… но сон за один день превратился в кошмар. Такой мальчонка был замечательный, этот Кристофер… темненький, только у него одного и заметно было бабкино наследство – странно, да? Ни у отца, ни у младшего… те белые, как моли. И Густав его обожал. Может, напоминал про его старую любовь. Старик приходил и часами с ним играл. А потом – вся эта история…

Она замолчала и посмотрела на парковку внизу. Нет, все же ей жарко в этой кофте – под мышками выступили большие пятна пота.

– Густав считал, что все из-за проклятия. На нем якобы лежит проклятие, потому что он бросил Мари и отнял у нее сына. Он же в Карибии вырос… верил в дурной глаз и все такое… Что человек может навредить своему врагу, даже если тот на другом полушарии. И свою мигрень списывал на проклятие, и носовые кровотечения, которые у них в роду чуть не у каждого. Хотя я так не думаю… это ведь наследственное, а? Но он-то, Густав, считал, что кровь терять – страшное дело. И ко всему эта загадочная история… кто-то прислал ему странные штуки… как раз перед тем, как Кристофера украли.

– Какие штуки?

– Обычной почтой прислали. Какая-то куколка, что ли… еще что-то. Густава прямо парализовало от страха. Мари Бенуа, ну, эта любовница его, от которой Ян, – у нее в роду занимались такими делами. Старика прямо парализовало, думал, что и ему конец пришел. Суеверие, конечно… но так оно и было. А когда Кристофер исчез, у него и надежды никакой не было, что мальчик вернется. Сразу сказал – всё, потеряли мы мальчика. Это, сказал, наша судьба, а с судьбой надо смириться.

– А эти, как вы сказали, штуки… он показывал их полиции?

– Нет. Густав боялся усугубить проклятие. Теперь это звучит странно, но тогда, в самый разгар всей этой чертовщины… Нет, тогда это казалось как бы естественным. Да я вообще всю жизнь живу среди странностей. Хороших, плохих… разных.

– Значит, вы не сменили место работы?

– Нет. Я осталась у них. Там главное было – не попадаться на глаза Понтусу. Ходок был… даже к служанкам приставал. Жила у них круглый год. Отпусков не было – они считали, что если я езжу с ними в их отпуска, то этого мне и хватит.

– Парусные?

– Что – парусные?

– Я имею в виду – ведь они проводили отпуска под парусом?

– По-разному. Шикарные круизы, курорты. Как-то раз сняли целый горнолыжный курорт в Швейцарии. Карибское море, Багамы, Ямайка, Доминиканская Республика. У Густава тогда там были интересы – сахар, бокситные разработки. Сотни рабочих ишачили, как… как я не знаю кто. Только чернокожие. Опять контрасты… это слово к их семье подходит – лучше некуда. Колоссальное богатство – а рабочие жили в нищете. Ян туда не ездил – отказался раз и навсегда. А Понтус со своими девками и очередными женами – тут как тут. И Джоеля дед всегда брал с собой, он как бы занял место Кристофера. Они почти всегда плыли туда на своей шикарной яхте. Экипаж нанимали – и вперед.

– «Санта-Рохус»?

Сандра Дальстрём в первый раз посмотрела на нее с удивлением.

– Да.

– Я знаю, мой вопрос может показаться странным, но, может быть, вы помните… в 1984 году где была яхта? Не на Меларене? В гавани в Хессельбю?

Теперь и лицо Сандры Дальстрём покрылось крупными каплями пота, он уже тонким ручейком стекал по щеке. Почему она не снимет эту кофту?

– Не знаю… я ведь уже у них тогда не работала, но вполне может быть. Тогда уже Понтус был владельцем. Никто, кроме него, в Швеции этой яхтой не пользовался.

Она встала и вытерла рукавом пот со лба.

– Если вы не против, давайте прогуляемся. Хочется подышать свежим воздухом.

Парк был совсем близко. На поляне расположились мигранты с семьями. Одноразовые грили, оставляющие черные пятна на траве, женщины в хиджабах. Они двинулись к роще.

– Вы ведь наверняка помните и другую трагедию – когда погибли родители Джоеля.

Эва почувствовала, как внутренне напряглась ее собеседница, хотя лицо оставалось спокойным.

– Да… жуткое было дело. И ведь это Джоель их нашел, сын. Я Кристофера толком не знала, его похитили вскоре после того, как я начала у них работать. А Джоель – совсем другое дело. Он на моих глазах рос. Его очень мучило, что остался цел именно он. Как это теперь называют – комплекс вины? Кристофер ведь продолжал жить в семье, как привидение… как тень. Никто его не видел, но все ощущали его присутствие. Думаю, что Джоель чувствовал себя виноватым в пропаже брата.

Сандра подняла с земли камушек и повертела его между пальцами. По-видимому, успокаивала нервы.

– А когда это все случилось… в Сёрмланде, у них там поместье, – у него и вовсе земля ушла из-под ног. Совсем один остался. Так хоть какая-то защита была…

– А как он реагировал?

– Поначалу никак не реагировал. Полная апатия. Потом у него злость появилась. Это ведь я его воспитывала. Густав забрал Джоеля к себе, на виллу в Юрхольмене, но старик к тому времени был сломлен окончательно. Так что все легло на меня. Не то чтобы я ему мать заменила… нет, конечно. Скажем так – старшую сестру. Старшую сестру я ему заменила! – повторила Сандра Дальстрём с неожиданным вызовом.

– Получалось?

– Когда как… иногда хорошо, иногда похуже. Он не знал, как ему жить дальше. Резал вены, вдруг впадал в бешенство и начинал крушить все вокруг. Но я с этим справлялась. Только я и справлялась. У меня выходило лучше, чем у других, – уговорить его, успокоить. Но тогда он впадал в совершенное отчаяние. Невыносимо – маленький мальчуган и так много горя…

Эва почувствовала, что теряет инициативу, прервала Сандру и рассказала о своей встрече с Рагнаром Хиршем. У Хирша были подозрения, что с гибелью родителей Джоеля не все чисто.

– В то утро, когда Джоель нашел родителей мертвыми… Вы же были там… заметили ли вы хоть что-то, что могло помочь полицейским?

Она остановилась на тропинке и внимательно посмотрела на Сандру – совершенно спокойно, никаких признаков, что хочет что-то утаить.

– Вы хотели что-то рассказать сотруднику «скорой», тому, что приехал по вызову. Так понял Рагнар.

– Да, хотела… но тогда мне самой показалось это смехотворным. Даже глупым. Ребячьи фантазии… За несколько дней до самоубийства мы с Джоелем остались вдвоем. Ян и Иоанна где-то были, по-моему, в охотничьем домике. Пили, скорее всего… они оба тогда много пили. И Джоель вдруг начал мне рассказывать, что он помнит тот день, когда брата украли. Девять лет прошло, а он все помнит.

– Но он же тогда совсем маленький был…

– Три годика. Да я ему и не поверила особенно – мало ли что ребенок напридумывает.

– И что он рассказал?

– Рассказал, что за ними в тот день следили. Что какой-то дядька вошел с ними в автобус и вышел тоже вместе с ними. Что у дядьки этого был напарник, который притворялся пьяным. Что водитель машины, когда они переходили улицу у станции метро, вел себя странно. И на том месте, где Кристофер должен был сидеть с незнакомой теткой, под лавкой лежали странные вещи. Он запомнил два куриных пера, сложенных крестом.

– А кому еще он про это все рассказывал?

– Никому. Почти никому. Он молчал почти девять лет, а за пару дней до самоубийства рассказал отцу. И когда нашел их в гараже, решил, что они погибли, потому что узнали что-то, чего не должны были знать.

– Значит, Джоель не поверил в самоубийство?

– Нет. Он вбил себе в голову, что родителей убили. Но потом это прошло. Мне как-то удалось отвлечь его от этих мыслей.

Они обошли рощу и вернулись на ту же поляну.

– И вы хотели рассказать это сотруднику «скорой»?

– Да… но потом решила – не надо. Это же всего-навсего детские фантазии. А потом… через несколько лет я встретила одного человека и уволилась. Мы жили вместе много лет, но в прошлом году она умерла от рака груди.

Женщина на фотографии. Бездетная лесбийская пара.

– А Джоель? Вы виделись с ним после этого?

– Нет… И ни с кем из семьи. Только читала в газетах. Мне их жалко. Я и говорю: богатство не гарантирует счастливой жизни.

В машине Эва почувствовала себя совершенно опустошенной. Покрутила тюнер, выбрала самый ничего не говорящий канал – «Тихие фавориты». Слушала какие-то масленые баллады, пока не въехала в центр.

У Норртулля попала в пробку. Покосилась на лежащий на пассажирском кресле мобильник – пришло какое-то сообщение на автоответчик. Она набрала звездочку и три цифры.

Марианн Линдблум. Новости про Йорму – лежит в палате интенсивной терапии в Южном госпитале.

* * *

Тишина медленно, очень медленно заполнялась звуками… голоса в соседней комнате, кто-то выругался. Видения постепенно отделялись, словно отклеивались от пепельной тьмы внутреннего киноэкрана и обретали цвет и трехмерность. Юлин, бледный и потный, с «Глоком» Эмира в руке. И другой, в белых кроссовках, тот, кто собирался убить его, Данни Катца, а вместо этого чуть не убил Йорму… лица у него так и не было, он прятал его под капюшоном. И не произносил ни слова. Немой, что ли… как будто кто-то вырезал ему голосовые связки. И еще кто-то – на заднем плане, невидимый, с ним быстро и невнятно разговаривал Юлин.

Русские фразы… Данни не сразу сообразил, что эти фразы не имеют отношения к реальному миру. Они рождались в его собственном сознании, в этом странном дурмане, в которое его погрузили. Скорее всего наркотическом, но… такого Катц никогда раньше не испытывал, хотя чего только не перепробовал. Странный кайф, ни на что не похожий. Полное отсутствие воли… он даже засомневался, жив ли он еще.

Как дела, Даня? – спросил голос по-русски. Нормально, тоже по-русски машинально ответил он.

Тот, кто задал вопрос, внезапно выскользнул в одну из дверей его помутненного сознания так же внезапно, как появился. Начал бормотать какую-то торжественную оду – и исчез.

И опять подступил мрак. Хлороформированный мозг, безвольное, как у зверя в спячке, тело. Темнота начала вращаться, и в узенькую, как в стробоскопе, щель сознания он различил Юлина – тот стоял, нагнувшись над Катцем так близко, что Данни почувствовал исходящее от него тепло. Хотел пошевелить рукой, но оказалось, что он намертво привязан к узкой койке.

– Кто еще знает, что ты здесь, Катц?

Не отвечать. Это вдалбливали им в разведшколе чуть не каждый день. Если они получат от вас все данные, вы им больше не нужны. Они узнали все, что хотели узнать, а вы – использованный материал, и жить вам осталось очень недолго.

– Мы нашли машину. Ты приехал один или с кем-то?

Катц притворился, что шепчет что-то.

– Что? Говори громче.

Катц почти беззвучно пошевелил губами. Юлин наклонился еще ближе. Промахнуться невозможно. Данни плюнул в склоненную над ним физиономию.

– Подонок…

Юлин занес кулак, но остановился на полпути: кто-то свистнул ему из угла комнаты, который Данни видеть не мог.

Юлин выскользнул из поля зрения, и на его месте возник человек в капюшоне. Запах мази от комаров. И гари… где-то, наверное, растопили камин. Катц хотел плюнуть и в этого, но голова его бессильно откинулась, и он опять потерял сознание.

В темноте стали почему-то проявляться очертания сервера, а он был в этом сервере электрическим импульсом, со скоростью света мчавшимся по проводникам и полупроводникам. Он увидел тайный выход в программном коде, который инсталлировал и замаскировал, как системный файл. Есть выход, есть… – его вдруг переполнило чувство триумфа. Если мне надо будет исчезнуть – выход есть!

Глэмста… вдруг он оказался в Глэмсте. Шел мимо выкрашенных фалунской красной краской бараков, киосков… Тайная гора, футбольный стадион, где каждый год проводилась маккавиада. Он был в Глэмсте всего два раза и ненавидел это место. Всегда чувствовал, что он здесь чужак. И совершенно не воспринимал себя как еврея.

Человек в капюшоне наклонился над ним, словно не знал, что делать дальше. Как странно он дышит – раз пять в минуту, не чаще.

Его защищает запеленатая в шерсть бутылочка, напоминающая человеческую фигурку с упертыми в бока ручками. Катц почему-то понимал это, хотя и представления не имел как. И откуда пришло понимание, он тоже не знал, но это было даже не понимание. Это была уверенность. Они ее не нашли, когда обыскивали его одежду – фигурка провалилась за подкладку через дырку во внутреннем кармане куртки. Он чувствовал ее бедром, чувствовал исходившее от нее мощное, почти магическое излучение.

Третий голос.

– И что теперь с ним делать?

Кто это… Понтус Клингберг?

Реальность, за которую он зацепился краешком сознания, вновь ускользнула. Теперь он стоит в пижаме в кухне. За столом – отец с паспортом в руке. На первом листе – крупная буква J. Анн пытается забрать у него паспорт, успокаивает, гладит по руке… но реакция отца совершенно неожиданна: он вырывает руку и тыльной стороной ладони сильно бьет жену по лицу. Данни видит, как мать падает на пол, и его охватывает иррациональный, апокалиптический ужас. Из носа у матери стекает розовая струйка крови.

Фердамте шикса, цедит отец чужим, незнакомым голосом, враждебно и презрительно. Она и в самом деле не еврейка, она проклятая шикса, шведка из деревни Кроком в Емтланде.

Мать медленно поднимается с пола, подходит к отцу – и на этот раз ей удается вырвать паспорт.

Беньямин в одних кальсонах, из прорези время от времени выглядывает обрезанный член. Идешь пописать, говорил отец, и каждый раз вспоминаешь, кто ты есть.

И вдруг он начинает плакать. Уронил голову на руки и плачет, а мать тихо подходит к раковине и смывает кровь с лица. На сына ни он, ни она не обращают никакого внимания, они, похоже, просто его не видят.

Паспорт… австрийский паспорт, соображает он, проштемпелеванный буквой J на первой странице. J – Jude. Еврей. Мать кладет его в самый верхний ящик кухонного шкафа, а отец, всхлипывая, говорит о своих родителях, похороненных где-то в кибуце, Данни их никогда не видел. «Из-за этого паспорта я был вынужден убить человека», – бормочет Беньямин. Данни ничего не понимает. Кого отец вынужден был убить?

– Кого ты убил, папа? – спрашивает он и по внезапно наступившему тяжелому молчанию понимает, что только сейчас, в эту секунду, они его заметили.

– Редкого мерзавца, – говорит мать, отводя глаза. – Это было давно, и он это заслужил.

Опять мрак, но на этот раз не такой густой, будто разбавленный чем-то. Сверкнул стробоскопический луч, и Данни открыл глаза. День. Полоски солнечного света пробиваются из-под опущенных рулонных штор.

Человек в капюшоне стоит совсем рядом. Поворачивает голову, и Катц мельком видит его лицо. Темное, почти черное, широко открытые, будто незрячие глаза.

Он мертв. Он, несомненно, мертв. Может быть, и не мертв, но к миру живых он не принадлежит.

Все мышцы болят невыносимо. Попытался пошевелить рукой – нет, он по-прежнему привязан, только на этот раз не к койке, а к толстой доске на козлах.

Страха он не испытывал. Вообще никаких чувств. Парализован, что ли? Даже пальцами не может пошевелить. Он приказал пальцам пошевелиться, но приказ будто увяз в болоте, не достигнув адресата. Но дышать он мог. Попробовал моргнуть – получилось. И зрение тоже сохранилось. Он так и лежит одетый. Сняли почему-то только носки и ботинки. Он прислушался к своим ощущениям. Бутылочка за подкладкой куртки… она согревает бедро, от нее исходит непонятная, но мощная энергия. И он понял, что, пока таинственная куколка с ним, человек в капюшоне ничего не может с ним сделать.

Мертвец. Он выполняет приказы других, но собственной воли у него нет, потому что в нем нет жизни…

Что за бред… они накачали его каким-то неизвестным ему наркотиком, похоже на ЛСД, но куда сильнее. Он галлюцинирует.

Данни не увидел, а почувствовал какое-то движение в комнате. Скосил глаза – третий, в тонком темном плаще, тихо разговаривает с Юлином. Что говорят – не разобрать, они несколько раз упомянули его имя, и это ему не показалось.

Человек в капюшоне провел ладонью по его ноге. Рука была совершенно ледяной. Не просто замерзшей – такое ощущение, что холод шел изнутри, как будто кровь, бегущая у него по артериям, простояла целый день в холодильнике.

Вдруг страстно захотелось ввести героин – необъяснимое, неизвестно откуда взявшееся и испугавшее его желание. Он зажмурился.

Почему я так давно не был на встрече АН? Даю слово: как только выйду отсюда, обязательно пойду.

Когда он снова открыл глаза, перед ним стоял Юлин.

– Ты слышишь меня, Катц?

Ему мучительно захотелось плюнуть в эту мерзкую рожу, но сил не было. Он закрыл глаза.

– Скоро ты сможешь говорить. То, что мы тебе дали, не влияет на органы речи. Я хочу, чтобы ты говорил. Говори!

– Нет.

– Вот и хорошо, теперь я знаю, что мы можем общаться. Я хочу знать, что тебе удалось узнать об убийстве Ангелы и исчезновении Джоеля Клингберга. И что ты рассказывал об этом третьим лицам.

Данни сделал вид, что не понял.

– Кто-нибудь еще знает, что ты здесь?

Он промолчал. Ничего им не говорить, иначе ты больше не нужен.

– О’кей… торопиться нам некуда. Но ты обязательно заговоришь… ты меня понял?

Юлин достал фотографии, которые Данни нашел в тайнике под панелью с штепсельными розетками.

– Как я понимаю, ты побывал у меня дома. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

– Сучья сволочь… ты подставил меня.

Ненависть… странно, полное бесчувствие, но ненависть никуда не делась.

– И я тебе клянусь, Юлин, – ты свое получишь.

Юлин смотрел на него так же спокойно и равнодушно.

– Ты прав, Катц. Я с тобой честен – тебе пришлось стать козлом отпущения. И ты будь честен со мной. Кому еще ты все это рассказал?

– Пошел на…

Юлин спокойно кивнул и вышел из комнаты, за ним вышли и двое других. Данни видел, как открылась дверь, как полыхнул яркий дневной свет. Он остался один. Поискал глазами – может быть, найдется что-то, чем можно перерезать веревки, стягивающие руки? Ничего нет. И что? Он все равно парализован. Препарат, который они ему вкололи, парализовал мышцы.

Ничего нет, успел он подумать и снова потерял сознание. Теперь он увидел старую темнокожую женщину, и сразу понял, кто это. Мари Бенуа. В одной руке – погремушка из маленького черепа, в другой – щетка из куриных перьев… она медленно проплелась по комнате, бубня что-то под нос, какую-то детскую считалку, и превратилась в Эву Дальман со шрамами от укусов на шее.

Прости, Эва, успел он подумать, и опять провалился в кроваво-красную шахту подсознания.

* * *

Скоростное шоссе на юг. Она уже на полпути до Катринехольма. После посещения Южного госпиталя все изменилось. Йорму перевели из интенсивки в обычную палату. На табуретке у дверей сидел полицейский и играл с планшетом. Она показала ему удостоверение экономического отдела, и ее, как ни странно, пропустили.

Они не виделись с тех пор. Ей тогда было четырнадцать. Почти тридцать лет, а Йорма, к ее удивлению, почти не изменился. Его даже можно назвать красивым. Чем-то похож на Катца – черные волосы, темно-карие глаза. Но в полтора раз крупнее и в два раза спокойнее. Легкий финский акцент, хотя жил в Швеции всю жизнь. Очень добрый, один из немногих по-настоящему добрых людей, встреченных ею за всю жизнь. Хотя к врагам он, скорее всего, не особенно добр.

Наверное, и она не так уж изменилась, с удовлетворением подумала Эва, раз Йорма не только ее сразу узнал, но и поверил ей. До этого момента он ничего не рассказывал следователям, пытавшимся его допросить.

Никакого желания мешать в это дело снютов. А ты сама, случайно, не снют, Эва? Я по запаху чувствую…

– Я в прокуратуре по экономическим делам, Йорма, большая разница, – ответила она, не будучи уверенной, что эта разница для него что-то значит. – И мне надо найти Данни… Пока еще никто вас с ним не связал.

Голосовые связки повреждены, и Йорма говорил тихим шепотом. Ей пришлось к нему наклониться.

Катц нашел его, рассказал, что произошло, вплоть до убийства Ангелы Клингберг – он был совершенно уверен, что стал жертвой заговора. Йорма помог ему спрятаться. Но какой-то иуда его заложил.

Он грустно смотрел на нее и рассказывал, как проснулся ночью и увидел человека у своей постели. А дальше он ничего не помнит – его ударили по голове, он потерял сознание. Потом узнал, что его пытались удавить. Повезло, что остался жив. Скорее всего, его спас Катц.

Но им не я был нужен. Они искали Данни. Ошиблись парнем.

После того как Йорма пришел в сознание после наркоза и респиратора, он Катца не видел, но связь с ним была – через сестру Йормы и одного из его приятелей, Эмира.

Что же было потом? Она жала на педаль газа и пыталась сложить головоломку.

Катц что-то пронюхал, что-то связанное с его старым шефом Рикардом Юлином, ныне владельцем Capitol Security. Взломал виллу Юлина, очевидно, что-то искал. Что он мог искать? Доказательства, что же еще… Доказательства, что Юлин замешан во всей этой истории. Эмир все рассказал сестре Йормы. Мало того, он же снабдил Данни оружием, австрийским пистолетом «Глок». Катц позвонил и попросил разрешения попользоваться пистолетом еще пару дней – он якобы не нашел Юлина, но вычислил, где тот находится. Это было уже больше суток назад, и с тех пор от него ни слуху ни духу.

Она приближалась к Стренгнесу. Начинало темнеть, контуры пейзажа делались все более и более размытыми, лобовое стекло с каждой минутой теряло прозрачность.

Неужели Катц влюбился в Ангелу Клингберг? Йорма намекнул что-то в этом роде, и эта мысль почему-то была ей неприятна.

Я ревную… чушь какая-то.

Пока она сидела у постели Йормы, на нее нахлынули воспоминания. Они с Данни не расставались в то лето. Медленно убивали друг друга и каждый себя, но им казалось, что так и надо, что это единственный способ почувствовать, что они еще живы. Она любила Данни, сходила с ума от желания, если случалось остаться с ним наедине. До этого у нее было трое или четверо мужчин, но это были взрослые, они просто пользовались ею и никакого следа в душе не оставили, так что можно считать, что Данни Катц был первым.

Мысли беспорядочно метались в голове. Рикард Юлин… что она, собственно, про него знает? Почти ничего. Даниельссон сказал – старый служака. Военная косточка. Высокий пост в контрразведке, после окончания «холодной войны» создал охранную фирму. И вот это – с его военной карьерой – почему-то беспокоило Эву.

Она свернула на Катринехольм. Дорога намного уже, лес гуще; пришлось снизить скорость.

Эва ясно чувствовала, что с Данни случилось что-то серьезное. Катц уехал из Мидсоммаркрансена на машине Йормы и захватил его мобильный телефон.

Если не проговоришься снютам, Эва, в моем мобильнике есть функция поиска, на тот случай, если его украли или ты его потерял. Нужно только знать код.

Код. Йорма сказал ей код. Уже больше суток Катц находился в усадьбе семьи Клингбергов в Сёрмланде, но не в самой усадьбе, а в паре километров от нее, где спутниковая карта показывала густой лесной массив.

Она позвонила в «Клингберг Алюминиум» и спросила Понтуса.

У него деловая поездка, ответила секретарша.

Эва немного прибавила скорость и попыталась поиграть с мыслью – не стоит ли за всеми этими мрачными событиями Понтус Клингберг? Сначала, чтобы насолить ненавидимому им брату, похищает и убивает его старшего сына.

Похищает и убивает сына… и посылает Густаву какие-то загадочные предметы: хочет, пользуясь его суевериями, припугнуть отца – и Густав не отвечает на вопросы следователей, использует свои связи и спускает расследование на тормозах.

Выждав девять лет, Понтус убивает брата с женой и инсценирует самоубийство.

И повод к тому был – Густав изменил завещание в пользу Яна, но дело даже не в деньгах, для Понтуса страшнее было унижение.

Теперь на очереди Джоель и его жена. Последняя капля карибской крови должна быть уничтожена в их роду. Но сначала Понтус принуждает Ангелу к сожительству, наставляет рога племяннику.

Все более или менее логично, кроме одного: почему он выбрал козлом отпущения именно Катца, о существовании которого, по всем признакам, знать не знал?

* * *

Очнувшись, он сразу понял: что-то изменилось. Он теперь лежал наклонно – головной конец доски опустили. Видимо, убрали козлы. Руки скручены под доской. Катц с трудом пошевелил пальцами – доски пола.

У ног стоит пустая пивная бутылка. Если бы до нее добраться, отбить дно… пустое. Ничего из этого не выйдет. Мышцы ему не подчиняются.

Дышать трудно, кровь прилила к голове. Голова примотана к доске изолентой, судя по всему, в несколько оборотов. Как в тисках.

Он закрыл глаза, а когда снова открыл, перед ним стоял Юлин с черной тряпкой в руках. Знакомое лицо, которое вдруг перестало быть знакомым. Чужое лицо, лицо человека, которого он знал, но и не знал. Только воображал, что знает.

Как будто погасили лампу в глухом, без окон помещении. Внезапная темнота и запах мешковины. Тряпка покрыла все лицо, они прижали ее ко рту и к носу и натянули. Теперь она облегала лицо плотно, как маска террориста, только без прорезей для глаз.

Если не можешь бежать, уйди в себя.

Рвотный рефлекс сработал немедленно, как только они начали лить на тряпку воду. Желудок выворачивало наизнанку, резкая боль в груди и гортани – он тонул.

Попытался успокоиться – иллюзия, обман органов чувств. Всего лишь вода. От этого не умрешь.

Закашлялся, вдохнул – и опять такое ощущение, что легкие тут же заполнились водой. Он конвульсивно задергался, его вырвало желчью.

– Я знаю, ты взломал базу данных Capitol Security, Катц. Ты оставил след. И ты залез в мой дом. И расскажи мне, не торопясь, что тебе удалось узнать.

Врет. Блефует насчет компьютерной атаки, никаких следов он не оставил.

– И еще я хочу знать, кому ты успел проболтаться. Твоему дружку Йорме, это мы знаем, но он уже не опасен.

И опять ошибка. Еще как опасен…

– Мы были уверены, что ты в его квартире, но ты куда-то скрылся. Был где-то еще. Значит, есть и другие, и они, эти другие, знают то, что знаешь ты. И мне нужны их имена.

Они опять начали лить на тряпку воду. Он изо всех сил пытался дышать как можно спокойнее, «уйти в себя», как учили их когда-то… Но вода была везде, кашель и рвотные позывы душили его, легкие, казалось, вот-вот взорвутся. Сейчас он сорвется в панику.

– Конечно, ничего такого не случилось бы, если бы полиция работала получше. Тебя здесь не должно было быть. Но, как видишь, полиция опростоволосилась, и ты тут. И я хочу знать, с кем ты успел войти в контакт.

Я убью тебя. Я выпутаюсь из этой истории, хотя бы для того, чтобы заставить заплатить тебя по полной, подонок.

– Чья машина?

Надо выиграть время, подумал Данни и заревел от боли. Захлебнулся, кровь и слизь булькали в горле, попытался проглотить, но не смог.

И потерял сознание. Скоро они убьют меня, мелькнула последняя мысль. Они не могут позволить мне жить.

Когда он в очередной раз очнулся, все было тихо. За окном сгущались сумерки. Где-то пел дрозд. Юлин сидел в кресле в дальнем конце комнаты.

– Ну и что нам делать с тобой, Катц?

Он попробовал повернуть голову – и повернул. Оказывается, изоленту с головы сняли. Покосился на пол – вода уже успела высохнуть.

– Тебе не жить, Юлин.

– Дрожу от страха.

Юлин закинул ногу на ногу.

– Где Джоель? – спросил Катц, осторожно осматриваясь. Пивная бутылка так и стояла на полу. – Он мертв?

– С чего это?

– Тогда объясни, в чем дело.

Действие наркотика стало понемногу проходить. Мысли стали яснее, органы чувств постепенно принимались за работу. Ремень на ногах немного ослаб. Скорее всего, он сам его и ослабил, пока дергался во время пытки.

– Деньги и важные тайны, Катц. Как говорят в голливудских фильмах, ничего личного.

– И кто ж тебе платит? Понтус Клингберг?

Юлин встал, подошел к окну, отдернул занавеску и выглянул.

– Тебе-то какое дело, Катц?

В доме полная тишина. Куда подевались остальные? Уехали и оставили Юлина доделывать работу? Нельзя представить собственную смерть… это и есть главное условие жизни – человек не может охватить разумом ее противоположность.

– А почему ты помогал мне поначалу? Добывал какие-то факты, про Джоеля, про Ангелу?

– Кто же знал, что ты выкрутишься? Я на это не рассчитывал.

Юлин задернул штору, кивнул ему и вышел.

Прошло минут десять – все было тихо. Катц подвигал ногами – ремень еще немного ослаб. С третьей попытки ему удалось захватить ногой бутылку. Теперь осторожно – нужно повернуть ее так, чтобы она покатилась в правильном направлении. Он напряг ногу, и икроножные мышцы свела судорога. Превозмогая боль, дотянулся до бутылки, сосредоточился, чтобы не сделать неловкого движения, повернул бутылку и катнул ее к себе. Бутылка со стуком покатилась по полу и остановилась совсем рядом.

Данни замер и прислушался. По-прежнему все тихо. Дрозд за окном не унимается. Он сунул палец в горлышко и поднял бутылку. Закашлялся погромче, чтобы замаскировать звук, и ударил ее об пол. Горлышко с острыми краями осталось сидеть на пальце, как наперсток.

И в эту секунду снаружи послышался выстрел. Один, а за ним еще один, потише. Кто и в кого стрелял? Он изо всех сил напряг слух. Что же это может быть? Ждал криков, может быть, еще выстрелов, но все было тихо.

Он, согнув кисть как можно сильнее, начал пилить отломанным горлышком ремень, понимая – надо спешить. Нажал посильнее и резанул стеклом себя по запястью. Кровь ручейком стекала по руке, пальцы слиплись, но боли он не чувствовал.

Кто стрелял? В кого?

Дверь открылась, и вошел человек в капюшоне. Отвернув лицо, подошел к Данни и начал искать что-то в его куртке. Все тот же запах комариной мази.

Наконец, ремень лопнул. Катц оскалился и изо всех сил всадил горлышко бутылки ему в лицо. Мягкое, резиновое сопротивление – и горлышко застряло у того в щеке.

Но человек в капюшоне даже не среагировал. Продолжал копаться в куртке и, наконец, извлек бутылочку в шерстяной оплетке. Кровь с его лица капала Катцу на грудь. В нем нет жизни, опять, уже не в бреду, подумал Данни. Он мертв. Но кровь же капает…

Ерунда. Тот подержал игрушку в руке, быстро, точно она была из раскаленного железа, сунул назад и встал. Она, несомненно, внушала ему страх.

Горлышко по-прежнему торчало у него из щеки, но он, судя по всему, этого не осознавал. Вообще, что ли, не чувствовал боли? Явно накололся чем-то. Или его накололи – другого объяснения быть не может.

Снаружи что-то крикнули. Человек в капюшоне повернулся и вышел из комнаты.

У Катца потемнело в глазах, и он снова провалился в темноту.

Когда он очнулся, кровь на запястье свернулась. Был уже вечер. Он, оказывается, упал на пол – лежал рядом с креслом. С трудом встал, ноги почти не держали.

На площадке, где стояли машины, расплылась большая лужа крови, а чуть поодаль на утрамбованном гравии лежал его «Глок». Данни поднял его и сунул в карман. След колес на дороге… Данни присмотрелся. След ведет не в усадьбу, а в другую сторону, в лес в направлении Вингокера.

Он вернулся в бревенчатый дом и осмотрел его, комнату за комнатой. Никого. Мало того – никаких признаков, что здесь кто-то был. Все прибрано, мебель закрыта простынями. Ничто не указывало, что здесь держали заложника – Джоеля Клингберга.

Понять невозможно. Он пошел к усадьбе, пытаясь связать факты. Они хотели его убить, а потом ни с того ни с сего отпустили. Почему? И вернули пистолет… И кого подстрелили? Никакой логики… будто за ниточки дергал капризный ребенок, и правила игры могли в любой момент поменять знак на противоположный.

* * *

Ее провели в холл с почерневшим мраморным полом. Стены обшиты ореховыми панелями, огромная десятирожковая хрустальная люстра на потолке. Направо – широкая лестница на второй этаж. В другом конце – изразцовая печь; на изразцах – ручная роспись: миниатюрные пейзажи, охотничьи сцены, цветы.

Дубовая дверь приоткрыта. Оттуда доносится потрескивание дров в камине. Она решилась, потянула ручку и прошла в гостиную. Окна выходили в купающийся в лунном свете сад, спланированный в виде ряда террас. На полу – толстый восточный ковер, мебель в стиле ампир, множество подсвечников и зеркальных бра с горящими свечами. Как в церкви. Храм, да и только.

С торцовой стены на нее уставились две лосиных головы с роскошными рогами. В гигантском камине, украшенном дворянским гербом, пылал огонь.

Понтус Клингберг сидел в кресле перед камином, положив ноги на обитый бархатом пуф. Он заметил ее, но не повернулся, продолжал смотреть в огонь.

– Герб рода Билке, – сказал он задумчиво, слегка кивнув в сторону орнамента. – Отец купил усадьбу у одного из этих аристократов… тому очень нужны были деньги. Густав всю свою жизнь придерживался принципа: купить подешевле, выждать, пока у продавца не будет другого выхода, когда он дойдет до черты… он называл это так: я использую мою доминирующую рыночную позицию.

На полу танцевали багровые отблески огня. И она только что заметила – рядом с камином валяются штук десять окровавленных салфеток.

– Кто вы?

– Знакомая Данни Катца.

– А вы знаете, где он?

– Я думаю, вы должны знать это лучше меня.

Она вдруг поняла, что вот-вот начнет заикаться. Давно это было, еще до рождения детей… Может, ей страшно? Наверное, страшно. Не может не быть страшно. Никто, кроме Йормы, не знает, что она здесь. Даниельссон мог бы помочь ей с табельным оружием, да и сама могла взять в сейфе в отделе – код известен. Оружием в отделе экономических преступлений пользовались редко, на ее памяти ни разу. Так что никто бы и не заметил. Но она помчалась сюда сломя голову, не думая и не готовясь.

– Если бы я знал, где он, я бы его задушил. Голыми руками, если понадобится.

Он вдруг начал плакать – странно, тихо, без всхлипываний, не меняя выражения лица. Слезы ручейками стекали по щекам.

– Он убил ее, поганый жид.

Голос тихий, почти шепот.

– Мы иногда встречались здесь, когда Джоель был в отъезде. Рискованно, конечно, но я даже угрызений совести не чувствовал, настолько был влюблен. И потом их брак шел к концу. Она хотела детей… я мог бы ей в этом помочь.

Он покивал, точно хотел придать особый вес собственным словам. Поднял стакан воды с пола, отпил немного и поставил на место.

– Мы собирались все ему рассказать. Даже день наметили. Понимали, конечно, что без осложнений не обойтись. Бедняга Джоель, легко себе представить… Жена тебя покидает и уходит к твоему дяде, в годах к тому же… Но мы не успели. Джоель исчез. Этот жидовский психопат его похитил и, скорее всего, убил. Так же, как убил Ангелу.

Понтус Клингберг говорил сам с собой. Ей даже показалось, что он забыл про ее присутствие, пытался облечь в слова горе, выговориться, справиться с нестерпимой болью.

– Она очень страдала, когда Джоель исчез. Он словно бы вырос в ее глазах, стал ей интересен… она даже не хотела со мной встречаться… приехала в Юрхольмен, только чтобы объявить, что между нами все кончено, нашла этого Катца, который притворился, что хочет ей помочь…

Внезапно из носа у него потекла кровь. Несколько капель упали на грудь сорочки. Он прижал к лицу бумажную салфетку и зажал ноздри.

– Родовое проклятие, – сказал он, остановив кровь. – Проходит так же внезапно, как начинается.

Понтус резко подвинулся в кресле, и она рефлекторно отступила на шаг. Но он и не собирался вставать. Сел поудобнее и уставился на огонь.

– Тысяча девятьсот семидесятый год, – сказала она. – Кристофера похитили с вашим участием?

– Вы с ума сошли?

– Джоель рассказывал, что весь этот день за ними следили. Какой-то пьяный, на самом деле вовсе не пьяный, еще какие-то люди.

– У Джоеля всегда была живая фантазия.

– Густаву посылали какие-то загадочные предметы незадолго до похищения.

– И не только тогда. Все время. Мать Яна наложила на наш род проклятие… И это как бы входит в правила игры… такого рода послания. Чтобы поддерживать страх. Вы никогда не бывали в тех краях, вы даже представить не можете, насколько сильна эта вера. Фуку, вуду… страхи, воображаемые и настоящие, самовнушение…

Из носа опять хлынула кровь. Он тихо выругался и откинул голову, зажав ноздри салфеткой.

– Эти игрушки приходили с почтой… Марасса, Эрзули Фреда и как там их еще… эти вуду-божки… но они никакого отношения к похищению Кристофера не имели. Хотя отец-то был убежден, что имели. Его похитила женщина. Скорее всего, с педофильскими наклонностями, и, скорее всего, импульсивно. Шанс подвернулся. Мы с Яном никогда особенно близки не были, но после похищения все изменилось. Нанимали частных детективов… даже парней из военной разведки, кто хотел подзаработать немного. Полиция зашла в тупик… вернее, папа постарался, чтобы она зашла в тупик. Он панически боялся этих карибских баек. Незадолго до смерти брата мы получили информацию из Голландии – якобы эта женщина сразу продала Кристофера какой-то педофильской лиге. Те попользовались им и вскоре убили. И это доконало брата. Через девять лет они с женой поняли, что никакой надежды нет, – и покончили с жизнью.

Понтус Клингберг замолчал. Сидел, уставясь на огонь, и молчал.

Я ошиблась, подумала Эва. Все мои теории разлетелись в пух и прах. И ведь Сандра Дальстрём тоже не поняла, что случилось.

– И еще один вопрос… одна из дочерних компаний «Клингберг Алюминиум» перевела недавно пятьдесят миллионов крон на счет на Виргинских островах. Можете вы рассказать, что это значит?

Понтус Клингберг поднял глаза и посмотрел на нее внимательно. Взгляд его похолодел.

– Мне кажется, вы забыли представиться. Вы ведь из полиции, не так ли?

Их холла послышался какой-то шум. Она повернулась и увидела там… Данни Катца с пистолетом в руке. Человека, которого она не видела с детства.

А если все не так, как она думала… а если это и правда он, Данни Катц, похитил Джоеля и убил Ангелу?

Она повернулась к Клингбергу. У него опять началось носовое кровотечение, на этот раз сильное.

– Кто вы? – повторил он в нос, не отнимая салфетку от лица. – Я хочу знать, о чем идет речь.

Эва не ответила. Попятилась к выходу. Надо поскорее увезти отсюда Катца, пока он не натворил глупостей, о которых сам будет потом жалеть.

Часть третья

Эва присела на лавочку метрах в пятидесяти от игровой площадки. Арвида увидела сразу, будто у нее был встроен радар. Кепочка «Бликстен Маккуин», купленные Улой дорогие кроссовки. И джинсовая курточка, унаследованная от Лизы. Стоит немного в стороне от остальных, держит фрекен за руку. Маленькая фигурка на ярком солнце кажется очень хрупкой.

Что-то сказал, поднял голову и посмотрел на фрекен. Интересно, как это – стоять и разговаривать с кем-то вдвое выше тебя самого?

Сейчас ощущалось почти нереальным, что когда-то у них была семья, что она любила Улу и не могла даже представить себе жизнь с детьми, но без него…

Покосилась на конверт на коленях. По-военному лаконичное сообщение: он нанял адвоката, специалиста по семейным процессам. Хочет получить безусловное право на воспитание детей.

Полномасштабная война.

Первая по-настоящему летняя неделя. Весь город пропах сиренью. Люди возбуждены и радостны.

Может быть, позвонить домой и спросить, как там Данни? Послушать его голос, сказать что-то утешительное. Ей кажется, он теряет надежду…

Она спрятала Катца у себя. Сумасшествие, конечно, но что было делать?

Полиция все еще ищет его. Но пресса, по крайней мере, успокоилась. Все вытеснил предстоящий чемпионат Европы по футболу.

Единственный, кто знал, – Йорма. Он выписался из больницы. Слава богу, травма обошлась без последствий.

А она позвонила своему домашнему врачу. Перегрузка, усталость, депрессия. Сгорела на работе. Благородный доктор выписал больничный на неделю.

И что можно успеть сделать за неделю? Они даже не знают, с чего начать.

Никогда она не забудет эту сцену в усадьбе – Данни Катц, еле живой, мало что соображающий после пыток и лошадиной дозы наркотиков. Она не видела его почти тридцать лет, и все равно – узнала бы в толпе на расстоянии ста метров. Другой человек – и все равно тот же. И нет никаких сомнений – он прикончил бы Понтуса Клингберга, если бы не она. Убил бы невинного человека…

Медленно проехал грузовик, украшенный березовыми ветками. Молодые люди в кузове в белых фуражках кричат, обнимаются, целуются – выпуск гимназистов. Каждый год в это время. Мимо ее лавки пробежал голый по пояс джоггер. Людей в парке прибавилось, пришла еще одна детсадовская группа.

У киоска с мороженым стоят две женщины и разговаривают на языке жестов. Эва всегда восхищалась этим пространственным синтаксисом, красотой движений, драматизмом – вторая сигнальная система без языка, руки как орудие речи. Всегда восхищалась, а сейчас равнодушно посмотрела и отвела взгляд.

Достала мобильник – четыре пропущенных звонка от Даниельссона. Даже не пропущенных, а отклоненных нажатием кнопки. Зря, наверное, – могла бы узнать, не выплыли ли в следствии детали ее детской биографии. Вряд ли.

Глухонемые женщины купили мороженое и присели на лавку.

Она опять посмотрела на площадку – Арвид играл с каким-то малышом. Ее любимый мальчик.

Она вздрогнула – какой-то мужчина приближался к детской площадке с противоположной стороны. Куртка с поднятым капюшоном. Что-то держит в руке. Лица не видно.

И еще один. С другой стороны, где песочницы. В коричневой кожаной куртке, кепке и черных перчатках. Свернул и пошел к игрушечной крепости.

Сердце отчаянно забилось, но она не могла заставить себя встать, ее словно разбил паралич.

Рядом на траве бродили, поклевывая невидимые крошки, сизые голуби.

Человек в капюшоне прибавил шаг, теперь он был в каких-нибудь тридцати метрах от играющих детей. Арвид опять болтал с фрекен, та пожала плечами, он засмеялся и полез в карман брючек – хотел что-то показать.

Эва посмотрела в другую сторону – второй, в кепке, исчез, скрылся за сараем с инвентарем. Она резко повернулась, и голуби дружно взлетели, хлопая крыльями.

Человек в куртке с капюшоном был уже в десяти метрах от Арвида.

Ей показалось, она сейчас умрет. Вдруг незнакомец поднял руку и крикнул что-то – да так, что дети вздрогнули. И только сейчас она разглядела, что у него в руке. Пустой собачий поводок. И сразу же обнаружилась и собака. Бордер-колли – она рыскала между деревьями. Видимо, искала овец или прикидывала, кто из присутствующих мог бы их заменить. Тут же она увидела и второго – тот решительным шагом направился к террасе, где подавали кофе.

Эва встала, пошла к машине и долго не могла вставить ключ в замок – так дрожали руки. Достала из сумки мобильник и набрала свой собственный домашний номер. Дождалась, пока пройдут четыре сигнала, нажала кнопку отбоя и позвонила еще раз – договоренный код. Катц не отвечал.

Почему-то в памяти возникло лицо Сандры Дальстрём. Фотографии – мальчик на книжной полке, женщина на прикроватной тумбочке. И посетившее ее странное дежавю.

Адвокатская контора помещалась на Нарвавеген, совсем близко от Карлаплана, напротив Исторического музея. Секретарша за мраморной стойкой говорила по невидимому телефону – из ушей торчали тоненькие проводки наушников.

– У вас есть с кем-то договоренное время? – спросила секретарша.

– Ула Вестин.

– А как вас представить?

– Эва Вестин.

Большое тонированное окно на улицу. За спиной – стена, тоже стеклянная, за ней – типичный конторский пейзаж. Она увидела Улу, склонившегося над детской коляской, а рядом Эрику – зашла навестить мужа. Он посмотрел на часы, сказал ей что-то и вышел.

Через две минуты секретарша проводила ее в кабинет Улы.

– Что ты здесь делаешь?

– Нам надо поговорить.

– О чем? Тебе же плевать на всех и на все. Лиза каждый вечер тебе названивает, ты не отвечаешь даже по мобильнику.

– Прошу прощения.

Она смотрела на его руку на столешнице. Часы «Брайтлинг» на массивном стальном браслете, светлые волоски на тыльной стороне руки… сейчас это ощущалось как абсурд – как могло быть, что эта рука сжимала ее грудь, скользила вдоль бедер… по вечерам, когда засыпали дети. Или гладила ее по щеке, когда она уставала или огорчалась.

– И это не первый раз. И ничего не происходит. Твое иррациональное поведение… и не сваливай, пожалуйста, все на трудное детство, каждый человек должен нести ответственность за свою жизнь.

– Один раз джанки[11] – вечный джанки, ты это хочешь сказать?

– Нет. Я хочу – и это все, чего я хочу, – чтобы детям было хорошо.

Она слегка повернула голову и увидела за стеклянной перегородкой Эрику. Та взяла младенца из коляски и укачивала на руках, то и дело беспокойно поглядывая в их сторону.

– И дети опять начали вспоминать эту историю на Пасху. Лиза уже большая, не забывай. Я даже не провожаю ее до школы – последние сто метров она идет сама. И она уже все понимает.

Она представила вышагивающую в одиночестве маленькую Лизу, и эта картина ей очень не понравилась. Но она промолчала.

– Я думала, они спали.

– Нет. Не спали.

Случайная связь. Она даже не помнит, как его звали. Мужчина. Она встретила его в одну из суббот, когда дети были у Улы, и по пьянке привела к себе. А потом он появился совершенно неожиданно, в какой-то из вечеров пасхальной недели. Она даже и сейчас не могла понять, почему его впустила. Может, ей показалось, что она перед ним в долгу? В каком еще, пропади он пропадом, долгу?

Дети спали в соседней комнате. Так она думала, по крайней мере. Или вообще ничего не думала. Уже шел двенадцатый час ночи. Невероятно – он запомнил ее код на домофоне. А она-то решила, что для него, как и для нее, вся эта история не более чем одноразовое кабацкое приключение.

– Ты напилась и трахалась с каким-то алкашом так, что дети проснулись. И ты считаешь, это нормально?

Нет, конечно. Это ненормально. Она вытащила из бара бутылку «Джек Дэниэлс», они выпили. Слишком много выпили, и одному Богу известно, каким образом она опять оказалась с ним в постели. И она до сих пор не может стереть из памяти эту картину: перепуганные дети в дверном проеме. Их разбудили ее стоны, должно быть, они стояли там довольно долго, прежде чем она их увидела.

– И что, теперь ты собираешься меня наказать за ту историю?

– Наказание тут ни при чем. Тебе нужна помощь. Эта тенденция к саморазрушению всегда у тебя была, насколько я помню.

Он взял со стола карандаш и начал нервно вертеть его в руках. Ногти великолепно ухожены. Она покосилась на собственную руку: короткие, небрежно подстриженные, не просто неженственные, а даже какие-то антиженственные ногти.

– И что, адвокат собирается тащить всю эту историю в суд?

– Может быть. Не знаю. Ты меня будто не слышишь… Единственное, что я хочу, – чтобы детям было хорошо. И со мной, и с тобой тоже. Но ведь не получается! И дети страдают… Учительница говорит, что всю весну у Лизы проблемы с концентрацией. Никак не может сосредоточиться. Я нисколько не сомневаюсь, что ты их любишь, но ты не в состоянии о них заботиться. Может, когда-то научишься… но до этого дети будут жить у меня.

Эрика за стеклом опять положила ребенка в коляску. Вид такой, будто размышляет, не пора ли помочь Уле вышвырнуть непутевую мамашу из кабинета.

– Сдаюсь, – тихо сказала Эва. – Можешь позвонить своему адвокату и дать отбой. Скажи, что мы решим вопрос сами. Я отдам тебе детей, но два раза в неделю буду с ними встречаться. Можно в твоем присутствии, неважно. Пойду к психологу. Ты прав по всем пунктам.

Он посмотрел на нее с подозрением.

– Но ведь это не все, что ты хотела сказать.

Эва виновато покачала головой.

– Нет. Не все. Речь идет об одной женщине, Сандре Дальстрём. Она была твоей клиенткой.

* * *

Сравнительно небольшая, не больше двадцати квадратных метров, комната забита книгами и украшениями – необычно раскрашенные игрушки, деревянные маски, статуэтки, тряпичные куклы. На сервировочном столике – початая бутылка рома. И надо всем этим витает сильный застоявшийся запах каких-то духов.

Хозяин заметил их удивление.

– Здесь не все из Карибского региона, – сказал он. – Поначалу я был специалистом по Западной Африке. Потом работал над историей работорговли, что и привело меня на Гаити. Вуду… невероятно интересная область для исследований. Речь же не только о религии. Это не в меньшей степени культура, мировоззрение… к тому же выраженная в символах история… догадайтесь какая? Правильно: все та же история работорговли.

Он подошел к одной из кукол в дальнем конце комнаты. Обычная детская пластмассовая кукла, но в роскошных одеждах, а лицо раскрашено, как у взрослой женщины.

– Эрзули Фреда. Одна из четырехсот божков в вуду. Примадонна среди духов, карибский ответ на Венеру, так сказать. Богиня двуполой любви и икона гомосексуалов в одном лице. Вуду-жрецы, одержимые Эрзули Фреда, невероятно сексуальны, даже по отношению к своему полу. Она любит драгоценные камни, хорошие духи и дорогое шампанское. Если я ее не оболью духами перед сном, к утру тут черт-те что начинается. Если не совпадение, конечно. Например, обрушивается на пол целая секция папок, или вдруг ломается кран и заливает ванную. Так что извините за перебор с «Кельвин Кляйн».

Шампанское… Катц покосился на сервировочный столик и вспомнил, что Джоель Клингберг нарисовал пробку от шампанского, которую он якобы видел на месте похищения старшего брата. И флакон из-под духов.

Ян Хаммерберг, доцент кафедры антропологии культуры, ведущий в стране специалист в этой области, впустил их в свой кабинет на вилле под Упсалой, не задавая вопросов. Может, его напугал вид Йормы – здоровенный тип с тюремной татуировкой на шее и красноречивым взглядом. Перевести этот взгляд на понятный язык даже для кабинетного ученого труда не составило: «Со мной лучше не сволочиться». Поездка означала для Данни немалый риск, но он обязан был нащупать хоть какие-то нити.

– Значит, это вуду-кукла? – он кивнул на Эрзули Фреда.

– Зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово. Вуду, грубо говоря, – служение Ивам, четырем сотням духов, входящих в систему верования. Каждая из кукол представляет какого-то из этих духов. Вот, например, один из моих фаворитов: Марасса.

Он приподнял с полки двух кукол с африканскими чертами лица, одетых совершенно одинаково: в розовые младенческие ползунки. Куклы на уровне талии были связаны бечевкой.

– Марасса – близняшки, хотя считаются одним Ивой. Проблема в том, что любое пожертвование должно быть в двух экземплярах. И поскольку они дети, Марасса предпочитает сладости: фрукты, конфеты, пирожные, мороженое. Если кто-то одержим Марассой, он и сам начинает вести себя как младенец: требует подарков, сладостей и хочет, чтобы все было так, как он того пожелает. Эта малышка может иногда изрядно действовать на нервы.

Он улыбнулся академической улыбкой и посмотрел на них, как показалось Данни, изучающе. Уж не опознал ли Катца по фотографиям в газетах? Вряд ли – опубликованные снимки сделаны давно, и Катца, особенно сейчас, опознать трудно.

– Впрочем, что это я – стою и читаю лекцию, точно вы мои студенты. У вас же наверняка есть конкретные вопросы, если я правильно понял.

Катц вытащил одно из холщовых полотенец.

Хаммарберг долго вертел его в руках, разглядывал и даже понюхал.

– Церемониальное знамя, – сказал он наконец. – Драпо севис. Большинство общин вуду имеет пару таких знамен. Их используют в некоторых ритуалах и при вызывании духов. За них отвечает меченосец. Их несут парами или триадами, как на военных парадах.

– А что означают буквы? МК? И эта коленопреклоненная фигура?

– Это знамя Мэтр Каррефур. Или Мет Калфу, как это звучит на креольском французском. Повелитель перекрестков. Относится к группе так называемых горячих духов. Он упомянут в каком-то американском блюзе, может, слышали: «Дьявол на перекрестке»… Его вызывают, когда надо кого-то убить или просто насолить кому-то. У каждого Ивы свое знамя, и знамя Мета Калфу представляет из себя коленопреклоненного мужчину перед скрещенными стрелами или весами.

Катц положил второе полотенце поверх первого.

– Легба! – воскликнул Хаммерберг, не задумываясь. – На любой церемонии его вызывают первым. Он как бы открывает врата остальным духам. Его так и изображают, как святого Рохуса, измученного чудовищными нарывами, и с собаками, которые зализывают эти нарывы. Представьте только, в каком состоянии рабы достигали берегов Эспаньолы. И цвета – красный и черный… речь идет о знамени бизанго.

Хаммерберг сложил полотенца и протянул их Катцу.

– Бизанго?

– Ночное вуду. Тайное. История обществ бизанго параллельна кровавой истории самого Гаити. Не забудьте, что Гаити – первое черное государство, отвоеванное у колонизаторов. Тогда, в восемнадцатом веке, во время бунта рабов и возникло первое общество бизанго. Беглые рабы – мароны – вели партизанскую войну с французами вместе с небольшой группой индейцев таино… с теми, кто уцелел после европейских бесчинств и болезней. Оружия у них почти не было, поэтому духовная борьба была не менее, а может, и более важна, чем вооруженная. Люди черпали силу в вуду, в индейском знахарстве, у опасных африканских духов. Роль магии в военных действиях была огромной, а иногда решающей.

Хаммерберг замолчал, закрыл глаза на секунду, точно вспоминая что-то, и решительно направился к самой большой полке. Встал на цыпочки, достал огромный фолиант и открыл. Фотографии тряпичных кукол в человеческий рост. Все сшиты из черного и красного холста. Гротескные фигуры с открытыми ранами и вываливающимися тряпичными внутренностями. Некоторые скованы цепями, другие на костылях. У кого-то не хватает рук или ног.

– Матерчатые скульптуры из замка в Артибоните. Наглядные свидетельства военного прошлого движения вуду. Все когда-то были рабами.

Он перелистал том.

– Капитан бизанго со знаками отличия и бутылкой рома в руке. Старушка бизанго с огромной висячей грудью. Генерал трех болот. А вот палач бизанго.

Матерчатая кукла в черном плаще с капюшоном с грозно поднятым мачете.

– При полностью парализованных общественных институтах общества бизанго брали на себя функции суда. Теоретически они имели право приговаривать к смерти, но обычно дело кончалось имитацией казни.

Он глянул на часы на руке, улыбнулся и открыл бутылку с ромом.

– Час жертвоприношения, – сказал он серьезно. – Пети Папа Буссо Труа Корну разгневан: мне не удалось завербовать для него жену, когда я в последний раз был в Порт-о-Пренсе. Иначе как двойной дозой рома его не умилостивишь. – Он подошел к маленькой деревянной скульптуре на подоконнике, налил немного рома на рогатую голову, а полупустую рюмку поставил на тарелочку у ног.

– Интересно… – Катц достал замотанную в шерсть бутылочку и протянул Хаммербергу. – А вы можете сказать, что значит эта штука?

Хаммерберг выглядел явно заинтересованным.

– Это пакé… своего рода талисман. Такие, как у вас, мы называем конгопаке, потому что они родом из Конго. Их носят под рубашкой, как защиту против унга-морт, колдовства. Я обычно сравниваю их с аккумуляторами… магические аккумуляторы с концентрированной энергией. Откуда он у вас?

– Друг подарил.

– Может быть, вы продадите его мне? Я хорошо заплачу… Нет? Я вас понимаю – хороший паке надежней, чем страхование жизни.

Он с улыбкой протянул Катцу бутылочку и тяжело сел в кресло, сложив руки на груди.

– Вы говорили о правосудии, – напомнил Данни. – Что-то насчет имитации смертной казни.

– Да. Н'замби. Зомбирование осужденных. Собственно, я никогда не рассказываю об этой стороне вуду, чтобы не вызвать неверных толкований.

Он серьезно посмотрел на посетителей.

– В народной вере зомби – это тело без души. Мертвое тело. Снабженное путем волшебства механической жизнью. Волшебник похищает труп, пока еще не начались процессы гниения, навязывает ему жизнь… вернее, подобие жизни. Учит двигаться, выполнять тяжелую работу. Одним словом, порабощает. Говорят, ночная смена на сахарных плантациях в Гаити в былые времена состояла на сто процентов из зомби. Зомби может работать двенадцать часов без еды и питья. На Гаити до сих пор охраняют могилы, пока не будут совершенно уверены, что начался процесс разложения тканей. Но если не повезет, колдуны успевают раньше.

– Путем волшебства, или колдовства… а в чем оно заключается? Своего рода самовнушение?

– Это сложный вопрос. Речь может идти о психическом заболевании, которое толкуется, исходя из магических представлений о мире. Или социальном отторжении тех, кто нарушил правила жизни в коллективе. Ритуальное наказание, или, я бы сказал, наказание, исполняющее обязанности смертной казни. – Он опять улыбнулся. – Поговаривают о каких-то травах, о химической лоботомии, о волшебстве… как хотите называйте.

Хаммерберг нагнулся и натянул кроссовки.

– Надеюсь, господа меня извинят. Я и так дал вам очень много информации, а сейчас мне надо немного подвигаться перед лекциями.

Они возвращались в Стокгольм, избегая трасс. Йорма сидел за рулем, Катц на всякий случай устроился на заднем сиденье. Он думал и думал о странных рассказах Хаммерберга про живых мертвецов, но в конце концов плюнул. Плюнул, потому что просто-напросто не знал, что думать.

В душе была странная, бесконечная пустота. Он выброшен из жизни, как зомби.

Кто-то играет с ним, поэтому никак и не удается понять логику. Юлин хотел убить его там, в охотничьем домике, но кто-то ему помешал. Непонятная стрельба, и внезапно все исчезли. Его отпустили, словно бы специально для продолжения кошмарного сна. Пистолет на дорожке… а это как понять? Дали ему видимость защищенности, чтобы он окончательно почувствовал себя дичью? А может, рассчитывали, что он в помрачении сознания пришьет Клингберга и его обвинят еще в одном убийстве?

Но Эва вовремя увезла его оттуда.

Эва. Наверное, она уже вернулась домой и сейчас сходит с ума, что его нет. Странное было чувство – встретить ее после стольких лет. Оползень памяти – Данни словно соскользнул сквозь десятки лет туда, где он вовсе не хотел бы находиться. Чужой человек, и в то же время близкая, родная душа.

В Валлентуне Йорма замедлил скорость – навстречу им проехали две патрульные машины. Катц нагнул голову, но Йорма улыбнулся ему в зеркало.

– Амулет тебя защищает. Конгопакет, или как он там его называл.

– Паке… Знаешь, мне показалось, он верит во все эти штуки.

– Или осторожничает.

– Думаешь, он меня узнал?

– Из газет? Вряд ли… Но, ясное дело, насторожился – что это за фраера к нему явились…

Они ехали северными пригородами Стокгольма, и Катцу вдруг захотелось, чтобы все было как раньше. Он и Йорма, неразлучные друзья. И его ждет Эва. Как будто время остановилось и не прошло тридцати лет. Но нет… И время иное, и они уже не те люди, кем были тогда.

* * *

Она решила подняться на восьмой этаж пешком – надо было обдумать предстоящий визит.

Ула помнил эту историю. Сандра Дальстрём и Линни Хольм жили вместе почти двадцать лет, прежде чем решили усыновить ребенка. Семилетний мальчик, они увидели его во время отпуска на Филиппинах. Они по всем правилам заполнили необходимые формуляры и получили добро как от манильской администрации, так и от детского дома, где жил мальчик-сирота. Но в Стокгольме их ждал отказ.

Они не ожидали такого поворота и в отчаянии решили нанять адвоката. Выбор пал на Улу. Дело было в середине нулевых.

Я сделал все что мог, но помочь им не удалось. Посчитали, что они, как приемные родители, слишком стары. Сандре Дальстрём было уже за пятьдесят, а у ее партнерши, Линни Хольм, диагностировали весьма злокачественную форму рака молочной железы с метастазами. Врачи говорили, она вряд ли проживет больше двух лет.

Власти мотивировали отказ бездетной лесбийской паре именно этими причинами, но Сандра и Линни были убеждены, что дело не в этом, а в дискриминации по причине их нетрадиционной сексуальности – ведь на Филиппинах уже получен положительный ответ во всех инстанциях, и с тех пор не выплыли никакие новые обстоятельства. Они попросили Улу обжаловать решение в высшие инстанции, а когда он попытался отсоветовать им это делать, разгневались до крайности, угрожали привлечь Улу к суду за нарушение адвокатской присяги, писали в адвокатское бюро грозные письма.

Эва заложила в память закладку: это было странно. Почему они так разгневались? Ула был совершенно уверен, что никакой дискриминацией и не пахло, к тому же ему просто-напросто было их жаль.

Но у пары были свои резоны: они к тому времени уже много лет помогали детям из неблагополучных семей и хотели, чтобы Ула использовал этот аргумент при обжаловании. Она с трудом припомнила: Ула что-то ей рассказывал тогда. Две женщины взяли шефство над глухим мальчуганом, поскольку одна из них, Линни Хольм, владела языком жестов.

Мальчика звали Юнас Окессон, он жил у них несколько лет с перерывами.

Юнас… паренек на фотографии на книжной полке. Паренек, зарегистрированный камерой наблюдения в подземном гараже. Паренек, который вскоре после этого был найден мертвым. Погиб от передозировки.

Четвертый этаж. На площадке пахнет какой-то восточной едой, в квартире крик и звон посуды.

Сандра навела ее на подозрения касательно Понтуса Клингберга и, вполне возможно, сделала это сознательно.

Она прибавила шаг. Человек, убивший Ангелу Клингберг, пытался всеми способами навести след на Катца, но это была не просто копия юношеского преступления, которое Катц якобы совершил тридцать лет назад. Человек, убивший Ангелу Клингберг, не просто знал про ту давнюю историю. Он был ее участником. Это был тот самый психопат, который чуть не перегрыз ей горло на Груббхольмене.

Надо было немедленно рассказать это Данни. Она несколько раз звонила в свою квартиру на Турсгатан, но Катц не брал трубку.

Тот же самый. Тот же садист, которому доставляет удовольствие рвать зубами шею своих жертв.

Дверь не заперта. Она вошла в прихожую и сразу увидела Сандру Дальстрём – та сидела на остекленном балконе над пасьянсом. Почему-то Эва решила, что это тот же самый пасьянс, что и в прошлый раз. Заметила Эву, сняла со спинки стула кофту и торопливо надела. Рядом с фотографией мальчика стояла зажженная свеча.

Эва подошла к ней, взяла за руку и решительно, одним движением задрала рукав. Зажившие шрамы от укусов, множество, больше дюжины. Какие-то тонкие, еле заметные, но есть и настоящие келоидные рубцы.

Женщина смотрела, словно не понимая, что рука принадлежит ей.

– Есть и еще… – тихо сказала она. – На животе и груди еще хуже. Один раз он мне чуть нос не откусил. Перекусил хрящ. Густав оплатил пластическую операцию.

И в самом деле, еще в тот раз Эва обратила внимания на еле заметные тонкие шрамы у крыльев носа. На ярком свету их почти невозможно заметить.

– И кто об этом знал?

– Только Густав. Он все делал, чтобы замять.

– Не Понтус?

– Нет.

– А полиция… вы ни разу не заявляли в полицию?

– Густав платил мне так, что я об этом и не помышляла. Можно сказать, полностью взял на содержание. К тому же никто, кроме меня, с мальчиком вообще не мог справиться, когда у него начинались эти припадки бешенства. Он прямо как зверек становился… Знаю, звучит дико… но я любила его. Маленький несчастный мальчонка, ничего еще в жизни не видел, кроме сплошных трагедий.

Подумать только… она горюет, пьет успокаивающие таблетки и даже понятия не имеет, что смерть глухого мальчика, которому она отдала несколько лет жизни, стоит в прямой связи с ее историей.

Джоель убил его, потому что Юнас видел человека, парковавшего машину в подземном гараже. Неважно, был ли это сам Джоель или он кого-то нанял.

А незадолго до этого Джоель покончил с Ангелой – из ревности. По-видимому, прознал про ее связь со своим дядей и съехал с катушек. Болезненная жажда мести. Он нанял Юлина, перевел для него деньги на Виргинские острова – все ради того, чтобы отомстить Ангеле и направить подозрения на Катца – его приятеля, который понес наказание за первое нападение Джоеля на Груббхольмене. Но сначала инсценировал собственное исчезновение.

Она еще не знала как, но как-то все было связано. В тот злосчастный вечер Джоель наверняка был на яхте, и когда Катц и Йорма проникли на борт, где-то спрятался и решил отомстить. Случай подвернулся, когда Эва и Катц валялись в велосипедном подвале в героиновой отключке.

– Вы продолжали встречаться с Джоелем? Он видел Юнаса?

– Да… он как бы не мог со мной расстаться. Я уволилась, а он все продолжал ко мне приходить. Трудно объяснить, но он стал мне вроде сына.

Она замолчала и задумалась.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Пару лет назад. Как раз когда Юнас здесь жил. Но я попросила его уйти. Юнас очень его боялся.

Она поднялась и собрала карты.

– А Рикард Юлин? Какова его роль во всей этой истории?

Сандра Дальстрём посмотрела на нее с удивлением.

– А в чем дело?

– Ни в чем… Расскажите, вот и все.

* * *

Звоночек в голове прозвенел, но Эва проигнорировала предупреждение. Стояла, смотрела в молочную линзу камеры видеонаблюдения и ждала, когда ее впустят.

Она позвонила и спросила Понтуса Клингберга. Какой-то молодой клерк сообщил, что эту неделю шеф работает дистанционно и в контору не приходит. Нет, извините, я не имею права сообщать его домашний телефон.

Еще раз нажала кнопку звонка, и та слегка завибрировала под пальцем. Опять посмотрела на камеру, установленную на самом верху бетонной стены, окружающей виллу Клингберга в Юрхольмене. Неприятное ощущение – кто-то присматривается к тебе исподтишка, а сам невидим.

Она была уверена, Понтус Клингберг и понятия не имел, что его племянник убил Ангелу, что Джоелю помогал Юлин. Он даже не знал, что происходило в охотничьем домике в его усадьбе, пока он грел ноги у камина. Если речь идет о мести, а все указывает именно на это, то он следующий на очереди, и она обязана его предупредить.

Опять попыталась позвонить Катцу – с тем же успехом. Оставила сообщение на автоответчике, сообщила, куда едет. Почему он не отвечает? Если его взяли, она бы знала. Даниельссон обязательно позвонил бы.

Внезапно послышалось глухое жужжание электронного замка, щелкнул засов, и металлические ворота раскрылись, как крылья гигантской бабочки.

Она пошла по гравийной дорожке к вилле. Никогда не видела ничего подобного. Самое меньшее, тридцать комнат. Вид на море с двух расположенных каскадом веранд. Двадцатипятиметровый бассейн позади дома. Два теннисных корта. Собственный пляж с мостками и беседкой. Зимний лодочный ангар величиной с нормальную виллу.

Ворота за спиной медленно закрылись. Она поднялась по широким ступенькам к приоткрытой входной двери.

Зашла в дом, крикнула – никто не ответил. В фойе задернуты шторы – даже язык не поворачивался назвать это величественное помещение вестибюлем, холлом и тем более прихожей. Самое настоящее театральное фойе. Эва открыла двойные двери и оказалась в гигантской столовой, где посередине царил стол с высокими резными стульями, как минимум для тридцати гостей. Картина Карла Ларссона[12] чуть не во всю стену.

– Есть здесь кто? – крикнула она опять, и опять никто не откликнулся.

Она прошла через несколько комнат, оказалась в небольшом салоне и остановилась. Попыталась осмыслить рассказ Сандры Дальстрём про Юлина. В середине семидесятых его наняли для поисков Кристофера. Тогда он был молодым офицером военной разведки. Она вспомнила – Понтус Клингберг говорил, что они просили о помощи военных. Значит, Юлин был одним из них, даже, может быть, именно он сообщил семье жуткую новость из Голландии. Она пошла дальше, проходила комнату за комнатой, и в конце концов снова оказалась в вестибюле… в фойе. И что это значит? А это значит, она обошла весь нижний этаж, не встретив ни одного человека. Откуда-то шел странный запах – сладковатый и в то же время отвратительный, но откуда – понять она не могла. Что за чушь… Понтус должен быть где-то здесь, кто-то же открыл ей ворота.

Поднялась по лестнице на второй этаж. Почему-то вспотела, хотя в доме работали кондиционеры и было вовсе не жарко. Запах усилился. Стены увешаны картинами, здесь, очевидно, помещался отдел современного искусства. Одну из картин она узнала по гротескным деформированным лицам и человеческим фигурам, этот англичанин, как его… Фрэнсис Бэкон, кажется.

– Понтус!

Молчание. Может, он в каком-то из других строений на участке.

Она должна его предупредить. И внести ясность. К тому же никто, кроме Понтуса, не сможет дать ей ответ. Как выяснилось, Понтус уже много лет дружен с Юлином. Юлин общался с их семьей. И если верить Сандре Дальстрём, Юлин давным-давно заинтересовался Джоелем, еще до того, как Джоеля отправили в Сигтуну. Поначалу мальчик ходил в частную школу в Дандерюде, проявил нестандартные способности. Юлин был в восторге от его одаренности – и внимательно присматривался к необъяснимым вспышкам необузданной ярости.

Может быть, именно Юлин позаботился, чтобы Джоель поступил в школу военных переводчиков вместе с Данни Катцем?

Какая-то особая программа для сверходаренных психопатов?

Дурацкие фантазии… но Понтус Клингберг наверняка знает, в чем дело.

Она замерла – ей послышались шаги. Где-то совсем близко… нет, скорее всего, показалось.

Что еще рассказала Сандра? Интерес Юлина к вуду… к проклятию, якобы наложенному на семью Клингберг. Юлин несколько раз ездил с Клингбергами в Доминиканскую Республику, посещал сахарные плантации Густава.

Она открыла дверь и вздрогнула – комната битком набита карибскими курьезами, будто кто-то решил проиллюстрировать ее размышления. Деревянные маски и статуэтки. На стене – два скрещенных мачете. Картина – чернокожие работники на сахарной плантации. Явно расистская, хотя и трудно определить, почему. Попахивает работорговлей. Судя по всему, в этой комнате когда-то был рабочий кабинет Густава.

Дальше следовала анфилада комнат с видом на воду. Удары сердца отдавались болью в горле. Отвратительный запах с каждым шагом становился все сильнее. Открыла дверь и против воли, уже догадываясь, что увидит, заглянула в спальню.

Явная инсценировка. Труп Понтуса Клингберга в сидячем положении у стены. На коленях у него – еще один распухший труп с дыркой во лбу от пистолетного выстрела. Пальцы обоих мертвецов – Понтуса и Юлина – сплетены, словно в молитве. Глаза Клингберга выпучены, словно у больного базедовой болезнью, высунутый язык – он удавлен. И следы от укусов на шее, сине-багровое смертельное ожерелье.

В квартире Эвы был черный ход во двор, когда-то предназначенный для прислуги. Теперь никакой прислуги не было, но черный ход оказался очень уместным – они только им и пользовались. Катц отпер замок.

– Эва! – крикнул он, но никто не откликнулся.

Все точно так, как он и оставил утром. Эва не возвращалась. Не прибрано, случайная мебель… она совершенно о таких вещах не заботилась, словно чувствовала себя в гостях у своей собственной жизни.

Данни открыл холодильник, достал две банки некрепкого, так называемого «народного» пива, протянул одну Йорме, а сам устроился на диване в гостиной. На столе стояла пустая бутылка «Джек Дэниэлс». Пожалуй, пьет она многовато. Впрочем, это единственное, что он мог сказать, – он почти ничего не знал про ее жизнь. Была замужем, разведена, двое детей, спор за право на воспитание с бывшим мужем – вот и все. Последние несколько лет живет одна. Она вкратце рассказала ему все это, начинала иногда заикаться – как и в юности. Случайные связи, мужчины приходят и уходят, но никакого желания заводить постоянные отношения у нее нет.

А если бы не та история на Груббхольмене – интересно, как повернулась бы их жизнь? Возможно, к лучшему, но скорее к худшему. Во всяком случае, для нее – судьба решительно перевела стрелки ее жизни. Она завязала с наркотиками, взялась за ум. А если бы так и продолжалось, откос постепенно становился бы все круче, они бы все быстрее и быстрее скользили вниз и в конце концов достигли бы самого дна.

– И где она? – спросил Йорма.

– Ума не приложу. Может, пошла в садик к сыну. Она что-то говорила на этот счет.

Йорма допил бутылку и огляделся. Похоже, искал пианино, хотел поиграть, не нашел и огорчился.

Вдруг Данни понял, что ему ее не хватает, что он дорого бы дал, чтобы увидеть, как она открывает дверь со своей печальной улыбкой. Сила этого чувства его удивила.

– Мне надо ехать домой, – сказал Йорма. – Врачи советовали сбавить обороты.

– А полиция? У них больше нет вопросов?

– У меня повестка в уголовку на той неделе. Какой-то суперэксперт по организованной преступности хочет со мной поговорить. Надо еще сочинить какую-то байку.

Катц кивнул и отпил пива.

– Надо найти того, кто все это заварил.

– Знаю. Только у меня маленькая просьба: если можно, не сегодня.

На загроможденном столе мигала красная лампочка автоответчика. Наверное, звонил кто-то из детей. Ему вообще не надо было бы вторгаться в ее жизнь. Вовсе ни к чему втягивать ее в эту тягостную историю. Она же, можно сказать, официальное лицо, и кончиться для нее все может очень плохо, вплоть до потери диплома.

– Как ты думаешь, у Эмира не надежнее?

– Лучше, если ты останешься здесь… око урагана, как говорят. Вокруг все свистит, а здесь тихо. Ты ей доверяешь?

– Да…

– Ну вот и хорошо.

– Думаю, надо послушать, что там нашептано. – Йорма кивнул на автоответчик. – Если она звонила и не застала тебя на месте, наверняка начала психовать.

* * *

Она попятилась и вышла в коридор. Прислушалась – шагов не слышно. Но с первого этажа доносилась приглушенная оперная музыка. Джоель Клингберг. Он был где-то здесь, в этом циклопическом доме.

Руки так дрожали, что ей еле-еле удалось достать мобильник из сумочки. Зарядка кончилась. Она никогда не забывала зарядить аккумулятор и именно сегодня забыла… Огляделась – нет ли какого-нибудь оружия, но ничего подходящего не нашлось. Музыка стала громче, видимо, он дистанционным пультом включил громкоговорители на втором этаже. Она быстро, на цыпочках, чтобы не шуметь, пробежала по коридору. Большая терраса, но до земли не меньше восьми метров, наверняка сломаешь ногу.

Как ни странно, сердцебиение утихло. Кабинет Густава, вспомнила она. Перекрещенные мачете на стене. Огромные ножи из Доминиканской Республики.

Коридор показался ей бесконечным. Торкнулась по пути в двери – все заперты, кроме одной – двери в комнату, где лежали трупы.

Она не хотела туда заглядывать, но глаза ее жили собственной жизнью. Голова Понтуса Клингберга наклонилась еще больше, словно он хотел поцеловать лежащего у него на коленях человека.

Музыка внезапно умолкла, но буквально через секунду зазвучала снова – итальянский рыдающий тенор начал какую-то арию.

Как она могла быть такой идиоткой, что поперлась сюда одна?

Вот он наконец – рабочий кабинет Густава. Полумрак, даже потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к темноте. Она сняла тяжелый нож со стены, взвесила в руке – не столько нож, сколько топор – и сильно вздрогнула. По спине побежали мурашки, будто под кожу ввели ледяную воду. Когда она проходила здесь в первый раз, ножей было два…

Эва медленно повернулась на сто восемьдесят градусов и опять вздрогнула: увидела свое отражение в старинном барочном зеркале с черепом на раме в виде украшения… вся вудушная дребедень. Старик, похоже, и вправду чокнулся на этой почве.

Вдруг в зеркале позади нее что-то шевельнулось. Она резко обернулась – никого.

Так он и проявляется, страх.

На письменном столе – телефон. Она взяла трубку… пальцы, как глиняные. Молчание. Он отключил линию.

Подошла к окну – те же семь-восемь метров. Надо срочно придумать, как отсюда выбраться.

Она вышла на лестницу. Элегантная матовость мраморных ступеней, литые чугунные перила, имитирующие рококо. Тенор запел во весь голос, музыка доносилась с первого этажа, но она никого там не видела. Теперь у нее дрожали не только руки, но и ноги, и все тело. Ее охватила непреодолимая слабость, и она бессильно опустилась на верхнюю ступеньку.

Музыка вновь смолкла. По щекам потекли слезы.

Эва не знала, сколько времени она просидела на этой чертовой холодной ступеньке. Вспомнила Арвида и Лизу и заставила себя встать. Медленно, осторожно двинулась вниз. Остановилась на нижней площадке и замерла: зажужжал невидимый электромотор, и спущенные шторы в обеденном зале поползли вверх. Каскады солнечного света заполнили огромный зал. Двери на террасу закрыты и, скорее всего, заперты. Сквозь окна видно море, мелкие скалистые островки внутреннего архипелага, белые от птичьего помета.

Почему-то она точно знала, что стекла в панорамных окнах непробиваемые. Защита от взлома.

Опять зажужжал электромотор, и шторы опустились, как театральный занавес.

Дверь в фойе распахнута. Отсюда видно входную дверь, ту самую, через которую она проникла на виллу, но по обе стороны от нее – темные глубокие ниши.

Она подняла мачете над правым плечом и двинулась вперед, стараясь унять противную дрожь в ногах. Стало трудно дышать.

В нишах никого. Она положила руку на тяжелую бронзовую рукоятку, нажала и тут же отпустила. Дверь была заперта на верхний замок, ключ от которого был только у хозяина и наверняка в охране.

Она уже знала, что смерть неминуема, что он стоит где-то у нее за спиной с мачете в руке. Медленно повернулась, чтобы, по крайней мере, заглянуть ему в глаза. Но опять воображение сыграло с ней странную шутку. За спиной никого не было. На плохо слушающихся ногах отошла от дверей. Где-то должен быть выход.

Он решил с ней поиграть.

* * *

Они ехали через Сольну, мимо Бергсхамры, через мост на Стосунд, и свернули направо на Вендевеген. Богатый район начался внезапно – только что по сторонам громоздилась смесь жутковатых домов миллионной программы и псевдомодернистских новостроек, и вдруг исчезло движение, все стихло и декорации переменились: тихие улицы, огромные виллы с участками, больше похожими на дворцовые парки, дорогие машины под навесами.

Юрхольмен. Город вилл клана Пальме, выстроенный в пику Валленберговским владениям в Сальтшобадене. На берегу расстояние между домами чуть не в полкилометра. Внутренний архипелаг: скальные острова, голые и поросшие неизвестно как укрепившимися там соснами. На горизонте – лес яхтенных мачт в Большой Верте.

Они оставили машину на парковке и пошли пешком. Не торопясь, но в меру целеустремленно, чтобы не привлекать к себе внимания: за районом наблюдала целая свора нанятых охранников.

Прошли вдоль стены, не обращая внимания на понатыканные тут и там видеокамеры. Катц несколько раз звонил Эве, но вместо нее отвечал механический голос: абонент не в сети. Он не мог это объяснить, но интуитивно чувствовал – что-то не так.

Улица уперлась в залив. Она заканчивалась бетонным пирсом, к которому мог бы причалить океанский лайнер.

Катц, не размышляя, слез с пирса и по воде дошел до цементной стенки с колючей проволокой наверху. Здесь было глубоко. Позади него выругался Йорма.

Он вынул из кармана «Глок» и, держа его над головой, поплыл в обход. Йорма снова выругался и поплыл за ним.

Теперь они были на участке. Вилла стояла в ста метрах, на возвышении.

В саду разделились: Катц пошел к ближайшей террасе, Йорма в противоположную сторону.

Чувство, что Эва в опасности, было настолько сильным, что воспринималось, как боль в перетренированных мышцах. Он повернул в тенистую часть парка, прошел мимо теннисных кортов и гаража с местами для шести машин.

Шторы на остекленной стене поднялись, опустились, потом снова поползли вверх. Из дома доносилась оперная музыка, кто-то то усиливал звук, то прикручивал.

Он пошел к входной двери и увидел приближающегося с другой стороны Йорму – тот словно прочитал его мысли. Последние метры Данни пробежал. Схватился за рукоятку – заперто. Камера видеонаблюдения над ним поворачивалась то в одну, то в другую сторону – отслеживала его движения, регулировала диафрагму, увеличивала и уменьшала.

– С той стороны тоже заперто, – со знанием дела сказал Йорма. Почему-то шепотом.

Надрывный тенор в доме звучал то громче, то тише, то громче, то тише, с точно рассчитанными промежутками, как гротескная азбука Морзе. Понтус Клингберг… неужели именно он занимается всей этой дьявольщиной? Генеральный директор гигантского концерна?

Катц посмотрел на фасад. Совсем рядом с крыши спускалась водосточная труба. К стене дома на уровне террасы второго этажа намертво привинчены бамбуковые шпалеры, до семиметровой высоты увитые розами.

Данни, не раздумывая, полез по трубе, но нога тут же соскользнула, и он спрыгнул на землю. Снял обувь и носки. Дело пошло лучше.

Через тридцать секунд он достиг крыши. Посмотрел вниз – голова слегка закружилась. Он потянул за перекладину шпалер – выдержат ли? Может, и выдержат, на ощупь прочные. Бамбук, и крепления довольно частые. Прогнутся, но должны выдержать.

Ну что ж… перебирая руками, как обезьяна, он пополз по шпалерам. Он и сам бы не мог объяснить, как оказался на террасе. Куртка изодрана шипами, руки в крови. Йорма лез вслед за ним.

Музыка внезапно замолчала. Наступила полная тишина, если не считать неравномерных вздохов накатывающих на пирс волн.

Он помог задохнувшемуся от напряжения Йорме спрыгнуть на террасу и достал из кармана пистолет. Дверь с террасы приоткрыта.

Они оказались в верхнем фойе и пошли по коридору. Почти невыносимый трупный удушливый смрад.

– Эва! – крикнул Данни.

Никто не ответил.

Приоткрыл единственную незапертую дверь. Два трупа – Понтус Клингберг и Юлин.

Катц подавил тошноту и пошел дальше. Снова выкрикнул имя Эвы. Оно упало на пол, как хрупкая ваза, и рассыпчатым эхом покатилось по дому.

Коридор закончился у лестницы. Данни снял пистолет с предохранителя и, держа перед собой, начал спускаться. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить: человек, убивший Юлина и Клингберга, все еще здесь, в доме.

Опять зазвучала опера, но теперь никто не играл с уровнем громкости.

Они оказались в огромной столовой. Через маленький, скорее всего сервировочный коридор Данни прошел в небольшую гостиную, увидел вмонтированный в стену проигрыватель в алькове и выключил. Тишина ударила, как прокрученный в обратную сторону взрыв.

– Я пойду в другое крыло, – сказал подошедший Йорма. – Здесь должен быть еще один выход.

Катц кивнул и пошел в следующую комнату и вздрогнул. Эва сидела, скорчившись, у батареи отопления. Голова уткнута в колени, в руке – огромный нож.

– Как ты?!

Она не ответила, даже не подняла голову. Данни взял ее за плечо, и она начала очень быстро что-то говорить, но заикалась так, что речь ее прозвучала как беспорядочное нагромождение согласных.

Откуда-то издалека что-то крикнул Йорма.

Данни попытался успокоить Эву – опасность миновала, они успели вовремя, но его самого трясло; он чувствовал себя, как ее отец-предатель, он не пришел на помощь, когда она нуждалась в помощи больше всего. Помог ей подняться, взял под руку. Они медленно пошли на голос Йормы. Тот ждал их у заднего входа. Спиральная лестница вела вниз, очевидно в подвальное помещение.

– Он рванул туда, – кивнул на лестницу Йорма. – Я слышал. Лампы в виде факелов горели в сводчатых нишах. Они начали осторожно спускаться вниз. Катц шел впереди. Метрах в десяти ниже уровня земли лестница закончилась. На нижней ступеньке лежали мачете и пульт дистанционного управления.

Это не подвал. Скорее, какой-то подземный ход, ведущий, вероятно, в гараж, если судить по направлению. Сухой, с обогревом коридор – если на улице непогода, можно добраться до машины, не замочив ног. Впереди слышались быстрые шаги.

Они побежали вперед. Эва пришла в себя и в помощи уже не нуждалась. Коридор освещался вмонтированными в подвесной потолок галогеновыми лампами. Катц только сейчас сообразил, что он босиком.

Тоннель плавно изгибался, и метров через тридцать они уперлись в развилку. Шагов уже не слышно. Куда идти дальше?

– Вот этот, налево, скорее всего, ведет к гаражу, – неуверенно произнес Йорма. – Но он, я думаю, рванул прямо.

Внезапно до них донесся сосущий звук стартера. Они побежали на звук и очутились в лодочном ангаре, вернее, как бы в подземном вестибюле лодочного ангара. Одна стена закрыта стеклом, как в океанарии, и за ней – толща воды. Катц вздрогнул от неожиданности – мимо проплыла большая рыба. Стальная дверь – лифт к пирсу, рядом с ним – узкая лестница. Он взбежал по лестнице под рев форсированного лодочного мотора. Крытый катер, только что отошедший от пирса, развернулся и с ревом устремился в архипелаг.

На скамье валялась окровавленная куртка. Куртка Юлина. Именно здесь его труп сняли с катера и через подземный ход отнесли на виллу.

* * *

Где-то в гостиной зазвонил ее телефон. Катц проснулся одновременно с последним сигналом. Она лежала рядом, рука запуталась в распущенных волосах. Он тут же вспомнил: их потянуло друг к другу, это было неизбежно, хотя оба понимали, что ничего хорошего из этого не получится.

Он не стал ее будить, прошел в прихожую, поднял с пола утреннюю «Дагенс Нюхетер» и просмотрел заголовки.

Ни слова о двойном убийстве в Юрхольмене. Значит, трупы так и лежат, с момента их ухода прошло уже тридцать шесть часов. Они, конечно, стерли записи с камер наблюдения, но вряд ли это поможет: рано или поздно тела Юлина и Клингберга найдут, и подозрения опять падут на него.

Он открыл дверцу холодильника. Пусто, как на Луне. Банка дижонской горчицы и маленький кусок знававшего лучшие времена сыра. Единственное отличие от его собственного холодильника – пузырек с лаком для ногтей на дверце.

Он вернулся в спальню и остановился в проеме дверей. Лицо ее слегка подергивалось – наверняка видела сны. Скорее всего, про детей. Она очень тосковала по ним. В этой тоске было что-то такое, что ему не удастся понять никогда. И, возможно, не только ему. Ни одному мужчине.

Одеяло сползло на пол. Совсем молодое тело. Данни с неуместным удовольствием проследил линию, где талия без единой складки переходила в убедительную округлость бедра. Поднял одеяло, укрыл спящую Эву и вышел в гостиную. Присел за письменный стол. Загрузил компьютер и проверил почту. Наконец-то – новая программа Троцкого. Похоже, Троцкий работал над ней всю ночь, написал коды, исправил баги. Все готово – «черная дыра», совершенный инструмент для взлома шифрованных серверов, троянский конь, жертва сама тащит его на свою территорию, открывая вебсайт или электронную почту. Троцкий – гений. Он даже не требует никакой оплаты, его интересует сам процесс.

Ангелу убил ее собственный муж, Джоель Клингберг. Катц подключил компьютер к взломанной цепи серверов, идущей через Монреаль, Тель-Авив и Варшаву. Убил из ревности, узнал, что она спуталась с его собственным дядей. Потом пристрелил Юлина около охотничьего домика в Сёрмланде, перевез труп в Юрхольмен и завершил акцию возмездия, удавив дядю, Понтуса Клингберга.

Все понятно, кроме одного: при чем тут Юлин? Что они не поделили? Возможно, не сошлись в чем-то, или Джоель просто-напросто решил убрать его с дороги, как ненужного свидетеля. А может, что-то еще…

По крайней мере, теперь он знал, с чего начать.

Меньше чем через час он нашел вход в «Проект Прио», новую IT-систему Минобороны. Программа была построена на решениях немецкого поставщика SAP, но, судя по всему, имела определенные проблемы с классификацией допусков. Оперативная система Sun Microsystems, поставленная Viraltech, крупным британским антивирусным предприятиям, вроде бы обеспечивает защиту от зараженных файлов. Но Катц слышал, что в ней есть щели.

Он получил допуск через компьютер «Материалверкета», армейской службы материального обеспечения. Программа Троцкого вошла в их сервер, как нож в масло. Теперь Данни шел дальше, писал команды, быстро пробираясь через паутину ссылок.

Нашел внутренний поисковик и написал фамилию Юлина. Система переадресовала его в военный комиссариат, отвечающий за призывную деятельность. Опять написал имя и фамилию и вышел на военный регистр. Место прохождения службы – FRA, военная служба радиоперехвата. Ни должности, ни наград. И странное дополнение: Легба. Тот самый дух, или, может быть, божок вуду, о котором говорил Хаммерберг.

Катц вернулся в базу данных и нашел другую поисковую цепочку. Я, как цифровое привидение, подумал он. Фантом, проходящий сквозь стены. Спасибо Троцкому. Написал «Легба» и получил ссылку на одно из отделений MUST – службы военной разведки. Проект «Легба». И все. Секретная информация. Тупик.

Он все глубже и глубже погружался в информационное болото. Новые команды, новые коды, шпионские программы. Это напоминало танец или акробатический этюд – но не отрепетированный, а интуитивный.

А вот и новая лазейка. Компьютер из FRA только что вошел в Сеть. Открытый, как сельский пейзаж. Очень странно. Он взялся за мышку, но рука замерла на полпути.

Липучка с медом… кто-то сильно хочет облегчить мне жизнь. Выставляет напоказ систему, будто приглашает на хакерскую атаку.

Но не прерывать же. Не поддаваться паранойе. Надо рисковать.

Опять зазвонил ее телефон на столе рядом с компьютером. Данни посмотрел на дисплей – Ула, ее бывший. Данни не хотел будить Эву, а еще меньше хотел вникать в ее проблемы с экс-мужем. Непроизвольно заворчал и убрал звук на мобильнике.

Нет… вошедший в сеть компьютер никакой активности не проявляет. Слишком легко. Он оставил его в покое – в бесплатных услугах не нуждаемся – и просмотрел другие части системы.

Еще того чище. Файлы с паролями собраны в базе данных в одну кучу. База данных военной разведки в Йердете. Он попытался вспомнить, через какую поисковую цепочку сюда попал, но так и не вспомнил.

А вот следы хакерской атаки – липовая сеть. Какой-то хакер-любитель, а может быть, и оборонщики из другой страны попытались имплантировать губительный код. Если это, конечно, не симуляция, сделанная операторами. Зомби-сеть, притворяющаяся настоящей. Он повел плечами – слишком уж неприятные ассоциации вызвало слово. Хорошо. Если в ней есть лазейка, программа Троцкого ее отыщет.

Троцкий ожиданий не подвел. Дыра отыскалась, Данни проскользнул в нее и вошел в систему. Файлы шифрованы, но регистр открыт. Он забил ключевые слова: Рикард Юлин и Проект «Легба». Пришлось пару минут подождать, и в конце концов открылся десяток ссылок. Все связаны с SSI, отделом особого набора, предшественником ныне существующей KSI, Конторой особого набора, секретным отделом военной разведки.

Проект «Легба». Он скопировал файл на жесткий диск.

В сервере внезапно возникла не совсем понятная активность. Администратор забеспокоился. Открытый всем ветрам компьютер, теперь он даже не сомневался, не более чем обычная ловушка. Банка с медом. Липучка. Но хоть он его и не трогал, системный администратор пошел по следу. Нашли брешь в fi rewall, пытаются выяснить, откуда и каким путем в систему внедрился хакер. Нет… не один администратор, а сразу несколько: один не смог бы проверять сразу несколько цепочек.

По спине побежал холодный пот, словно эти компьютерные привидения были не облачками цифр, а самыми настоящими призраками, которые вот-вот сорвутся с дисплея и схватят его за горло. Он лихорадочно попытался понять, что значат последние шифрованные файлы. Эва пробормотала что-то во сне. Мобильник с убранным звуком зажужжал, как жук, и задергался на столе. Кто-то, по-видимому Ула, звонил вновь и вновь. Ему послышались шаги на лестничной площадке. Они его уже нашли! Вполне возможно, разве сравнить их ресурсы и его… конечно, нашли, там сидит целая команда квалифицированных хакеров, а он один… Скопировал шифрованные файлы, прибрался, выключил компьютер и прислушался.

На лестничной площадке все тихо. Он на цыпочках подкрался к двери и осторожно посмотрел в глазок. Никого. Показалось со страху.

Проект «Легба» был предложен Юлином в конце семидесятых. Тогда военная разведка стремилась к модернизации, и проект Юлина был одобрен как одна из мер в этом направлении. Причем он был не один. Вышестоящее начальство поддерживало его и помогало как могло.

Катцу пока не удалось собрать воедино все разрозненные нити, потому что секретные файлы удалось дешифровать лишь частично. Потом ему понадобится помощь. Возможно, всесильному Троцкому удастся подобрать ключ и к этим шифровкам.

В документах то и дело встречался некий Л или Линкс, судя по всему, один из начальников SSI, отдела особого набора, а вернее сказать – особой вербовки. Отдел этот входил в состав Главного управления, но как-то не напрямую. И кто этот Л? Непосредственный шеф Юлина? То немногое, что Катц знал о деятельности SSI, он почерпнул во время своей работы в Министерстве иностранных дел. Сотрудники отдела, чьи индивидуальные полномочия были строго засекречены, занимались сбором персональной информации, инфильтрировали зарубежные шпионские организации и проводили текущий анализ уровня безопасности для Генерального штаба. Проект «Легба» финансировался именно из средств SSI.

И еще один – некто Г. Появляется в нескольких документах. Судя по косвенным намекам, кто-то из крупных дельцов, который обеспечивал Юлина деньгами и контактами. Густав Клингберг? Вот так: раз, два – и в дамки?

Нет. Не может все быть так просто.

И самое главное: что это за проект? Похоже, некий эксперимент, попытка создать методы, позволяющие в случае войны получить как можно больше информации от военнопленных. Вообще, документация напоминает не особо тщательный эскиз. Масса недоговорок, словно часть информации старались изъять даже из сверхсекретных документов. Из соображений безопасности? Или пользовались эзоповым языком, который он, Данни Катц, пока не в состоянии раскусить? При этом некоторые тексты состояли сплошь из закодированных слов и понятий, так что без шифровального ключа не обойтись.

Что можно понять? Вот что: проводились клинические эксперименты с психотропными и галлюциногенными препаратами. И школа военных переводчиков каким-то образом сотрудничала в этом проекте.

В одном из документов он, к своему удивлению, наткнулся на собственную фамилию. Оказывается, он принадлежал к группе «В». Маленькая группа, которая, сама про то не зная, была отобрана в качестве «особых следователей». Он, Джоель Клингберг и еще двое курсом старше. Всех их военный психолог охарактеризовал как потенциальных психопатов, к тому же все они отличались экстраординарными способностями к изучению языков. Группа «В» никогда не активировалась.

И какие же виды они на них имели? Посмотреть, на что способны «психопаты» под действием специально созданных препаратов? Вывести породу абсолютно бесчувственных садистов, специалистов по изощренным пыткам и убийц?

Юлин и Линкс поддерживали связь со школой военных переводчиков несколько лет. До Катца постепенно начало доходить, что не кто иной, а именно Юлин устроил его зачисление в школу переводчиков и далее – на дипломатическую службу. Затем – Санкт-Петербург, тогда еще Ленинград, чтобы проверить его в случае возникновения конфликтной ситуация. Но никакой конфликтной ситуации не возникло: советская империя распалась как карточный домик.

Эксперименты проводились на солдатах береговой охраны. Они подписали бумагу – никогда и никому из посторонних не рассказывать о своих ощущениях. В одном из файлов нашелся фрагмент отчета. Руководила всей затеей небольшая группа военных психологов и медиков – экспертов-токсикологов, специалистов по природным наркотикам, змеиным сывороткам и противоядиям.

Один из солдат описывал свои ощущения – полная потеря воли. Он совершенно потерял контроль над своими поступками и выполнял то, что ему прикажут, хотя понимал, что приказы абсурдны и даже опасны.

И чем они занимались? Пытали друг друга? Вели допросы, использовали этот неведомый препарат, как скополамин или пентатол? Как сыворотку правды?

И что это за препарат, который они испытывали на солдатах?

Он продолжал складывать пазл. Многих элементов не хватало, или он не мог их локализовать. В одном из документов упоминался «тетродотоксин, подлежащий модификации». Приложен отчет какого-то немецкого токсиколога: очень сильный яд, противоядие неизвестно. Название произошло от отряда рыб tetradontiformes, сростночелюстные. Рыба-пузырь, рыба-дикобраз, рыба-луна. «Может вызывать состояние, близкое к смерти. Сердечная деятельность не прослушивается стетоскопом, но регистрируется на ЭКГ».

Катц вспомнил телепрограмму о тихоокеанской рыбе-фугу – одном из самых знаменитых японских деликатесов. Чтобы разделывать и готовить фугу, поварам в Японии требуется специальная лицензия, иначе гурманы могут просто-напросто помереть на месте.

Нечитабельно, нечитабельно… а вот: datura stramonium, дурман обыкновенный. Белена. Содержит мощный галлюциноген буфотенин. «У испытуемого начались галлюцинации, появилась немотивированная и резко выраженная агрессивность».

Дальше – химическая формула, которая ровно ничего ему не говорила, а дальше – список ингредиентов некоей настойки под названием «Легба». Карибская рыба-дикобраз, дурман, животный жир жабы буфо (отсюда, очевидно, и название – буфотенин) и еще того чище – костная мука из черепов младенцев.

Все эти сведения предоставил источник с кодовой кличкой Г. Густав Клингберг, опять подумал Данни. Он-то знал все это, он был одержим вуду.

Было проведено несколько тестов, но результат оказался неудовлетворительным, и проект «Легба» отложили в долгий ящик.

Что они искали? Состав зелья, которое колдуны вуду использовали для зомбирования мертвецов? Может быть, что-то в этом роде вкололи и ему самому в охотничьем домике в усадьбе Клингберга?

Он сидел на кухне и читал, читал, уже не обращая внимание на настойчиво повторяющееся жужжание мобильника в гостиной. Значит, весь эксперимент был направлен на изменение личности людей, на то, чтобы заставить их плевать на все, отбросить личную ответственность и мораль. Странно, что и он, и Джоель Клингберг как-то принимали в этом проекте участие, хотя он и не мог сообразить, как именно.

А этот второй в охотничьем домике? Наверняка зомби, не чувствует боли. Пытался удавить Йорму… он что, тоже какой-то побочный результат проекта «Легба»?

Данни прошел в гостиную и взял мобильник Эвы. Восемь пропущенных звонков от ее мужа. Сообщение на автоответчике. Несколько эсэмэсок. Он прочитал последною и похолодел. Несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы добежать до спальни, показались вечностью.

Она только что проснулась, потянулась и улыбнулась ему.

– Тебе надо позвонить своему бывшему. Что-то случилось с твоей дочерью.

* * *

Ей никогда в жизни не было так страшно. Звериный ужас отзывался болью в каждой клеточке тела. И главное, она не могла сосредоточиться, собрать все в единое целое – фрагменты, наброски к мыслям, которые тут же забывались… и она со смертельной тоской пыталась вспомнить – о чем же я только что думала?

Она сидела на сверхэлегантном диване в квартире Улы, слушала и не понимала.

– Давай сначала, – мертвым шепотом попросила она. – Ты оставил ее около школы…

Он объяснил – она уже не могла сосчитать, в который раз. Высадил Лизу у автобусной остановки в двадцать минут девятого утра, в ста метрах от школы. Она пошла к воротам, послала ему воздушный поцелуй. Он развернулся и поехал в город. Помахал ей из окна.

Почему она не сказала ему еще в тот раз? Лиза слишком мала, чтобы отпускать ее одну. Но у нее фактически не было права голоса, Ула главнее, он и определяет границы, что можно, а что нельзя.

– После этого Лизу никто не видел, ни одноклассники, ни учителя – никто. Ида, ее подружка, ты ее знаешь – она всегда ждет ее у ворот. И в этот раз ждала, пока не прозвенел звонок.

Он постарел на десять лет за эти часы. Выглядит жутко, загнанный, серый, похож на стервятника, мелькнула мысль.

В комнату неслышно вошла Эрика, осторожно спросила, не хотят ли они кофе. Ула зашипел на нее и посмотрел на свои руку – дрожат, как у старика-паркинсонника.

– А потом… что случилось потом?

– Анн-Мари, классная руководительница, попыталась дозвониться до меня в перемену, но я сидел на совещании. Получил сообщение без нескольких минут десять и сразу ей позвонил. Она говорила совершенно спокойно, спросила, не заболела ли Лиза и как долго она в таком случае будет отсутствовать. Они же завтра должны ехать на экскурсию в «Том Титс», в Сёдертелье.

Он заплакал. Она ни разу в жизни не видела, как он плачет, даже при разводе, даже когда через месяц после свадьбы умерла его мать.

Как только она узнала новость, прыгнула в машину и помчалась на Сёдер[13], задыхаясь на каждом красном светофоре. Влетела в квартиру и опустилась на диван – ноги не держали. Только сейчас она огляделась вокруг, больше чтобы унять панику. Мебель от «Рум». Украшения от «НК Интерьер». Прямо какой-то негатив ее собственной квартиры. Она никогда не понимала, почему он выбрал именно ее, а сейчас и подавно. Два полюса. Лед и пламень.

– А что ты делал потом?

– Паниковал.

– В полицию позвонил?

– Первым делом. Они послали патруль. Описал Лизины приметы.

– Обычно находится естественное объяснение, – сказала она, пытаясь убедить не столько Улу, сколько себя саму. – Люди пропадают, а потом появляются, как ни в чем не бывало. Даже дети. Может, зафитилила куда-то с подружкой? На свете есть вещи повеселее, чем торчать за партой. Решили прогулять…

Собственный голос показался ей чужим, будто со стороны. Профессиональное спокойствие. Она призвала его, чтобы не сорваться окончательно. Говорила так, будто речь идет о мошенничестве: растратчик скрылся с деньгами. Говорила неторопливо и, как ей казалось, рассудительно, но это говорила не она, а кто-то другой. А сама она прекрасно понимала, что это абсурд, что ее дисциплинированная дочка никогда не позволила бы себе удрать с уроков.

– Значит, ты начал ее искать?

– Да… и пытался дозвониться до тебя. Но ты не отвечала. Я даже подумал, что она поехала к тебе и вы куда-то ушли, а ты забыла телефон дома. Мало ли что… соскучилась по матери. Или ты перехватила ее у школы… что угодно, перебрал все возможности.

Он перестал плакать. Взял себя в руки.

– Опять звонил в полицию. Раза три или четыре, и нарывался на один и тот же ответ – наберитесь терпения.

– А с фрекен ты говорил еще раз?

– И не только с ней. С подружками тоже. Все волнуются. И ни у кого нет разумного объяснения.

– А помимо класса? Может, у нее есть и другие подружки? Здесь, в вашем квартале?

– В доме живет девочка, они играют иногда. На год моложе. Но она уехала с родителями на неделю. Отец – пилот в SAS, так что они иногда летают бесплатно.

Есть еще кто-то. Наверняка есть еще кто-то из знакомых детей, кто подбил ее удрать с занятий. Но зачем?

Вновь появилась Эрика. Уложила спать малыша – Эва заметила, что ребенок плакал, только сейчас, когда плач стих. Эрика гротескно растопырила руки, и она не сразу сообразила, что это за жест, пока та не подошла и не обняла ее. Она высвободилась и отодошла к окну.

– У тебя же хорошие знакомые в полиции. Скажи им, чтобы пошевелились.

– Уже. Еще до того, как ехать к тебе.

– И что они говорят?

– Делают все, что могут. Всем патрулям роздали словесный портрет. Говорила со службой чрезвычайных ситуаций. Никаких несчастных случаев не было.

Будничность невыносима. Шорох шин на Рингвеген, обрывки разговоров прохожих на тротуаре… город продолжал жить своей жизнью. Ей мучительно захотелось курить, но сигарет не было. Зачем это представление? Для Улы она его, что ли, разыгрывает? Сильная, собранная женщина… а она уже звонила в полицию, орала на кого-то в отчаянии, умоляла знакомых сделать все, чтобы найти ее дочь.

– Можешь показать мне Лизину комнату?

Она прошла за ним через холл в часть квартиры, где были спальни. Странно, она никогда не видела, как живут дети у Улы. Посмотреть не приглашали ни разу.

Прямая противоположность детской у нее на Турсгатан. Мечта девчонки. Розовая постель и такое же креслице. Кружевной полог над кроватью. Выходная одежда в отдельном шкафу. Изящная комбинация светлого дерева: полки со встроенным письменным столом. На одной из полок множество детских книг. На другой – аккуратно сложенные игрушки. На тумбочке – CD-проигрыватель, диск Лорин, подписанный, как ей показалось.

В постели – любимая кукла, Энгла.

При мысли, что Лиза в опасности, ее чуть не стошнило.

– Может, она пишет дневник?

– Ей же семь лет, она только-только научилась писать. – Ула горестно покачал головой.

Она хватается за любую соломинку. Пытается найти в ее комнате объяснение случившемуся. Абсурд. Здесь никаких следов не найдется и не может найтись. А вдруг Лиза написала что-то, что может навести их на след? Абсурд, абсурд и еще раз абсурд. Энгла глазела на нее требовательно и неободрительно. Знакомый до слез запах, запах ее девочки, так и остался в комнате. Она почти физически чувствовала тепло ее тела, слышала ее голос.

* * *

Весь день они искали. Кружили по городу в машине Улы, начали от школы и нарезали круги все шире и шире. Спрашивали на детских площадках, в детских садах, обзванивали одноклассников, расспрашивали: не рассказывала ли Лиза когда-нибудь о каких-нибудь приятелях, с которыми она встречается, не говорила ли что-то необычное в последние дни, не вела ли себя странно. И ни на минуту она не упускала контакт с полицией, дергала за все возможные и невозможные нити, кричала, требовала ускорить поиски.

В восемь вернулась домой. Все до единого патрули искали Лизу. Один из следователей обзвонил все больницы – безрезультатно. Она даже не могла определить – принесло это облегчение или, наоборот, усилило тревогу. Потому что она знала: с каждой минутой уменьшаются шансы найти Лизу живой.

И наконец, раздался звонок. Она будто ждала его, будто знала заранее, что ей позвонят. И еще она знала, что запомнит все мельчайшие детали, все события этого дня, потому что есть вещи, которые врезаются в память навсегда.

С той минуты, как она вернулась домой, она ни разу даже не взглянула на Катца. Рассказала, что случилось, что ей известно. Она вообще никому не могла смотреть в глаза, и особенно Катцу – мужчине, с которым она несколько часов назад кувыркалась в постели, а ее дочь… а тем временем ее дочь…

Только Ула. Только Ула мог ее понять, вражда ушла, их объединило безграничное горе.

Она не хотела, чтобы Катц был здесь. Хотела, чтобы ее оставили в покое. Принять две таблетки имована, уснуть химическим, без сновидений сном, а потом проснуться – и окажется, что все это страшный сон.

Нет, это не сон. Это только начало, подумала она, беря в руку мобильник, как берут ядовитую змею.

– Эва Вестин?

Она знала, что это он, хотя никогда раньше не слышала его голоса.

– Мы когда-то встречались… давным-давно. Правда, ты вряд ли запомнила ту встречу. И еще раз, совсем недавно, на вилле, где я вырос, хоть ты меня и не видела.

Груббхольмен. Он намекает на Груббхольмен и на виллу в Юрхольмене. Голос совершенно нормальный, без нажима. Как у телефонного коммивояжера, навязывающего очередной мобильный абонемент: спокойный, профессионально приветливый.

– Что ты хочешь?

– Подожди немного. Сейчас объясню.

– Я хочу поговорить с Ли…

Она не смогла выговорит фразу до конца – не хватило воздуха. Опустилась на кровать с прижатым к уху телефоном. Катц стоял рядом. Эва знала, что он тут же догадался, с кем она говорит, и это было хуже всего.

– С Лизой все в порядке. За нее не беспокойся. Она сейчас спит.

– Что ты от меня хочешь?

– Во-первых – никому не слова, что я тебе звонил. Ни Лизиному отцу, ни, само собой, полиции. При таком условии мы сможем договориться.

– Я хочу с ней поговорить. Разбуди ее.

– А во-вторых, терпеть не могу, когда меня прерывают. С этой минуты ты будешь говорить, только когда я тебя попрошу. Молчи и слушай. Поняла?

– Да.

– Хорошо. Ты получишь Лизу, только мне нужно кое-что взамен…

Эва молчала. Заставила себя молчать.

– Мне нужен Катц. Почти уверен, что он где-то поблизости. Могу я с ним поговорить?

Эва резко протянула трубку Катцу. В эту секунду она его ненавидела. Почему он опять появился в ее жизни? Как она могла позволить себе вляпаться во всю эту чудовищную историю?

Катц взял трубку с чувством, что находится где-то вне своего собственного тела.

– Да, – сказал он негромко. – Это я.

Молчание. Только дыхание Клингберга. Потом голос, который он уже успел подзабыть за четверть века.

– Данни? Не вчера это было.

Данни промолчал – что на это скажешь?

– Можешь присесть? Возьми бумагу и ручку, я должен дать тебе кое-какие инструкции.

Катц подошел к столу с компьютером, вытащил из принтера лист чистой бумаги. Достал из кармана ручку.

– Я готов.

– Никакой спешки, Катц. Я тебе верю. Помнишь? Единственный человек, которому я по-настоящему верил…

Опять эти слова, чуть по-другому сказанные… они ему опять напомнили что-то, только он не мог сообразить, что именно.

– Нет, – сказал он вслух. – Не помню.

– Нет? Тогда слушай. У меня здесь девчонка Эвы. И я готов обменять ее на тебя.

Клингберг замолчал. Данни слышал только его дыхание. И где-то в глубине комнаты – заспанный детский голосок, который тут же затих, – видимо, Клингберг перешел в другую комнату. Голос его изменился, скорее всего, он теперь стоял в каком-то очень тесном помещении, рядом со стеной.

– Что я должен сделать?

– Я хочу, чтобы ты полетел в Доминиканскую Республику. Ты должен там быть, самое позднее, через три дня.

– Я в розыске.

– Это твоя проблема, не моя. Сейчас… – Он снова замолчал. Тишина. Катц представил, как страшно маленькой девчушке в обществе этого психопата… – Сейчас двадцать два ноль пять. Разница во времени минус шесть часов. Значит, ты должен быть на месте, самое позднее, в шестнадцать ноль пять ровно через три календарных дня.

– Не получится.

– Все получится. Импровизируй. На месте получишь дальнейшие инструкции. В прокатной конторе на твое имя будет заказана машина.

Опять детский крик: «Папа!» – Клингберг, очевидно, вернулся на старое место.

– Лиза проснулась, – сказал Джоель ласково. – Хочешь поговорить с мамой, Лиза? Подожди, сейчас она подойдет.

Не дай бог, опять начнет заикаться. Надо держаться. Ради Лизы надо держаться.

Она обеими руками прижала мобильник к уху.

– Девочка моя любимая, это мама. Слушай внимательно. Что бы ты сейчас ни думала, все будет хорошо. Обещаю. Все будет хорошо.

Лиза дышала, как набегавшаяся собачонка.

– Успокойся, маленькая, это важно. Попробуй дышать. Как всегда. Ничего страшного. Обещаю. Я твоя мама, и ты должна мне верить.

Лиза, как ей показалось, немного успокоилась.

– А где ты, мама?

– Дома. У себя дома.

– А мои вещи целы? Нашла бакугана?

– Нашла. Здесь все, как всегда. Я прибрала твою комнату, там теперь очень хорошо. Увидишь, когда придешь.

Лиза тихонько заскулила, как от боли.

– Я не хочу здесь жить, мамочка.

– Я знаю.

– А что теперь будет?

– Ничего не будет. Скоро увидимся, тебе можно будет поехать домой. Может быть, не сразу, но в конце концов – обязательно. Обещаю. Не знаю, удастся ли нам еще поговорить по телефону, но главное – думай о приятном. О чем-нибудь очень приятном.

Она не узнавала свой голос. На экране воображения проносились картинки, своего рода отчет о семилетнем пребывании Лизы на этой земле. С того мига, как она родила ее в стокгольмском роддоме в чудесный, искрящийся солнцем и снегом февральский день, и до последнего раза, когда она ее видела: на лестничной площадке у Улы.

– Я очень люблю тебя, Лиза.

– И я тебя люблю, мамочка.

Эва заплакала, но тут же взяла себя в руки. Она почему-то решила, что Клингберг собирается продолжать разговор, сказать что-то еще. Вместо этого послышались короткие гудки.

* * *

Он ехал по Е-4 вдоль Веттерна. Висингё был похож на картонную модель острова, плывущую по озеру неизвестно куда. Движение спокойное, главным образом фуры. Нежно-зеленые откосы берегов.

Не доезжая Гренны заехал на стоянку и съел захваченные бутерброды. Тонированные стекла внушали обманчивое чувство безопасности.

Прокатную машину он должен оставить в Мальмё, просто бросить ключи в специальный ящик в прокатной конторе «Герц» – лучше не встречаться с людьми. Сейчас это очень важно – не быть узнанным.

Во внутреннем кармане пиджака лежал паспорт, выданный российским консульством в Стокгольме на имя Игоря Либермана. Журналист, родился в Ростове в том же году, что и он сам. Билеты на самолет куплены на то же имя. Если кто-то начнет задавать вопросы, будет отвечать по-русски.

Чемодан в багажнике упакован для отпуска – никаких сомнений не вызовет. Одежда, туалетные принадлежности, толстая туристическая брошюра «Доминиканская Республика». И миниатюрный спутниковый телефон, чуть больше спичечной коробки. Можно звонить откуда хочешь, хоть с Южного полюса. Так сказала Эва, раздобывшая это чудо техники где-то в тайниках оперативного отдела своего всемогущего управления.

Рядом, на пассажирском сиденье, лежал паке – маленькая тряпичная фигурка. Зачем-то взял ее с собой.

Он проехал Хускварну и Йончёпинг – почти слившиеся в один города, но продолжающие гордо носить древние названия, каждый свое. Тщательно соблюдал скоростные предписания. Включил радио – на тот случай, если будут передавать дорожную информацию.

Посмотрел на уровень топлива – машина очень экономична. Осталось около двух третей, до Мальмё доедет без заправки.

Дорога как-то сразу потемнела – он въехал в бесконечные еловые леса в Смоланде.

К северу от Вернаму на дороге стоял полицейский патруль. Данни сжался – явление не такое частое, может, его уже каким-то образом выследили? Машина и два мотоцикла. Он рефлекторно отпустил газ и долго поглядывал в зеркало заднего вида – не погнались ли они за ним.

Он справится. Сделает все, что требуется. Выйдет в Аэропорто Лас Америкас, найдет некую контору проката машин и получит дальнейшие инструкции. Тем временем Эва и Йорма будут искать девочку. А потом? Какая цель? Этого он понять не мог, как ни старался.

В половине второго он припарковал машину на вокзале в Мальмё, бросил ключи в щель и пошел в зал. Осмотрелся, нет ли переодетых полицейских. Как будто бы нет. Все спокойно.

Эресундский поезд уже подан к перрону, если верить табло. Скоро можно будет немного расслабиться, только бы переехать на датскую сторону моста. Данни сел у окна, увидел забытую кем-то газету, сделал вид, что обрадовался, и стал читать. Поезд плавно двинулся. Кондуктор, даже не взглянув на него, прокомпостировал билет. Никаких таможенников – они отслеживают движение с датской стороны.

Поезд выполз на Эресундский мост. День выдался изумительный. Глубокая синева неба на горизонте плавно переходила в нерезкую розоватую дымку, как это всегда бывает, когда смотришь с высоты. Отсюда море казалось гигантским полотнищем черно-зеленого жатого ситца, кое-где исчерченного неподвижными белыми барашками пены.

Поезд остановился в Каструпе. Он старался не смотреть на входящих пассажиров, ушел в себя, равнодушно поглядывал в окно.

Вдруг Данни вспомнил давнюю поездку в Копенгаген в начале нулевых, в самое жуткое для него время. С ним был паренек из Упсалы. Они должны были захватить в Вестербру партию героина и перевезти в Швецию. Катцу предназначалась роль приманки. По дороге назад он должен был сесть через пару рядов от напарника, и если таможенники надумают, как они это часто делали, провести выборочный контроль, то выберут именно Катца – откровенный наркоман. По замыслу, на молодого клерка в костюме, листающего Financial Times с атташе-кейсом на коленях, они даже не посмотрят.

И что он за это получил? Пятнадцать граммов героина? Что ж, больше он и не стоил в те времена.

В два часа поезд остановился в Ховебангордене. Катц поднялся на эскалаторе в кассовый зал и купил билет до Гамбурга. Тайминг рассчитан до минуты. До отлета самолета с Фюльсбюттеля осталось семь часов.

* * *

Целую вечность Эва не была в конторе. Она шла по коридору в свой кабинет, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды коллег. Из конференц-зала голоса: «Это же глаза вылезут – время прохождения девяносто дней, они там совсем оборзели, в финансовой инспекции…»

Эва плотно закрыла за собой дверь и включила компьютер. Первым делом – почта из Правового отдела. Ничего спешного. А вот и ответ из лондонского отделения Интерпола. Виргинские острова продолжают ускользать от прямого ответа, выяснить, кому принадлежит банковский счет, куда были переведены пятьдесят миллионов, удастся в лучшем случае через полгода.

Она прокрутила входящие. Четыре сообщения от Даниельссона. Хочет встретиться, но позвонить, очевидно, не решается. Прочитала последнее: надеется, что здоровье ее идет на поправку, предлагает поужинать в китайском ресторане, когда она выйдет на работу… и… так… несравненная утка по-пекински… вот. Хочет поделиться, как продвигается дело об убийстве Ангелы Клингберг.

Ни слова о Юлине и Понтусе Клингберге. Трупы, судя по всему, так и лежат там, на вилле в Юрхольмене.

Она сунула ноги в рабочие тапочки и принесла чашку кофе из автомата. По пути на работу она зашла в полицейское управление. Поговорила с женщиной-комиссаром, отвечающей за поиски Лизы. Розыск результатов пока не дал, после исчезновения ни один человек ее не видел. Ответила на стандартные вопросы: не вела ли Лиза себя странно в последние дни? Что у нее за друзья, не было ли раньше попыток побега? Похлопала Эву по плечу на прощание, соврала, что скоро найдут девочку.

Она еле удержалась, чтобы не рассказать, как все обстоит на самом деле, но вовремя сообразила, что история настолько запутанная, что ей никто не поверит. И даже не в этом дело. Поверит не поверит… Джоель Клингберг. Эва прекрасно знала теперь, на что он способен. На все что угодно. Как только он заподозрит, что она впутала в это дело полицию, Лизе не жить.

Как ему удалось ее похитить? Наверняка в машине, скорее всего, угнанной и брошенной потом. Ему или его помощнику повезло: никто ничего не видел. Впрочем, газеты уже начали писать про похищение, так что не исключено, что объявятся свидетели.

Зазвонил мобильник. Ула.

– Ничего нового?

Хриплый от бессонницы голос.

– Нет… час назад я была у руководителя следственной группы. Ничего. Не продвинулись ни на шаг.

Ложь, ложь, ложь… ложь громоздилась на ложь, и она ненавидела себя за это.

Только бы найти Лизу, и тогда она все ему расскажет. И не только ему. Полиции. И о Катце тоже расскажет. Мысленно поклялась – все, все расскажу.

– А больницы?

– Ничего.

– Такого не может быть! Это сверхъестественно! А может, она утонула… В этом городе везде вода. Оступилась где-то и свалилась в воду.

– Не думаю.

– Так что же? Педофил?

– Не знаю, Ула… Пойди и выспись, если сможешь заснуть. У тебя такой голос… как только узнаю что-то, позвоню.

Эва положила трубку. Отчет о военном прошлом Катца так и лежал у нее на столе. От него ничего не было слышно, и она не знала, хорошо это или плохо. По пути в Доминиканскую Республику с фальшивым паспортом. Из Фюльсбюттеля в Гамбурге в Мадрид, там пересадка на Санта-Доминго. Господи, чем они занимаются…

Лиза. Эва заставляла себя не думать, что с ней и где она сейчас; как только она возвращалась к этим мыслям, ее тут же охватывала паника. И Эва старалась думать отстраненно: вот, пропала чья-то маленькая дочь.

И где она? Наверняка в Стокгольме. В каком-то убежище, которое Клингберг считает надежным.

Сандра Дальстрём. Она наверняка рассказала Клингбергу о ее визитах, и он напал на след. Единственное разумное объяснение. Но Сандра исчезла, Йорма специально ездил в Мэрбю и пытался ее найти. Посмотрел в щель почтового ящика – на коврике на полу в прихожей громоздился ворох газет, реклам, писем.

До ланча она пыталась еще и еще раз пробить по компьютеру Сандру Дальстрём – почти безрезультатно. Ни в криминальном регистре, ни в обычных следственных материалах ее фамилия не фигурировала. Никаких неоплаченных долгов. Недвижимостью не владеет, машины нет. Она пошарила в Интернете. Сандра Дальстрём появилась несколько раз, но, судя по всему, не та. Женщины с тем же именем и фамилией. На всякий случай поискала фотографии, не возникнет ли она где-то. Нет. Не возникла.

Не успела выключить компьютер, как опять зазвонил мобильник. Эва посмотрела на дисплей – номер неизвестен. У нее перехватило дыхание.

– Эва Вестин.

– Мамочка, это я.

– Дружочек… как ты?

В комнате, откуда звонила Лиза, кто-то прокашлялся. Это важно. Все важно. Любая деталь, какой бы ерундовой ни показалась поначалу. Если она хочет найти дочь, важно все.

– Я скучаю по тебе. И по папе. Почему мне нельзя поговорить с папой?

– Лиза… к сожалению, от меня ничего не зависит. Но все будет хорошо. Скоро ты опять будешь дома.

– Я знаю.

Эва изо всех прислушивалась к звукам в трубке – кашель, шум уличного движения, бой церковного колокола… хоть что-то. Все важно. Но ничего, кроме Лизиного дыхания, не услышала.

– Мне разрешили поговорить с тобой, мамочка… это плохо?

– Очень хорошо! Просто замечательно. Девочка моя, расскажи мне что-нибудь… все, что хочешь, все, что тебе кажется интересным.

– О чем?

– Что ты хочешь делать летом?

Невероятно, но каким-то образом Лиза поняла ее, начала рассказывать длинную историю – что она собирается делать на каникулах.

– Хорошо… продолжай, не останавливайся. А пока ты говоришь, я буду задавать вопросы, а ты отвечай «да» или «нет», как будто продолжаешь рассказывать.

Хоть бы поняла… как будто поняла. Оказывается, Ула обещал подарить ей щенка, а когда они летом поедут в деревню…

– В твоей комнате окна есть? Можешь выглянуть?

– Нет… мы не будем строить конуру, он будет жить в корзинке рядом с моей кроватью.

– Значит, окон нет… Это какой-нибудь подвал?

– Нет… я назову его Чарли, потому что, когда папа был маленький, у него был песик Чарли.

– Хорошо… а долго вы туда ехали?

– Нет… недолго, хотя папа хочет назвать щенка Груффен, а мне не нравится.

– Понимаю… а ты видела что-то по дороге, пока вы туда ехали?

– Нет… только немного воды, чтобы Чарли пил, а еще колючки, они застревают в шерсти и потом их не достать… мам, я устала рассказывать.

Эва понимала, что играет с огнем. Если на телефоне включен громкоговоритель, там слышно каждое ее слово. Но она была почти уверена, что динамики не включены – тогда голос Лизы звучал бы по-другому, немного выше, почти как дискант.

Вода… умница, она слышала плеск воды, а может, и видела, когда ее забирали из машины. И колючки… что-то такое с колючками.

– Я хочу домой, мам… я не хочу здесь.

– Понимаю, маленькая… Обязательно! Я обещаю!

Вдруг в трубке послышались равномерные короткие, почти как телефонные сигналы и прокатился отдаленный раскат грома. Что у них там, гроза, что ли?

Она инстинктивно взглянула на небо – ни облачка. И вдруг до нее дошло: взрывают! Где-то рядом идет строительство, взрывают очередную скалу.

– Скажи мне, сколько игрушек ты хотела бы получить, когда придешь домой… их должно быть столько же, сколько людей ты встретила за это время.

– Три. Три игрушки. Но две куда-то делись, одна только осталась… Мам, я должна заканчивать, но я думаю…

Лизин голосок прервался посередине предложения. Она не сразу поняла, что кто-то вырвал у нее трубку.

Полет «Люфтганзы» в Мадрид прошел спокойно. Катц даже заснул и открыл глаза, уже когда аэробус начал заходить на посадку в Барахасе. Багаж зарегистрирован до Санта-Доминго, так что до трансатлантического терминала он дошел налегке. Пару часов просидел в баре в посадочном терминале и одним из первых вошел в самолет компании «Иберия».

Впереди девять часов полета. Если и этот рейс будет «протекать нормально», он прибудет в Доминиканскую Республику с запасом времени.

Стюард роздал одеяла и надувные подголовники. В соседки ему попалась пожилая испанка с пушистым дымчато-голубым котом в клетке, которую она заботливо устроила между ног. К его облегчению, соседка не проявляла ни малейшего намерения заговорить с незнакомцем.

Самолет медленно, то и дело совершая загадочные повороты, катился к взлетной полосе. У Данни вдруг появилось ощущение – за ним наблюдают. Паранойя, подумал он, но все же огляделся исподтишка, сделав вид, что устраивается поудобнее. В основном белые испанцы, большинство пожилых. Наверное, прилетали навестить родственников в Испании. Немыслимо красивая чернокожая стюардесса в дверях служебного отсека поймала его взгляд и приветливо улыбнулась.

Самолет достиг крейсерской высоты, лампочка «Пристегните ремни» погасла. Стюардессы покатили по проходу тележку с легким завтраком. Данни откусил кусок вафли с сыром и задумался. Джоель Клингберг.

Что же послужило пусковым механизмом всей этой кровавой цепочки? Допустим, Клингберг узнал, что Ангела изменяет ему с его дядей и инсценировал собственное исчезновение с единственной целью – отомстить.

И где он скрывался в первое время? В охотничьем домике в Сёрмланде? Вряд ли… слишком близко к усадьбе. В любой момент могут появиться Понтус или Ангела – мало ли что, решили прогуляться.

На десерт подали карибский фруктовый салат с халапеньо. Слишком острый, решил Катц и отодвинул желтую пластмассовую коробочку.

Джоель вернулся в свою квартиру через несколько недель. Предположение Катца, что Ангела открыла дверь кому-то знакомому, конечно же ерунда. Она никому не открывала – у Джоеля были свои ключи.

И что она почувствовала? Облегчение? Радость, что он жив и здоров, что не угодил в беду, что не стал жертвой преступления, как она подозревала? Она же порвала с Понтусом, когда Джоель исчез, одумалась, хотела вернуться к мужу.

И что он ей сказал? Произнес какие-то слова, как Отелло? Дал понять, что знает о ее неверности? Или сразу бросился на нее и задушил?

Юлин был замешан с самого начала. Наверняка именно он проник в квартиру Катца и украл вещи, которые потом разбросали на месте преступления. И за труды свои он получил не по заслугам щедро. Пятьдесят миллионов крон перечислены на тайный счет на Виргинских островах.

Юлин и Клингберг знали друг друга очень давно. Наверняка с того времени, когда Юлина наняли для розысков старшего брата Джоеля, Кристофера. Джоель тогда был еще ребенком. Каким-то образом Юлину удалось сблизиться с семьей олигарха, они даже брали его с собой в поездки в Вест-Индию. Его очень интересовал Джоель с его неординарной одаренностью, усидчивостью, способностью к языкам – и, главным образом, немотивированными вспышками звериной ярости. Что еще? Еще вот что: Юлина интересовало вуду.

Во время этих поездок он познакомился с карибской народной религией, узнал, что с помощью неких лечебных растений можно влиять на человеческую психику, лишать людей воли, заставлять их делать все что угодно. И в то же время он был руководителем какой-то сугубо засекреченной программы в Министерстве обороны. Катц до сих пор не мог собрать воедино все детали этого проекта, но то, что применялись наркотические, подавляющие личностные черты препараты, было несомненно.

Он с мимолетным удовольствием поймал за рукав проходившую мимо красавицу-стюардессу и попросил принести еще одну чашку кофе. Откинулся в кресле и продолжил цепочку рассуждений.

Юлин проследил, чтобы и Катц, и Джоель Клингберг были зачислены в школу военных переводчиков. Катц его заинтересовал, видимо, потому, что был осужден за крайне жестокое преступление. Но Юлин не знал, что это «крайне жестокое преступление», чуть не стоившее жизни Эве Дальман, совершил как раз не он, а другой абитуриент – Джоель Клингберг. Теперь ясно, что именно немотивированность и нечеловеческая жестокость приписываемого Данни преступления заинтересовали Юлина больше всего. А Клингберг… ну что ж, и тут все ясно: Юлин знал о его бешеных приступах ярости, когда Джоель ни с того ни с сего бросался на служанку, Сандру Дальстрём.

А может, предполагал, что его родители не покончили жизнь самоубийством, а убил их вполне намеренно все тот же Джоель?

Никто не знает, и теперь вряд ли узнает, что происходило в последующие годы, но одно несомненно: эти двое продолжали поддерживать связь. И несколько месяцев назад Джоель явился к Юлину с предложением.

Он за бешеные деньги нанял Юлина, чтобы отомстить своей жене. То, что Ангела попросит именно Катца помочь ей найти исчезнувшего мужа, было предусмотрено. Они буквально подтолкнули ее к Данни… «единственный человек, которому я безоговорочно верил», настойчиво убеждал ее Джоель. Они методично и изобретательно устанавливали связь между жертвой и ее якобы убийцей. Но почему именно он? Почему? Может, Джоель хотел отомстить ему за что-то… но за что? Или просто дал волю своим извращенным фантазиям?

Хватит. Он приказал себе прекратить об этом думать. Нажал на кнопку, как нажимают кнопку «пауза» на проигрывателе.

Сзади, через два ряда от него, начался шум. Мальчик лет пяти категорически отказывался есть принесенный ланч. Отец, лет тридцати, сильно под градусом, в ответ на это взял мальчика за шею и ткнул мордашкой в поднос с едой. Малыш горько заплакал. Соседи смотрели на эту сцену с явным неодобрением, но никто не решался вмешаться, и Катц понимал почему. Папаша явно из бодибилдеров, здоровенный амбал с гангстерской татуировкой на шее и на руках. Глаза его блуждали.

– Pide disculpas! – рявкнул он. – Проси прощения!

– Perdoneme, papá… прости, папа.

– No te oigo, – парень дал мальчику пощечину.

Женщина, по-видимому, мать мальчика, не решалась возразить мужу. Сидела и смотрела на него расширенными от страха глазами.

– Не лезь не в свое дело, – угрожающе сказал отец, поймав на себе взгляд Катца, взъерошил сыну волосы и налил в стакан коньяк из купленной в Duty Free полулитровой пластиковой бутылки.

Катц отвернулся и мысленно нажал кнопку Play.

Клингберг и Юлин разошлись во мнениях после убийства Ангелы. Юлин, скорее всего, попытался по собственной инициативе убрать Катца. Это он подослал наемных убийц на квартиру Йормы в Мидсоммаркрансене. Нервы не выдержали – вопреки расчетам, Катц ушел от полиции. Мало того, Юлин подозревал, что Катц что-то пронюхал про его военные проекты. Это для него было важнее всего, куда важнее, чем затея с убийством Ангелы.

Но Клингберг воспротивился, и Юлин сам оказался жертвой – Джоель застрелил его там, у охотничьего домика в Сёрмланде. А Катцу позволил бежать – зачем? Не наигрался?

Пауза. Повтор.

Зачем Джоель позволил ему уйти? Зачем они вообще приехали в усадьбу?

Покончить с Понтусом. Они его там ждали. И тут появился Катц и спутал все карты.

Данни закрыл глаза. Похищена семилетняя девочка. Из-за него. Он никогда себе не простит, если с ней что-то случится.

Парень за спиной опять начал буянить, теперь он выбрал объектом своего внимания чернокожую стюардессу – та проходила мимо, и он ущипнул ее за попу. Увидев, что ей это не понравилось, амбал вышел из себя.

– Puta negra! – пробурчал он. – Сука черножопая!

Катц поднялся, сел на ручку кресла и уставился на бузотера. Тот не унимался: дождался, когда стюардесса опять пройдет мимо него и выставил ногу в проход. Она собралась перешагнуть, занесла ногу, и в этот момент он запустил ей руку под юбку. Она вскрикнула, сделала шаг назад, оступилась и упала на пол. Прибежал стюард и помог ей встать.

Катц не сводил с парня глаз. Тот заметил его взгляд и вызывающе ухмыльнулся. Данни знал эту ухмылку. Презрение и вызов. Побывал в переделках, считает себя непобедимым. На запястье – свастика.

Через полчаса Катц заметил, что ублюдок встал и пошел в задний конец салона. В туалет. Свет в салоне приглушен, многие спали. Девушка, к которой он приставал, больше не появлялась – обслуживала скрытый за драпировкой салон бизнес-класса. Экипаж наверняка не знал, что делать с хулиганом, – пьяный, непредсказуемый и здоровенный хам. Очевидно, решили его не провоцировать – они не имели права рисковать безопасностью остальных пассажиров. После исчезновения стюардессы стюард принес ему три порции рома. Катц сосчитал.

Жена его и сын спали, завернувшись в одеяла. Лицо у мальчика все еще было заплаканным.

Катц подождал, пока над дверью в отсек с туалетами загорится лампочка «Занято», встал и пошел туда, выбрав на всякий случай параллельный проход. Встал у дверей туалета.

Никакой очереди. Люди спят и справа и слева. Сразу за туалетами служебный отсек с алюминиевыми полками, забитыми подносами с едой. Он посмотрел в салон – оттуда его почти не видно.

Он стоял в полутьме, единственный источник света – красная лампочка над дверью туалета.

Когда парень открыл дверь, Катц, не мешкая ни секунды, ткнул его большим пальцем в левый глаз. Тот охнул от боли и схватился за лицо. Катц схватил его за футболку, резко нагнул и одновременно встречным движением нанес удар в лицо коленом. Тот упал назад и ударился шеей о стульчак. Изо рта торчал окровавленный зуб. Катц одной рукой взял его за загривок, другой за горло, резко повернул, ткнул головой в унитаз, закрыл ногой складную дверь позади себя и не отпускал, изо всех сил прижимая бугая шеей к кромке унитаза, так что тот еле дышал.

– Señor quiero que me escuche con mucho cuidado. Si le veo a Usted golpear a un niño o bostigar a uno mujer, le mato. Me entiende?

Катц не говорил по-испански лет двадцать пять, с тех пор как прошел факультативный интенсивный курс в школе переводчиков, и он сам удивился, как легко пришли испанские слова: они точно рождались у него во рту в тот самый момент, когда он их произносил.

Еще раз ударишь ребенка или оскорбишь женщину, убью. Понял?

Тот не ответил. Данни приподнял его за волосы и еле удержался, чтобы не ударить со всей силы головой о стальную кромку рукомойника. С отвращением посмотрел на свои окровавленные руки.

– No me mate, – прохрипел амбал. – Не убивай меня…

Катц посмотрел в зеркало – белые от ненависти, пустые глаза. Он отвел взгляд и вымыл руки. Амбал так и лежал на полу и тихо стонал.

Вот этот-то язык дается тебе лучше всего, подумал он, возвращаясь на место. Язык ненависти и насилия. Что ты за человек такой, Данни Катц?

* * *

Было три игрушки, две исчезли, осталась одна – и кто это?

Загадка… можно подумать, если она ее решит, Лиза сразу найдется.

Она одна… где-то и с кем-то, но представить себе, где и с кем, Эва не могла.

В Стокгольме, потому что ехали они где-то у воды. И еще какие-то колючки, они застряли в ее платье…

Свет со щелчком погас – сработало реле времени. На площадке стало темно. Они с Йормой приехали в Мэрбю-центр и стояли на площадке между этажами – на один лестничный марш ниже квартиры Сандры Дальстрём.

Два часа ночи.

Йорма… они не встречались с тех пор, когда оба были непутевыми подростками. И все же она почему-то безоговорочно ему доверяла. Может быть, потому, что они были сделаны из одного и того же, изрядно подпорченного материала, вышли из одного и того же времени и из одного и того же пространства, где никому ни до кого и ни до чего не было дела.

Он знаком показал ей – следуй за мной. Где-то работал телевизор. Судя по ударам и выстрелам, какой-то голливудский боевик.

Они медленно, стараясь ступать неслышно, подошли к двери. У соседей свет не горит – глазок темный. Йорма поднял руку и достал из верхней петли спичку. Она тут же вспомнила этот трюк – из тех времен, когда она и сама принимала участие в квартирных кражах. Простейший способ проверить, заходил ли кто-нибудь в квартиру после того, как они запустили этот пробный шар. Если да, спичка была бы сломана.

Йорма достал из кармана набор щупов – «Из „Бильтемы“, лучшие на рынке», – развернул веером, выбрал, по его мнению, подходящий, согнул кончик и засунул в дверную щель под замком.

Замок «АССА». Йорма сказал, что открыть такой замок – самое большее, тридцать секунд. Трудно поверить Но у него это заняло не больше десяти. Два-три почти незаметных оборота – и она услышала, как язычок со щелчком спрятался в свое гнездо.

Они постояли немного – прислушались. Все тихо, только телевизор у бессонного соседа снизу продолжал стрелять, а потом выкрикнул продолжительное «а-а-а-а» – кто-то, наверное, упал с небоскреба.

Йорма быстро прошел по комнатам, задернул шторы, опустил жалюзи и только тогда включил карманный фонарик.

Она рылась в платяных шкафах в спальне и в который раз обдумывала слова Лизы.

Маленькая комната без окон, недалеко от воды. Застрявшие в одежде колючки.

И где-то недалеко работают взрывники.

Она позвонила в Дорожное управление и попыталась узнать, где именно в Стокгольме сейчас идут стройки, связанные с взрывными работами. Какой-то чиновник неохотно дал ей эти сведения. Строительство туннеля Северного кольца в районе Рослагстулль, прокладка скоростного трамвая в Васастане. Крысы как с ума посходили, взрывы гонят их из клоак, в Васапарке бегают такие зверюги, больше килограмма весом… Уденплан – новая остановка пригородных поездов. Еще что? Аэропорт Арланда – новый подземный гараж. В районе Южного госпиталя сносят старые дома, прокладывают кабельный канал в скале от трансформаторной станции в Дандерюде к Йерве – там запроектирован новый микрорайон. Чиновник продолжал свою скороговорку, но она уже поняла, что этот путь ведет в тупик. Так она Лизу не найдет. Помимо проектов городского значения полно частных предприятий – взрывают везде: строят бассейны в садах, новые виллы, если не считать обычные каменоломни, где добывают строительный камень…

А протоколы взрывных работ ведутся?

Вопрос на всякий случай.

Вполне возможно… надо спросить у подрядчиков.

Она позвонила в Центральное управление горных работ и в несколько фирм покрупнее. Эва точно знала, когда именно она слышала взрыв по телефону, минута в минуту. Приветливый сотрудник пообещал проверить, но дело не быстрое. Наберитесь терпения.

В спальне четыре платяных шкафа, она обыскала все, один за другим, стараясь действовать методично. Ничего особенного – одежда.

Ночная тумбочка, комод, ящички в трюмо.

Запахи. Запахи чужой жизни, жизни Сандры Дальстрём. Может, она вообще не имеет к этой истории никакого отношения. Вполне может быть. Просто уехала куда-то, скажем, в отпуск на Канары. Навещает родственников в Херьедалене. Или в Умео. Но такой вегетарианский вариант маловероятен. Откуда тогда Клингберг узнал, кто она такая? Наверняка Сандра рассказала ему: приходила такая-то и такая-то. Задавала вопросы.

А может, и она убита? Клингберг вполне мог от нее избавиться, так же, как избавился от Юлина. Вполне возможно.

Выглянула в гостиную. Конус света от фонарика плясал на полу – Йорма методично осматривал полки. Он еще напевает что-то! Как можно сохранять спокойствие в такой ситуации?

Она вернулась в спальню, достала из-под кровати большой пластиковый ящик на колесиках. Опять одежда, только размер побольше. Линни Хольм… подумать только, она даже хранит одежду подруги жизни.

Металлический щелчок. На лестничной площадке остановился лифт. Дверь открылась. Шаги по каменному полу. Звяканье ключей.

Йорма бесшумно проскользнул в прихожую, осторожно достал из кармана пистолет – израильский Desert Eagle. Она запомнила название – разговор был совершенно абсурдным. Йорма терпеливо объяснял, как пользоваться этим оружием в случае необходимости. Говорил так, будто ничего естественнее в мире не бывает. Есть необходимость – стреляй. Впрочем, сейчас его урок не казался таким уж ненужным.

Йорма присел на корточки и направил пистолет на дверь. Подул на упавшую на глаза челку и ждал – с виду совершенно спокойно.

Два шага. Опять звяканье ключей, долгое и бестолковое. Ночной гость явно пьян. И наконец, звук открываемой двери. Соседняя квартира. Дверь открылась, захлопнулась, и на площадке все стихло.

Они подождали минут пять и вновь приступили к поискам. В квартире под ними по-прежнему работал телевизор – фильм кончился, звучала какая-то разухабистая музыка.

Все. В спальне больше ничего нет. Эва, как могла, положила все на свои места и вышла в гостиную. Йорма с сигаретой в зубах сидел в кресле под постером с многоруким Шивой. На коленях у него лежали записная книжка с адресами и маленький фотоальбом.

– В корзине для белья, – коротко пояснил он, помахав альбомом. – Народ, когда уезжает, частенько сует туда, что поценнее. А адресная книга, – теперь он помахал записной книжкой, – адресная книга в морозильнике. Почему-то считается, что квартирные воры в корзины и морозильники не заглядывают… а на самом-то деле – первым делом туда и смотрят. Естественно. Кстати, ничего ценного в квартире нет. Если ты, конечно, что-нибудь не нашла. Ни компьютера, ни планшета, ни драгоценных камней, ни денег… я разочарован.

Он криво улыбнулся и ткнул окурок в цветочный горшок.

– Но… у нее, очевидно, другие понятия. Адресная книга и фотоальбом – это для нее самые главные ценности.

Эва взяла адресную книжку. Телефонные номера – семейный врач, зубной, больничная касса, еще какие-то номера справочных, страховая компания, поставщик электроэнергии… Одинокая женщина. Заглянула на последнюю страницу.

Окессон, Юнас. Адреса нет, только зачеркнутый номер мобильного телефона. Это тот бездомный подросток, которому она помогала. Рядом с номером – дата, шесть цифр парами. 12.05.12. Год, месяц и число, когда его нашли мертвым в машине в Мерсте.

Она начала листать с конца. Промелькнули немногочисленные имена знакомых. Какая-то Анки Рогклинт, необычная фамилия… Мириам Петерссон, судя по адресу, живет совсем близко.

Остановилась на букве «К». Несколько номеров, все мобильные, но фамилий нет. Номера записаны разными ручками и карандашом, в хронологическом порядке. Старые вычеркивались, вписывались новые. Джоель Клингберг, сомнений почти не было.

Последний номер длинный, какой-то зарубежный абонент, записан недавно – графит совсем свежий.

Она отложила записную книжку и открыла фотоальбом. На первой странице – снимок Юнаса Окессона, сделан в той самой гостиной, в которой они сейчас сидят. Он еще совсем маленький, лет десять, не больше. Сидит на полу в окружении кирпичиков «Лего».

Еще несколько снимков, тут он уже постарше. Вот он вместе с Линни Хольм на речном трамвайчике в Юргорден, на следующем – они же у входа в «Грёна Лунд»[14]. А вот он с хорошо одетой парой на фоне автомобиля. Может быть, биологические родители. Если присмотреться, определенное сходство есть.

Опять Юнас – с Линни и Сандрой Дальстрём. В отпуске, скорее всего, на одном из бесчисленных греческих островов. Попросили кого-то нажать кнопку затвора. Здесь Юнас немного старше, лет тринадцать-четырнадцать. Плохо выглядит… наверное, уже познакомился с наркотиками.

Несколько страниц с пустыми целлофановыми кармашками, а потом опять Юнас. На этот раз с Рикардом Юлином.

Она ошарашенно смотрела на снимок.

Судя по всему, совсем недавно – не больше двух лет назад. Кто снимал? Наверное, Сандра Дальстрём. Стоят перед каким-то по виду заброшенным домом. Ни тот ни другой в объектив не смотрят, вообще похоже, что снимок сделан случайно, по ошибке. У Юлина поднята нога – шагает куда-то, от камеры.

Эва ничего не понимала. Эти-то как между собой связаны?

Присмотрелась повнимательнее. Осень – листья на деревьях пожелтели. Окна дома заколочены, кусок крыши отвалился. Когда-то наверняка была красивая вилла, построена, судя по стилю, в начале пятидесятых. За домом угадывается одичавший сад.

Высокое голубое небо. Ощущение, что где-то рядом море.

* * *

Они начали снижаться и тут же попали в зону турбулентности. Катц даже подумал, не собирается ли исполинский аэробус совершить вынужденную посадку на химически синюю гладь Карибского моря, но как раз в эту секунду самолет зашел на разворот, и он увидел из окна посадочную полосу. Она, оказывается, начиналась у самой кромки воды.

Небо, у горизонта почти черное, затянуто облаками. До сезона тропических штормов осталось всего несколько недель.

Он краем глаза увидел избитого им бодибилдера – тот хромал, опираясь на руку жены. Сделал вид, что его не узнал, глянул исподлобья, но Катц заметил полыхнувший в его глазах ужас и знал, что это надолго.

По местному времени семь утра, но уже очень жарко. Отовсюду доносится запах гниения, влажность, наверное, сто процентов или даже выше, если это возможно.

Катц подхватил с рольганга свой чемодан, прошел зеленый коридор таможни и оказался в зале прилетов. На улице выстроились такси, чуть не из каждой машины сквозь открытые окна доносилась зажигательная музыка меренге. Толпы туристов из Европы, доминиканцев испанского и африканского происхождения со всей шкалой переходов из одной расы в другую, галдя, вытекали из вращающихся стеклянных дверей. Данни огляделся и увидел в дальнем конце зала то, что искал, неприметную вывеску «Прокат автомобилей».

Он представился своим настоящим именем – Даниель Катц и получил в ответ профессиональную улыбку миловидной девушки лет двадцати. Она, не прекращая улыбаться, перебирала конверты заказов. Нашла, наконец, нужный, сняла копию прав, попросила расписаться и вручила ему небольшую книжечку с документами на машину и ключи.

– Ваша машина стоит на парковке вон там, слева от аэровокзала. Парковочный номер 91А. – Она развернула схему аэропорта и показала, где находится парковка. – Добро пожаловать в Доминиканскую Республику, сеньор Катц, желаю вам приятно провести время.

– Сколько я должен?

– Нисколько, заказ оплачен.

Он без труда нашел машину. Белый «лендровер-дискавери». Крыша брезентовая, можно убрать. При таком климате – полезная штука. Не успел сунуть ключ в замок, в машине зазвонил телефон.

Данни пошарил в бардачке и выудил из-под объемистого руководства по эксплуатации простенький мобильник. Нажал на зеленую кнопку с нарисованной трубкой и услышал голос Клингберга.

– Не буду утомлять тебя разговорами. На твое имя заказан отель в Зона Колониаль, Старом городе в Санта-Доминго. Тебе понравится – отель первоклассный. Подземная парковка, можешь оставить там машину, пока я не позвоню в следующий раз. Все оплачено, не беспокойся. Адрес отеля в конверте, рядом с телефоном… ну да, телефон ты уже вынул. Все понял?

Понял. Что тут не понять.

– Вот и хорошо. Тебе надо просто-напросто выполнять мои указания. С этого телефона ты звонить не можешь – он заблокирован на исходящие звонки. Еще раз повторяю, это очень важно – точно следовать моим указаниям. Иначе, боюсь, девочка не выживет.

– Я тебя понял.

– Славно. А ты с ней спал?

– С кем?

– С Ангелой?

Данни не стал отвечать. Что тут скажешь? Окинул взглядом парковку, поднимающиеся от асфальта испарения. На горизонте в жемчужном мареве угадывались женственные очертания мягких, округлых холмов, похожих на полулежащих одалисок.

– Скорее твой тип, чем мой, а? Да нет, ты не успел бы, а потом все пошло не так… Черт, я же знал… с самого начала знал, что будут сложности… Езжай в свой отель. Тебе надо отдохнуть после перелета.

Данни выехал с парковки и посмотрел в зеркало. Автобусы и такси подъезжали и отъезжали, повсюду толпы людей, тропическая зелень, дрожащий от жары и испарений воздух. Бледно-серое небо. Клингберг, несомненно, кого-то нанял, чтобы за ним наблюдать. Через двести метров он опять глянул в зеркало, потом еще раз, но преследования не обнаружил. Вообще ничего подозрительного.

Отель располагался на другом берегу реки Озама в южной части Старого города. Катц зарегистрировался и поднялся на лифте в номер. Вид из окна замечательный – гавань и старая испанская крепость в устье реки. Он положил телефон на тумбочку и воткнул штекер – в бардачке нашлось и зарядное устройство. Посмотрел список вызовов – один-единственный. Телефон использовался только один раз – Клингберг позвонил ему в аэропорту.

Сам он позвонить, как и сказал Клингберг, не мог. Исходящие звонки блокированы. Он вынул сим-карту – доминиканский оператор.

Ну и пусть лежит.

Данни распаковал чемодан и сумку, развесил одежду в шкафу, отнес в ванную бритвенный станок и зубную щетку. Сам не зная зачем, поставил на письменный стол амулет. Опять мысленно повторил слово: пакé. Вынул ноутбук и подключился к гостиничному Wi-Fi – слава богу, открытая сеть, а то пришлось бы бежать в лобби за паролем. Решил позвонить Эве по спутниковому телефону, но передумал и послал сообщение по е-мейлу.

На тумбочке стояла пятидесятиграммовая бутылочка трехзвездочного рома. Данни достал из холодильника кока-колу, смешал с довольно слабым «Куба Либре», вышел на балкон и сел в плетеное кресло под маркизой. Дверь в номер оставил незакрытой – хоть какой, но ветерок.

Отель помещался на маленькой тихой улочке, в стороне от популярных туристских маршрутов. На углу зеленщик. Стоит у лотка с фруктами и обмахивается веером. Неожиданно появился и всадник – однорукий ветеран на муле. У входа попрошайничают два чумазых мальчугана.

Катц просидел на балконе больше часа, потягивая свой почти безалкогольный коктейль и ожидая звонка. Наконец плюнул и пошел прогуляться.

Остаток дня он бродил по городу с мобильником в нагрудном кармане. Зашел в Санта-Марию, самый древний кафедральный собор Нового Света, воздвигнутый еще в самом начале испанского владычества. Посмотрел на роскошный Алькасар-де-Колон, дворец вице-короля, прошел по парку, где мучились от жары кусты гибискуса.

Он бесцельно блуждал в паутине старинных улочек города, когда-то послужившего образцом для всех городов в отвоеванных испанцами странах. Толкотня невыносимая, полно американских туристов, попрошайки… крайняя нищета в сочетании с неописуемой, бесстыдной роскошью.

То и дело поглядывал на телефон – боялся пропустить звонок Клингберга в несмолкающем городском шуме. Но телефон молчал. Ему ничего не оставалось делать, кроме как ждать.

Время приближалось к полудню. Он постоял на площади, наслаждаясь прохладной пылью фонтана и вспомнил, что ничего не ел после самолета. Зашел в кафе на набережной Малекон. Достал брошюру и за едой прочитал историю островного государства. Выпил две чашки кофе.

Гиспаньола открыта Христофором Колумбом во время самого первого его плавания в 1492 году. Двести лет испанского владычества. Потом западная часть острова отошла к Франции и стала называться Гаити. Обеими странами фактически управляли богатые плантаторы – они составили гигантские состояния на экспорте сахара.

Во время наполеоновских войн на французской половине острова началось восстание рабов. Предводителю повстанцев, Туссену-Лувертюру, удалось выгнать французов, после чего он немедленно объявил себя императором. Последовала кровавая гражданская война, но с рабством было покончено, и была проведена земельная реформа, которую вынуждены были оплатить сами плантаторы.

А на испанской половине Гиспаньолы рабство как было, так и осталось, и это служило постоянным яблоком раздора между Доминиканой и Гаити – полвека пограничных стычек и войн, конфликты из-за расовой принадлежности, языка, свободы и рабства, а главное, взаимной ненависти черных и белых.

В тридцатые годы двадцатого века генерал Трухильо, большой поклонник США, захватил власть в Доминиканской Республике. Благотворитель, как его презрительно называли в народе, первым делом переименовал главный город в свою честь. Вел откровенно расистскую политику по отношению к этническим гаитянам. Отношения между правительствами в Санта-Доминго и Порт-о-Пренсе становились все более напряженными, и в конце концов разразился так называемый Петрушечный геноцид, о котором рассказывала Ангела Клингберг, – доминиканская армия уничтожила в приграничных районах свыше тридцати тысяч гаитян.

Молодые офицеры задумали взять власть в свои руки. Составили заговор и убили Трухильо в начале шестидесятых. В стране постепенно стала налаживаться система, более или менее напоминающая демократию. Развивался туризм, модернизировали сельское хозяйство, и Доминикана в восьмидесятых годах считалась одной из самых богатых стран региона. Гаити же как была нищей, так и осталась.

Катц отложил брошюру и посмотрел на окаймляющий набережную ряд величественных пальм. За соседним столом две женщины ворчали – им не понравилось, что их обслуживают африканос. С другой стороны пирса стояли роскошные многомиллионные катера и яхты. Небо все темнело, откуда-то с гор доносились грозовые раскаты.

Катц решил вернуться в отель.

Успел вовремя – буквально через минуту разразился тропический ливень с ветром. Свет погас. Он присел за ноутбук, но аккумулятор оказался разряженным.

Спутниковый телефон, который дала ему Эва, тоже не работал: разрядились аккумуляторы. Ему не давала покоя мысль, что ей нужно с ним поговорить, что у нее есть какие-то важные новости. За эти двое суток что-то произошло.

* * *

Секретарь социальной службы в «Марии» – реабилитационном центре для молодежи – оказалась небольшого роста женщиной лет тридцати, с родимым пятном под левым глазом. Положила перед Эвой папку с документами и начала рассказывать.

– К сожалению, врачебная тайна на Юнаса уже не распространяется, – горестно сказала она. – Теперь уже не распространяется, когда его нет в живых. Я встречалась с ним меньше трех месяцев назад. Он покончил с наркотиками. И мне показалось, навсегда.

– Почему вам так показалось?

– Опыт, знаете ли… Он и в самом деле хотел завязать, как они выражаются… для него это было экзистенциальное решение, а это всегда перспективнее, чем все вместе взятые принудительные методы и реабилитационные программы. И он добился своего. А это, знаете ли… щепетильная задача. Воля должна победить зависимость. Кстати, вам известно, как реагирует организм на внезапную отмену героина?

– Вообще говоря, известно…

– Боль. Зуд во всем теле, будто под кожей копошатся тысячи насекомых. Тоска, страх, бессонница, боли в животе, иногда очень сильные. Приходится вызывать хирурга, чтобы тот исключил так называемый острый живот… Рвота, диарея… кости кажутся хрупкими, будто гипсовыми, малейшее прикосновение – как удар кулака.

– И как ему это удалось?

– Где-то раздобыл трамадол и кодеин и тайно принимал в первые дни, на этапе детоксикации. Это, конечно, смягчает симптоматику, но успех Юнаса только этим не объяснишь. Он и в самом деле страстно хотел покончить с наркотиками.

– А как вы с ним общались? Насколько мне известно, он был глухим.

– Мои родители тоже глухие, так что я выросла в среде, где преобладал язык жестов. Думаю, я одна во всей стране, кто может помочь глухим наркоманам, а их гораздо больше, чем можно подумать. К тому же Юнас, если пользовался слуховым аппаратом, кое-что слышал.

Эва пролистала папку. Психологические характеристики, результаты ранее проведенных реабилитационных программ, данные о Сандре Дальстрём и Линни Хольм. Это, похоже, самое важное. Старые расследования, решение о помещении в детский дом… и ни слова о его биологических родителях. По-видимому, на эти материалы все еще распространялся закон о неразглашении, и чтобы с ними ознакомиться, требовалось особое решение прокуратуры.

– Вы говорили, что он хотел с вами встретиться незадолго до смерти?

– Да. Хотел что-то рассказать.

– Что?

– Не знаю… бормотал что-то несвязное. Дескать, хочет завязать со всем этим… так он сказал. Якобы он принимает участие в каком-то медицинском эксперименте, а ему за это оплачивают героин. Много лет уже… но он хочет с этим покончить, и первое, что он должен сделать, – вылечиться от наркомании. Никаких имен, ничего. Мы договорились встретиться, но он не пришел. Как раз за два дня до того, как его нашли мертвым… мог бы рассказать и побольше.

– Звучит загадочно.

– Надо делать скидку на то, что верить Юнасу на сто процентов было нельзя. Он смешивал реальность со своими фантазиями… думаю, ему так было легче примириться со своим существованием. Последний год был просто ужасным. Его несколько раз госпитализировали в Санкт-Йоран с острым токсическим психозом. Он слышал голоса… ему якобы кто-то диктовал, что ему делать, кто-то управлял его волей. В истории болезни отмечалась крайняя агрессивность, куда более выраженная, чем обычно.

– Но, судя по этим бумагам, он и в детстве отличался повышенной агрессивностью?

– В десять лет избил до полусмерти свою младшую сестру. Это, собственно, и послужило последней каплей для родителей. Они передали его социальным службам.

– Здесь есть слово «психопат». Вы согласны с этим диагнозом?

– Это точка зрения врачей, и не мое дело ее оспаривать. Хотя… честно говоря, я так не думаю. Не могу сказать, чтобы он был совсем лишен эмпатии. Нет… видно было, что он чувствовал сострадание, переживал за кого-то.

– А об этом, как вы его назвали, «медицинском эксперименте», он больше ничего не говорил?

– Нет. Но я исходила из того, что он все придумал.

Эва посмотрела в окно. Начался дождь, заблестели крыши машин на парковке. Перед глазами возникла Лиза. Не думать об этом.

– А у вас был контакт с этими женщинами… – Она сделала вид, что не помнит имен, и посмотрела в бумаги. – С Сандрой Дальстрём и Линни Хольм?

– Я знаю, о ком вы говорите, но они составляли группу поддержки еще до того, как я начала работать с Юнасом. До этого пытались другие, но сдались. И его передали мне. Скорее всего потому, что я знаю язык глухонемых. В конце концов исчезли все добровольцы, которые хотели ему помочь. Отпали один за другим, все, кроме персонала в неотложной психиатрии, – этим-то деваться некуда. Это их работа.

– А вы знаете что-нибудь про его жизнь после того, как он избавился от наркотиков?

– Он был бездомным. Перессорился со всеми приютами, и его никто не брал. Жил в метро, в туннелях… в семнадцать лет! Жуть какая-то…

– А он никогда не говорил вам о каком-то заброшенном доме?

Удивленный взгляд.

– Да… говорил, как ни странно. Честно. Я ему не очень поверила – усомнилась, что в Стокгольме могут быть заброшенные дома. При таких-то ценах на участки!

– А где этот дом находится, не сказал?

– Нет. Сказал только, что там его не трогают. Вроде бы в дом есть тайный вход, про который никто не знает. И он был откровенно доволен – наркоманы же воруют друг у друга почем зря…

По дороге в отдел экономических преступлений Эва попыталась дозвониться Катцу, но по спутниковой связи никто не ответил. Точнее, не удалось установить связь. Ни одного сигнала. Ею овладело невнятное беспокойство. Он должен был сам ей позвонить, как-то среагировать на сканированную фотографию, которую она переслала по е-мейлу: Юлин и Юнас перед полуразвалившимся домом. Катц сообщил, что долетел, а больше никаких признаков жизни не подавал.

Она набрала номер Управления взрывных работ, и ей повезло – трубку взял тот же сотрудник, с которым она разговаривала накануне.

– Я получил все сведения от многих взрывников, – сказал он. – Но, к сожалению, время не совпадает. В указанное вами время, позавчера в 12:05, никаких взрывов не производилось.

– Вы уже со всеми связались?

– Нет… но почти. Остались, может быть, с десяток подрядчиков, которые еще не подали сведения.

– Можете мне позвонить, если у кого-то совпадет время?

– Уж будьте уверены. Я так понимаю, дело серьезное… а что, собственно, случилось?

– Похищена девочка. Мы ее ищем.

– Вот оно что… – Он помедлил немного. – Знаете, я потороплю парней. Позвоню после ланча.

Пустой, заброшенный дом, место, где можно спрятаться, тайный вход, о котором почти никто не знает, взрывы… и хотя все это были отдельные, немногочисленные и никем не подтвержденные факты, она ясно чувствовала, что все это связано между собой.

Через четверть часа она открыла дверь своего кабинета и, к своему удивлению, увидела Даниельссона – тот сидел и ждал ее. На столе, на самом видном месте, лежали стопкой несколько распечатанных фотографий. На верхней красовалась она сама перед воротами виллы Клингберга в Юрхольмене.

– Ты можешь как-то это объяснить, Эва?

Все. Врать дальше не удастся.

– Откуда у тебя это?

– Позвонила старшая дочь – забеспокоилась, от отца ни слуху ни духу. Поехала выяснить, что случилось, и… В общем, я приехал туда первым. Там камеры наблюдения стоят по периметру. Кто-то стер запись, но не знал, что есть еще функция дублирования.

– И что ты намерен делать?.. Задержать меня как подозреваемую?

– И так может случиться.

Он встал со стула для посетителей, взял фотографии и скептически на них посмотрел.

– Там были два трупа. Понтус Клингберг и бывший шеф Катца, Рикард Юлин. Ты понимаешь, что это значит? Начинается зеленая жизнь…

– Кто еще знает, что я там была?

– Пока, кроме меня, никто. Записи с камер попали на мой стол, и я никому их не показывал. Но показать обязан. Это, как сама понимаешь, вопрос времени…

– Какого?

– Что – какого?

– Какого времени?

– Вообще говоря, никакого. Я должен был ознакомить людей с материалами немедленно. Но все же объясни – что происходит?

– Не могу.

– У тебя нет выбора.

– Выбор есть всегда. На карте – безопасность моей дочери.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, пока не понял – она ничего не скажет. И ничто не поможет – ни угрозы, ни мольбы.

– Сам не понимаю, почему я это делаю… – сказал он медленно. – Короче, даю тебе три часа, чтобы закончить… не знаю, чем ты там занимаешься, но через три часа все должно быть закончено. После этого я вызову тебя на допрос и попробую добиться объяснений, что ты делала около дома, где обнаружены два трупа, да еще в компании с находящимся в розыске подозреваемым в убийстве и еще одним известным уголовником.

Она подошла к столу, посмотрела остальные снимки. И Катц, и Йорма – все на месте.

– Может, ты его и прячешь? – спросил Даниельссон. – Пока можешь не отвечать, но очень скоро придется ответить. Чертовски скоро. Я рискую карьерой ради тебя. И, как уже сказано, не понимаю почему. Потому что мы с тобой переспали? И знаешь… чем бы дело ни кончилось, с этим покончено. Ты не мой тип, Эва, я начинаю это понимать.

Посмотрел на нее мученическим взглядом, пошел к двери, но остановился и обернулся.

– Эва Дальман, – сказал он. – Ведь это твоя девичья фамилия, не так ли? На тебя было совершено точно такое же нападение, как на Ангелу Клингберг, в 1984 году. И за это преступление был осужден Даниель Катц. Но ты тогда отказалась свидетельствовать против него.

Она посмотрела на него умоляюще.

– Слушай… можешь мне помочь с еще одним делом? Клянусь, последняя просьба.

Он вздохнул. Она поняла вздох, как согласие.

– Телефонный номер. Думаю, абонент зарегистрирован в Доминиканской Республике, мобильник. Наверняка возможно проследить этот номер, узнать, где находится абонент.

– Почему бы тебе не позвонить самой и не выяснить?

– Невозможно. Очень важно, чтобы этот самый абонент ничего не заподозрил, и… еще раз клянусь, потом все объясню.

* * *

Телефон ожил рано утром. Голос Клингберга звучал очень отдаленно, как бывает при плохом покрытии. Катц должен немедленно выехать на запад, по направлению к Сан-Хуан де ла Магуана. Маршрут забит в бортовой навигатор. Дальнейшие инструкции – по дороге. Очень важно – подчеркиваю, очень важно, – не бери с собой ничего, одежду только ту, что на тебе. И мобильник.

В отеле скажешь, что едешь на экскурсию и вернешься через несколько дней. Оставь чемоданы в номере. И можешь мне поверить, у меня есть возможность проконтролировать, сделал ли ты все, как надо.

В гараже света не было – видимо, сети после вечернего урагана восстановить пока не удалось. Портье с фонариком нашел его машину и вывел на улицу.

Данни буквально протиснулся через старый центр и выехал на Авенида Джордж Вашингтон. По бокам трассы громоздились трущобы, нелепые, косые хижины из жести и пластмассы – вряд ли они выдержат сезон ураганов. Дети в тряпье играли в мусоре.

А еще через час, свернув на северо-запад, он оказался в настоящем средневековье. Крестьяне с мотыгами на полях, телеги, запряженные волами. Ни одного белого лица, если не считать водителей и пассажиров пролетающих навстречу машин – а их становилось все меньше и меньше.

И пейзаж изменился, стало больше зелени, по сторонам – покрытые тропическим лесом холмы. Но вскоре холмы кончились, ландшафт все больше напоминал саванну, а на горизонте возник уходящий в небо Пико Дуарте, три с лишним тысячи метров над уровнем моря, как он вычитал накануне в брошюре. Вершина скрыта за облаками.

Он остановился на придорожной стоянке. Парень лет тридцати в рваных сандалиях попытался продать ему пластиковую канистру бензина. Говорил он с креольско-французским акцентом. Катц отказался, и парень тут же исчез в кукурузных зарослях.

Данни открыл капот и сделал вид, что проверяет мотор. Постоял минуть пять – ни одной машины. Внезапно он оказался в пустыне. Катц обошел машину, открыл дверь, достал из-под коврика миниатюрный спутниковый телефон и зарядное устройство. Оторвал кусок липкой ленты, которую в последние недели всегда носил в кармане, укрепил телефон и зарядку под радиатором и закрыл капот. Он просто обязан найти где-то розетку и позвонить Эве.

Сел в машину и запустил двигатель. Через час он был в Сан-Хуан де ла Магуана.

Обычная провинциальная дыра, хотя и с южным колоритом. Люди в соломенных шляпах сидят под рваными зонтами в тени и ждут неизвестно чего. Мальчишки-попрошайки, сменяя друг друга, гонятся за машиной. Катц остановился у аптеки на улице, по всем признакам, центральной. Сидел в машине с работающим кондиционером и ждал. Клингберг позвонил через десять минут.

– Думаю, ты на месте.

– Да. Я на месте.

– Ты, как я понимаю, останавливался по дороге?

Вот оно что. Какие-то жучки установлены в самой машине. Скорее всего, дополнительная функция навигатора GPS. Клингбергу не нужны филеры – машина сама докладывает ему, что и где делал Катц.

– Появился какой-то призвук в моторе, и датчик температуры пошел вверх. Я посмотрел, не перегрелся ли мотор. Нет – все в порядке.

– Какое счастье… Надеюсь, ты наслаждаешься видами. Сьерра. Море на выезде из Санта-Доминго. Места моего детства. Каждый год мы с дедом проводили пару месяцев на острове. Остались самые приятные воспоминания.

Он замолчал. Слышно было только дыхание – Клингберг держал трубку очень близко ко рту, может, кто-то стоит рядом, и он не хотел, чтобы разговор был подслушан.

– Ты почти на месте, – сказал он наконец. – Теперь слушай внимательно мои инструкции. Ты понимаешь, что я говорю?

– Понимаю.

– Продолжай двигаться на запад. Проедешь несколько километров от Лас-Матас де Фарфан и увидишь маленькую часовню. Там поворот на проселок. Сверни, останови машину и жди звонка.

И, не дожидаясь ответа, положил трубку. Катц включил скорость.

* * *

Любой ценой надо дозвониться Катцу, сказать, что происходит. Она никак не могла собраться с мыслями. Одно Эва знала точно: если она найдет Лизу, Данни должен немедленно возвращаться.

Но проклятый спутниковый телефон упорно молчал.

Даниельссон выполнил обещание. Он локализовал номер из записной книжки Сандры Дальстрём. Абонент находится в Доминиканской Республике. Два дня назад на этот номер был звонок с неизвестного, тоже доминиканского, телефона. После этого никаких разговоров не зарегистрировано.

Она посмотрела на дом, почти скрытый заросшим садом. Лиза. Теперь она могла позволить себе думать о ней. Теперь, когда появился лучик надежды.

Взрывник из Горного управления, как и обещал, дал о себе знать сразу после ланча. Хорошие новости, сказал он. Два дня назад, ровно в 12. 05, активированы четыре заряда по два килограмма каждый под скалой в районе Маргретлундсвеген в Транеберге. Там ведутся, хоть и с отставанием от графика, работы по прокладке линии скоростного трамвая между Альвиком и Сольной.

Взрывы хорошо слышны в радиусе примерно пятьсот метров, объяснил он. А вибрация – вдвое дальше.

Вот где они ее держат. Как раз там, где появлялся Клингберг в день своего исчезновения.

И никакого отношения к исчезновению его старшего брата, как думал Данни, эти поездки не имели. И тем более никак они не были связаны с тем, что сам Катц живет поблизости. С ним был Юлин, решила Эва. Юлин выпустил Джоеля из машины, вернулся в центр и поставил машину в гараж. И там наткнулся на Юнаса Окессона.

Эва готова была расцеловать сердечного взрывника. Она положила трубку и бегом спустилась к машине. И так оно и оказалась – заброшенный дом стоял в двухстах метрах от строительства, скрытый одичавшим, заросшим садом.

Дом куплен десять лет назад Capitol Security. Она попросила Марианн Линдблум выяснить, кто же владелец дома, и это выяснение заняло не больше десяти минут. Предприятие получило разрешение на строительство нового конторского помещения, но работы так и не начинались. Старая вилла стояла на месте и постепенно разрушалась.

И сейчас она сидела в машине в ожидании Йормы и наблюдала за домом в бинокль. Никакого движения, никаких машин. Верфь и другие мастерские поблизости уже закрылись.

Позвонил телефон, и она, не думая и не глядя на дисплей, нажала кнопку – была уверена, что Йорма. Но это был Ула.

– Что-то новое?

– Нет.

– Я, по-моему, схожу с ума. Не могу ни есть, ни спать, ни работать. Голова пухнет.

– Мы ее найдем.

– Откуда тебе знать? Почти нет шансов. Представь себе… ее, скорее всего, уже нет в живых.

Она не хотела это представлять. И она не могла поделиться с ним тем, что ей известно. И не могла обратиться к полиции. Последние события убедили ее, что Клингберг держит слово.

– Где ты? Нам надо встретиться… поговорить. Эрика уже меня не выдерживает.

Она промолчала и посмотрела на дом. Желтый шелушащийся фасад, ограждение балкона обвалилось, часть крыши тоже. Вилла когда-то была красивой, индивидуальный архитектурный проект, три этажа с видом на озеро Ульвсунда. Наверняка больше десяти комнат. И подвал. А что сзади? Отсюда не видно. Гараж? Хозяйственные постройки?

– Эва! Ты слышишь меня?

Рядом с водой, слышны взрывы… А если она ошиблась? Нет, она не могла ошибиться. Это ее единственная возможность.

– Я слышу.

– А что, собственно, делает полиция? Сутки от них ничего не слышно. Плевать им на нас… Но этого нельзя допускать! Ты должно подключить все твои контакты. Я схожу с ума от бездействия. И Арвид… он же ничего не понимает, что мне сказать Арвиду?

Ула сломался. Если что-то случится, он никогда не поднимется. Да и она тоже.

Она краем глаза уловила какое-то движение на дороге, у поворота. Наверняка Йорма. Нет… это не его машина. Маленький автомобиль остановился в пятидесяти метрах от виллы. Из него вышла женщина в серой кофте и подозрительно осмотрелась.

– Я должна повесить трубку, – сказала Эва почему-то шепотом. – Позвоню позже. У меня дела. Успокойся. Пробьемся.

* * *

Он приближался к границе Гаити. Дорога была проложена в джунглях, хотя тут и там виднелись большие поляны – табачные плантации. Ни людей, ни машин. Вспугнутые бабочки незнакомых расцветок вспархивали из канав.

Данни включил радио. Передача из Порт-о-Пренса. Прием неважный, с потрескиваниями, как в годы его детства. Он покрутил тюнер и нашел музыкальный канал – сальса и ямайский регги вперемешку. На другом – ток-шоу, женщина-ведущая говорила на французском с таким чудовищным креольским акцентом, что он почти ничего не понял. На доминиканском канале в другом конце шкалы FM передавали новости. Ожидается ураган на восточном побережье, примерно через сутки. Населению городов Пунта-Кана и Ла Романа рекомендуется оставаться дома и слушать новости по радио. Может возникнуть вопрос о временной эвакуации.

Дорога забиралась все выше в предгорья. С криками пролетела стая попугаев. Земля разрезана ручьями и ручейками, дорога размокла, и грязь то и дело залепляла ветровое стекло. На крутом левом повороте «лендровер» занесло на глине, и Данни не смог его остановить – джип так и шел юзом, пока на выходе из поворота его не вынесло на обочину.

И тут же он увидел нечто вроде алтаря. На белом полотенце в луже крови лежала отрубленная змеиная голова. Рядом – бутылка рома, распятие и подсвечник с красными стеариновыми свечами. К стволу дерева прибиты башмаки.

Он ехал еще час с черепашьей скоростью – дорога становилась все уже и все хуже. Глиняная каша, даже полноприводный «ленди» то и дело начинал буксовать. Внезапно джунгли расступились, и он выехал на более или менее открытое место.

По обе стороны дороги – совершенно заросшая плантация сахарного тростника. Покосившиеся жестяные хижины с вывесками на французском и испанском. Еще какие-то строения, тростниковые мельницы, бетонное строение – скорее всего, для рафинации сахара. Маленькие жилые домики из жести и бамбука, с верандами. И один дом побольше, в колониальном стиле, в окружении пальм. Несколько одичавших собак с лаем носились по плантации. Domini canes, вспомнил он происхождение слова. Доминиканцы. Псы Господни.

Не успел Данни выключить зажигание, зажужжал мобильник. Покрытие совсем скверное, он еле-еле различал голос Клингберга.

– Приехали! В большом доме для тебя приготовлена комната.

В большом, как назвал его Клингберг, доме никто не жил уже много лет. Окна забиты, мебель покрыта заплесневелыми простынями. На полу – толстый слой пыли.

Электричества нет. В кухне – пустые калебасы для воды. На полу крысиный помет.

Он прошел в библиотеку – полки до потолка уставлены переплетенными в телячью кожу книгами. Названия на испанском и французском. На противоположной стене – что-то вроде картинной галереи. Портреты хозяев плантации в хронологическом порядке. Самый старый – суровый плантатор в шляпе с плюмажем и с белой глиняной трубкой, семнадцатый век, не позже. А самый последний в ряду – Густав Клингберг. На нем серый костюм в тонкую светлую полоску, у ноги – бладхаунд.

Катц поднялся на второй этаж и сразу нашел предназначенную ему комнату. На столике – бутылка минеральной воды. Кровать с балдахином, неуклюжая мебель красного дерева. За балконной дверью – терраса с видом на давно заболоченный бассейн.

За весь день он не видел ни единого человека. Бесцельно бродил по заброшенной плантации. Нетрудно догадаться, что когда-то она принадлежала семье Клингберг. Тростниковые мельницы, похоже, не работали уже много лет. Из мастерских вывезено всё – и машины, и инвентарь.

В одном из сараев он нашел металлические маски, которые когда-то использовались для забоя скота, и убойный механический пистолет. Огороженное пространство для убоя, настоящий эшафот. Пол пропитан почерневшей, давным-давно высохшей кровью. Он снял один из пистолетов со стены и взвесил в руке. Конструкция элементарная – пружина с затвором выстреливает заостренным стержнем. Сталь заржавела, но пружинный механизм, похоже, работает. Он сунул пистолет в карман брюк. Какое-никакое, а все же оружие.

Данни прошел по заросшей травой глинистой тропинке, заглянул в жилище рабочих. Земляной утрамбованный пол, крыша из гофрированной жести. Окна и дверь увезли, но ржавые нары остались. На стене – пожелтевшие рекламные плакаты гаитянского рома. В шкафу так и лежат сгнившие тряпки и башмаки.

Над горизонтом в трупно-бледном небе расплывалась новая грозовая туча.

На стене бетонного цеха кто-то черной и красной краской намалевал изображение чернокожего человека, собаки зализывают его кровоточащие раны. Легба, или Санта-Рохус, божок гаитянских рабов. Здесь тоже нет окон, но дверь заперта на большой висячий замок, а перед ней стоит бочка, наполовину заполненная солью.

Катц пошел по тропинке, начинавшейся там, где он поставил машину. Она вела еще к одному строению.

Часовня, понял он, когда подошел поближе. Примитивная часовенка, а рядом – маленький погост. Всего две могилы, обе с чугунными крестами и фотографиями в остекленных овалах. На одной из них пожилая чернокожая женщина лежит в гробу, завернутая в белое полотно. Он прочитал надпись: Мари Бенуа, родилась двадцать шестого сентября 1921 года, почила вечным сном одиннадцатого ноября 1978 года. На другой фотографии мальчик-мулат, тоже в гробу. Здесь имени нет, только даты рождения и смерти: 1963–1979. Мальчик очень похож на Кристофера Клингберга.

По пути назад его сопровождали тучи москитов. Темнота обрушилась мгновенно, будто где-то там, на небе, повернули выключатель. Ни луны, ни звезд. Тучи становились все гуще, все тяжелее. Опять ему на глаза попались небольшая стая бродячих собак – они стояли на обочине, угрожающе рычали и показывали клыки. Но стоило Данни поднять с земли камень, тут же удрали врассыпную.

И началась гроза. Большие ветвистые молнии вспарывали темный небосвод, освещая на мгновение горы ярким белым светом, как вспышки магния. Дождь начался не сразу, сначала упали несколько теплых капель, но очень быстро обрушился настоящий ливень, холодные и острые струи хлестали ему в лицо. Порывы ветра стали все сильнее и чаще, они прижимали траву к земле то тут, то там, как будто по плантации носились невидимые чудовища.

Катц добежал до дома и поднялся наверх, в единственную приведенную кем-то в относительный порядок комнату. Зажег свечи в канделябре рядом с кроватью, вытер голову и закрыл окна и ставни, прислушиваясь к непрестанной барабанной дроби дождя по крыше. Взял в руки телефон. Заряда почти не осталось, и подзарядить негде. Если Клингберг собирается ему позвонить, пусть звонит немедленно. А может, он и не собирается ему звонить.

Данни, не раздеваясь, лег на постель и уставился на рваный балдахин.

Теперь он вспомнил.

Подружка Клингберга в Упсале… как ее звали? Ингрид?

Месть героина… героин перфорировал его память, пробивал в ней дыры, одну за другой, и через эти дыры похищал важную информацию.

Последний семестр в Упсале. Они тогда все время были вместе – Клингберг и его подростковая любовь, девушка из школы-интерната в Сигтуне. Роман продолжался несколько месяцев, потом она уехала во Францию изучать язык, и, насколько Данни было известно, на этом все кончилось.

Она приходила в их комнату в общежитии. Клингберг по-дружески просил Катца погулять несколько часов. Он шел в кондитерскую Оффандаля и за полдюжиной чашек черного кофе учил русские падежи и бесчисленные исключения из правил. Потом возвращался в общежитие и в их взглядах читал странную смесь стыда и удовлетворения.

Такая же, как и Джоель, из очень богатой семьи. Ездила на красном «порше-каррера» – подарили родители по случаю окончания гимназии.

Как-то раз, в мае… да, в мае – странно, он вспомнил месяц без всякого напряжения – в их коридоре в общежитии набирала обороты студенческая вечеринка. Катц случайно оказался рядом с ней на балконе. Угостил «Галуаз», шутил что-то по-французски – гимназический трехгодовой курс он закончил меньше чем за год. Она мерзла, и он укрыл ей плечи своей кожаной курткой. Пили какой-то драгоценный, двадцати с лишним лет выдержки, виски, она стащила его из дому. До встречи с Клингбергом он даже и не слышал о таком виски. Вся их жизнь настолько отличалась от его собственной, что казалась совершенно чужой – с этим беззаботным лингвистическим туризмом, семейными поместьями, спортивными машинами, личными шоферами и никогда не иссякающими деньгами.

Он запустил руку ей под юбку – край трусиков был уже влажным. Ни на секунду не прекращая рассказывать французские анекдоты, приподнял плотно облегающую ткань и осторожно провел пальцем по промежности, горячей и скользкой. Повернулся и закрыл ее спиной, чтобы никто из комнаты не видел, что происходит на балконе.

Был ли он под кайфом? Может быть… выкурил джойнт или что-то в этом роде. В те времена случалось, что он нарушал данное себе слово, но как-то все обходилось. Во всяком случае, память не сохранила раскаяния и стыда за рецидив. Но уж во всяком случае, никакими моральными императивами он себя не обременял. В то время уж точно. Тогда он смотрел на это, как Робин Гуд на налоговую политику: взять у богатых и отдать бедным.

Тем более, что тогда ничего, кроме презрения, к Клингбергу, он не испытывал: трус, зубрила… теперь уже не вспомнишь, но вполне возможно – просто хотел насолить им, черт бы побрал их безмятежное существование.

Она приехала два дня спустя, в субботу, когда Джоель гостил у деда в Юрхольмене. Почему-то выбрали постель Клингберга. Потом она расплакалась, вдруг начались муки совести.

В воскресенье вернулся Клингберг. Катц даже не озаботился замести следы. В постели Джоеля лежала упаковка от презервативов, забытая ею шаль валялась на полу. Клингберг спросил – неужели правда, а Данни расхохотался в ответ. Не понимаю, сказал тогда Клингберг. Уходя, обернулся в дверях – ты единственный человек, которому я верил.

Вот она откуда, эта фраза. Чтобы угадать сарказм, надо знать ее происхождение.

Вскоре после этого они закончили школу военных переводчиков, демобилизовались, и Катц был совершенно убежден, что они с Клингбергом никогда больше не встретятся.

Он проснулся ночью от барабанного боя. Эта фотография на могиле… неужели это и в самом деле Кристофер? И если да, то как это может быть? Данни опять вспомнил Ингрид. Тогда эта история не казалась ему важной: случайная связь, одна из многих, и никаких угрызений совести по этому поводу он не испытывал. Что ж, таким он был тогда, и именно потому, что он не придал приключению никакого значения, оно начисто стерлось из памяти. Правда, не без помощи многочисленных наркотических загулов в последующее десятилетие.

Непогода утихомирилась, может быть, временно. Он лежал с открытыми глазами и прислушивался к барабанам. Бесконечная дробь, с безукоризненным и причудливым ритмом, отличающим негритянскую музыку. Посмотрел на телефон на тумбочке – немного заряда еще осталось. Но теперь он был уверен: Клингберг больше не позвонит.

Встал и оделся. Шорох тараканов на полу. Он еще вчера их приметил – большие, черные, похожи на средневековых рыцарей. Катц никак не мог сосредоточиться – его переполняло чувство абсолютной нереальности происходящего. Как он сюда попал… где все это началось.

Он вышел на улицу.

Пейзаж тоже нереален. В просветах между паутиной облаков – крупные незнакомые звезды. Барабанная дробь звучала теперь как-то не так, хотя определить, в чем заключается это «не так», он не мог.

Данни пошел мимо бараков к плантации. В темном небе с непостижимой скоростью проносились летучие мыши. Они уворачивались от статных ветвей высаженных когда-то королевских пальм, кувыркаясь, как воздушные акробаты. Над горизонтом на невидимой нити висела большая, налитая мертвым восковым свечением луна. Серебристая трава напоминала волчью шерсть, безмолвно и угрожающе шевелящуюся в лунном сиянии.

Данни казалось, что он идет на звук барабанов. Миновал мельницы и вышел в открытое поле. Там, где кончалось серебряное поле, непроницаемой черной стеной громоздились джунгли. Где-то между древесными стволами угадывался слабый трепещущий свет.

Он пошел вдоль обводнительной канавы. От застоявшейся воды пахло гниющими растениями. Из-под ног молча выскакивали большие, тоже серебристые от луны лягушки. На опушке Данни обнаружил нечто вроде прорубленного, скорее всего с помощью мачете, портала, а дальше в глубь леса шла тропа. Барабанный бой не прекращался, в него иногда вплетались, удивительным образом не нарушая ритма, тоскливые вопли разбуженных попугаев.

Он шел минут пять. Наконец, перед ним открылась большая поляна. Строго посередине в яме пылал костер. Он быстро отступил и встал между деревьев так, чтобы никто его не увидел.

Экстатический непрерывный танец. Человек пятьдесят, прихлопывая в ладони и вихляя задами, приседающими прыжками двигались по кругу. Пожилой негр, уже сильно пьяный, запрокинув голову, сделал несколько глотков из бутылки с ромом и передал ее совсем юному мальчику. Тот выпил, замер на секунду и с закрытыми глазами занял свое место в цепочке. По периметру сидели на корточках голые по пояс барабанщики. Пожилая женщина трясла большую круглую погремушку, по форме напоминающую бубен. Все одеты в немыслимое, нищенское тряпье.

На стуле рядом с музыкантами совершенно неподвижно сидел человек, целиком покрытый простыней. На коленях – ярко-желтый на белой ткани человеческий череп с сигарой в зубах. Пустые глазницы прикрыты летчицкими очками. Человек под простыней сидел совершенно неподвижно.

Один из танцующих подошел к костру, достал тлеющий уголь и откусил от него большой кусок. Пока он жевал горячий уголь, одна из женщин терла ему спину живой курицей, заунывно, но очень громко напевая что-то на дикой смеси креольского и французского. Молодые девушки подбегали к врытым в землю бамбуковым столбикам, страстно обнимали их и в экстазе падали на землю, задрав юбки и широко раздвинув ноги, точно ждали немедленного соития с этими столбами.

Странно, среди участников церемонии были и белые… нет, он ошибся. Они не были белыми, они были совершенно голыми, а кожа натерта белой глиной.

Танцы и песни продолжались, переходя один в другой. Участники церемонии падали в трансе и извивались, как змеи, и все это сопровождалось душераздирающими воплями, и уже непонятно было, что это – экстаз или звериная тоска. На алтарь притащили визжащего поросенка.

Женщина одним движением перерезала ему горло и опустила на землю. Поросенок, с брызжущим из шеи фонтаном алой крови, ринулся в джунгли и исчез… принесен в жертву и отправлен посланцем в мир духов.

Данни не мог оторвать глаз от человека под простыней… из-под покрывала торчали белые кроссовки. И череп у него на коленях – в темных очках и с сигарой в зубах.

Никаких сомнений – Сандра Дальстрём. В бинокль она видела ее совершенно ясно.

Сандра оставила машину в пятидесяти метрах от дома.

Седеющие волосы собраны в конский хвост. Осмотрелась подозрительно, свернула на тропу, ведущую к скале позади дома, и исчезла из виду.

Эва ни секунды не обдумывала решение, ей подсказал инстинкт – надо действовать, и без промедления.

Вылезла из машины и побежала. Тень бежала впереди. Указывает дорогу, подумала Эва. Она думала только о Лизе. Все, дала она себе слово, пора становиться настоящей матерью, примером для дочки, не давать волю деструктивным порывам, клянусь, клянусь… лишь бы с ней ничего не случилось.

Она выбежала на огибающую дом тропинку и снизила скорость. Показалось, что уловила движение – кто-то свернул за угол. Она осторожно двинулась следом, опять подумала о Лизе и затосковала так, что на глазах выступили слезы.

Еще метров сто, и она оказалась на скалистом холме с задней стороны дома.

Никакого движения. Заросший бурьяном сад и постройки отсюда видны лучше, как на архитектурном макете. Окна закрыты листами жести и заколочены досками. Не дом, а крепость.

Где-то есть замаскированный вход, но она его не обнаружила. Сандра Дальстрём могла бы указать ей дорогу, но она опоздала на несколько секунд.

Справа от дома – полуразвалившийся сарай, слева – гараж без ворот, заваленный строительным мусором.

Одичавшая яблоня, газон, превратившийся со временем в дикую лужайку, на которой ярко цвели маки.

Она, приседая, спустилась со скалы к торцу гаража и прислушалась. Ни звука. Трава на заросшей тропинке примята там, где только что прошла Сандра Дальстрём, но тропинка упирается в гравийную дорожку, окружающую дом, а на гравии следы не видны.

Лиза с ней одна. Где-то там, в этом доме. Она же сказала по телефону: один человек остался, двое куда-то подевались. Звукоизоляции в комнате, где ее держат, очевидно, нет. Иначе она бы не слышала взрывы.

Но где же этот тайный вход?

Время шло. По-прежнему она не могла думать логически, ее вел материнский инстинкт. Она должна немедленно найти Лизу. Но, может, лучше вернуться к машине и подождать Йорму? Или другой вариант: дождаться Сандру Дальстрём и заставить ее показать дорогу? Чистое безумие – попытаться использовать эффект неожиданности, сил у нее, может быть, и хватит… а если Лиза с ней? Тогда ничего гарантировать нельзя.

Она попятилась к гаражу, споткнулась о сломанную дождевую бочку и упала.

Слева от нее рос куст шиповника. И она никогда, если бы не упала, не заметила: колодец. Сверху не видно. Куст шиповника скрывал колодец, а из колодца торчала лестница.

Колючки…

Она встала, отвела ветки шиповника и начала спускаться. Шарфик зацепился за куст, но возвращаться Эва не стала.

Воды в колодце не было. Она спустилась на дно. В сторону дома вел узкий ход. Через десять шагов туннель резко повернул налево, и она увидела свет – где-то в конце.

Приоткрытая дверь. Она осторожно толкнула ее. В потолке горели лампы дневного света. Какая-то лаборатория. Юлин, решила она, осматриваясь. Никаких сомнений – именно здесь он ставил свои эксперименты с психотропными препаратами. Центрифуги на длинном оцинкованном прилавке, тут же автоматическая аналитическая лаборатория с кляссерами для пробирок. «Лабсистемс», прочитала она название. На полках – пробирки, химическая посуда, коробочки с реактивами. Одноразовые шприцы в прозрачных пластиковых упаковках лежали в отдельном шкафу.

Эва открыла следующую дверь и оказалась в маленькой спальне. Незастеленная постель у стены, в противоположном конце – открытый платяной шкаф. На полках лежат сложенные джинсы и футболки, а на вешалке – одинокий костюм. На раскладном столе миска, нож, вилка. На свернутом в рулон покрывале – кожаный жгут и инсулиновый шприц.

Юнас Окессон. Значит, вот где он жил. И убил его Юлин, ввел смертельную дозу героина. Понял, что Катц напал на его след.

И Клингберг здесь жил после своего так называемого исчезновения. Костюм на вешалке – явно его.

Она насторожилась – что-то послышалось. Какой-то звук, непонятно откуда. Комнат здесь много. Плач. Тихий детский плач.

Лиза. Слава богу, жива.

Эва открыла раздвижную дверь и очутилась в коридоре, ведущем к лестнице. Там, наверху, виден дневной свет. Она решительно двинулась к лестнице и вдруг поняла, что совершенно беззащитна. У нее ничего нет, чем бы она могла защититься в случае внезапного нападения.

Краем глаза она увидела какое-то движение, повернулась и инстинктивно зажмурилась, ослепленная электрической дугой. Все тело пронзила острая боль, мышцы словно отделились от скелета. Сандра Дальстрём стояла перед ней с электрошоковым пистолетом в руке. Еще один выстрел, и мир вокруг Эвы стал черным.

* * *

Катц проснулся и никак не мог определить, сколько времени. Скорее всего, раннее утро. Сквозь закрытые ставни просачивался серый, еще не набравший силу рассвет.

Вой ветра, напоминающий непрерывный скрип ржавых петель. На крыше со звонким потрескиванием шевелится черепица. Из-за окна уже несколько раз доносились глухие шелестящие удары падающих деревьев. У стола сидел Клингберг и смотрел на него, спокойно и даже скучающе.

– Тропический ураган, – сказал он. – Девять-десять по шкале Бофорта. Вот такой вой – это он прибавляет в силе. Скоро ничего не услышишь, кроме сплошного рева.

Катцу показалось, что Клингберг выше ростом, чем был тогда. А может, просто похудел. Очень похож на портрет своего деда там, на первом этаже. Волосы каштановые, без намека на седину. Ничего не выражающие глаза. Брюки цвета хаки, тонкий льняной пиджак и светлая сорочка.

– Густав когда-то мне рассказывал историю… Про врача. К нему обратился местный житель, хотел избавиться от черной кожи. Беда в том, что он никак не мог выбрать цвет. Так и перебирал – moreno, темный, canelo, цвета корицы, blanco-oscuro, темно-белый, так они это называют, или пшеничный, trigueño. Но все это варианты и, если можно так сказать, эвфемизмы черной кожи. Не помню, чем кончилась эта история, но прекрасно понимаю мораль. Африканское наследство – это проклятие.

Джоель обнаружил пятно на брюках и аккуратно потер его ногтем большого пальца.

– Ты же сам видел ночью церемонию, – сказал он. – В лесу… ты же в лес пошел после кладбища, правда? Отчаявшиеся люди… ищут утешения в единственном, что у них осталось: в религии. Моя бабка тоже этим увлекалась. Мари Бенуа. Она была жрецом в перестиле, это своего рода церковь вуду по ту сторону границы. У них вся семья занималась черной магией… Можешь называть это суевериями.

На столе рядом с ним лежали шерстяной паке́, бумажник Катца и спутниковый телефон, который Катц надежно, как ему казалось, спрятал под капотом.

– Я прихватил с собой кое-какие вещицы, – сказал Клингберг, перехватив его взгляд. – Тебе они не понадобятся. Ты не вернешься.

– Что с девочкой? Ты должен был ее отпустить.

Клингберг не ответил. Встал, подошел к окну и открыл ставни. Пальмы гнулись под ветром. Откуда-то слышался странный звук – Катц никогда раньше не слышал ничего подобного. Что-то вроде нарастающего в силе львиного рычания.

– Думаю, именно здесь он рассказывал мне все эти истории… Для Густава это был рай на земле. Классическая бэти, тростниковая деревня, самая первая из его плантаций и единственная, которую он сохранил до самой смерти. В период процветания, в конце сороковых, здесь работали двести гаитянцев. В этом же доме Густав устраивал приемы. Приглашал, к примеру, Рамфиса Трухильо с его приближенными, Порфирио Рубироса. Слышал про таких? Рамфис принадлежал к международному джетсету, плейбой и бабник. Густав заказывал проституток… их привозили на мулах из Порт-о-Пренса. Богатые белые устраивали оргии у бассейна. Проститутки получали гонорар едой – столько, сколько могли унести… Черные были вроде скотов, с ними можно было делать все что хочешь. Это, кстати, касается и Мари Бенуа… и впоследствии Кристофера.

Из кармана пиджака торчала рукоятка револьвера. Клингберг увидел, что Катц это заметил, и поощрительно кивнул.

– Как только мы сюда приезжали, дед прямо растекался от ностальгии. Как-то раз… мне было тогда двенадцать, если не ошибаюсь… как-то раз он натравил собак на одного из служащих. В то лето, когда мать с отцом умерли. Мы были здесь вдвоем, я и Густав. Гаитянский десятник украл из кассы деньги. Густав посчитал, что я тоже должен на это посмотреть… в воспитательных, так сказать, целях. Собаки растерзали ему шею… кровавое ожерелье. Никогда этого не забуду.

Он замолчал и печально посмотрел на Катца. Где-то завыла дикая собака, еле слышно на фоне рева урагана.

– Лето семьдесят восьмого… Кристофер наверняка был уже здесь, только его от меня прятали. Юлин нашел его в конце концов, здесь, на плантации, но Кристофер уже не помнил, кто он и как здесь оказался. Юлин… он сразу догадался, что за похищением стоит не кто иной, как дед. Густав. Он организовал похищение и отправил Кристофера к Мари Бенуа, которая наложила проклятие на весь наш род. Густав хотел ее умилостивить… он панически боялся ее, и, по-видимому, основания были. Предприятия, которые спотыкались на самом финише, так и не дойдя до цели, его жена Лизбет, которая ни с того ни сего начала страдать от необъяснимых припадков головокружения, вплоть до потери сознания… страх перед колдовством оказался сильнее любви к собственному внуку. Юлин нашел доказательства, и после этого Густав был у него на крючке. До конца жизни.

Клингберг замолчал и долго смотрел на Катца ничего не выражающими, будто нарисованными глазами.

– Еще что-то интересует? Наверное, хочешь узнать, что случилось на яхте? Тогда, в Хессельбю?

Катц кивнул, стараясь изобразить максимальную заинтересованность. Слава богу, заснул, не раздеваясь. Механический пистолет с бойни был при нем.

– Что случилось на яхте… – повторил Клингберг. – Вот что случилось на яхте. Проснулся и услышал, что кто-то проник на судно. Спрятался под койкой. Взрослые уехали в город. Все – Понтус с друзьями поехали в ресторан. А я все видел в щель. Два негодяя уродовали яхту. И решил, что такое не может остаться без наказания.

– И последовал за нами?

– Вы же расстались с тем парнем, и ты ушел с девицей. С Эвой, матерью Лизы. Залезли в велосипедный сарай, накачались наркотой до отпада…

– Но ты наверняка был не один. Одному тебе не под силу.

Клингберг снова посмотрел на него печально.

– Нет. Не один. Позвонил моей бывшей служанке, Сандре Дальстрём. Она помогла мне, подколола вам еще что-то, так что вы вообще вырубились. Оттащили вас на холм поблизости. А там я мог делать, что хочу… Думаю, я унаследовал мстительность от деда.

Он замолчал и посмотрел на часы.

– Вставай… нам надо успеть до урагана.

Рев приближающего урагана становился все сильнее, даже собаки умолкли. Они вышли во двор. Клингберг прижал дуло пистолета к спине Катца и вел его перед собой. Они медленно шли по усыпанной гравием дорожке через заброшенный поселок, и Клингберг не умолкал – рассказывал и рассказывал, заполнял все пробелы, точно хотел удостовериться, что Катц понял каждую мельчайшую деталь.

Он рассказывал про ненависть, которую испытывал к своим родителям, как он чувствовал себя заброшенным, потому что Кристофер, хотя его и не было с ними, оставался центральным пунктом в их жизни, разговоры постоянно возвращались к его похищению. Они же не знали, что Кристофер жив, что он находится на сахарной плантации на пограничной полосе между Гаити и Доминиканской Республикой. И ненависть эта подогревалась сознанием, что он по-прежнему живет как бы в тени своего исчезнувшего брата.

Рассказал про убийство своих родителей в усадьбе в Сёрмланде, как он нашел их вдребезги пьяными, они спали каждый на своем диване в большой гостиной, как понял, что лучшего случая ему не представится. Он оттащил их в гараж, положил на колени пустые бутылки из-под виски, соединил их руки якобы в предсмертном пожатии, надел шланг на выхлопную трубу и сунул ее в купе… нагнулся и поцеловал обоих в шею, сам не зная зачем. Отсюда и найденные засосы – своего рода прощальный поцелуй. И запустил мотор – был в шоке даже не от того, что он сделал, но от того, что решился сделать то, что сделал. И Густав… он подозревал внука, но предпочел молчать.

Рассказал, как Юлин обратил на него внимание еще в подростковом возрасте – его заинтересовали непостижимые вспышки ярости и выдающиеся способности к языкам. Рассказал, что знал, о секретном военном проекте Юлина, что того вдохновило то, что он видел в Доминиканской Республике, о деньгах, которые он вымогал у Густава, потому что тот был у него на крючке. Рассказал, как Юлин помог ему убить Ангелу и что было потом… он был уверен, что Катц не выйдет живым из этой переделки.

Они отошли примерно на километр и стояли сейчас у бетонного цеха, где был намалеван святой Рохус на стене. Крышка с соляной бочки снята, дверь приоткрыта.

– Заходи! Теперь ты его не напугаешь, когда у тебя нет этой штуки.

Он левой рукой достал из кармана шерстяного божка и помахал в воздухе, по-прежнему держа Катца на прицеле.

Катц открыл дверь и шагнул через порог.

Неподвижная фигура на стуле у дальней стены, закрытая грязной белой простыней. Белые кроссовки. Рев урагана становился все сильнее, хотя, казалось бы, уже некуда. Клингбергу пришлось почти кричать.

– Возьми соли из бочки и кинь на него!

Катц сделал шаг назад, с трудом набрал в горсть немного слежавшейся соли и кинул. Человек под простыней вздрогнул.

– Еще! Единственный способ разбудить живого мертвеца! Кинь еще раз.

Еще одна пригоршня. Тело под простыней конвульсивно задергалось, ноги в белых кроссовках задвигались, точно он отирал с них невидимую грязь.

Простыня упала.

Человек лет пятидесяти, мулат. Рваные джинсы и грязная футболка. Пустой, безжизненный взгляд, как у наркомана в терминальной стадии. Мулат… да, мулат, но черты лица вполне европейские. Зеленые глаза и светлые волосы контрастировали с темной кожей.

– Он думает, что он мертв, – сказал Клингберг. – И знаешь, почему? Потому что он хочет быть мертвым, жить ему незачем и не для чего.

На лице рана – Катц прекрасно помнил ее происхождение. Отбитое горлышко от бутылки в охотничьем домике. Вдруг лицо сморщилось, обнажились передние зубы, и человек издал странный звук. Что-то вроде тихого рычания.

– Кстати, брат мой умер от тропической лихорадки вскоре после того, как Юлин его нашел… Почти сразу после смерти Мари Бенуа. Она заботилась о нем, как мать, делала все что могла, хотя обстоятельства были не из лучших…

Клингберг замолчал и с презрением посмотрел на того, кого он называл живым мертвецом.

– Этот субъект называет себя Кристофером, – усмехнулся он. – Утверждает, что его вынули из могилы вскоре после похорон. Густава здесь так ненавидели, что даже бабка не могла его защитить.

Клингберг говорил все это, не опуская пистолет. Левой рукой набрал соли из бочки, кинул и опять усмехнулся.

– И как ты думаешь, Катц, – это и в самом деле Кристофер?

Данни не ответил – пытался предугадать, что за этим последует.

– Он, кстати, был у Юлина одним из подопытных кроликов… и не только он, еще несколько с похожими симптомами. На той стороне границы есть больница, там пытаются лечить таких, как он. Юлин и там отметился. И в Порт-о-Пренсе… Погляди на него! У него нет своей воли. Его можно заставить сделать что угодно. Он уверен, что обязан подчиниться приказу.

Катц краем сознания услышал пистолетный выстрел и не сразу связал его с жгучей болью в правом бедре. Нога подломилась, он упал, ударился щекой об пол и потерял сознание.

* * *

Она очнулась на пропахшем плесенью полу.

Руки скручены за спиной пластмассовыми ремнями для обвязки кабелей и привязаны к стояку. Тело все еще болело после ударов током.

– Мама… ты здесь?

Голос Лизы из другого конца дома. Эва хотела крикнуть, что да, она здесь, что все будет хорошо, но не смогла открыть рот и начала плакать.

Надо же быть такой идиоткой – пойти одной…

– Мама, пожалуйста…

Голос оборвался на полуслове глухим ударом – кто-то захлопнул дверь в комнату, где была ее дочь. Только не паниковать.

Прошло несколько минут. Боль постепенно проходила, она начала что-то соображать. Приближающиеся шаги. Открылась дверь, и на пороге появилась Сандра Дальстрём.

– Кто-то еще знает, что ты здесь?

– Нет.

– Ты врешь, сучка.

– Я одна.

Сандра направила на нее электрошоковый пистолет и нажала на спуск. Жгучая, почти невыносимая и почему-то продолжительная боль.

– Говори, как есть!

Прошло не меньше минуты, прежде чем она нашла в себе силы ответить.

– Клянусь… я одна.

– А как нашла?

– Взрывали… взрывали поблизости… услышала по телефону взрывы. Удалось узнать у взрывников, где взрывали в это время.

Она хотела продолжить, но начала мучительно заикаться и не могла выдавить ни слова.

Сандра Дальстрём молча кивнула, проверила, надежно ли связаны руки и достала из жестяного шкафа на стене моток изоленты.

Надо выиграть время. Во что бы то ни стало выиграть время. Ей необходимо время, чтобы сообразить, как выбраться из этой смертельной ловушки с Лизой. Но она не могла шевельнуться, мышцы совершенно онемели и не слушались.

Говорить с ней, говорить… и не заикаться.

– Я тебя не понимаю, – сказала она тихо. – Ты знала, что Юлин проводит на Юнасе эксперименты, и ничего не сделала, чтобы ему помочь.

Сандра будто ее и не слышала, искала что-то в шкафу. Наконец вытащила кухонное полотенце и свернула его в комок.

– Ты знала, что Клингберг и Юлин убили его, потому что Катц вышел на их след. Ввели смертельную дозу героина.

Голос не слушался. Сандра отмотала кусок изоленты и откусила. Шрамы от укусов на руке блестели в косом свете из открытой двери.

– Откуда у него такая власть над тобой? У Джоеля?

– Любовь, – буднично сказала Сандра. – Что же еще.

Значит, у них что-то было, еще когда тот был подростком, решила Эва, потихоньку проверяя, насколько туго затянуты ремни на руках. Оба нуждались в любви. Сандра надеялась, что ей удастся перенести хотя бы часть этой любви на Линни, но ничего не вышло. Она продолжала встречаться с Джоелем, хотя он беззастенчиво ее использовал.

– Ты так и не сказала мне всю правду. Кто-то еще знает, что ты здесь?

– Нет.

Сандра покрутила какое-то колесико на пистолете.

– Добавим напряжение… знаешь, пойду-ка я к твоей доченьке, проверю, как это работает.

Ярость, поднявшаяся в ней за долю секунды, оказалась сильнее, чем страх и боль.

– Если ты до нее дотронешься, тебе не жить! – выкрикнула Эва.

Сандра равнодушно глянула на нее, затолкала в рот кухонное полотенце, замотала изолентой в несколько оборотов и вышла из комнаты.

Прошло секунд десять, но они показались ей вечностью. Ее девочка обречена, она сама обречена, и когда все это кончится, останется один Арвид. Откуда-то издалека донесся голос Лизы – она звала маму. Полотенце душило, она с трудом дышала носом.

Внезапно раздались два выстрела, один за другим, кто-то крикнул, побежал… и все стихло.

Она потеряла сознание, а когда вновь открыла глаза, перед ней на корточках сидел Йорма и развязывал ремни.

– Лиза, – еле слышно крикнула она. – Где Лиза?

– В другой комнате. С ней все в порядке.

– А Сандра?

– Не знаю… исчезла.

– Ты стрелял?

– Не уверен, что попал, – пожал плечами Йорма. – Я даже не знал, здесь ли ты. Увидел твой шарфик в кусте шиповника… только так и обнаружил вход. Вошел, увидел женщину с пистолетом и выстрелил, не задавая вопросов.

Поддерживая под руку, он провел ее по коридору в комнату без окон в другом конце дома. Она чуть не потеряла сознание – ее маленькая дочь лежала, прикрученная к кровати. Но живая. Живая… все остальное сейчас было не важно.

Если бы ее спросили, как дальше развивались события, она не смогла бы ответить. Она сидела на полу с Лизой на руках, пока Йорма обследовал дом. Сидела и рыдала от страха и облегчения.

Йорма позвал ее в лабораторию. У его ног лежало безжизненное тело Сандры Дальстрём. Приняла яд, решила Эва, – лицо у покойницы было черно-синюшного цвета. Позвонила Уле и сказала, что кошмар закончился, – она нашла Лизу.

* * *

Он стоял на коленях в убойной клети, почти ничего не соображая. Наверняка то же зелье, что в усадьбе, только сильнее. Клингбергу даже не надо было его связывать – мышцы сделались совершенно ватными.

Что-то на голове… он с трудом сообразил, что это металлическая маска для убоя скота.

Клингберг стоял рядом с пластиковой бутылкой в руке. Понюхал содержимое.

– Тетродотоксин, – сказал он. – И еще галлюциноген, буфотенин. В старые времена яд подкладывали в башмак или выливали на спину. Полная иллюзия смерти. Все симптомы. А потом колдун, собственно, тот самый, кто отравил беднягу, выкапывал труп.

Бедро было горячим от крови, но пуля, по всем признакам, прошла сквозь мягкие ткани навылет, не повредив ни кость, ни крупный сосуд.

Клингберг наклонился, вылил на рану еще несколько капель яда, отвернулся и сказал что-то по-испански человеку в кроссовках.

Дверь открыта. На дороге – несколько одичавших собак. Стоят неподвижно, ждут. Почуяли запах крови.

Явятся, когда его оставят здесь одного… дверь они оставят открытой, все тело будет в крови из раны на лбу, куда ударит смертельный боек убойной маски. Изголодавшиеся собаки сначала слижут кровь, потом будут отрывать мягкие части… откуда начнут? С шеи, скорее всего… сначала Клингберг начнет рвать ему шею зубами, потом собаки. Клингберг, на которого неизгладимое впечатление произвело зрелище на плантации. Еще в детстве – его дед насмерть затравил собаками служащего.

Его охватило странное чувство умиротворения, похоже на героиновый кайф. Мышцы отключились, но эндорфины тут как тут. Значит, так он и умрет, счастливо одурманенный карибским зельем?

Он стоял на коленях, не в силах пошевелить даже пальцем. Рев ветра не умолкал. Куски черепицы летали в воздухе, как сухие листья… и не только черепицы – доски, вырванные с корнем кусты, сломанные ветки. Куски кровельной жести парили в воздухе метрах в тридцати от земли и где-то с грохотом приземлялись.

А здесь, в убойном цехе, все было на удивление спокойно. Человек в кроссовках мерно постукивал по ноге молотком. Он, похоже, в совершенной отключке, еще почище, чем он сам. Зачем-то снял футболку. Нищий бродяга на краю земли. И кто же он? Кристофер Клингберг? Повсюду шрамы от побоев, на спине полосы, били кнутом, как животное. Или еще в детстве? Мертвец, уже давно мертвец. Какая же дикая психологическая травма должна произойти, чтобы человек сам себя воспринимал как мертвеца? И воспринимал ли он вообще что-нибудь?

Клингберг стоял рядом с ним – возможно, хотел насладиться зрелищем казни. Он слышал его слова, но странно, будто тот говорил издалека, из конца бесконечного коридора, тихо и гулко. Он кричит, вдруг сообразил Катц, кричит… старается перекричать свирепый рев тропического урагана.

– Все должно подчиняться логике, Катц. Ты умираешь, я отпускаю девчонку. Готов к самопожертвованию?

Данни попробовал сказать «да», но, оказывается, не мог пошевелить языком, поэтому просто закрыл глаза. Ему все равно не выжить. Клингберг зашел так далеко, что отступать ему некуда, и оставлять живых свидетелей тоже ни к чему.

– Я ведь по-прежнему могу спокойно вернуться в Швецию… все указывает на тебя, правда? Ничего не изменилось. Все висит на тебе. Даже убийство Юлина, единственного, кто мог бы, чисто теоретически, свидетельствовать против меня. А знаешь, почему я его убил?

Он долго и внимательно смотрел на Катца. За дверью по-прежнему оглушительно ревел ураган.

– Я его убил, потому что он хотел убить тебя! – крикнул Клингберг. – Ты все-таки вышел на этого глухого сопляка, и Юлин не хотел рисковать. А я был против. Я, между прочим, спас тебе жизнь… Потому что меня очень развлекала ситуация – тебя ищут с собаками, обвиняют черт-те в чем, чего ты не делал… Симпатично, правда?

Джоель крикнул что-то еще, но Данни не понял. Со слухом творилось что-то странное – то он слышал рев урагана, то вдруг все затихало, и он не мог различить ничего, кроме непрерывного шороха, как в телефоне при дальней связи. Будто кто-то переключал в его голове реле.

– Тебя легко использовать, Катц. Ты заранее осужден, точно как тогда, в Хессельбю.

И что-то еще… оказывается, только тогда, когда Катц переспал с его девушкой, Ингрид, Джоель понял, что этот парень и тот малолетний наркоман, который испоганил когда-то их яхту, – одно и то же лицо. Проверить труда не составило – так оно и было. Катц предал его, тот самый Катц, который встал на его защиту, когда над ним в Карлсборге измывался десантник. Клингберг говорил и говорил, но до Катца плохо доходили его слова. Что-то насчет того, как он ненавидел Ингрид и Катца, как он ненавидел предательство… с тех пор, как исчез брат, как его предали родители, поглощенные горем по Кристоферу. Он ненавидел, ненавидел… Данни не мог сосчитать, сколько раз повторил Клингберг это слово. Ингрид уехала во Францию и уже не вернулась оттуда. Пропала во время прогулки в горах. В Пиренеях. Тело так и не нашли. Но он-то, Клингберг, знает, где его искать, вернее, останки…

Бешенство… смутно подумал Данни. Необузданные припадки бешенства, которым они оба подвержены. И сейчас… сейчас, если он хочет попытаться спастись, он должен заставить себя рассвирепеть, вызвать из души эту темную, неподвластную логике ненависть. Тот, другой Катц, умиротворенный и расслабленный, даже усмехнулся – ну и идиот же я…

– Полотенца, – с трудом выдавил он. – Кто-то послал тебе вуду-причиндалы, и ты вскоре исчез.

– Было такое… а ведь забавно, правда? – Клингберг рассмеялся. – Черномазый убивает жида. Ты не видишь в этом иронии? Он воткнет тебе в мозг вот этот стержень, как только я выйду за дверь.

Клингберг всегда был антисемитом, расистом и антисемитом, Данни знал это, еще когда они учились в школе переводчиков, но тогда ему было наплевать. Ему вообще было наплевать на Клингберга, потому что он глубоко его презирал.

– Посмотрел бы ты на себя, Катц, в эту минуту… с убойной маской на башке, как скотина… на карачках… обосрался к тому же…

И правда – Катц краем сознания ощущал запах, видимо, зелье, которым его отравили, полностью парализовало сфинктеры. Плевать… он был почти счастлив. У Клингберга пошла носом кровь, стекала по подбородку и шее, но он был так возбужден, что не замечал этого.

– Мне пора, – сказал он нарочито буднично. – Пока дороги совсем не развезло.

Кивнул человеку с молотком, попятился, но задержался в дверном проеме. Ветер рвал на нем одежду. Наконец повернулся и, пригибаясь, побежал к машине.

Катц вдруг понял, что жить ему осталось десять – пятнадцать вдохов.

Человек с молотком сделал два шага. Для того чтобы вогнать заостренный стержень в голову Катца, ему придется присесть на корточки. Либо поднять Катца и упереть во что-то.

Ярость. Должны прийти ярость, бешенство – все, что помогло ему выжить.

Руки его были судорожно сцеплены. Оказывается, в кулаке осталось немного соли. Он вспомнил Ангелу, Эву, Лизу, которую Клингберг, понятно, не отпустит с миром. Он убьет и девочку. Знакомая красная пелена в глазах… опьянение уступило место темной ненависти. Ну, нет…

Человек с молотком встал рядом с ним на колени. Медленно поднял молоток, но, очевидно, сообразил, что под этим углом удар нанести не удастся. Он пнул Катца ногой к дощатой стене. Ветер снаружи выл, не переставая ни на секунду. Мимо двери прокатилось бревно. Черепица, листы жести… Ненависть все росла и росла, ненависть, которую он носил в себе с детства… Он поднял левую руку к лицу и начал бессознательно слизывать соль. Зомби не понял, что он делает, но на всякий случай оторвал руку от лица и прижал ее коленом к полу, рядом с бедром… Катц нащупал в кармане механический пистолет и застонал. Мышцы начали слушаться, но каждое движение причиняло невыносимую боль. Ненависть, ненависть… только ненависть поможет его воскресению из мертвых. Он зажал пистолет в руке. Живой мертвец начал поднимать его, взял за руки, чтобы удобнее положить на земляной, почерневший от застарелой крови пол. Головы их почти соприкасались, Катц почувствововал знакомый запах мази от комаров.

Два дециметра. Данни удивился точности своих действий, словно он заранее знал, что делать в подобной ситуации. Человек посмотрел на него с удивлением, когда Катц внезапно поднял руку, приставил к его виску твердый металлический предмет и спустил курок. Удивление и, как показалось Катцу, радость прочитал он во взгляде живого мертвеца, но длилось это секунду, не больше, – тот рухнул на Данни, придавив его своим телом.

Данни не имел ни малейшего представления, сколько он так пролежал. Час? Сутки? Слуховые галлюцинации, ему показалось, что мертвец, теперь уже настоящий, говорит что-то по-шведски… или это все же был Кристофер?

Постепенно, как вода прилива, наркотическое опьянение отступило. Вернулась сила в мышцы, он мог двигаться.

Уже был вечер. Ураган прошел дальше. Деревня выглядела как поле боя. Рухнувшие хижины, разбитые стекла, сорванные крыши. Повсюду мусор, какие-то железяки, может быть, запчасти к тракторам, валялись на земле – чугунные чушки, которые, по мнению Данни, не только ветром, а и подъемником не просто поднять. Дикие собаки провожали его взглядом, но держались на расстоянии. «Лендровера» не было. Клингберг уехал на нем, даже не дожидаясь конца задуманного им спектакля.

На втором этаже на столе так и лежал его мобильник, и он зазвонил в ту же секунду, как Катц открыл дверь. Катц решил, что это Клингберг, но это был Йорма. Голос из другого мира.

– Данни, это ты? Мы нашли Лизу… с ней все в порядке… мы…

Последние миллиамперы зарядки испарились, и телефон замолчал.

* * *

Он снял комнатку в районе Лас-Мальвинас, в северном пригороде Санта-Доминго. Обстановка более чем аскетическая: кровать, лампа, жестяной умывальник. Туалет и душ в коридоре.

В первый вечер Данни купил несколько граммов ямайканской травы у уличного дилера. Свернул несколько джойнтов и курил у окна, рассеянно глядя на закат. Вновь мгновенно, без всякого перехода, наступила темнота. Море было абсолютно спокойным, даже непохоже на море, зеркальная поверхность напоминала скорее какое-нибудь лесное озеро. Здесь тоже прошел ураган, но особых разрушений не вызвал.

Его довез водитель грузовика, перевозившего керамику из Порто-Пренса в Санта-Доминго. Данни сам не понимал, откуда взялись силы. Как он дотащился до ближайшей гаитянской деревни в джунглях, спотыкаясь и падая на раскисшей глине. Люди оказались добрыми и гостеприимными, позвали случайно оказавшегося в соседнем поселке врача из организации «Врачи без границ». Тот обработал огнестрельную рану в бедре, его уложили спать в гамаке в доме миссионеров, накормили, отпоили какими-то травами и на следующее утро остановили грузовик.

На зеркале заднего вида болталась кукла ребенка в украшенном блестками платье.

– Эрзули Фреда? – спросил Данни и получил в ответ самую широкую улыбку, какую видел за много лет.

Он не знал, сколько он здесь пробудет. Пока не оклемается окончательно, пока не прояснится сознание.

Состояние улучшалось – медленно, но улучшалось. Яд еще не выветрился, мышцы слушались плохо, но рана в бедре заживала на удивление быстро. Он старался не думать об убитом им зомби.

В тот же вечер позвонил Эве.

– Мне тебя не хватает, Данни, – сказала она. – Когда ты вернешься?

– Не знаю…

– Ты сожалеешь, что мы с тобой переспали?

– Нет. Не думаю…

Он вслушался в ее спокойное дыхание, попытался представить, какой мир воцарился в ее душе, когда она нашла Лизу. Она рассказывала, как это произошло, но он мало что понимал – не мог сосредоточиться. И даже не пытался что-то рассказывать сам. Все под контролем, сказал он банальную фразу.

– Как только вернешься, дай о себе знать, Катц. Представляешь, каково будет разгребать всю эту историю юридически?

Он делал все, что требовалось, – наводил справки, обдумывал, достал карту гавани. Как-то утром он пошел на Авенида Сарасота, улица не центральная, но и не очень далеко. Розовое здание построено, судя по стилю, в конце пятидесятых. Рельеф над входом представлял собой менору – семисвечник.

Была суббота. Утренняя служба уже началась. Катц взял с полки кипу и двуязычный молитвенник. Слева – испанский, справа – иврит. Кантор стоял на подиуме и читал амиду, перемежая пением. Катц открыл молитвенник на нужном месте.

Человек тридцать мужчин и женщин сидели по разные стороны от прохода. Была даже драпировка, отделяющая правую половину от левой, но она не использовалась. В основном сефарды, темнокожие, небольшого роста.

На него никто не обращал внимания, видимо, привыкли к американским туристам.

Голос кантора был усыпляюще прекрасен – глубокий, бархатный тенор. В сегодняшней службе речь шла о мести, о том, что Божье возмездие справедливо, оно не может быть несправедливым, но почти всегда неисповедимо. А человеческая месть понятна, но суетна и несправедлива.

Кантор после службы неожиданно направился прямо к нему и представился. Был очень удивлен, когда Катц сказал, что он из Швеции. Рассказал про еврейскую общину – первую в Новом Свете. Первые сефарды прибыли с испанскими колонизаторами и скрывали свою веру. Потом прибывали евреи с голландских Антильских островов, а во время войны – беженцы из Европы. Трухильо, кстати, не возражал против миграции. На собранные Всемирным еврейским конгрессом деньги купили землю на севере острова и домашний скот.

Кантор, смеясь, рассказал о немецкоговорящих ученых, профессорах и академиках, превратившихся в крестьян и животноводов.

– А вам тоже нужна помощь?

– Да…

– Скажите какая.

– Не пугайтесь… мне нужно купить пистолет.

Кантор посмотрел на него очень серьезно.

– У вас трудности?

– Только для самозащиты. Надеюсь, что мне не придется им воспользоваться.

Кантор явно сомневался. Он же не знал Данни, и просьба вполне могла показаться абсурдной.

– Все, что я могу сделать для вас, – дать номер телефона. Все остальное – ваше дело. Шабат продолжится еще… – он посмотрел на часы, – еще восемь часов. Приходите после авдалы.

* * *

Яхта стояла у дальнего пирса, среди других роскошных частных судов. Он посмотрел в бинокль – «Санта-Рохус». Панамский флаг. Теперь – панамский.

– Плачу тысячу песо, если ты меня туда доставишь.

Парень, рулевой экскурсионного катера, посмотрел на него презрительно.

– Сейчас? Уже темнеет.

– Да, сейчас.

– А что ты там собираешься делать? Меня не втягивай.

– Посмотреть. Просто посмотреть.

Катц достал из кармана пачку денег, добавил пятидесятидолларовую бумажку и протянул парню. Тот чуть ли не брезгливо взял деньги, и Данни почувствовал, как в нем опять поднимается темная волна ярости – теперь уже совсем не по адресу. Усилием воли подавил раздражение и постарался половчее спрыгнуть в катер, что далось не без труда – мышцы все еще слушались плохо.

Данни снял водонепроницаемый рюкзак и поставил на слань. Рюкзак почти ничего не весил, да в нем и не было ничего, кроме баллончика с перечным спреем, карманного фонарика и миниатюрного «кольта».

Стемнело, как всегда в этих широтах, очень быстро – когда они покинули устье Озамы, была уже ночь. На судах в гавани зажглись бортовые и топовые огни.

«Санта-Рохус». Яхта, которую он когда-то разбомбил, обозлившись, что не нашлось ничего ценного. Это было несколько веков назад, в другой жизни.

Они обогнули довольно короткий внешний пирс. Катц посмотрел на часы. Половина седьмого. Солнце зашло, но жара не спадала, ощущение, что завернут в согревающий компресс.

– Ближе подходить не стану, – сказал рулевой. – Пирсы патрулируют по ночам. Будем возвращаться, или отвезти тебя на набережную?

Он обернулся и остолбенел от неожиданности: странный пассажир исчез. В катере его не было.

Пирс освещен фонарями и перекрыт железной решеткой, на ночь ее запирают, и с берега на пирс не пройти. Мало этого – у решетки стоит охранник. Чуть подальше, на чьей-то яхте, больше напоминающей освещенный трехэтажный дом, что-то празднуют.

Катц подплыл к корме соседней яхты и ухватился за якорную цепь. В тени широкой кормы разглядеть его невозможно. Мужчина в смокинге вышел на палубу и помочился через релинг. Катц не шевелился. Боли в раненой ноге он не чувствовал. Пахло отработанным моторным маслом и жареным на углях мясом. Он дождался, пока денди в смокинге застегнет ширинку и уйдет с палубы.

«Санта-Рохус» стояла без огней. Клингберг был где-то еще, но рано или поздно он вернется. Катц не торопился. Месть не обязательно подавать в горячем виде.

Он проплыл вокруг «Рохуса», стараясь держаться поближе к корпусу. Прислушался. В каютах темно, полная тишина. На палубе ни единого человека. Иногда на яхтах такого класса оставляют вахтенных. Но не на «Санта-Рохусе».

На транце укреплен трамплин для ныряния, рядом – никелированная лестница с поручнями. Катц осторожно поднялся по металлическим с резиновым покрытием ступенькам и присел у ближайшей каюты.

Вздохи волн, накатывающих на обшивку яхты. Перед глазами опять мелькнула картинка… выбора у него, конечно, не было, но остаток жизни он проведет с постоянным и возвращающимся кошмаром. Он убил человека. Из-за этого ничтожества, Клингберга. В нем опять начало подниматься бешенство.

Он снял рюкзак и мокрую сорочку. Подождал, пока охранник на пирсе отойдет подальше, и проскользнул к двери, ведущей вниз, к каютам. Попробовал – не заперто.

Спустился по лестнице – точно так, как тогда, в Хессельбю, вместе с Йормой. Револьвер в одной руке, карманный фонарик в другой. Дверь в одну из кают открыта. Он заглянул – грязная койка, остатки еды в полиэтиленовом мешке. И знакомый запах – масло от комаров, тот самый запах…

Он прошел в салон. Оказывается, он прекрасно помнил – все было точно так, как тогда. Привинченная к полу мебель, обеденный стол, дубовая стойка бара.

– Садитесь, Катц!

Голос из неосвещенного, ближнего к корме угла. Но не Клингберг.

Он резко повернулся и посветил – на диване, удобно откинувшись, сидели двое. Третий на корточках у вмонтированного в стену сейфа. Говорящий держал в руке направленный на Данни пистолет с привинченным глушителем.

– Положите револьвер на стол. Во избежание несчастного случая.

Катц подчинился.

– И выньте все из карманов.

Перечный спрей… последняя его защита. Он выставил на стол и баллончик.

– Вот и замечательно… садитесь. Не беспокойтесь, вам ничего не грозит. Но нам надо поговорить. Садитесь.

Тон вполне мирный, но то, что говорящий следовал дулом пистолета за всеми его движениями, оптимизма не внушало. Профессионал – ни малейшей неуверенности, рука не дрогнет.

– Где Клингберг? – спросил Данни, садясь.

– Вам не надо беспокоиться. Через несколько лет объявят о его кончине. Тело найдено не будет. Клингберга больше не существует.

Данни ничего не понял из этой загадочной фразы. Убили они его, что ли? Лицо говорившего скрыто в тени, выражения лица не различить. Видно только, что крепкого сложения, с бородой и бритым черепом.

– К сожалению, не имею права представиться. То же самое касается моих коллег.

Линкс. Рысь. Начальник Юлина.

Третий, тот что сидел на корточках спиной к Катцу, достал из сейфа что-то и положил в сумку. Похоже на жесткий диск.

– И знаете, что я от вас хочу? Чтобы, как только наша встреча закончится, вы обо всем забыли. Ничего не произошло. Просто-напросто – ничего.

Катц кивнул, ожидая разъяснений.

– Почти не сомневаюсь, что вы уже вычислили мое имя, вернее, псевдоним. Этот псевдоним тоже исчезнет, и вы никогда не станете его называть в будущем. Ни в какой связи. Вы и так доставили нам немало хлопот… Нет надежного способа хранить информацию, разве что… – он постучал пальцем по лбу. – И если вам удастся, несмотря ни на что, еще раз взломать компьютер, вы ничего там не найдете. А то, что вы видели… давайте скажем так: вы видели некий фрагмент, но теперь его не существует. Он стерт.

Он положил ногу на ногу, внимательно посмотрел на Катца, но пистолет не опустил.

– Даже этот фрагмент не должен был существовать в системе. Непростительная небрежность с нашей стороны.

Он откинулся на диване, и лицо его почти совсем скрылось в темноте.

– У вас наверняка накопилось немало вопросов, – сказал он негромко. – И я отвечу… на те, что смогу. Считаю, что вы это заслужили.

– На кого вы работаете? SSI?

– Вы имеет в виду KSI, – по тону Данни угадал, что тот улыбнулся. – SSI – старое название. Все не так просто. Проект «Легба» носил, как бы это сказать… международный характер. И мы… подчеркиваю – мы, потому что нас немало, – потратили немало сил, чтобы ликвидировать его следы, хотя с тех пор прошло несколько лет. Двое моих друзей, к примеру, говорят только по-английски. И на иврите.

Человек, спрятавший диск в сумку, улыбнулся ему. Или показалось, потому что лицо его мгновенно стало непроницаемым. На шее у него Катц заметил золотую цепочку с кулоном в виде древнееврейской буквы «хей». Моссад. Или Шин-Бейт.

– Вся эта история началась давным-давно, в конце «холодной войны». Мы, как всегда в таких случаях, работали по самому пессимистическому сценарию. А именно, что русские, поняв, что чисто экономически не выдерживают навязанную им гонку вооружений, решатся на какой-нибудь отчаянный шаг… Допустим, на стратегическую атаку на нейтральную страну, просто чтобы продемонстрировать мускулатуру. Кстати, определенная информация, которую мы получали, поддерживала такую версию. Мне было поручено разработать эффективные методы получения информации. Еще точнее, подготовить эффективных следователей, которым было бы плевать на Женевскую конвенцию, потому что в предполагаемой катастрофической обстановке получить информацию вовремя было важнее. И даже раньше, чем вовремя…

– То есть вы готовили пыточных дел мастеров?

– Если вы спросите моих друзей, они смотрят на это по-иному. Это, знаете ли, классическая философская проблема: можно ли пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти сотни?

«И счастье сотен тысяч не ближе мне пустого счастья ста» – вспомнил Данни строки русского поэта.

– Юлин в то время был моим ближайшим подчиненным. Я поручил ему заняться подготовкой учебной программы для нового поколения военных переводчиков. Хитрость заключалась в том, что рекрутируемые сами не должны понимать, чему их учат. Разумеется, мы обязаны следовать законодательству, но мысль была вот какая: в критической ситуации мы должны располагать штатом обученных всем необходимым приемам переводчиков. И то, что вы попали в эту программу, вовсе не было случайностью.

– Я был несправедливо осужден за нападение на девушку.

– Я знаю. И Юлин это знал. Но ваши, так сказать, достижения говорили сами за себя. Драчун, уголовник, несколько случаев дерзких ограблений и избиений, за которые вас не могли посадить в тюрьму по причине несовершеннолетия. И плюс к этому – колоссальные способности к языкам и компьютерам. И вы попали в эту систему, как заряженная пушка, готовая в необходимый момент выстрелить.

– А если бы я отказался?

– Не думаю, чтобы вы отказались, Катц.

Данни попытался посмотреть на себя со стороны – кем он был и кем он стал. Но что-то здесь не сходилось – он не годился на роль торпеды-психопата.

– А препараты, с которыми экспериментировал Юлин?

– Это был с самого начала наш общий проект. Но когда финансирование прекратилось, мы продолжали на свой страх и риск. Финансировал проект Густав Клингберг, а потом – Джоель.

– А Минобороны делало вид, что ничего не знает?

– Солдаты, не знающие страха? Солдаты, убивающие, не задумываясь? Это встречается очень редко. Каждая армия мечтает о таких солдатах. А мы всегда могли умыть руки. В Главном штабе о проекте знал только один человек. Или, кажется, два. Верховный главнокомандующий вообще ничего не подозревал.

– А вы? Какова была ваша роль?

– Юлин нас информировал. И не только нас, несколько родственных зарубежных ведомств тоже, – он покосился на соседа по дивану. – Мы никогда не работали в вакууме. Мы на стороне выигравших, и как бы мы ни хвастались своим нейтралитетом, у нас все равно есть союзники. Эксперименты Юлина интересовали очень многих. Американцы, кстати, занимались примерно тем же самым. И русские. У северных народов есть множество растительных ядов, которые могут драматически изменить личность человека. Беда в том, что Юлин под конец зарвался. Могли полететь головы… он поставил под удар всю организацию. Он использовал людей, как ему вздумается, несмотря на наши принципы добровольности. Начал работать с наркоманами, к примеру… у них, конечно, никакого выбора нет, но они и ненадежны, рано или поздно начнут выбалтывать тайны. Клингберг решил для нас эту проблему… Юлина больше не существует.

– А пятьдесят миллионов? Откуда взялись пятьдесят миллионов?

– Частично от Джоеля Клингберга, частично – от зарубежных охранных предприятий, которые начали интересоваться проектом. Деньги переводили через Клингберга, чтобы избежать прямой наводки на Юлина. Деньги отмывались на Виргинских островах, а потом поступали на один из счетов Юлина. А потом произошла эта история с женой Клингберга… Она изменяла ему с его же дядей, и пошла в ход машина мести.

– А как ему удалось вовлечь Юлина в убийство жены?

– Юлин был у него на крючке. Они уже много лет зависели друг от друга, Юлин и семья Клингберг. Скорее всего, Джоель пригрозил перекрыть денежный кран. Мы точно не знаем, а спросить уже не у кого.

Линкс встал и отложил пистолет. Теперь Катц в проникающем через иллюминатор свете фонаря на пирсе мог его разглядеть. Лет семидесяти, но выглядит хорошо, в прекрасной физической форме. Старый шрам на шее от какого-то колющего оружия. Человек, который недавно убил другого – Джоеля Клингберга. Только чтобы спасти свою шкуру. И вряд ли испытывал при этом какие-то угрызения совести.

Линкс вынул из кармана паспорт и положил на стол пред Катцем. Русский паспорт.

– Вопрос только в том, что делать с вами, дорогой господин Катц. Есть два пути… Сейчас вы, как я понимаю, вовсе не Катц, а русский журналист Игорь Либерман. Семьи нет, никто вас не ждет. Пятьдесят миллионов лежат на безымянном счету в Банко Популяр Доминикано. Для нас ничего не стоит внести изменения, и вы вдруг становитесь богаче на, скажем так, на пятнадцать миллионов крон. А если вам не нравится Вест-Индия… что ж, можете последовать за моими друзьями, на родину предков, так сказать.

Он почти все про меня знает, подумал Данни. Наблюдал за мной все эти годы, как исследователь наблюдает за передвижениями инфузории под объективом микроскопа.

– А другая альтернатива?

– Мы приводим в порядок хаос, оставленный Клингбергом. С вас снимают все подозрения, ваше имя ничем не запятнано, вы продолжаете жить в Стокгольме… но при одном условии – будете работать на нас. Должен признаться – ваши подвиги произвели на меня впечатление.

– А если я скажу нет?

– Будет непросто. Очень скоро вам придется помогать вашему другу, которому грозят большие неприятности.

Он замолчал, давая Катцу время сообразить, что он имеет в виду.

– В любом случае… главное требование остается прежним: мы никогда с вами не встречались.

Стокгольм, июнь 2012

Они сидели в гостиной у Йормы, в его квартире в Мидсоммаркрансен. Последняя неделя июня, до отвращения светлая ночь. Из открытой балконной двери струилась прохлада.

– О чем ты думаешь?

Голос Эвы. Совсем рядом… она налила ему рома из привезенной из Санта-Доминго бутылки: гаитянский «Барбанкур».

– Ни о чем…

– Точно? А вид такой, будто о чем-то думаешь.

– Точно-точно. Ни о чем.

Они знали уже почти все. Данни рассказал все в подробностях, за исключением встречи с Линксом. Клингберга больше нет, он знает это из достоверного источника, хотя открыть его не может. Рассказал про Ингрид, юношескую подружку Клингберга, рассказал, что видел на заброшенной сахарной плантации, рассказал, что похищение Кристофера инсценировал не кто иной, как Густав Клингберг. Они задавали вопросы, а он отвечал – настолько, насколько мог. Потом разговоры выдохлись. Они тоже устали, подумал Данни. Здесь им тоже пришлось несладко.

– Звезда Давида… ты носил ее, когда тебе было шестнадцать. – Эва потрогала шестиконечную золотую звездочку у него на шее.

– Отец подарил на бар-мицву. Лет тридцать не носил, а сейчас нашел и надел.

Почему-то в последнее время он очень много думал про Беньямина. Катцу было всего четырнадцать, когда умер отец, и помнил он его плохо. А может быть, подсознательно и не хотел вспоминать – слишком тяжело.

Он закрыл глаза и увидел отца в синагоге на Санкт-Паульсгатан. Данни вызвали для благословления Торы, и он должен был прочитать стих из Торы на иврите. С какой гордостью смотрел отец, как он укрепляет тфилин на лбу, как повязывает шель яд вокруг правой руки, потому что он левша и правая рука у него слабее, и накидывает на плечи талит[15]… первый и последний раз в жизни. Отец тогда сиял как солнце, сидел в самом первом ряду, а через полгода его не стало.

Родители… в Санто-Доминго они являлись ему и наводили на мысли, которых у него раньше никогда не было. Почему они бросили его на произвол судьбы, почему все время переезжали с места на место? Откуда взялась его деструктивная вспыльчивость? И правда ли, что отец убил человека ради паспорта? Анн, его мать, была на пятнадцать лет моложе отца, но и ее Данни знал не очень хорошо. Родители существовали друг для друга, спина к спине перед враждебным, как им казалось, миром, а сына держали на расстоянии.

Ему стало холодно. Эва заметила, пошла и закрыла балконную дверь.

– И еще я вот что хочу узнать… Помнишь, файл, который ты нашел в компьютере Клингберга… где он связывает смерть родителей с похищением брата.

– Хотел отвести от себя подозрения. Он же не знал, как все повернется… действовал импульсивно. А потом повзрослел, набрался ума и понял, что на тот случай, если кто-то начнет копать поглубже, неплохо иметь в компьютере вроде бы кодированные, а на самом деле легко читаемые файлы, подтверждающие его невиновность.

Йорма, повернувшись на вращающемся рояльном стуле, кивнул.

– Конечно… откроет файл и скажет: смотрите, я ничего не имею с этим общего. При чем тут я?

– Что-то в этом роде…

Какой-то странный голос у Йормы. Впрочем, он уже прилично принял на грудь этого рома, вполне мог и закосеть.

– И Юнас Окессон… наверняка есть еще и другие наркоманы, с которыми Юлин ставил свои эксперименты.

Может быть… вполне может быть, что они многое и не знают. И никогда не узнают. Линкс наверняка уничтожил все следы.

Йорма опять начал играть. Данни следил за его руками. Левая словно жила своей жизнью, спокойные, иногда мягко синкопированные аккорды сопровождали неслыханной красоты ностальгическую мелодию правой. Кажется, это Кармайкл.

Почувствовал у себя на талии руку Эвы, но притворился, что не заметил.

Не сделал ли он ошибку, не оставшись в Санто-Доминго? Данни прожил в отеле еще две недели, по-прежнему под именем Игоря Либермана. Гулял по набережной и прикидывал, как это – жить в чужой стране под чужой фамилией. Линкс был прав – у него не было ни семьи, ни родственников, никто не будет о нем тосковать, кроме двоих, и эти двое сейчас рядом с ним. Йорма и Эва.

Другая фамилия, другой человек, другая жизнь… разве не об этом он мечтал всю жизнь? С пятнадцатью миллионами стартового капитала? Почему он не воспользовался шансом?

Почему, почему – по кочану! – передразнил Данни сам себя. Потому что себя не обманешь.

Он подлил рома в стакан и взял руку Эвы. Она была тоже под градусом, больше, чем полагалось бы, но это их судьба – и ее, и его. Следы времени и окружения, откуда они родом, слишком глубоки.

Йорма теперь играл что-то из классики, по-видимому, какую-то сонату. Еще давно, когда они жили в исправительном доме в Хессельбю, учитель сказал, что такого таланта, как у Йормы, он в своей жизни не встречал. И если ему дать хорошее образование, весь мир будет лежать у его ног, повторял он потрясенно. Но так не случилось. Не нашлось лоцмана, который провел бы Йорму через рифы их бурной юности.

Данни посмотрел на своего старого друга – строгое замкнутое лицо, полузакрытые глаза, словно он находится в другом мире. И страдальческое выражение глаз. Или не страдальческое, скорее взволнованное. Но нотка страдания все же есть.

Мысли продолжали крутиться в голове. То письмо, где он просил Клингберга помочь ему деньгами, Джоель, конечно, использовал – после убийства Ангелы послал, не указывая обратного адреса, в газету. Наркомания заставила его унижаться… но этого больше не будет никогда.

Йорма как будто ничего не замечал вокруг. Музыка? Да, конечно, но что-то еще… Что-то с ним не то. Что там говорил Линкс? Вашему другу грозят неприятности… неужели он имел в виду Йорму?

Катц пока не ответил на предложение Линкса. И как он мог это сделать? Люди вроде Линкса в телефонном каталоге не значатся. Скорее всего, тот сам его найдет… если вся эта идея не ушла в песок и Линкс передумал.

Но Даниельссон все же получил данные, позволившие снять с Катца все подозрения. Этим занималась Эва. К тому же в дело вмешались самые верхи, и на расследование поставили гриф секретности. Катц был почти уверен, что это дело рук Линкса.

За окном стемнело, но не совсем. И не стемнеет. Белые ночи в Стокгольме. В его городе. Он потянулся за бутылкой и подлил себе немного рома. А потом хватит. Он хотел остаться трезвым.

Примечания

1

Virtual Privat Network – виртуальные частные сети.

2

PADI – Профессиональная Ассоциация дайвинг-инструкторов.

3

«Демократы Швеции» (Sverigedemokraterna) – правая националистическая партия, имеет представительство в парламенте.

4

Лапп-Лиза – прозвище сотрудников фирм, следящих за парковкой. Lapp (шв.) – листок бумаги, квиток. Так называют даже мужчин.

5

Платтан – большая, красиво вымощенная площадка в котловане на площади Сергеля рядом с Центральным вокзалом.

6

«Эниро» – справочный сайт Швеции, заменивший так называемые «Желтые страницы».

7

Взять на анас – травить, угнетать.

8

Всесильный наш, властелин Вселенной, освятивший нас своими заповедями и повелевший зажигать свечу в честь святой субботы (иврит).

9

Драматен – бытовое название Королевского драматического театра в Стокгольме, самого крупного драматического театра в Швеции, где работал, в частности, Ингмар Бергман.

10

New Age (нью-эйдж) – общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

11

Джанки (junkie, англ. сленг) – наркоман.

12

Карл Ларссон (1853–1919) – шведский художник, считается самым известным шведским живописцем.

13

Сёдер – бытовое название Сёдермальма, одного из центральных районов Стокгольма.

14

«Грёна Лунд» (Gröna Lund, шв.) – «Зеленая роща», парк аттракционов на острове Юргорден в центре Стокгольма.

15

Тфилин, шель яд, талит (или талес) – элементы молитвенного облачения иудея.

Content

Карл-Йоганн Вальгрен
Тень мальчика

Стокгольм, 1970

Часть первая

Стокгольм, 2012

Часть вторая

Часть третья

Стокгольм, июнь 2012

Примечания