User

Sneg i Tuman - Chastnaya zhizn'.docx

Частная жизнь. Нервно и без сюжета.

Автор: Снег и Туман.

Марина проснулась за минуту до будильника, заткнула его, бесшумно встала, на ходу набросила на голые плечи халат и выскользнула из комнаты. Прошла по коридору мимо пустых детских комнат, спустилась по лестнице вниз на кухню.

За последние два года приготовление завтрака по утрам в рабочие дни стало привычкой, хотя иногда она с некоторой тоской вспоминала только утренний растворимый кофе или отсутствие такового. Впрочем, вспоминала нечасто и тосковала несильно. Тем более что в выходные была не ее очередь, и эти два дня с лихвой компенсировали всю рабочую неделю. По выходным завтрак готовила Марта.

Дети и собаки были у бабушек. Лишь рыбы в аквариуме, что стоял на кухне, сонно тыкались мордами в стекло, просили есть по обыкновению.

Марина включила чайник, кинула рыбам корм.

-- Ешьте, ненасытные...

Открыв холодильник, рассматривала содержимое. К концу недели наблюдался явный продовольственный кризис. Так всегда бывало, когда дети куда-нибудь уезжали, и домработница Нюша отпускалась на волю. При детях дом напоминал крокодилью ферму. Продукты закупались в неимоверном количестве, поглощались стремительно, но тем не менее не переводились. Нюша пустого холодильника и стерильных кастрюль-сковородок не терпела.

Марина оглянулась. В дверях стояла сонная Марта. Сцена повторялась каждое утро. Марине порой казалось, что Марта словно проверяет, здесь ли она, не сбежала ли, не исчезла, не растаяла.

-- Опять ходишь босиком...

-- Ты тоже ходишь босиком.

-- У кого из нас спина больная?

-- Каждый день одно и то же…

-- Вот-вот...

Чайник закипел и выключился, оповестив о готовности тихим щелчком.

-- Не хочу есть, -- буркнула Марта.

-- А хочу капризничать...

Марта ничего не ответила и вышла.

Марина поставила на стол баночки и коробочки с джемом, маслом, сыром, паштетом, выложила несколько пакетиков снеди в вакуумной упаковке. Оглядела все это и задумалась. Нарезала хлеб, включила тостер. Стала выкладывать еду на тарелки. Если Марту не покормить с утра, то она целый день будет ходить голодной, а поест только вечером.

Иногда, правда, они обедали вместе. Но не часто, раза два в месяц -- больше не получалось. И это скорее было развлечение, чем забота о собственном организме. Или дань традиции. Кто знает...

Марине на работу было к девяти, Марте к одиннадцати. Марта специально вставала в семь, вместе с Мариной, чтобы та кормила ее завтраком. Потом ехала либо на корт, либо в спортклуб.

Марина сначала брала обещание с Марты, что та обязательно будет завтракать, и не будила ее. Марта дрыхла до половины десятого, полчаса собиралась и мчалась на работу. Вечером приходила голодная и клялась, что завтра утром обязательно что-нибудь съест. Марине это быстро надоело, и она придумала корт и спортклуб с девяти до одиннадцати. Марта покорилась.

Но постепенно простой утренний завтрак преобразовался в традицию, некий своеобразный ритуал, оберегаемый и неизменно исполняемый. Появилось даже четыре специальных утренних сервиза, благо места на кухне хватало. Три для рабочих дней и один для выходных.

Один весь такой разноцветный, керамический. Веселые красные, синие, желтые, голубые, зеленые, салатовые блюдца, чашки, тарелки, пиалки и плошки, большой синий чайник, цыпляче-желтый молочник и зеленая сахарница. Последний. Его купили девочки перед самым Новым годом. Сказали, что весь этот фарфор -- полный отстой, а в моде цветная керамика. И если они не последние лохушки, то должны придерживаться современных тенденций. Быть лохушками совсем не хотелось, и сервиз был принят в дом.

Второй, в синюю клеточку, купили позапрошлым летом в Германии, куда ездили путешествовать на машине. Они увидели его в какой-то сувенирной лавке под Мюнхеном и замерли. Рисунок был прост, фарфор даже чуть грубоват, предметов катастрофически мало. Четыре чашки, четыре блюдца, две средних размеров тарелки, маленький заварной чайник, крохотная сахарница и малюсенький молочник, -- все. Но он идеально подходил для их синей кухни.

Хитрый бюргер посмотрел на покупателей, и цена мгновенно выросла в десять раз, превратившись из двухсот марок в две тысячи. Это было безумие. И двести было много, но торговаться они не стали. Марина промолчала, и Марта, оценив паузу и убоявшись, что она не будет слишком долгой, быстренько расплатилась.

Деревянный ящик из-под него Митя потом честно отвоевал у девочек.

Третий, самый первый на самом деле, два года назад им подарила Алена на новоселье. Где она нашла этот тончайший китайский фарфор и сколько за него заплатила, так и осталось загадкой. Сервиз ни в интерьер дома, ни тем более кухни не вписывался, как бы выпадал из общего образа. И это было крайне странно, тем более что подарки от Алены всегда идеально подходили к чему бы то ни было. А тут… такой нескромно выглядывающий кусочек другой жизни.

Его полюбили сразу и взахлеб, причем и дети тоже. И назначили ежедневным дежурным по кухне.

А выходной, он же летний, Марина купила в кипрском отеле, прямо за завтраком. Это было уже в эту осень. Они тогда смогли выгородить целых шесть дней. Сутками мотались по горам на арендованной машине. В отель приезжали за полночь, спали до одиннадцати, а потом шли завтракать. То ли октябрь в этой гостинице был не сезон, то ли она была слишком уж дорогой, но порой казалось, что постояльцев в ней почти нет. Во всяком случае на веранде завтракали они да еще пожилая шведская пара, как определила Марта. Лет по шестьдесят, не меньше. Но очень высокие и стройные, так что со спины возраст читался лишь по абсолютно седым волосам.

Уже на второй день и он, и она кивнули Марте и Марине, как старым знакомым. Он садился в кресло, читал «Вашингтон Пост». Шведских газет просто не было. Она полулежала на диване, лениво пила кофе, смотрела куда-то в небо, сквозь шпалеры, увитые виноградом. Они почти не разговаривали, лишь изредка перебрасывались какими-то короткими фразами. Но Марта и Марина были едины во мнении: идиллия.

Они тоже завтракали долго, часа полтора-два, не меньше. Было особое удовольствие в том, что никуда не нужно торопиться, что никто нигде не ждет, что нет телефонов, водителей, секретарш, начальников и подчиненных, нет совещаний, переговоров, договоров, презентаций, бизнес-ланчей и деловых ужинов, нужных и ненужных людей, важных гостей и докучливых посетителей. Есть просто завтрак, и есть время для этого долгого «просто завтрака», и только один-единственный мобильный на двоих, купленный за сутки до отъезда. И номер его знают только дети. Да еще секретарши – Ленка и Вася, но эти ни за что не позвонят.

Марина пила свой неизменный зеленый чай, грызла орехи, листала путеводитель, составляла маршрут.

Марта жевала изюм, потягивала кофе. В смысл произносимых слов особенно не вдавалась, просто слушала тихий голос Марины, получая чуть ли не физическое удовольствие от тембра ее голоса, от постоянно меняющейся интонации -- то слегка ироничной, то откровенно насмешливой, то вдруг чуть раздраженной, то устало-умиротворенной. Полулежала на диване, как шведка, подставляя лицо рассеянным солнечным лучам, пробивавшимся сквозь виноградную листву, и всем своим видом выражала полное и безусловное согласие на все и сразу.

И мучилась от нарастающего желания встать и поцеловать Марину – куда-нибудь, скажем, за ухо. Но было отчаянно лень… И эта лень, которую можно было себе позволить, и это отложенное на потом желание -- не от того, что его нельзя исполнить теперь, а потому, что есть возможность удовлетворить его позже, доставляли еще большее наслаждение, нежели то, которое можно было бы получить немедленно.

Белоснежная крахмальная скатерть чуть покачивалась, ласково терлась о голые ноги. Над головой, скрытые зеленью, настойчиво спорили две каких-то птицы. В высокой фарфоровой вазочке с узким горлышком подрагивала желто-розовая чайная роза. Она была свежа, не полностью распустилась, но лепестки уже успели потерять упругость, и от того казались еще нежнее, -- и в воздухе царил ее аромат.

Это была иллюзия. Роза пахла слишком тонко и неясно, и запах можно было почувствовать, лишь приблизив к ней лицо. Но иллюзия была столь совершенной, столь полной, что уже собственно и неважно было, пахнет цветок или нет.

Подушки на плетеных диванах были мягкими, чай и кофе горячими, изюм и орехи вкусными. И впереди была бездна времени.

А утром в день отъезда Марина уже не читала путеводитель, задумчиво разглядывала вазочку, белоснежные чашки и блюдца, трогала их, гладила, словно прощалась. Потом вдруг сказала:

-- Давай купим...

Марта сначала согласно кивнула и потом только осознала смысл услышанного.

Официант удивления не высказал. Тем более что дамы жили в сьют-эксклюзив. Но в глазах все же читалось нечто вроде «кто знает, что приходит в голову этим пчелам». Он уточнил количество предметов и сказал, что стоимость посуды включат в счет. Упаковка за счет отеля. Вазочка -- в подарок.

Они вернулись в субботу поздно вечером и сразу рухнули. А на утро было необыкновенно тепло и солнечно и совершенно безветренно. Поэтому завтракали на улице. На столе царствовал кипрский сервиз, бросал сизые тени на белоснежную крахмальную скатерть. Белые чашки завораживающе цокали о блюдца, глухо звякали ложечки, выкладываемые на край тарелок. Над головой о чем-то спорили неугомонные птицы. Белая игольчатая астра в высокой вазочке с узким горлом нервно подрагивала непонятно по какой причине. Марина пила свой зеленый чай, Марта лениво потягивала кофе. И не хватало только седой шведской пары. Да еще, быть может, отдаленного шума морского прибоя. Потому что в воздухе явно читался тонкий аромат чайной розы.

Через неделю они собирались лететь в Бангкок. Это тоже был уже ритуал, носящий, правда, ежегодный характер. Поэтому завтракать предстояло в обществе хвостатых огнедышащих драконов, узкоглазых бородатых старцев в остроносых круглых шляпах, изящных пагод и загадочных иероглифов.

…Марина сварила кофе, разлила его по чашкам. Села в угол к окну, ожидая Марту.

Та пришла полностью готовая к бою, на лице ни тени сна. Лишь пиджак бросила на спинку стула. Марина встала и аккуратно его повесила. Спросила:

-- Когда летим?

-- Через неделю. Седьмого. Возвращаемся двенадцатого утром.

-- Отель?

-- Как обычно, «Сухотай».

-- Что в программе?

-- Ничего.

-- Разнообразить бы... Я бы посмотрела что-нибудь...

-- Что именно?

-- Не знаю... Придумай что-нибудь?

-- Можно съездить на побережье?..

-- Решай сама...

-- Ладно, придумаю что-нибудь... Поужинаем сегодня?

-- У нас есть повод?

-- А если без повода? Сегодня пятница. Сходили бы в «Якорь»…

-- Нет, не могу сегодня. Работы так много в последние дни, а я что-то устала...

-- Раз устала, так отдохни. Всю работу все равно не переделаешь. Расставь приоритеты, перепоручи кому-нибудь...

-- Слушай, ты занимайся своими журналами!..

Это было грубо. Марта внимательно посмотрела на Марину. Та сидела мрачная. Почему бы?

-- Так как насчет поужинать?..

-- Говорю же, сегодня не могу. Хотела вечером задержаться, дела кое-какие поделать...

-- Ух, как все серьезно-то...

-- Послушай!

-- Не могу, не могу, не могу! У меня сегодня партия. Опаздывать нельзя.

И Марта встала, потянулась к пиджаку.

-- Сядь!

Это был окрик. Почти окрик.

-- Тебе не кажется, дорогая, что наш завтрак слишком затянулся? -- Марта внимательно посмотрела на Марину.

-- Не кажется. У меня в понедельник контракт, а девятнадцатого совет директоров. Я ничего не успеваю. Мне бы в субботу выйти, а ты вопишь все время по этому поводу.

-- Точно так же, как ты вопишь по поводу моей работы в воскресенье. Между прочим, у меня газетка по понедельникам выходит, если ты еще помнишь... А сдается она в воскресенье...

-- Ну, газетка не твоя. Это во-первых. А во-вторых, если она один день будет с дрянцой, то ничего страшного не произойдет. Я между прочим не каждый день задерживаюсь, а ты через день в одиннадцать домой приходишь. А когда у тебя запуск, то вообще можно не дождаться. И если ты будешь работать еще и по воскресеньям...

-- ...а ты еще и по субботам...

-- ...то когда же...

-- В общем, мы говорили об этом тысячу раз. И незачем было затевать этот разговор снова...

-- ...да еще и за завтраком. Сядь и доешь.

Марта помедлила, но села.

-- Так когда тебя ждать вечером?

-- Не знаю, как сделаю все.

-- Стало быть, не скоро.

-- Да нет, там на самом деле немного... А у тебя?

-- Да пустой какой-то день... Не помню, вроде нет ничего...

-- Так ты сегодня рано...

-- Ну, уж нет. Придумаю что-нибудь.

-- Только не пей много...

-- Ты лучше за мной заезжай, как закончишь.

-- Ты лучше продукты купи. Холодильник пустой совсем.

-- Разрешите выполнять, Марина Викторовна! Или тебе больше нравится босс?

Марине стало досадно на себя. Додумалась тоже! Мало того, что почти поцапались, да еще и за завтраком. Марта и так как на иголках -- опаздывает, значит, гнать будет, да и Коля вот-вот приедет. А она вон сидит напряженная, побледневшая… Даже жевать пытается.

Нужно срочно исправлять ситуацию, иначе потом придется по телефону. Ей хотелось подойти, обнять, поцеловать. Хотелось мучительно и -- безнадежно. Потому что она не смела. Знала: Марта только еще больше разозлится. И будет права, потому что целоваться, когда за окном ждут сразу два водителя, еще хуже, чем ругаться в аналогичной ситуации.

Эх, если б можно было хотя бы раз послать к черту ее компанию и Мартино издательство, приехать на работу не с утра, как положено, а, скажем, к обеду. Или вообще не приезжать. Или уехать в отпуск, на целых две недели, а не на жалкие три-четыре дня… Но это все пустые мечты. Она тряхнула головой, словно отгоняла их от себя, и сказала просительно и жалобно:

-- Ну что ты злишься? На самом деле день забит. Я вчера вечером в календарь посмотрела -- в ужас пришла. Ты продукты купи и заезжай за мной. А?..

-- Благодетельница…

-- Родная...

-- Да ладно... Во сколько?

-- Думаю, не раньше девяти. А то ждать долго придется...

-- Ничего, подожду.

Марта посмотрела в окно. По дорожке медленно катилась синяя «ауди».

-- Коля твой приехал. Что-то рано сегодня...

-- Говорю же, работы много...

Уже стоя допила кофе, вытерла губы салфеткой, перегнувшись через стол, чмокнула Марину в щеку, накинула на плечи пиджак, бросила на ходу:

-- Не убирай, я вечером помою...

Уже в дверях оглянулась и посмотрела внимательно на Марину, еле уловимо улыбнулась -- чуть-чуть, лишь краешек губ дрогнул.

Марина порозовела, но взгляд не отвела.

-- Я позвоню...

И вышла.

…Марина позвонила сама около двенадцати. Марта только-только успела спланировать день. Точнее -- загрузить вечер. Обнаружился еще и визит к начальству, и это было хорошо, потому что должно было занять неопределенное количество времени. Так что вторая половина дня была полностью рабочей.

Марина позвонила не по мобильному, а через секретаря. Марта удивилась, услышав в трубке голос Василисы:

-- Ковальская...

-- Да, конечно...

Но арт-директора не отпустила, махнула рукой, чтобы сидел. Продолжала рассматривать пробные полосы, автоматически делая пометки маркером.

-- Привет!

-- Привет! А я собиралась тебе минут через десять позвонить...

-- Видишь, опередила.

-- Вероятно, соскучилась?

-- Да нет...

-- Даже так?..

-- Да я не о том... Не в том дело...

-- Случилось что-то?

-- И да, и нет...

-- Говори давай, не тяни!

-- Мама звонила. Просит приехать.

Рассказов сидел, насторожено следя за маркером.

-- Когда?

-- В эту субботу. Если я вечером улечу, то в воскресенье смогу вернуться. В крайнем случае, в понедельник рано утром. Позвони, пожалуйста, в агентство и узнай, есть ли на эти дни рейсы в Тель-Авив. Нужно побыстрее билет заказать...

-- Подожди! Сегодня пятница... То есть завтра?

Маркер остановился. Рассказов посмотрел на Марту, встал и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

-- Ну да... Если в субботу улететь, то в воскресенье можно вернуться... В крайнем случае, в понедельник рано утром. Она очень просила.

-- Бангкок отменяется?

-- Почему обязательно отменяется? Можно перенести...

-- Понятно. Опять...

-- Ну почему опять? Когда отменялся? В крайнем случае вернусь и поедем.

-- В каком крайнем?!

-- Ну что ты цепляешься к словам? Я уеду всего лишь на сутки...

-- Хорошо. Как скажешь.

И швырнула трубку так, что аппарат треснул.

Нажала на селектор:

-- Вася, скажите телефонисту, чтобы принес новый аппарат, и не соединяйте меня ни с кем полчаса.

Марта злилась. От бессилия. Если Марина что-то решила, то повлиять уже было невозможно. Она не будет ничего менять. Нужно было звонить в агентство заказывать билет, менять заказ. Или отменять?

Трубку она швырнула слишком рано, не успела спросить, на какую дату переносить Бангкок. Посмотрела в календарь. Те четыре дня, что она выгородила, были единственными в этом месяце, когда можно было не появляться на работе. Они наметили улететь седьмого, а вернуться двенадцатого. На тринадцатое уже назначен совет директоров, на четырнадцатое -- аудиторы, а пятнадцатого прилетали финики. Пятнадцатое -- это суббота, и все выходные нужно будет их пасти.

Можно, конечно, послать фиников к черту и улететь в субботу вечером, пятнадцатого, а вернуться, скажем, в среду, если рейсы есть. Но это девятнадцатое. А девятнадцатого совет директоров у Марины, стало быть, она не может. Она сможет двадцатого, но на двадцать первое назначено утверждение макета нового журнала, запуск которого намечен на первое. Если она улетит, то первого они не запустятся, и весь график до конца года полетит к чертовой матери. Все, они никуда не едут.

Она планировала эту поездку давно, заранее выгораживая для нее место. Еще в ноябре намеренно перенесла запуск с марта на апрель, а потом весь январь и февраль старательно высвобождала эти четыре дня, сдвигая либо на «до», либо на «после». Теперь уже поменять было ничего нельзя.

Злиться Марта перестала, осознав неизбежность происходящего, смирилась. Но ей было так тоскливо. Она повернулась к окну, закинула ноги на подоконник. Там, на улице, было сыро и тускло. Голый ясень корявой веткой скребся о стекло, тревожно качаясь и подрагивая. Шел мелкий плотный дождь. Зелени еще минимум два месяца не будет, а там -- роскошное буйство. Увы, теперь недоступное.

На крыше дома напротив мужик в оранжевой фуфайке счищал снег. Марте почему-то подумалось, что он должен жутко материться. Или хотя бы чертыхаться. Крыша была скользкой. Мужику трудно было сохранять равновесие, но он упорно счищал снег, поминутно поскальзываясь и от того нелепо взмахивая руками. Он был, наверное, даже комичен, но Марте смешно не было. Она ему сочувствовала. Как брату.

Она подумала, что слишком болезненно восприняла отмену поездки в Бангкок. Сама даже не поняла почему. Да в общем-то понимать и не хотелось. Она была в Бангкоке раз семь или восемь, наверное, два последних раза – с Мариной. Он ей даже порядком поднадоел, но туда все равно тянуло. В однообразии и узнаваемости была своя прелесть, свое особое таинство. И потом, она на самом деле не все успела показать Марине, за те два раза. И когда утром спрашивала, то скорее лукавила, надеясь именно на тот ответ, который получила. Она все уже давным-давно придумала, чуть ли не год назад. На этот раз их ждали желтые лодки плавучего рынка, каналы с мутной водой густого болотного цвета, красные камни развалин Аю-Таи… И еще возможность четверо суток быть вместе, рядом, двадцать четыре часа, только вдвоем.

Марта горько усмехнулась. В памяти всплыло почему-то ситечко, которое приносили вместе с чаем за завтраком в отеле, в котором они останавливались оба раза и про который она утром с удовольствием сказала «как обычно». Такое изящное мельхиоровое ситечко на витой ручке с вертящимся поддончиком-тарелочкой. Чай из чайника наливали через это ситечко, и он стекал в чашку по тарелочке через носик, чуть охлаждаясь. На случай, если вы не любите кипяток. Но ручку можно было и повернуть, и тогда поддон вставал вертикально. И чай из ситечка лился прямо в чашку. Для тех, кто любит погорячее. Исключительное приспособление. Больше они такого нигде не видели.

Тогда Марина в первый раз почувствовала себя неуверенно в присутствии Марты. Со всем справлялась, все было знакомо, все знала, мгновенно ориентировалась, ничто не могло ее смутить, а вот ситечко озадачило. Она вертела его в руках и несколько секунд не могла с ним справиться. Марта с любопытством наблюдала за этим новым, незнакомым ей выражением лица Марины, за каким-то детским поворотом головы, за неловкими движениями тонких пальцев, за напрягшимися вдруг руками.

Они были знакомы всего около двух месяцев, и толком не знали друг друга. Марина порой казалась Марте слишком уж уверенной в себе, слишком властной, излишне жесткой и непререкаемой. Помня о собственной постоянной рефлексии, Марта боялась этого в Марине. Ей казалось, что Марина все время судит, оценивает ее, что нужно чему-то соответствовать, выдерживать какой-то экзамен. Роль бестолкового и неловкого студента при исключительно правильном и грамотном экзаменаторе ее категорически не устраивала, но изменить она ничего не могла. И относилась к Марине настороженно, хотя и тщательно это скрывала.

А тут вдруг увидела обычную нормальную женщину, которая столкнулась пусть и с маленькой, но проблемой. И вот не знает, как ее решить. И готова спросить: «Ну, и как этим пользоваться?»

Марина тогда действительно спросила именно так:

-- Ну, и как это?.. Как этим пользуются?

Много слов уже было сказано, много жестов совершено. Но почему-то именно в тот момент Марта вдруг поняла, почувствовала, что человек, сидящий напротив, по-настоящему ей дорог. И перестала бояться и пытаться соответствовать.

...Скрипнула дверь. Марта оглянулась. В дверях стояла Василиса с радиотрубкой в руке. Ладошкой она прикрывала микрофон. Лицо ее было бесстрастно, но в глазах читалось смущение.

-- Ковальская спрашивает, не согласитесь ли вы поужинать с ней сегодня в семь.

Марта молчала.

Василиса добавила:

-- В «Якоре».

Марта сняла ноги с подоконника, выпрямилась в кресле. Внимательно посмотрела в лицо Василисе, потом на трубку в ее руках, на побелевшие пальцы, которыми она зажимала микрофон, чтобы там, на другом конце провода не было ничего слышно. Включить Марине музыку она не посмела.

Вася работала у Марты четвертый год. Ее взяли просто так, не потому что она была нужна, а про запас. Но «запас» оказался крайне удачным. Василиса никогда ни о чем не спрашивала, но всегда все знала. Знала с кем соединять, а с кем нет, знала, когда нужно нести чай, а когда кофе, и когда пора посылать шофера за очередным блоком сигарет. Она знала, когда нужно войти в кабинет, чтобы занести, например, бумаги на подпись и перебить затянувшийся визит, знала, кого не следует впускать к Марте. И вообще ставила диагноз Мартиному настроению иногда даже лучше, чем сама Марта. Во всяком случае, у Марты сложилось именно такое впечатление.

И еще она всегда была бесстрастна. Только иногда, крайне редко, в глазах ее можно было заметить смущение. Как сейчас, например. Чуть полноватая, в черной бесформенной юбке и такой же кофте, с тугой короткой косой, схваченной черной канцелярской резинкой. Бесстрастная и терпеливая.

-- Вася, ты же знаешь, что в шесть совещание с уродами из производственного, а в семь придет арт-директор, которому я только что уже пообещала, а перед тем уже одиннадцать раз отказывала...

-- Так и передать?

В глазах вопрос: ты уверена, что хочешь именно этого?

-- Так и передай.

Василиса заговорила в трубку:

-- Видите ли, Марина Викторовна, у Марты Георгиевны сегодня два совещания назначены на вечер. В шесть и в семь. Что?.. Нет, в офисе... С производственным отделом и с дизайнерами... Что?.. Минуточку.

Снова зажала трубку ладошкой.

-- Марина Викторовна предлагает пообедать в три в «Якоре». Говорит, что к шести вы успеете вернуться.

-- Вась, ну ты же знаешь, что к трем мне на ковер. И сколько это продлится, одному Богу известно...

«Нужно было сразу взять трубку у Васьки, а не устраивать этот балаган...»

А Василиса тем временем обстоятельно объясняла трубке, что ни в три, ни в четыре, ни в пять Марта Георгиевна ну никак не сможет.

-- ...да, это было известно еще вчера... Нет, Марта Георгиевна не знает, по какому вопросу. Нет, Марина Викторовна, это неизвестно. Бывает, что быстро, а бывает долго...

-- А то она не знает, как это бывает, -- проворчала Марта.

-- Что, простите?.. Я должна именно так спросить?.. Да-да, конечно, минуточку...

Марта вопросительно посмотрела на Василису. Та лишь чуть-чуть порозовела, но бесстрастность сохранила. И трубку снова зажала ладонью.

-- Ну? -- потребовала Марта.

Василиса была исключительно покорна.

-- Марина Викторовна просила спросить, долго ли вы...

-- Дословно! -- прошипела Марта.

Василиса глубоко вздохнула и отчеканила:

-- ...долго ли эта истеричка будет общаться со мной через вас, пусть немедленно возьмет трубку или дома ее ждет скандал... то есть вас...

Марта подошла к Василисе, взяла из ее рук трубку, тоже зажала микрофон ладонью. Спросила:

-- Она кричала?

-- Нет, -- и пошла к двери.

Но перед тем, как открыть ее и выйти, она обернулась и, посмотрев на Марту все так же бесстрастно, спокойным ровным голосом произнесла:

-- Марта, она плачет.

За четыре года работы Василиса назвала Марту по имени третий раз. Правда, смотрела она при этом все же в окно. Развернулась и плотно прикрыла за собой дверь.

-- Я не истеричка, -- прошептала Марта в трубку.

Марина молчала.

-- Я не сказала, что Лешек вызывает, потому что забыла...

Марина молчала.

-- С одиннадцати до двенадцати я старательно забивала вторую половину дня совещаниями. Закончила буквально перед твоим звонком...

Марина молчала.

-- Я смотрела календарь...

-- Когда? До того как швырнула трубку или все-таки после?

-- Если мы не поедем седьмого, как наметили, то потом неизвестно когда! Скорее всего, вообще никогда!

-- И что это меняет, объясни мне? Что? Мы уже дважды были в этом замечательном городе. А ты, кажется, раз восемь? Или больше? Все уже выучено наизусть, ничего интересного. Я в нем ориентируюсь лучше, чем в Москве. Даже на машине.

-- А, так ты не хочешь! Сразу бы так и говорила!

Все, абсолютно все зря, все слова зря. Глупо и неуместно. Начиналось то, за что потом придется просить прощение. Может, лучше и не продолжать?

Марта замолчала.

-- Да, не хочу! Третий год подряд, начиная с февраля, у тебя истерика -- мы опять не едем в Бангкок!..

«Ну, положим не с февраля, а с января...»

-- И начинается! Отодвигать, передвигать, отменять... Возвращаемся - все запущено, неделю потом разгребаем.

«Ну, положим не неделю, а две-три...»

-- Мы можем поехать в какое-то другое место. Или вообще никуда не ездить и пойти в гости к Алене в кои-то веки. Хотя нас туда уже даже не зовут... на эти праздники... Можно, в конце концов, просто остаться дома...

«И тупо смотреть телевизор три дня подряд...»

-- Ну, почему обязательно телевизор? Можно съездить куда-нибудь, забрать детей от бабушек... А если даже и телевизор?

Голос у Марины был, как всегда, совершенно ровный и спокойный, только чуть тише обычного, без свойственных ей резких ноток. Значит, Василиса была права: Марина плакала.

-- Чего молчишь-то? Билет мне заказала?

-- Нет еще...

-- Что так?

-- Не успела. И десяти минут не прошло...

-- Прошел почти час, между прочим...

Марта посмотрела на часы. Действительно, час дня. Что там у нас на два? А еще в агентство нужно звонить. Отменять Бангкок и заказывать билет на Тель-Авив.

-- Ты подожди Бангкок-то отменять. Я вернусь второго. Даже если билетов не будет, то пятое -- самый крайний срок. А в пятницу, как и планировали, улетим.

-- Как же, улетим... Такие концы отмахивать через день... загнешься еще...

-- Не ворчи.

-- Там же нет ничего интересного? Все уже выучено наизусть! -- съязвила Марта.

-- Все самое интересное, любимая, я возьму с собой. Все, не могу больше. Люди ждут. Давай, закажи билет. И перезвони мне... попозже.

И отключилась.

...В аэропорт приехали в притык, минут за пятнадцать до окончания регистрации. Багажа у Марины не было, только небольшая дорожная сумка. Стояли около таможенника, молчали.

Марта на Марину не смотрела. Не могла. Она не понимала, что с ней происходит. Видела, что Марина злится и нервничает. Но тоже молчит. Скорее всего, не знает, что именно сказать. Уже столько слов было произнесено за последние два дня, важных и напрасных, правильных и неправильных, что казалось, абсолютно все сказано. И нужно только дождаться. Марта понимала, что всего только сутки. Ну, чуть больше суток. Завтра, приблизительно в это же время, Марина сядет в самолет и полетит домой, в Москву. Нужно просто чуть-чуть потерпеть.

Но там, за спиной, на обочине Москвы был пустой дом, в котором никто не ждал. Там было холодно и неуютно. Дети у бабушек, Нюша на воле. Даже собак и тех нет. Только рыбы сонно и жалобно тыкаются в стекло, бесконечно прося есть.

-- Рыб не забудь покормить. А то подохнут...

-- Не успеют...

«Поехать к Алене? Или куда-нибудь замутить и напиться?» -- выбор был невелик, но выбрать было невозможно.

Таможенник строго предупредил:

-- Дамы, регистрация заканчивается. Лететь думаете?

Марина мягко коснулась локтя Марты:

-- Ну, хочешь, я останусь?

-- Чего уж там, лети... Приехали ведь.

-- Тебе там будет скучно. Я буду весь день разговаривать с мамой и дергаться, что ты скучаешь...

«А что я тут буду скучать, ты дергаться не будешь?»

-- Хотя я и так буду дергаться...

«Зачем вообще лететь сейчас? Можно как планировали, седьмого, только не сразу в Бангкок, а через Тель-Авив...»

-- Можно полететь через Тель-Авив... если рейсы есть. Поменяем билеты. Так, наверное, действительно будет лучше.

-- Между прочим, мы так еще туда не летали...

И легко подхватив Маринину сумку, не оглядываясь, пошла на выход к машине.

Марина чеканила шаг сзади.

«Все, дома будет сцена. Судя по децибелам, издаваемым каблучками, не слабая». Но она все равно улыбалась.

-- Подожди радоваться. Вот приедем домой, я с тобой поговорю. Тебя ждет море новых ощущений, уверяю тебя.

-- Ну, это как пойдет!

Автор: Снег и Туман.

Частная жизнь. Часть 1

Да поможет Бог той,

что осмеливается любить Женщину

вопреки всему.

Да придаст ей мужества и выдержки в любви,

на которую она не имеет права.

Марина открыла глаза, посмотрела на часы. Двенадцать. Алена обещала приехать к обеду. Потерлась носом о щеку Марты, прошептала:

-- Пора вставать, родная...

Марта застонала, просыпаясь, открыла глаза. Потянулась к Марине:

-- Ты мне снилась...

-- Ребенок, ей Богу... Алена вот-вот приедет...

Но не отстранилась. Лишь спросила:

-- Как всегда мало?..

Марта даже не шептала, говорила беззвучно, одними губами:

-- Тебя никогда не бывает мало... и никогда не бывает достаточно...

-- Никогда не говори никогда, – погладила Марту по щеке, -- Ты забыла? У нас сегодня гости...

-- Еще целый час...

-- Нет.

И выскользнула из постели.

Марта с наслаждением потянулась, полежала еще несколько секунд, внимательно изучая потолок, а потом быстро встала и направилась в ванную.

Накинув халат, стояла перед зеркалом, разглядывала легкие синяки под глазами и чуть припухшие веки. Потом неожиданно предложила:

-- Пусть Алена погостит у нас пару дней... до отъезда... Я звала ее. Не возражаешь?

Марина подошла сзади, уткнулась носом в плечо, через зеркало смотрела прямо в глаза:

-- Соскучилась?

-- Ужасно...

-- Звонить не пробовала?

-- А ты? -- Марта провела рукой по лицу, продолжая разглядывать синяки.

-- А я звонила.

-- И что?

-- Мелкие сказали, чтоб я отвязалась. У них все в порядке. Зубы по утрам чистят, постель убирают, учебники читают, задачи решают. Из Бангкока велели привезти футболки, костяного слона и еще чего-нибудь...

-- Футболки и костяного слона... -- усмехнулась Марта, -- А старшая?

-- Чего-нибудь...

-- То есть костяного слона не надо… Ладно. А сказала-то что?

-- Что постель она убирает, с бабушкой не скандалит, зубы по утрам чистит...

-- Ну, в общем, чтоб отвязались?

-- Типа того...

-- А ты говоришь – позвони...

-- Но ведь скучаешь...

-- А еще что-нибудь сказали?

-- Старшая велела развлечься, как следует...

Марта засмеялась:

-- Ладно, развлечемся. Обед готовить нужно, а то есть совсем нечего.

-- Ну, это уж как водится…

...Алена приехала к обеду, как и обещала. Марина пошла встречать. Марта выглянула из кухни, крикнула:

-- Ты голодная?

Алена чмокнула Марину в щеку, крикнула в ответ:

-- Да!

-- Как Кирилл? Как доехала? -- спросила Марина, забирая у нее из рук сумку и этюдник.

-- Нормально, -- ответила Алена сразу на все, улыбнулась немного устало, но рукой махнула небрежно и почти весело, -- Вы-то как? Чего ты не улетела?

Марина показала глазами на кухню:

-- Не отпустили.

-- О как? – удивилась Алена и вопросительно посмотрела на Марину.

-- Ага. Сказано было, нечего шляться, -- отшутилась та и махнула головой, дескать, потом.

-- Что ты там на меня наезжаешь? Я про шляться ничего такого не говорила! -- крикнула из кухни Марта, -- Идите сюда!

-- Сейчас! Только руки помою, – ответила за обеих Алена, спросила у Марины, -- Нюша на воле?

-- Да, -- коротко ответила та.

…Алена как всегда была бодрой и вполне жизнерадостной. Хотя и Марина, и Марта знали, что она приезжает погостить, лишь когда вконец устает от своих агентов, клиентов и всяческих забот, творческих и не очень. Все ее приезду радовались, особенно дети.

Алена звонила и говорила:

-- Хочу на пенсию!

И сразу было понятно, что последний клиент оказался занудой.

-- Так приезжай! -- смеялась в трубку Марта, -- Устроим тебе тут дом престарелых местного значения.

-- Как вы вообще выдерживаете такой режим?! Каждый день на работу ездить…

-- Ты ездила каждый день на работу? – удивленно спрашивала Марта.

-- Почти, -- уныло отвечала Алена, -- Я каждый день ездила к заказчику. И разговаривала с ним по пять часов. Каждый день куда-то тащиться… какие-то люди… все что-то говорят… кошмар какой-то… Сосредоточиться невозможно! Дом запущен, времени катастрофически не хватает… Как вы так можете?..

И Марина, и Марта всегда были заняты -- работой, делами, разъездами, переговорами, договорами, новыми проектами. Обе работали часов по десять-двенадцать, к жизни такой привыкли, безумный ритм их не тяготил. Поэтому к стонам Алены относились с легкой иронией.

-- Заведи домработницу, -- советовала Марина. -- У нас пока Нюша не появилась, тоже было черте что…

-- Ну, конечно! Я работаю, между прочим, дома. На кой черт она мне нужна? Чтобы маячила перед глазами целыми днями?

Марта и Марина пожимали плечами. Появление в доме Нюши избавляло их от домашних хлопот полностью.

Впрочем, так было не всегда. Хотя домработница как таковая была в их доме «предметом» таким же необходимым, как кровать в спальне или плита на кухне. Ведь если кровати не будет, то на чем спать? И на чем готовить, если плита пропала? Можно, конечно, на полу и на спиртовке, -- но хлопотно и тяготит.

Нюша была как минимум одиннадцатой по счету. До этого девицы, девушки, женщины среднего возраста и даже пожилого долго в доме не задерживались. То были слишком ленивы, то слишком суетливы, то неисполнительны, то слишком уж исполнительны. То их режим не страивал, то вспыльчивость Марты, то тихая ярость Марины, то еще что-нибудь.

На десятой Марина сломалась и решила очередную домработницу не выгонять так вот сразу, а воспитывать лично. Она ею руководила по утрам, в течение дня – по телефону, а вечером требовала отчет. Бедная женщина терпела муштру неделю. Видимо, зарплата очень понравилась. (Каждой новой претендентке на вакансию домработницы предлагалось чуть больше, чем предыдущей.)

Марта, наблюдавшая за процессом, пыталась Марину урезонить:

-- У тебя мужики гнутся, родная. Ты бы поаккуратнее...

Но Марина ничего слушать не хотела:

-- Мы ей столько предложили, сколько у меня начальник отдела получает!

И дрессировка продолжалась. Но домработница, как известно, не начальник отдела, так что через неделю «воспитанницы» тоже не стало.

Выхода не было, и они решили вести хозяйство сами. Распределили обязанности: каждый убирает в своей комнате, гостиная и кухня – по очереди, согласно графику, кабинет – за Мартой, потому как трогать там что-либо она запрещала.

Марта собственноручно рисовала график целый вечер -- специально купленными для данной цели фломастерами. И даже на стенке в кухне повесила. Химчистка и прачечная на девочках. Оплачивать счета -- телефонные, за дом и прочее -- должна была Марина, а на Марту повесили покупку продуктов. Самого младшего из детей, Митю, от домашних обязанностей решено было освободить полностью, как единственного мужчину в семье.

До обрезанного телефона дело не дошло, потому что продукты кончились раньше. Просто однажды утром в субботу оказалось, что завтракать нечем.

Марта была в командировке, возвращалась в пятницу ночью. Марина торчала на работе допоздна, откуда и поехала ее встречать в аэропорт. А девочки то ли на вечеринке были, то ли в кино ходили. В общем, накануне вечером в холодильник никто не заглянул.

Утром Марта проснулась бодрая и веселая и пошла, согласно установившейся традиции, готовить семейный завтрак. Открыла холодильник, но обнаружила там лишь просроченный йогурт, пару пустых грязных тарелок, выгнувшийся в предсмертной конвульсии тонкий ломтик сыра на блюдечке и замшелый огурец, тоже совершенно не пригодный для поедания. Морозилка была пустой и в чем-то даже стерильной. Зато грязной посуды в раковине не было. Видимо, дети вымыли.

Марта еще какое-то время шарила по полкам, пытаясь найти геркулес, манку или рис, чтобы хоть кашу сварить. Но поиски были тщетными. Был чай и кофе -- на выбор, но без сахара. Он, понятное дело, тоже кончился. Зато был заменитель сахара. И еще неизвестно откуда взявшиеся пряники, которые в их доме никто не ел.

Марте ничего не оставалось, как одеться и поехать за продуктами. По возвращении она заявила, что домработницу все-таки надо взять. Неважно, сколько та выдержит, но пусть будет.

…Все изменилось, когда в доме появилась Нюша.

Она пришла в субботу. Сказала, что ей сказали (назвала знакомую фамилию), что им нужна помощница по хозяйству. Оглядела гостиную, прошла в кухню, обозрела пустой холодильник и глубокомысленно изрекла:

-- А домик-то так себе....

Что собственно имелось в виду, она не пояснила.

-- А как вы через охрану-то?.. -- вежливо поинтересовалась Марина, с интересом наблюдавшая за перемещениями незваной гостьи.

-- Пешком, -- отрезала Нюша, -- Сколько платить будете?

Такая дерзость привела и Марту, и Марину в полный восторг, и Нюша поселилась у них. В доме запахло печеной свининой, жареной курицей, ванильными плюшками, пирогами с корицей и прочими радостями жизни.

Она была примерно их возраста или, быть может, чуть старше. К ведению домашнего хозяйства, и особенно к наличию в доме еды относилась более чем серьезно, в чем-то даже трепетно. И Марину, и Марту она выдрессировала буквально за неделю. Ни одна просто не смела не выполнить ее поручений.

-- Все-таки стремление женщины подчиняться еще более неистребимо, нежели подчинять, -- смеялась Марта. Но продукты по Нюшиному списку привозила аккуратно.

Впрочем, Нюша тираном не была. И Марину, и особенно Марту жалела. Марина все-таки к девяти дома появлялась, а Марта частенько приезжала лишь далеко заполночь. Нюша принимала у нее пакеты с продуктами, укоризненно качала головой, но от комментариев воздерживалась. Только ворчала иногда:

-- Бедные дети! Вместо двух мам у них две папы.

Дети Нюшу любили.

…-- Пойдем на веранду, -- предложила Марина.

-- Холодно...

-- Подушки подложим. И плед можно взять... Там красиво. Тебе понравится. Ты ведь еще не была у нас зимой?

Было действительно красиво. Белый снег, отражавшийся в огромных стеклах дверей, сливался с серым камнем облицовки дома. Голубые елки и зеленые тисы, посаженные прошлой весной, казались необыкновенно яркими пятнами на белом фоне снега, несмотря на то, что день был отчаянно пасмурным. Это была какая-то матовая яркость, без блеска, без сияния. Она и давила, и еще больше – успокаивала.

Они устроились на веранде. Алена в кресле, Марина на диване. Обложились подушками, укрылись пледами. Наблюдали за Мартой.

Марта, в белых фланелевых джинсах, в короткой замшевой куртке шоколадного цвета, с алым шарфом на шее, старательно расчищала дорожки от снега.

-- У вас дворник в отпуске? -- спросила Алена не без иронии.

Марина отрицательно покачала головой:

-- У нас нет дворника. Только садовник, да и то летом. Просто у нас это любимое занятие.

-- На самом деле? Никогда бы не подумала…

-- Я в свое время тоже была удивлена… крайне… Осенью метет листья, зимой разгребает снег. С завидной аккуратностью, между прочим.

-- А почему шарф шелковый? И без шапки. Ведь холодно же...

-- Холодно, -- согласилась Марина, -- Но пижонство -- это наше главное любимое занятие.

-- Ну, ты бы ей сказала...

Марина удивленно посмотрела на Алену, хотела что-то сказать, но передумала, лишь покачала головой. Это могло означать что угодно: «зачем», «я говорила», «бесполезно», «ты думаешь, это поможет?».

Она полулежала на диване, закутавшись в плед, наблюдала за Мартой. Легкий наклон головы, глаза чуть прищурены. Смотрела холодно, оценивающе.

«Ничего себе взгляд на любимую женщину. Злится она на нее, что ли? -- тревожно думала Алена, -- Вроде бы не с чего было, но кто ее знает. Или что-то происходит?»

…Марина сразу, при первой же встрече, показалась Алене холодной и жесткой. Это и настораживало, и пугало. И она в ответ была холодна и исключительно вежлива. Хотя, быть может, больше от неожиданности.

Алена тогда позвонила Марте накануне утром, сказала, что Кирилл вернулся из очередной командировки, и они ждут ее вечером к себе в гости. Марта как всегда обрадовалась, тут же согласилась, но как-то уж очень вскользь заметила, что будет не одна. Если она, Алена, конечно, не возражает.

Алена не возражала, даже спросила, кто сей счастливец, но Марта бросила что-то невразумительное и туманное. В общем, объяснять ничего не стала. А Алена втайне надеялась, что это тот самый Саша, с которым Марта ездила отдыхать на новогодние каникулы и с которым, по ее утверждению, она вдрызг разругалась. Тем более что Марта была странно возбуждена, хотя и старалась это скрыть. Но долгие годы общения, в том числе и по телефону, не давали ввести ее в заблуждение. Происходило что-то очень важное, и оставалось просто дождаться и увидеть все своими глазами.

Вечером она закончила приготовления точно к назначенному сроку. Пирог, курица и салаты украшали стол на кухне, и даже приборы были расставлены, а Марты все еще не было. Оставалось лишь завернуть крахмальные салфетки, но было непонятно, стоит ли это делать. Она не была уверена, что стоит придавать такое уж важное значение этому в общем-то обычному ужину, и решила ограничиться бумажными. Кирилл ходил вокруг стола, клацал зубами и строил жалостливые гримасы, прося есть. Но Алена была непреклонна.

-- Потерпи. Мартышка с минуты на минуту приедет.

-- Да где она, в самом деле? – взвыл Кирилл и выглянул в окно. И тут же позвал жену.

-- Слушай, она, похоже, машину сменила…

-- Где? – Алена тоже выглянула в окно.

-- У нее же «чероки». А она из «ауди» вылезла… И баба какая-то вместе с ней…

Наличие «какой-то бабы» Алену ничуть не смутило. Раз привезла, значит, стоящий человек. Они слишком давно дружили, и не водили друг к другу в дом кого попало. «И правильно сделала, что не стала все усложнять крахмальными салфетками», – подумала она расстроенно. А огорчило ее отсутствие Саши. Значит, Марта действительно с ним рассталась.

Но как только она увидела Марину, то о Саше тут же и забыла. Она ощутила смутную, неясную тревогу, возникшую мгновенно, как только посмотрела на спутницу Марты. Тревога была ничем необъяснима, и она решила, что эта самая Марина ей просто не нравится. Алена была вежлива, предупредительна и внимательна. Но скрыть стремительно возникшей отчужденности и какого-то смутного недовольства все равно не смогла.

Другое дело, Кирилл. Он по установившейся традиции смачно и радостно облобызал Марту. Но принимая у нее шубу, поймал странный и какой-то слишком уж внимательный взгляд Марины, и тут же принялся ерничать. Он стал демонстративно около нее суетиться и даже поцеловал у Марины руку. Причем до того, как та успела снять перчатки.

Алена от подобного спектакля несколько опешила. На какое-то мгновение ей показалось, что Кирилл пытается приложиться к ручке Марины, чтобы сгладить лобызание с Мартой. Ее это удивило и отчасти рассмешило.

«Уж не надеется ли он, что я его к Марте приревную», - весело подумала она. Но тут же снова переключилась на Марину, которая в ответ на все выкрутасы Кирилла лишь холодно и бесстрастно улыбалась. Дамочка вызывала у нее больший интерес, чем паясничанье собственного мужа.

Марта заметила и взгляд Марины, и настороженность Алены. Но никак не прореагировала, просто смеялась шуткам Кирилла и все. Вела себя так, словно все в полном порядке, все как всегда, и ничего неестественного не происходит.

А Марина таким же само собой разумеющимся движением, с каким подала Кириллу руку для поцелуя, скинула с плеч ему на руки шубу и вопросительно посмотрела сначала на Алену, потом на Марту. Словно спрашивала, что у них в подобных случаях принято делать дальше.

Они были такими разными, такими не похожими. Это была даже не несхожесть, а какая-то чужеродность. Марина – воплощенная холодность и бесстрастность, и Марта – сгусток энергии и эмоций. Во всяком случае, Алене очень хотелось думать, что это была чужеродность. И она так вот сходу никак не могла понять, что именно соединяет ее лучшую подругу и эту странную холодную женщину. И это ее тревожило и пугало.

Улучив минутку, когда они остались на кухне одни, она даже спросила у Марты, может ли Марина вообще говорить громко, и была крайне удивлена, когда та заявила:

-- Да ты чего, мать? Знаешь, как она орет, если что не по ней!

-- А так не скажешь, -- с явным сомнением ответила Алена.

Марта усмехнулась и пояснила:

-- Это у нас выдержка такая. Железобетонная Ты ж понимаешь, технарь, инженер и все такое. К тому же и руководитель большой. Бизнес вумен, а не хухры-мухры. Она на работе, когда злится, на подчиненных не кричит, а шипит. И они от этого шипения в обморок падают. А на самом деле с эмоциями там все в порядке.

-- Ну, тебе виднее, -- ответила Алена, но лишь для того, чтобы прекратить разговор. Марта ее совсем не убедила, а продолжать обсуждать Марину было неловко.

Марта словно утешала:

-- Ты подожди, не торопись. Вот познакомитесь поближе, и ты увидишь ее настоящую.

Но Алена не была уверена в том, что хочет знакомиться поближе с этой непонятной Мариной, равно как и выяснять, какая именно она на самом деле настоящая. Но не зависимо от ее желания или нежелания, случай представился буквально через неделю. И она, как и было обещано, действительно увидела настоящую Марину. И услышала.

…Марта ввалилась к ним неожиданно, без звонка, чего за ней не водилось. Алена жарила оладьи, когда раздался звонок в дверь. Кирилл удивленно посмотрел на жену, та пожала плечами, и он пошел открывать. Через секунду он вернулся и, страшно тараща глаза, прошептал:

-- Бросай давай к черту свои оладьи…

Алена даже спрашивать не стала, кто пришел, выскочила в коридор и увидела Марту, взъерошенную, вымокшую, с бледным застывшим лицом. На ней не было ни шубы, ни пальто. Лишь промокший насквозь пиджак.

-- Случилось что-то? Почему ты не на машине? – встревожилась Алена не на шутку, - Мокрая вся…

Но Марта не ответила, лишь спросила в свою очередь:

-- Давайте выпьем?

Алена ограничилась кивком и вопросом:

-- Есть будешь?

-- Не хочу, -- коротко ответила Марта, снимая мокрый пиджак.

-- Может сначала в душ? Вымокла ведь… Простудишься.

-- На кой черт душ? Водки! – высунул голову из кухни Кирилл.

Марта достала из кармана пиджака плоскую бутылку «Смирновской».

-- Вот это дело! – одобрил Кирилл и полез в холодильник за закуской.

Он нарезал дольками пару маринованных огурцов, почистил чеснок, разлил водку по стопкам. Но Марта сама достала из буфета стакан, налила в него водки до краев и не дожидаясь никого, не просто выпила, а опрокинула в себя залпом. Кирилл и Алена молча наблюдали за ней. Марта молчала. Водка проступила ярким нездоровым румянцем на ее бледных щеках.

Алена также молча поставила перед ней тарелку, положила пару оладий, приказала:

-- Ешь.

Марта покорно взяла вилку, ковыряла поджаристый оладушек, но не ела, смотрела, понурившись, в тарелку, по-прежнему ничего не говорила. Кирилл тоже молчал, не балагурил. Смотрел тревожно то на Марту, то на жену.

Алена дожарила оладьи, сгрузила грязную посуду в раковину, но мыть не стала. Встала у окна, опершись на подоконник, смотрела в окно.

К подъезду подкатила большая синяя «ауди». В свете уличного фонаря было видно, как из машины выскочил водитель и метнулся к задней дверце, открыл ее, подал кому-то руку.

Алена отвернулась от окна.

-- Марина приехала.

Марта не шелохнулась.

И двух минут не прошло, как раздался какой-то уж очень требовательный и длинный звонок. Алена глубоко вздохнула и пошла открывать.

Марина не была ни красивой, ни симпатичной. В прошлый раз Алена подумала, что на чей-нибудь предвзятый и слишком придирчивый взгляд ее можно даже счесть откровенно некрасивой. Но тогда еще заметила, что ухоженность, дорогие шмотки и обаяние скрывали недостатки внешности, придавали ей особый шарм. К тому же Марина была стройной, и даже какой-то изысканно тонкой, а недостаток роста с успехом компенсировала высоченными каблуками.

Но на этот раз все было иначе. В бежевых замшевых туфлях, в кремовом кашемировом пальто до пят, в коричневых замшевых перчатках, с длинным шелковым шарфом на шее, с неизменно безупречной прической, с таким же безупречным макияжем, она выглядела по-прежнему холеной, ухоженной и даже шикарной. Если, конечно, не смотреть на лицо.

Сейчас ни дорогая косметика, ни умопомрачительная одежда не скрывали ни ее усталости, ни подавленности, ни растерянности. На холодном, бесстрастном лице совершенно отчетливо читались все сорок с лишним лет прожитой жизни и особенно отчетливо -- последние несколько часов. Алене стало ее мучительно жаль, но от растерянности она просто не знала, что сказать.

Марина не поздоровалась, только спросила:

-- Где она?

Холодная, бесстрастная, очень уставшая немолодая женщина с каменным лицом и затравленным взглядом.

Алена кивнула в сторону кухни.

Кирилл хотел помочь снять пальто, но Марина отмахнулась.

-- Сдается мне, я не надолго, -- с какой-то отчаянной горечью сказала она. И прошла в кухню, снимая шарф и стягивая на ходу перчатки.

Кирилл приобнял Алену за талию и увлек в комнату. Включил телевизор, проговорил тихо, почти шепотом, словно боялся, что те, на кухне, услышат:

-- А мне нравится, что она за ней прибежала…

-- А мне нет.

-- Не ревнуешь ли ты ее, дорогая? – спросил Кирилл, гоняя программы в поисках чего-нибудь интересного.

-- Нет, -- спокойно ответила Алена, умащиваясь около него, -- Просто мне не нравится, когда у Марты такое лицо. И еще за пятнадцать лет дружбы я впервые вижу, чтобы она так пила. И тем более водку.

Кирилл пожал плечами.

-- Да ладно тебе. Ну поругались. С кем не бывает? Подумаешь, тихие семейные разборки…

В этот момент из кухни донесся истошный крик Марины:

-- Ну, я прошу тебя! Прости меня! Я ни с чем не спорю, со всем согласна! Только поехали домой!

-- Тихие? – раздраженно спросила Алена.

Но Кирилл был по-прежнему невозмутим:

-- Дела семейные. Не слушай. Нас нет. Мы ушли гулять.

Потом, поразмыслив, все-таки добавил:

-- А вообще-то мне Марина нравится. Гораздо лучше, во всяком случае, чем этот ее… последний… козел.

Добавил с легким смешком:

-- Да и партия во всех отношениях хорошая. Служебная «ауди» – это тебе не кот чихнул…

-- Вот-вот! Была б мужиком, цены б ей не было…

Алена еще поворчала какое-то время, но больше по инерции. Она действительно испугалась, и испугалась не на шутку. Впервые за пятнадцать лет Марта так пила водку, впервые за пятнадцать лет она приехала без предварительной договоренности и даже без упреждающего звонка, впервые за пятнадцать лет ей было наплевать, как она выглядит. И еще многое чего можно было бы перечислить, что она увидела и заметила в эти полчаса впервые за пятнадцать лет дружбы. Но теперь она была совершенно спокойна. И успокоилась она, услышав этот кухонный вопль. Потому что резонно рассудила, что раз так громко кричат, тем более в чужом доме, то еще есть, чего терять, а раз есть, чего терять, то это значит, что ничего, собственно, и не потеряно, а значит, все наладится и все будет хорошо. Крик – это более понятная вещь, нежели холодная бесстрастность. И она готова была присоединиться к мужу: пожалуй, Марина ей тоже нравится.

Только она решительно не хотела думать о том, что будет, когда все наладится и все будет хорошо. Потому что не понимала: хорошо – это как?

…Через полчаса Алена отважилась заглянуть на кухню. Марта сидела на том же месте, все так же опустив голову. Марина примостилась рядом, держала Марту за руку и, наклонившись к ней, что-то горячо шептала.

Не столько увидев, сколько услышав Алену, она выпрямилась, лицо приняло снова спокойное и холодное выражение. Но Алена явно видела за секунду до этого гримасу боли и страдания на ее лице. И подумала, что Марта оказалась совершенно права: с эмоциями здесь все в полном порядке. И еще она с удовлетворением отметила, что Марина не отстранилась.

-- Ну, вы тут как? – спросила она с тревогой.

Вошедший следом Кирилл подобрал с пола Маринино пальто, шелковый шарф, отыскал перчатки, валявшиеся под скамейкой, и спросил:

-- Как насчет выпить и закусить?

-- Ты, похоже, совсем разошелся. Не хватит на сегодня? – попыталась урезонить его Алена. Она не совсем была уверена в том, что Марине хватило времени, чтобы окончательно все объяснить.

Но Кирилла совершенно неожиданно поддержала именно Марина:

-- Не откажусь.

И тут же повернулась к Алене:

-- Если ты, конечно, не возражаешь.

-- Почему же? Я тоже присоединюсь, -- весело ответила Алена, решив, что так возможно даже и лучше.

-- Ну и славненько, -- обрадовался Кирилл, потирая руки от удовольствия.

Лишь Марта промолчала, но все старательно этого не замечали. Они быстренько собрали на стол и уже через минут десять весело пили водку, ели Аленины оладьи и болтали о всяких пустяках. Кирилл рядом с Мартой, Алена и Марина напротив. Все было как всегда, лишь Марта так и не произнесла ни слова, лишь курила одну сигарету за другой, не останавливаясь. Марина периодически на нее тревожно поглядывала, пила водку как-то механически, словно воду. Даже не морщилась.

Они так просидели с час где-то, потом Марина осторожно попросила:

-- Поехали домой, а? Там водитель ждет…

И видно было, как она замерла в ожидании.

Марта молчала, сидела, опустив голову, как и все это время. Повисла неловкая пауза. Наконец, подняла голову и посмотрела прямо в глаза Марине. Алена, сидевшая рядом с Мариной, увидела этот взгляд и поспешила отвернуться. Краем глаза заметила, что Кирилл тоже отвернулся, сделал вид, что ищет сигареты.

-- Никогда так больше… не лги.

Голос был глухой и хриплый.

Встала и вышла из кухни.

Кирилл глубоко и шумно вздохнул, проворчал:

-- Тяжело с вами… с женщинами…

-- Да уж не без этого, -- согласилась Марина с горькой усмешкой.

-- Ну, где вы там? – крикнула Марта из коридора почти бодро.

Марина поспешно встала и метнулась в сторону коридора.

…Но Алена так и не смогла свыкнуться с манерой Марины вот так вот молчать, с этим странным выражением лица – спокойным и бесстрастным, вроде бы ничего не выражающим, по которому совершенно невозможно понять, что именно чувствует в данный момент человек, о чем сейчас думает.

Теперь-то она точно знала, что за этой спокойной бесстрастной маской бушуют нешуточные страсти, но привыкнуть к этой манере Марины никак не выражать свои чувства так до сих пор и не смогла. Это всегда вызывало в ней тревогу, а сейчас особенно. Она спросила так, на всякий случай:

-- Мариш, что-то случилось?

-- Да предчувствие какое-то нехорошее. Марта это определяет, как чувство безотчетной тревоги… В пятницу, собственно, все и началось. Мы с утра за завтраком ни с того ни с сего поцапались. За завтраком! Немыслимо. Это вообще невозможно, понимаешь?

-- Да.

-- Потом днем поругались. Марта даже трубку швырнула, чего тоже представить довольно сложно. И из-за чего? Из-за того, что я к маме собралась. На один день! Можно подумать, что я ни разу за эти два года никуда одна не уезжала!

- Кстати, а чего ты не поехала-то?

-- Говорю же, она меня не отпустила. Ну, не то чтобы не отпустила… Сама билет купила и в аэропорт отвезла. Но у нее было такое лицо… Словно я на войну ухожу. Или вообще на расстрел.

-- И ты осталась?

-- Ты б ее видела! Я сама ее такой ни разу не видела. Я просто испугалась.

-- Чего?

-- Не знаю.

Но после небольшой паузы добавила:

-- Того, что могу ее потерять.

Алена слышала, как дрожит голос Марины, видела глаза, наполнившиеся вдруг слезами, как она пытается сдержать их. Справившись с собой, наконец, она продолжила.

-- А при ее вспыльчивости и хронической ревности... Ты же знаешь ее характер. В общем улететь было решительно невозможно…

-- Она тебя ревнует?

Марина изобразила на лице удивление, но Алене показалось, что вопрос был ей приятен. Она сняла с правой руки бежевую лайковую перчатку, поправила волосы. Машинальным отточенным жестом, но очень красивым и отчаянно кокетливым. Ответила не без гордости:

-- Еще как!

Алена оценила и тон, и жест, и взгляд. Подумала, что пижонство не только у Марты любимое занятие, а и еще у кое-кого.

-- Можно подумать, что ты намерена признаться ей в беременности.

-- Скажешь тоже!

Марина улыбнулась: шутка показалась ей забавной. Но Алена была вполне серьезна. Да и Маринино веселье было недолгим. Она снова натянула перчатку, разглядывала ее. Потом посмотрела на Марту – пристально, чуть прищурившись. Только теперь ее взгляд не казался Алене ни холодным, ни оценивающим. Она вдруг поняла, или даже скорее почувствовала, о чем именно сейчас думает Марина. И ей вдруг захотелось прижать ее к себе и погладить по голове, успокаивая, как тогда, два года назад, ее саму гладил и успокаивал Кирилл. Если бы это была Марта, может быть, она так и сделала бы. Но Марина… Всегда такая холодная, бесстрастная, самоуверенная. Всегда такая независимая…

-- Нет, все-таки она ужасно выглядит.

-- Ты о чем? -- удивилась Алена.

-- О брюках...

-- Каких брюках?

-- Вон, видишь, -- и она кивнула на Марту, -- На коленях пузыри, на заднице висит, а она вцепилась в них – не стащишь. Говорит, мягкие... Кошмар какой-то!

-- И что?

-- Да ничего. Пусть носит, раз нравится. Хорошо еще, что не на работу.

Она глубоко вздохнула, как человек, который долго не мог принять важное решение и вот, наконец, принял. Встала, откинув плед, и пошла к Марте.

…В понедельник Марта приехала около восьми, спросила с порога:

-- Марины нет? Не звонила?

Алена отрицательно покачала головой, поинтересовалась:

-- А должна была?

Марта неопределенно пожала плечами.

-- Да я так просто...

-- Есть будешь? Я приготовила.

Марта улыбнулась. Что еще можно ждать от Алены, как не горячий ужин? Есть хотелось страшно, но она отказалась:

-- Марину подождем.

-- У тебя неприятности? Работа? – ответила Алена вопросом на вопрос.

-- Пока нет. Но могут стать таковыми…

-- Расскажешь?

-- Да ерунда какая-то… Понять не могу, -- ответила Марта, усмехнувшись.

Села на диван, закурила.

-- Все по мелочи, но все как-то кучей. То одно, то другое… Типография то цену повышает, то график меняет – с каждым разом все неудобнее. И разговаривать отказываются. Все в декларативной форме. Типа не нравится – сваливайте… Вагон бумаги сперли… то ли потеряли… Хорошо еще, что пока только грозятся, а не сразу договор присылают новый.

-- Как это?

-- Откуда я знаю, как… просто сперли и все. В пятницу стоял, а теперь нету… И Лешек к себе зовет…

-- А это странно? Необычно?

-- Я у него в пятницу была! Ежемесячный визит… -- Марта пожала в недоумении плечами, -- О чем еще говорить-то?

Где-то около девяти Марта начала нервничать. Алена просто кожей ощущала нарастающее в ней беспокойство.

Марта не металась по комнате, не выглядывала поминутно в окно, не смотрела на дорожку через стеклянную дверь. Она полулежала на диване, напротив Алены, положив на живот блюдо с виноградом. Отщипывала розовые крупные ягоды, держала их какое-то время на свету, словно хотела разглядеть, что там у них внутри. Или просто пыталась сосчитать косточки? Повертев так ягоду несколько секунд, отправляла в рот, медленно жевала.

Алена что-то рисовала в блокноте, видимо, делала какие-то наброски, изредка задавала Марте вопросы. Та отвечала. Чаще, правда, невпопад.

В какой-то момент Алена не выдержала, отложила карандаш, спросила:

-- А во сколько она обычно приезжает?

-- Часов в восемь, если не задерживается...

-- Предупреждает?

-- Мы всегда друг друга предупреждаем.

-- Так где она? Не сказала?

Марта поставила блюдо на столик, села, выпрямившись.

-- У нее сегодня контракт. Хороший такой контракт, с немцами. На трешку... Подпишет, будет в шоколаде.

-- А во сколько?

-- В три...

Алена посмотрела на часы. Было без пяти девять.

-- Ты ревнуешь?

-- О чем ты?.. А... Нет, не то... Просто беспокоюсь. Что-то случилось. Иначе она давно была бы дома. Или хотя бы позвонила.

-- Так позвони сама! Чего так вот сидеть и дергаться?

Марта поморщилась.

-- Да не по себе как-то…

Отвернулась и добавила, неуверенно усмехнувшись:

-- Я с трех часов места себе найти не могу. Предчувствие какое-то дурацкое. И потом если бы все было в порядке и она, допустим, завалилась куда-нибудь сделку отмечать, то отзвонила бы обязательно. А так… Остается только дождаться и узнать, что же там стряслось…

Марина приехала через полчаса. За рулем сидела сама, что было дурным знаком. Марта видела через стеклянную дверь, как она припарковалась, медленно вылезла из машины, держа в руках пухлый желтый конверт, захлопнула дверцу. Посмотрела на почти черное небо, на верхушки деревьев, блестевшие в свете электрических фонарей. Медленно пошла по дорожке к дому.

Марта встала ей на встречу. Хотела спросить, где сумка, но не спросила. Алена сидела в кресле молча, переводила взгляд с одной на другую. Но Марина, казалось, ее не замечала, смотрела лишь на Марту. Подошла, погладила по щеке, словно успокаивала, поцеловала. Потом отстранилась, медленно и отчетливо произнесла, продолжая все также в глаза смотреть Марте:

-- Я тебя только об одном прошу -- не принимай на свой счет...

И протянула ей желтый конверт. Добавила все также отчетливо и медленно:

-- Это было в папках с грифом «Демонстрационные материалы».

Повернулась к Алене и неожиданно весело спросила:

-- Хочешь взглянуть?

…Алене фотографии такими уж чудовищными не показались. По большей части они не были ни скандальными, ни шокирующими. Пятнадцать карточек великолепного качества, на которых две вполне довольных жизнью и собой молодые женщины ели, пили, смеялись, загорали, танцевали, разговаривали.

Быть может, две чуть более откровенны, чем хотелось бы. Да и то на слишком уж пуританский взгляд. На одной они стоят перед небоскребом, задрав вверх головы. Марта обнимает Марину за талию и чуть сильнее, чем следовало бы, прижимает к себе. На второй Марина кормит Марту чем-то желтым, а та жмурится от удовольствия, и пальцы Марины совсем касаются губ Марты.

И лишь одна действительно и откровенная, и скандальная, и даже могущая шокировать – опять же, пуритан. Для совсем бестолковых - кто сразу не понял. И руки на талии, и глаза зажмурены, и руки у губ, и губы к губам. И крупным планом, чтобы можно было получше разглядеть.

-- Какой же объектив у этой гадины? – тихо пробормотала Марта.

-- Хороший, -- ответила Марина.

Алена вполне осознавала всю серьезной момента, но карточки ей понравились. И ей было жаль, что сейчас сказать об этом нельзя. Она давно обратила внимание на то, что Марина и Марта хорошо смотрятся вместе. А на фотографиях это особенно бросалось в глаза.

Она мельком взглянула на них и спросила, продолжая разглядывать фотографии:

-- А где это?

-- А в Бангкоке, -- с вызывающей легкостью ответила Марина.

-- Но вы же еще не летали? В этом году...

-- Это прошлогодние...

-- Весело...

-- Чрезвычайно!

-- А контракт? -- спросила Марта.

-- Ну, а как ты думаешь?

-- Что хоть сказали?

-- Сказали, что фотографии просто чудо, и вышли на них мы исключительно замечательно. И что вообще я в последнее время прекрасно выгляжу…

-- И все? – осторожно уточнила Марта.

-- Да нет… Сказали еще, что сотрудничество им по-прежнему интересно. Не смотря ни на что… - Марина хмыкнула на собственную двусмысленность, не столько улыбнулась, сколько скривилась, ткнула пальцем в фотографии, веером лежавшие на столе, -- Но это свидетельствует о том, что я не контролирую ситуацию в компании... не полностью контролирую...

-- И?

-- Что и? Посоветовали ликвидировать эту досадную... неприятность...

-- И?

-- Тогда снова можно будет вернуться к переговорам.

-- В общем, у нас декабрь наступил.

-- Вроде того...

Марта больше ни о чем не спросила. Марина тоже молчала. Они сидели рядышком на диване, обе бледные, грустные, с каким-то даже одинаковым выражением лица.

Алене было их мучительно жалко, но она тоже растерялась, не знала, что сказать, что сделать. Потом все-таки решилась:

-- Вообще-то я ужин приготовила...

Марина и Марта синхронно подняли головы, посмотрели на нее, но ничего не сказали.

-- Да хватит киснуть... Пошли съедим чего-нибудь. Или хотя бы чаю выпьем. А потом ты позвонишь… кому-нибудь… Ну, хоть этой... как ее?.. Джульетте. Пусть приедет и выяснит, что собственно у вас происходит.

-- Может, и мы заодно узнаем, -- с усмешкой пробормотала Марта. Марина покачала головой, соглашаясь.

И обе снова синхронно и как-то очень похоже повесили головы.

-- Эй, девушки... Мариш, ну чего ты киснешь? Подумаешь, кто-то узнал, какая именно у тебя вторая половина...

-- Да не в том дело... -- начала Марта, -- Просто противно.

-- Подожди, -- Марина положила руку на колено Марте, повернулась к Алене, -- Ты что думаешь, там никто не знал? Эка новость!

-- Мы ведь особо-то и не прятались. Проблема совсем в другом, -- поддержала ее Марта.

Но Алена настаивала:

-- В чем бы она ни была, это не повод не есть. Никто не ел – тебя ждали. За столом и расскажешь, в чем она, эта самая проблема.

Она снова обратилась к Марине:

-- Ты вообще сегодня ела? Знаю, что нет. И эта не ужинала, тебя ждала. Нечего сидеть тут голодными и мучиться непонятно по какой причине.

Марта готова была уже подчиниться, но Марина вдруг резко повернулась к ней и уткнулась лицом в плечо. Марта обняла ее, прижала к себе, уткнулась губами в макушку, шептала куда-то в волосы:

-- Тише-тише...

Алена всегда считала, что Марина просто не умеет плакать. Она встала и вышла, бормоча себе под нос:

-- А еще говорят, что проблема не в этом... А в чем же еще?

…Марина шла по абсолютно пустому коридору. Миновала свою приемную, дошла до лестницы, где была курилка, заглянула. Здесь обычно толпилось не менее десяти сотрудников, но теперь было пусто. Она спустилась этажом ниже, в служебный буфет, но в нем тоже никого не было. Даже буфетчицы. Лишь на стойке стояла чашка с горячим чаем, над которой вилась тонкая струйка пара.

-- Да куда все подевались? -- произнесла она вслух.

-- А она их расстреляла... Разве ты не слышала выстрелов?

Марина оглянулась. В дверях стояла Марта.

-- Ты чего здесь? -- спросила Марина.

-- Да вот тебя ищу... Гуляешь?

Марина неопределенно пожала плечами:

-- Да, прошлась... Ее парни обыскивают комнаты и никого не выпускают. Даже до буфета добрались... Ты уверена, что мы поступаем правильно?

-- Уверена.

-- Но она ведь наверняка потребует документы...

-- Потребует. И финансовые, и прочие. Еще и исповедоваться придется. Сейчас ее люди допрашивают рядовой состав, потом она за нас примется. А иначе...

-- Да, я понимаю, -- перебила Марина, -- Ты ей доверяешь?

-- Да.

-- Это главное. Так куда подевался народ-то?

-- Говорю же, все ликвидированы. Как предатели Родины.

-- А трупы где?

-- На заднем дворе лежат... Ты не заглядывала еще туда?

Марине стало смешно.

-- Пойдем, -- позвала Марта, -- Джули ждет.

-- А где она?

-- А у тебя в кабинете.

-- Ты думаешь, Ленка ее пустила? -- спросила с сомнением Марина.

-- А ты думаешь, она Ленку спрашивала? -- веселилась Марта, -- Хотела бы я посмотреть на человека, к которому Джули обращается с вопросом «можно ли мне...»

-- Знаешь, я твоего восторга по ее поводу не испытываю. И хочу заметить...

-- Я знаю, -- перебила Марта, заговорив уже абсолютно серьезно, -- Я знаю, что ты ее не любишь. И все это время терпела ради меня. И она это тоже знает. Но нечто уже случилось. И я не собираюсь чего-то там ждать, выжидать.

-- Дело совсем не в том, что я ее не люблю, -- возразила Марина, -- Это не имеет никакого значения. Я вовсе не обязана испытывать к ней симпатии. В конце концов, далеко не все твои знакомые мне нравятся, и в этом нет ничего страшного. Но не торопимся ли мы?

-- Я считаю, что нужно действовать. И, главное, быстро. И Джули как раз тот человек, который нам нужен. Она – профи. Я убедилась в этом не единожды.

-- Хорошо, если так. Но я - не ты. И ко мне она относится совсем иначе...

-- В данном случае нет никакой разницы между тобой и мной. Ты и я – это одно и то же, единое целое. И она это понимает, как никто другой, -- Марта говорила тихо и жестко, -- И она также, как и я, считает, что нужно действовать. И если уж на то пошло, то немцы правы. Фотографии эти – ерунда. Вот возникновение их более интересно и уж точно достойно внимания. Но я не хочу продолжать этот разговор здесь. Если ты хочешь поговорить, пойдем на улицу, в машину... куда угодно, но не здесь.

-- Почему? - удивилась Марина, -- Думаешь, подслушивают?

-- Да нет... Просто говорить в пустом буфете... стоя... на такую тему...

-- Как скажешь, -- согласилась Марина.

Сзади послышался шум. В дверях стоял один из мальчиков Джулии.

-- Джульетта Теймуразовна ждет вас в кабинете. Пройдемте, - строго констатировал он, развернулся и вышел.

-- Вот так вот. Велено привести, -- съязвила Марина ему в спину, потом повернулась к Марте, -- Слушай, я сейчас шла, голоса слышала... Они действительно там допрос устроили...

-- Да, я тоже слышала, -- согласилась Марта, -- Положите бумаги, не трогайте компьютер, откройте ящик, отойдите к стене и так далее.

-- Надеюсь, до пыток дело не дойдет.

-- Ага. Я тоже надеюсь.

-- Пропала компания...

…Джульетта расположилась в кабинете Марины, проигнорировав неуверенное мяуканье секретарш. Устроилась со всеми удобствами: прилегла в углу кожаного дивана, толстые короткие ножки в черных резиновых ботиках положила на журнальный столик, толстые руки скрестила на животе. Не позвала, а именно кликнула:

-- Эй, милая, поди-ка сюда... Принеси мне чаю, да покрепче. Сахара три куска. И побыстрее давай.

Меньше всего Джульетта похожа была именно на Джульетту. Маленького роста - не более метра пятидесяти, толстая, откровенно неопрятная. С мужской фигурой – узкие бедра, широкие плечи, ноги можно было бы даже назвать стройными, хоть и полноватыми, но живот слишком большой.

Марину коробило от одной только мысли, что у ее Марты, ее тонкой, изящной, элегантной Марты и у этой отвратительной бабищи есть что-то общее, имеются какие-то дела.

Марта их познакомила почти сразу же после того, как они вернулись из своей первой поездки в Бангкок. Марта потащила Марину в «Джон Булл Паб» на Пресне. Сказала, что деловая встреча и что она хочет познакомить ее с очень интересным человеком. От дальнейших комментариев Марта воздержалась. Марина была заинтригована, приставала к Марте с расспросами, но та была непреклонна и лишь таинственно улыбалась. Это было время Больших Знакомств, когда Марта методично знакомила Марину со всеми своими приятелями. Поэтому Марина решила набраться терпения и ждать очередного сюрприза.

Каково же было изумление Марины, когда к ним за столик подсела толстая тетка невысокого росточка, в черных коротковатых брючках, в каком-то бесформенном балахоне неимоверного фиолетового цвета, с откровенно грязными волосами. Положила огромную грудь на стол и, сально улыбаясь, спросила Марту, кивая на Марину:

-- Это и есть твоя... хм... подружка?

Это было вместо приветствия.

Марину передернуло от такой откровенной бестактности. Но Марта слова тетки проигнорировала, ответила так, словно та просто вежливо поздоровалась.

-- Привет, Джули! Вот то, что ты просила...

И протянула ей какие-то бумаги. Джульетта нацепила на нос очки в толстой пластмассовой оправе черного цвета и с довольно сильными линзами, отчего стала похожа на лягушку, и принялась читать, шевеля губами.

Больше всего Марину поразило то, что они действительно обсуждали важные вопросы, в том числе и предстоящую покупку дома. А когда она, опомнившись от шока, вникла в суть беседы, то стало понятно, что эта самая Джульетта довольно хорошо посвящена в дела Марты. Причем она что-то объясняла Марте, безапелляционно давала советы, которые сильно смахивали на приказы, а та ее терпеливо и внимательно слушала, никак не реагируя на безобразный тон собеседницы.

Когда они закончили деловую часть, Джульетта попыталась изобразить светскую даму. Даже о погоде заговорила, спросила что-то у Марины. Та ответила односложно, но вполне дружелюбно. Такой тон мог удовлетворить кого угодно, но Джульетта хмыкнула, пожала плечами и больше к Марине не обращалась.

Марина просто в восторг пришла от подобной выходки. Она готова была встать и уйти, но увидела просьбу в глазах у Марты и остановилась.

Выпив с поллитра водки, съев курицу и облизав после нее пальцы, которые она затем все-таки вытерла крахмальной салфеткой, Джульетта встала из-за стола и небрежно бросила Марте:

-- Заплатишь.

Она уже повернулась, чтобы уходить, но вдруг оглянулась и сказала, словно Марины вообще за столом не было:

-- А я ей не понравилась...

Марта посмотрела на нее с ухмылкой и сказала вдруг резко, с вызовом:

-- А меня это устраивает.

Это звучало как предостережение: «не тронь». И что самое удивительное, Джульетта, как показалось Марине, отступила. Во всяком случае, ответ ее прозвучал крайне неожиданно, будто она оправдывалась:

-- Да я и не думала...

Потом громко рассмеялась, развернулась и ушла.

Отказать себе в сцене Марина не могла. Остаток вечера был посвящен Джульетте. Лейтмотив пламенной Марининой речи сводился к двум фразам – «что тебя с ней связывает» и «как ты вообще можешь с ней общаться».

Марта не спорила, Джульетту не защищала.

-- Да, она странная и вообще неадекватная. Но это полезный человек. И потом, ты в ней ошибаешься. Ты увидела в ней внешнее, оболочку, то, что она показывает всем. А настоящую Джулию ты проглядела, родная. Когда ты познакомишься с ней поближе, то мнение свое изменишь.

-- Поближе?!

Марина задохнулась от возмущения. Перспектива познакомиться поближе с Джульеттой приводила ее в ужас. Но ссориться с Мартой ей не хотелось, и она прекратила ругаться. Тем более что та твердила, как заведенная:

-- Успокойся, дорогая. Она не такая ужасная, как кажется. Ты просто ее не увидела. И, кстати, если мы хотим-таки купить дом, то без Джули не обойтись. Она хороший юрист.

-- А Демидович чем тебе не подходит? Она гораздо приятнее…

-- Фрида Соломоновна при всех своих достоинствах ребенок рядом с ней. Чистоту сделки и финансовую цепочку может обеспечить только Джули, -- настаивала Марта.

Потом они еще несколько раз виделись. Марина старалась быть терпимее, вежливее, тем более что Марта стояла на том, что Джульетта в решении некоторых вопросов ей не просто нужна, но даже и незаменима.

Джульетта, как это ни странно, старания Марины заметила. И ответила тем, что перестала отпускать сальные шуточки в ее адрес, от которых Марина всегда краснела и которые неизменно приводили ее в замешательство. Теперь она ее просто игнорировала, и Марину это устраивало, она была даже благодарна Джульетте за подобную индифферентность. Но симпатии к этой отвратительной бабище Марина, как ни старалась, все равно не чувствовала. Каждый раз, когда она смотрела на нее, она вспоминала об Алене, и задавалась вопросом, как Марта может считать своими подругами таких разных женщин. Но это был вопрос без ответа.

Джульетта была чудовищно уверена в себе, решительно не интересовалась чужим мнением на свой счет, более того, ей было решительно наплевать, какое впечатление она производит. Марину это и удивляло, и забавляло. Она самоуверенности в таком количестве просто не встречала.

К тому же она заметила в Джульетте и ум, и проницательность, и тонкость, и даже оригинальность. Те решения, которые она предлагала Марте, действительно были нестандартными и всегда давали нужный результат. Да и дом она нашла для них первоклассный. Это хоть как-то мирило Марину с существованием подобного персонажа в Мартиной жизни.

Но эти отвратительные толстые пальцы, унизанные массивными золотыми перстнями, всегда сальные волосы, мат, чавканье, ковыряние пальцами во рту, эта вечная сигарета, с которой постоянно сыпался пепел на бумаги, на стол, на одежду, на пол...

Марина всегда любила смотреть, как курит Марта. Как изящно держит сигарету в тонких длинных пальцах, как аккуратно стряхивает пепел в пепельницу, как красивой струйкой выпускает дым изо рта. И даже предположить не могла, что тот же самый процесс может вызывать у нее такое отвращение.

-- Так ты меня с ней сравниваешь? – весело удивлялась Марта.

-- Но ты же с ней общаешься! -- оправдывалась Марина, и чтобы Марта не злилась и не обижалась, лукаво добавляла, -- И потом, я тебя ни с кем не сравниваю. Ты -- уникальный экземпляр...

-- Да уж не без этого, -- смеялась в ответ Марта.

…Когда Марина в сопровождении Марты вошла в свой кабинет, Джульетта спросила у нее:

-- Выпить есть?

Марина подошла к стеллажу, открыла нижние дверцы, чтобы было видно содержимое, коротко предложила:

-- Выбирайте.

И терпеливо ждала, когда Джульетта выберет.

- Ты вот что, девка, ты нос-то не вороти. И не гордись шибко. Ежели меня позвали, стало быть, прижали вас, и помощь нужна. Если есть кто другой, кто помочь может и тебе приятнее, то не хрена было меня звать.

Марина пожала плечами, но Марта поторопилась вмешаться:

-- Джули, тебе водку или коньяк?

-- Водку.

Она сама достала с полки бутылку шведского «Абсолюта» для Джульетты, себе коньяк и стаканы. Поставила все на стол, аккуратно спусти ноги Джульетты на пол. Та усмехнулась, но ничего не сказала.

Марта вернулась к шкафу, присела на корточки, подняла голову к Марине:

-- Ты вино?

Марина пить не хотела. Было всего десять часов утра. Но она понимала, что отказаться нельзя. Джульетта обидится, а ей бы этого не хотелось. Действительно, чего артачиться, раз сами позвали? Не нравится – не нужно было звонить, рассказывать все, устраивать этот балаган в компании. К тому же где-то внутри нее зарождалось нечто вроде благодарности за то, что Джульетта примчалась ночью по первому Мартиному звонку. И в конце концов, если у нее привычка пить водку как только рассветет, то тут уж ничего не поделаешь - придется присоединиться.

-- Налей мне водки...

Джульетта удовлетворенно хмыкнула, по достоинству оценив заказ и совершенно правильно определив его мотивы, и больше к Марине не цеплялась.

Лена принесла чай для Джульетты, кофе для Марины и Марты, вазочку с печеньем и конфетами, тарелку с нарезанным лимоном. Джульетта осталась на диване, Марта и Марина сели в креслах напротив. Марта разлила по стаканам водку и коньяк.

-- Ну, и что? -- спросила Джульетта.

-- Именно это я хотела спросить у тебя...

Марта жевала лимон, делала вид, что думает. А сама украдкой оглядывала кабинет Марины. Все та же мебель – тот же стол, те же кресла, те же полки. Даже бутылки стоят на прежнем месте, в том же самом шкафу. Знакомая синяя напольная ваза в углу. Сейчас пустая, а обычно в ней стоят камыши и сухоцветы, огромные такие розово-бежевые колючки, размером почти что с кулак, которые привозит Марине ее финансовый директор. И картина с маками по-прежнему висит напротив стола.

Два года назад, когда они только-только познакомились, Марта бывала здесь довольно часто – чуть ли не через день. Это было нечто вроде своеобразной игры: она придумывала повод, звонила, предлагала встретиться, потом Марина придумывала повод, звонила, звала приехать. Вроде бы как обязательно нужно обсудить какие-то вопросы, исключительно по делу. Постоянно звучало «вот тут вот есть человек (бумага, проект, письмо, встреча) – вам с ним нужно обязательно познакомиться (прочитать, ознакомиться, посмотреть, встретиться)». В общем, приезжайте – крайне важно.

Это было смешно и нелепо. Потому что, во-первых, обсуждать было решительно нечего, а во-вторых, если даже и было, то псевдоделовой разговор заканчивался на второй или на третьей минуте. И то одна, то другая выступала странным и неуместным статистом, который не только не помогал, но даже и мешал по большей части.

Но обе вели себя крайне серьезно, старательно изображая деловитость. А что еще оставалось?

Но однажды Марина позвонила и предложила приехать, а у Марты был чудовищный цейтнот, да к тому же куча народу в кабинете. Мало того, что она заявила, что не может. Так еще тон был довольно холоден. И Марина вдруг обиделась.

Как она тогда сказала? «Желательно, чтобы вы в таком случае меня больше не беспокоили.» Так, кажется.

Марта растерялась, и вместо того, чтобы как-то объясниться, сгладить ситуацию, пробормотала что-то вроде «хорошо, раз вы так хотите». И действительно перестала ей звонить.

Петька Григорьев, который их собственно и познакомил, периодически приставал к Марте с вопросом, подписала ли она с Мариной контракт.

-- Мы проговорили детали. Теперь ее юристы должны составить договор. Когда это произойдет – не знаю.

Петька, старавшийся за комиссионные, упорствовал:

-- Не валяй дурака! Звони сама. Это классный вариант. Во-первых, баба умная и не капризная, а во-вторых, там денег до фига. Может это и не крупняк пока, но точно уже не мелочь. И главное, что напрямую. Это же чертовски выгодно! Без всяких там посредников... Но главное, ты получишь, наконец, выход на ее мужа.

Марта отмахивалась, ничего не говорила. Да и что было сказать? Последний разговор передать? Какой уж там муж… Конечно, она жалела, что тогда все так произошло. И ужасно хотелось позвонить Марине, поговорить с ней, увидеться, быть может. Господи, да хотя бы просто голос услышать!

Но тут же возникали вопросы – зачем? почему? для чего? И еще некоторое количество вопросов, которые были странными, которые пугали. И которые она не готова была себе задавать. И уж тем более отвечать на них.

И Марта не звонила. Хотя постоянно надеялась, ждала, что Марина сама позвонит.

…Но где-то через недели две после того знаменательного разговора пришла Демидович, Мартин юрист, и принесла контракт от Марины.

-- На подпись? -- спросила Марта, -- Оставьте, Фрида Соломоновна, я потом посмотрю...

Она не была уверена, что подпишет его. К тому моменту она сумела как-то успокоиться, и ей не хотелось уже возобновлять общение с Мариной. А подписание контракта неминуемо привело бы к этому.

Иногда, правда, она вспоминала смех Марины, ее странно блестящие глаза, то, как она смотрела на нее, с какой-то тревожной, странной внимательностью, и ей становилось отчаянно грустно. Но когда грусть проходила, Марта еще больше укреплялась во мнении, что произошло все правильно и общаться, в общем-то, совершенно незачем. И пропади пропадом и ее контракт, и ее муж.

Но Фрида ответила отрицательно:

-- Нет, Марта Георгиевна, не на подпись. Это, по моему мнению, подписывать вообще не стоит.

Марта открыла последнюю страницу, увидела Маринину подпись и печать.

-- Но вот же подпись Ковальской? Или вы считаете, что условия для нас слишком невыгодные?

-- Подпись госпожи Ковальской здесь конечно присутствует, -- Фрида Соломоновна была, как всегда, нетороплива и обстоятельна, -- И печать, разумеется, тоже. И условия выгодные. Даже слишком выгодные. Именно это меня и не устраивает. Поэтому я и спрашиваю: стоит ли нам подписывать такой контракт? Мне он кажется странным. Вот, взгляните.

И она указал карандашом на один из пунктов.

Марта прочла отмеченный абзац и поняла, почему Фрида возражает. А та тем временем продолжала:

-- Я просто полагаю, что не стоит так обращаться с клиентами. Тем более если мы рассчитываем на долгосрочное сотрудничество. Хорошо, конечно, если они сознательно идут на такие заведомо невыгодные для них условия. Только это очень странно. Я лично не могу понять, зачем им это нужно и какова причина подобной позиции…

«А я лично очень даже хорошо это понимаю», -- подумала с раздражением Марта, а Фрида тем временем продолжала свое:

-- Скорее всего, это просто ошибка юриста. Ну… случайная… досадная… И нужно им на это указать. Не сомневаюсь, что мы так больше выиграем. Потому что если ошибка раскроется уже после подписания...

-- Да, Фрида Соломоновна, я понимаю, и я с вами согласна, -- остановила ее Марта, -- Вы правы. Оставьте мне это. Я сама разберусь.

Она где-то с час, наверное, с собой боролась, но потом все-таки позвонила Марине. Но не на мобильный, а в приемную. Секретарша узнала ее по голосу, однако не соединила, заявив, что Марина Викторовна на совещании.

Марта не просто разозлилась, она в ярость пришла. Приказала подать машину и помчалась к Марине, вовсю чертыхаясь. Вот только не было рядом никого, кто бы мог спросить: куда тебя несет-то, сама хоть знаешь? Да и такая простая мысль, что для генерального директора совещание, в общем-то, обычное дело, отчего-то не пришла ей в голову.

Охранники ее пропустили без вопросов. В лицо узнали. Еще бы! Пару недель назад она тут чуть ли не жила.

Марта вошла к Марине в кабинет, проигнорировав секретарей. Марина сидела с какими-то двумя мужиками, склонившись над бумагами с табличками, с цифрами, с графиками. На открывшуюся дверь никак не прореагировала, даже голову не подняла посмотреть, кто там.

На носу очки, вид сосредоточенный, рукой, в которой зажата сигарета, подпирает подбородок, что-то монотонно объясняет:

-- Ты, Владлен Николаевич, небрежен по обыкновению. Я уже устала это повторять. Смотри, вот здесь нужно поправить. Пересчитай все еще раз... Неужели не видишь? И уточни восьмой график. Он вызывает у меня сомнение. Шахов тебе поможет..

-- Стало быть, переговоры?! -- спросила тихо Марта. Бледная от бешенства, которое легко читалось по ее лицу, скулы сведены, руки сжаты в кулаки.

Марина, понятия не имевшая, что Марта звонила – секретарша просто напросто не успела доложить, меньше всего ожидала увидеть ее в этот момент у себя в кабинете. Но обрадовалась так, что даже не удивилась.

Она мгновенно встала, не в силах сдержать радостной улыбки, жестом велела мужикам удалиться. Те быстренько собрали свои бумажки и через секунду улетучились.

Марта, увидев совершенно счастливую улыбку на лице Марины, успокоилась, плюхнулась в близстоящее кресло и попросила, впервые обратившись к ней на «ты»:

- У тебя выпить есть?

Марина подошла к ней, присела на подлокотник, уткнулась губами в макушку, сидела так какое-то время, молчала. Марта тоже ничего не говорила, замерла, боясь пошелохнуться. Меньше всего она ожидала такой реакции Марины.

Минут через десять Марина все-таки ответила:

-- Есть. И вино, и водка, и коньяк. Что будешь?

-- Лучше коньяк, -- ответила Марта, разглядывая камыши в синей напольной вазе, которая теперь стояла в углу пустая, спросила:

-- И что мы с этим будем делать?

Марина встала, посмотрела в окно, ответила, пожимая плечами:

-- Не знаю.

Потом глубоко вздохнула и полезла за стаканами и коньяком.

…С того раза Марта крайне редко приходила к Марине на работу. Даже если и заезжала за ней, то чаще всего ждала в машине на улице. Обе решили, что так будет лучше.

-- Что ты лыбишься-то? -- Джульетта налила водки в стакан, выпила, вытерла губы рукой, -- Нечего мечтать. Давай о деле говорить.

-- А что говорить? -- Марта посмотрела на нее удивленно, -- Я тебе ночью все рассказала... Обо всех наших делах...

-- Ну, положим, не все...

-- А что еще?

-- Пока не знаю. Но думаю, что не все. Допустим, образцово-показательный обыск мы устроили, работников попугали. Но мне думается, что искать следует не здесь. Здесь мы вряд ли что-нибудь найдем…

Она помолчала, почесала голову в затылке, глубоко вздохнула:

-- Как ты мне надоела… если бы ты только знала… Вечно у тебя все не слава Богу…

Марина посмотрела удивленно на Джули. А та облокотилась на стол, подперла ручкой подбородок, смотрела в задумчивости на бутылку водки.

-- Ну, соберем мы все картинки, что тут раскидали. Ну, парни мои выяснят, кто именно в папки их положил. Это на самом деле не сложно. Проблема в другом...

Джульетта продолжала рассуждать вслух, по привычке обращаясь к Марте, словно они были вдвоем. Но Марину очень уж смущала и тревожила эта невесть откуда вдруг взявшаяся вселенская еврейская грусть в глазах. Она видела, как Джульетта снова откинулась на диванные подушки, как она смотрит куда-то поверх Марты и загибает пальцы, словно фиксирует то, что говорит. И ловила себя на том, что ее теперь совсем не раздражают толстые руки этой женщины. Она видела, как Джульетта сосредоточена, видела напряженные складки на ее лбу, и впервые почувствовала к ней симпатию.

А Джульетта тем временем продолжала, по-прежнему обращаясь лишь к Марте:

-- Это не бизнес, детка. Это личное. И ты должна подумать, кому ты наступила на хвост, кого ты прищемила так, что заставила мстить тебе.

-- Почему ты думаешь, что дело во мне? Не мне же подложили...

-- Именно потому, что не тебе. Именно поэтому. У тебя все как было, так и осталось, а у нее все посыпалось...

-- Ну, положим, посыпалось не все, – заметила Марина, включаясь в разговор против обыкновения.

-- Марина, это только начало, -- пропела Джульетта насмешливо, но тут же поправилась, сказала уже вполне серьезно, -- Я не пугаю. Я просто думаю, что тот, кто бангкокские фотографии состряпал, а потом год ждал удобного случая, вряд ли на этом остановится.

-- Месть блюдо холодное, -- задумчиво произнесла Марина.

Джульетта посмотрела на нее с уважением, но уже через секунду одарила ее сальной улыбочкой и, прищурившись, в своей традиционной манере брякнула:

-- Я думала, она тебя только за экстерьер выбрала... А ты на самом деле ничего. Умная.

Марта аж задохнулась. Она замерла, не зная, что сказать. С ужасом ждала, что Марина вспылит. Но та удивила ее еще больше.

-- Ага, Джули, ничего. Очень даже ничего. Я еще в постели необыкновенно хороша, -- заявила Марина, глядя Джульетте прямо в глаза. Потом выпила водки и, вместо того, чтобы закусить, просто небрежно улыбнулась, добавила, словно действительно хотела успокоить, -- Но ты не бойся. Ты не в моем вкусе.

Марта, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос, наклонила голову, прятала лицо. А Джульетта поскребла пятерней подбородок – жест, который Марина особенно не любила, но который теперь не казался ей таким уж отвратительным, покачала головой и сказала вполне дружелюбно:

-- Ну, что ж... Один ноль.

Потом повернулась к Марте и приказала:

-- Подай-ка мне телефон.

Заговорила быстро и деловито:

-- Пришел уже? Хорошо… Это потом… Потом, говорю. Узнай-ка для меня вот что. Рейс 551 до Бангкока, вылет 7 марта прошлого года… Прошлого!! Да… Да, список всех пассажиров. Особое внимание обращай на одиночек – мужчина или женщина… Нет, о возрасте ничего конкретного сказать не могу… Скорее всего задекларировал дорогую фотокамеру…

Джульетта наклонилась к столу, взяла фотографии, разложила их веером на столе, задумчиво добавила:

-- Даже наверняка задекларировал. Камера профессиональная, думаю, даже телевик… Да… Скорее всего этот рейс, но просмотрите еще за два дня… Нет, до седьмого… Подключи Малахова… Скажи, что я велела… Нет, это не все. Позвони ребятам, пусть выяснят, у кого из частных агентств был заказ на слежку за двумя женщинами. Запиши фамилии – Туманова и Ковальская. Когда был сделан заказ, не знаю, но ориентировочно – полтора года назад… Нет, официально точно нет, потому что боится огласки. Ищи у мелких… Нет, одиночке вряд ли отдаст, потому что тогда общаться пришлось бы напрямую… Да… Да… Скорее всего, полный цикл… Да… Купи все копии… Неважно…

Повернулась к Марте и сообщила:

-- Я только что сказала, что цена копий неважна…

-- Я слышала, -- ответила Марта.

…Марта приехала на работу уже после двух, задержав тем самым начало редколлегии на три с лишним часа. Вчера она назначила совещание на одиннадцать, но после вечерних новостей просто забыла о нем. И вспомнила только теперь.

Ожидая, когда откроют железные ворота, она увидела своих парней, куривших около входа, и досадливо поморщилась. Они смотрели в ее сторону, и, поймав брошенный на них взгляд, очень синхронно поклонились.

Марта не стала парковаться, бросила машину посреди двора, отдала ключи охраннику, выбежавшему ей на встречу, и быстро прошла в здание. Уже входя в кабинет и закрывая за собой дверь, услышала обрывок фразы, брошенной кем-то из толпившихся в приемной:

-- Да ладно тебе… Не так уж и часто она заставляет ждать. Всего раз в два года.

Раз в два года? Точно. Именно два года назад, в январе, на следующий день после Рождества она точно также задержала редколлегию то ли на три, то ли на четыре часа. И тоже вспомнила о ней только тогда, когда приехала на работу.

…Будильник зазвонил ровно в девять, как ему и было назначено. Но Марта заткнула звонок, повернулась на другой бок и провалилась. Проснулась уже в начале первого, равнодушно посмотрела на часы. Уже два часа как надо было быть на работе. Обычно она приезжала к одиннадцати, но рождественская вечеринка накануне слишком уж затянулась, и ей просто хотелось выспаться. А заодно и подумать обо всем, что произошло.

Начиналось все вполне безобидно и даже весело. Петька Григорьев приехал к Марте с самого утра. Ввалился в кабинет несмотря на протесты секретарей.

-- Привет, дорогая! Какие планы на сегодняшний день?

-- Никаких, -- буркнула в ответ Марта, - Работа. Какие уж тут планы…

Он уселся в кресло у окна, закинул ногу на ногу, закурил, даже не спросив разрешения. Марта почувствовав дым, посмотрел на него поверх очков, усмехнулась, но ничего не сказала. Она читала очередной текст, и впереди было еще больше, чем позади.

Григорьев не унимался:

-- Поехали развлечемся. Сегодня один мой приятель… ну, не приятель, а знакомый… открывает клуб. Я в числе приглашенных. И мне нужна дама.

-- Если тебе нужна дама, то зачем тебе я? Неужто у тебя нет знакомых девиц, подходящих к случаю?

-- Мне не нужны девицы. Тем более подходящие к случаю. Мне нужна ты.

Марта посмотрела на него внимательно, отодвинула клавиатуру, позвонила Василисе.

-- Вась, чаю принеси… да, два…

Потом обратилась к Григорьеву:

-- И зачем же я тебе, Петр Петрович, понадобилась?

Григорьев курил, выпуская дым через нос, смотрел на Марту с веселым лукавством.

-- Мне нужна свободная, не обремененная семьей женщина, умная, серьезная, в меру красивая и не в меру обаятельная. Которая к тому же не прочь поразвлечься.

- Тогда я тебе не подхожу, -- сочувственно сказала Марта, принимая чашку с чаем из рук Василисы.

-- Почему? – искренне удивился Григорьев.

Марта улыбнулась.

-- Во-первых, я обременена семьей. Во-вторых, красива не в меру. И в-третьих, совсем не хочу развлекаться.

Петька сделал испуганное лицо:

-- Ты вышла замуж?

-- Бог миловал, -- ответила Марта и снова повернулась к компьютеру. Ей не хотелось развивать эту тему, тем более с Григорьевым, который и вообще-то никогда особой деликатностью не отличался. Он, конечно, шутил, но она приготовилась к худшему.

Петька встал со своего кресла и пересел на стул, стоявший у стола Марты.

-- Ты поссорилась со своим кавалером? Какое счастье!

-- Что ж хорошего? – искренне удивилась Марта, -- Я, между прочим, замуж за него собиралась.

-- Зачем тебе замуж? Замужняя женщина потеряна для общества!

Марта покачала скептически головой:

-- То же мне, философ… потеряна для общества… Ты не находишь, что замужество для женщины как раз более естественное состояние?

Но Григорьев не ответил, а стал канючить:

-- Марта, поехали… а? Тебе это тоже будет полезно…

-- Это чем же?

Григорьев задумался, потом стал загибать пальцы на руке:

-- Составлю компанию на вечер, это два. Потанцуем опять же, это три. А главное – познакомлю тебя с одним типом. И это раз!

-- С каким еще типом? И зачем он мне? – равнодушно спросила Марта.

Петька быстро окинул взглядом ее стол, увидел цветной буклет и приподнялся со стула. Он навис над столом, тыча пальцем в цветную картинку, и проговорил:

-- Вот с этим. Вижу, он тебя интересует?

-- Не так чтобы очень, -- слукавила Марта, старательно изображая равнодушие.

-- Не прикидывайся! – Григорьев ей не поверил. Он снова развалился на стуле, заулыбался во весь рот, -- Этот Ковальский не может не интересовать. А потом там такой дансинг… Лучший в Москве.

-- Откуда ты знаешь? Клуб же еще не открыт? Сам же сказал, что сегодня открытие.

-- Знаешь «Трубадур»? Там тоже классный дансинг. Вот это его. А сегодня он второй открывает.

Марта «Трубадур» знала. Там действительно можно было потанцевать: приличная публика, а не обкуренные тинейджеры, хорошая музыка, достойный повар. Место было не из дешевых, да и пускали туда по картам. Марта задумчиво посмотрела стопку документов на краю стола. Сегодня Рождество... Дочь на даче у родителей. Можно просидеть до вечера, а потом выпить с ребятами. Наверняка кто-нибудь уже приволок и водку, и шампанское. Или послать кого-нибудь купить коньяк…

-- Ну, чего загрустила? Поехали! Развеемся… -- продолжал уговаривать Григорьев.

Марта вместо того, чтобы ответить, спросила, в свою очередь постучав пальцем по буклету:

-- Кстати, разве здесь не баба гендиректор?

-- Это его жена. Посадил пасти головное предприятие… Кому ж доверить главный бизнес, как не жене? А ты пыталась с ней закантачиться?

-- Да, хотела… посотрудничать, -- задумчиво ответила Марта. – Только пока что-то не очень получается…

-- Что так? – продолжал любопытствовать Петька.

-- На формальном уровне договоренность достигнуть пока не удалось. А неформальные методы еще не задействованы, -- ответила Марта почти официально.

-- Переведи, -- попросил Петька.

-- Да отшили они моего коммерческого директора. В грубой форме. А сама я пока не смогла этим заняться. Руки не доходят.

Григорьев встрепенулся:

-- Вот! Она там тоже будет. Наверняка. Коли муж клуб открывает. Там и познакомитесь…

-- А ты их знаешь?

-- Нет, только его.

-- Да мне наверное он-то и нужен. Если с ним договорюсь, то с ней ведь проблем быть не должно. Не так ли?

-- Пожалуй, -- кивнул Петька на всякий случай, хотя был не совсем в этом уверен. Но не говорить же ей теперь об этом.

-- Ладно, уговорил. Но только с условием, что берешься познакомить? Кто он кстати?

-- Ковальский, Александр Сергеевич. Тридцать процентов, и он твой.

-- Десять, Петя, десять. И без торговли, -- предостерегла Марта, -- В противном случае танцевать будешь без меня.

-- Вот за что я тебя люблю…

-- Так это за собственное хамство, -- смеясь ответила Марта и выключила компьютер. – Во сколько начало?

-- В три.

Марта посмотрела на часы: было без четверти два.

-- Что ж так рано-то? У них утренник там или как?

-- Типа того… -- смеясь ответил Петька.

…-- Все-таки ты неправильный человек! – поучал Григорьев в машине, - Где у тебя шофер? Где охранники? Почему на джипе ездишь? Почему седан не купишь? Хочешь попасть в тусовку, соблюдай правила…

-- Это что? Обязательный джентльменский набор? – улыбнулась Марта.

Но Григорьев продолжал вполне серьезно:

-- Ты же не носишь не модные вещи?

-- Я ношу удобные вещи. Те, которые мне нравятся. Возможно, какие-то действительно модные, а какие-то и нет…

- Ты неисправима! – и Григорьев картинно всплеснул руками, но так неловко, что ударился кистью правой руки о стекло и даже невольно вскрикнул от боли.

Марта покосилась на него с иронической усмешкой, но отвечать ничего не стала.

-- Разве так можно? – продолжал Петька раздраженно, потирая ушибленную руку, -- Там нужно будет пить, а ты за рулем. Или ты пить не собираешься?

И тревожно покосился на Марту.

-- Да буду я пить, буду, успокойся, -- утешила его Марта с улыбкой, -- В конце концов, рождество. Почему бы и не выпить в самом деле… А потом за мной водитель приедет. Не все так уж запущено. Не переживай.

…Марта стояла у окна, смотрела на заснеженные крыши напротив. Повернулась, услышав шум сзади. В дверях стояла Василиса.

-- Марта Георгиевна, редколлегия ждет. Вы пойдете?

-- Да, Вась, конечно. Сейчас.

- Демидович спрашивала. Хотела зайти переговорить. Несколько раз приходила…

Марта задумалась, вытащила сигарету из пачки, покрутила в тонких пальцах, словно разминала.

-- Давно приходила?

-- Да все утро ходит…

-- Позвони ей, скажи, проведу редколлегию -- позову. Я быстро. Пусть ждет. Она мне нужна.

И пошла к дверям, так и не прикурив сигарету.

В большой переговорной, где обычно проводились редколлегии, действительно все уже собрались. Марта села за свой стол, махнула рукой, чтобы начинали, закурила, наконец.

Все уже привыкли к отлаженному порядку вещей, к стандартному перечню обсуждаемых вопросов, к тому, что Марта, как правило, ничего не говорит, а только слушает, глядя в окно, курит, выпуская дым из рта тонкой струйкой, изредка кивает, задает какие-то короткие вопросы, иногда просто смотрит на говорящего вопросительно.

Долгая привычка таких вот редколлегий выработала у нее умение одновременно и слушать, и думать о чем-то своем. Как, например, сейчас.

Она слушала заявки, а думала о Рождестве два года назад.

…Ковальский Марте скорее понравился. Он был молод – лет сорока, не больше, высок, хорошо сложен, ухожен, пожалуй, даже красив. Во всяком случае, точно интересен. Вальяжен и явно пижон.

Дорогие туфли, модный галстук, запонки с бриллиантами… Он держал стакан с виски, словно игрался, -- тремя пальцами, полулежал в кресле, закинув ногу на ногу, изредка поглядывал на Марту с полуулыбкой.

-- Так и? – спросил он, чуть больше улыбнувшись, но получилась не улыбка, а надменная ухмылка.

Марте стало весело. Такая прямолинейность и раздражала, и смешила. Уж не думает ли он в самом деле, что она вот так вот и начнет просить у него денег?

-- Что – так и? – переспросила Марта, ухмыльнувшись в ответ.

-- О делах говорить будем?

-- А должны?

Ковальский поморщился: было совершенно очевидно, что Марта издевается. А ей и в самом деле стало вдруг весело. Он был, конечно, симпатичен, но слишком уж пафосен и самонадеян.

-- А разве нет? – удивленно спросил Ковальский и покосился на Григорьева, который начал слегка ерзать в своем кресле.

-- Ну вообще-то меня потанцевать звали, -- обаятельнейше улыбнулась Марта.

Ковальский искренне рассмеялся.

-- С вашего позволения, -- сказала Марта, встала и направилась к танцполу.

Она слышала, как Ковальский процедил ей в спину:

-- Фантастическая женщина…

«Он мой», -- самодовольно подумала Марта, теряя к нему интерес.

…Демидович вошла в кабинет без стука. Просто сначала открыла дверь, убедилась, что Марта на месте, и тут же закрыла – позади себя. Не здороваясь и не дожидаясь приглашения, она уселась на стул около стола Марты, положив папку, которую держала в руках, себе на колени.

-- Я, собственно, вот о чем хотела тебя спросить. А что случилось? Что вообще у нас происходит? А?

Фрида Соломоновна крайне редко говорил Марте «ты». Они были знакомы лет, наверное, десять или двенадцать. Когда-то давно, когда Марта еще работала редактором в газете, Фрида писала ей заметки на юридические тему. Марта по старой привычке говорила ей «ты» и называла по имени, но Демидович неизменно обращалась к ней официально, даже когда они оставались одни. И крайне редко называл ее только по имени, только в особо серьезных случаях. Сейчас, как видно, был именно такой момент.

-- Здравствуйте, Фрида Соломоновна… -- с ударением произнесла Марта, только чтобы прервать затянувшуюся паузу.

-- Это все, что ты можешь мне ответить?

Она говорила даже резко, без обычной своей медлительности, без привычных «я полагаю», «видите ли» и прочих подобных словечек.

-- Послушай, -- заговорила Марта, резко меняя тон с издевательского на уговаривающий, -- У меня чудовищная неделя. Каждый день приносит… что-то новое… И, не побоюсь этого слова, свежее…

Она сделала короткую паузу, выдохнула устало и продолжала:

-- Так вот, я тебя прошу, не тяни, а? Хочешь что-то сказать – говори. Мне лично пока сказать нечего.

И добавила с неуверенным смешком:

-- Я журналист. Я выдержу все.

-- Все ли? – с иронией переспросила Фрида.

Потом как-то плотоядно улыбнувшись, потерла руки и заговорила все так же резко, короткими отрывистыми фразами.

-- Про бумагу ты уже, полагаю, знаешь?

Марта кивнула, махнула рукой – дальше.

Фрида достала из папки листок, положила его перед Мартой.

-- Это прислали утром из типографии. Относительно неустойки, потому что мы сорвали тираж. Не на чем было печатать. А мы не предупредили. Они печатали на своей. И относительно новых цен на бумагу.

Марта скользнула взглядом по цифрам, выделенным маркером.

-- Мда… не хило…

-- А вот это от них же, -- Фрида положила сверху еще один листок, -- Новый договор с новыми ценами на печать.

Марта посмотрела, но промолчала.

-- Ничего не скажешь? – спросила Фрида, глядя как-то исподлобья.

-- А что тут можно сказать?

-- Надо искать новую типографию. Потому что вот это, -- она привстала и постучала указательным пальцем точно по выделенному абзацу, -- Вот это называется элементарная наглость. И ни что иное.

«То ли еще будет», -- подумала Марта, но вслух произнесла иное:

-- Это все?

-- Отнюдь. Но об остальном потом. Ты бы сказала, чтобы искали типографию…

-- Как ты себе это представляешь?

-- Да обычно!

-- Праздники на носу. Если уходить, то забирать все. Это не быстро. Кто нас со всем хозяйством вот так вот в неделю возьмет?

-- Но печатать по таким ценам – это бред! Тебя акционеры не поймут!

-- Если я буду печатать, меня не поймут акционеры. Если я не буду печатать, то меня не поймут рекламодатели. А потом и акционеры – правда, уже сильнее. Давай дальше. Что там еще?

Фрида поморщилась, но возражать не стала.

-- Вот это прислали с курьером от Лешека. Утром. Перечень документов, которы6е нужно составить и прислать им в самое ближайшее время. И список мероприятий, которые они нас обязывают провести, -- и она положила на стол еще один листок бумаги.

«Вот и началось…»

-- И?

-- Марта, это предпродажная подготовка. Нас продают. Тебя, кстати, туда вызывают. Ты в курсе?

-- Да.

-- Поедешь?

-- Куда ж я денусь! – засмеялась Марта.

-- Я бы так на твоем месте не веселилась…

-- А что мне делать-то? Плакать? Рано еще, пожалуй… Да и не мой стиль.

-- Марта, что с тобой? Ты не понимаешь, о чем идет речь? Это документы о продаже компании! Как ты газету будешь издавать без него? Где мы денег возьмем?

-- Как… Хороший вопрос. Но меня гораздо больше интересует, кому именно он ее продает.

Но Фрида словно не слышала ее.

-- С чего вдруг? С какой стати?! Что происходит?

…Она увидела Марину как-то вдруг и сразу, словно та возникла ниоткуда, из ничего, из воздуха. Светловолосая, невысокого роста, который не скрывали даже высоченные шпильки, в длинном кашемировом пальто цвета топленого молока, она не шла – она стремительно плыла, ловко и изящно лавируя между маленькими круглыми столиками, теснившимися вокруг.

Марта вдруг отчего-то сразу поняла – вот это идет жена Ковальского. Откуда-то из памяти даже всплыло имя – Марина, хотя совершенно точно помнила, что днем, всего несколько часов назад она не смогла назвать ее имени. Марта даже успела подумать, что у этого Ковальского чертовски красивая жена, и почему-то с удовлетворением отметила, что эта его «чертовски красивая жена» не поцеловала его, а лишь кивнула и села напротив, не рядом – как была, в пальто. И с легким удивлением даже успела отметить это свое удовлетворение.

Музыка закончилась, и она остановилась. И в этот момент Ковальская, сидевшая к ней спиной, оглянулась и посмотрела на нее. Марте стало как-то не по себе. Не то чтобы ее смутил взгляд, брошенный на нее. Просто в этой сидевшей к ней вполоборота женщине было что-то такое, что вызывало беспокойство.

Ковальская встала и направилась к ней, даже не оглянувшись на мужа.

Остановилась, наверное, в шаге.

-- Ковальская. Марина, -- и протянула руку Марте, приветливо улыбнувшись.

-- Марта.

-- Нам вот дружить предложили. Вы как на это? – спросила Марина с улыбкой.

Марта совершенно непонятным для себя образом смутилась и не знал, что ответить, но Марину ее молчание ничуть не беспокоило.

-- Ну что? Обломали моего муженька? – с издевкой снова спросила она.

-- Я просто не успела сказать, что сотрудничество нам действительно интересно, -- сказала Марта извиняющимся тоном, -- Разговор как-то не задался…

-- Ну, это уж как водится, -- снова хмыкнула Марина, -- Может быть, выпьем?

-- Пожалуй, -- согласилась Марта.

Они устроились за стойкой, о чем-то говорили, потягивая мартини. Марта потом все время вспоминала, о чем они тогда говорили, но вспомнить никак не могла. Помнила лишь, что Марина все время шутила, что выпито было немало, что разговор был легкий и непринужденный, словно бы они если и не были знакомы много-много лет, то успели крепко подружиться в первые пятнадцать минут, и дальше уже болтали как старые подружки. И помнила, что странное чувство безотчетной тревоги только все больше и больше нарастало.

…-- Ты меня не слушаешь! – с раздражением сказала Фрида.

-- Ну почему же? – возразила Марта, -- Слушаю. Чем тебе он не нравится, этот договор? Ковальская наш старый партнер…

-- Ну хотя бы тем, что там нет ее подписи! – перебила Фрида Марту, -- С каких это пор оттуда приходят незаполненные бумаги? Я что-то такого не припомню. Марта, послушай же меня, наконец. Я понимаю, что все, что приходит оттуда, мы подписываем не глядя. Но не в этот раз. Не в этот.

-- Почему? Я понимаю, что тебе не нравится то, что прислали от Лешека. Но Ковальская-то тебе чем не угодила?

-- А ты уверена, что это Ковальская?

-- А кто ж еще?!

-- Как бы то ни было, это нельзя подписывать, -- отрезала Фрида. И это было вместо обычной, вполне традиционной лекции минут на пять-семь с упоминанием всяческих статей, инструкций и постановлений.

-- Категорично. А если подробнее?

-- Ты ведь не собираешься ликвидировать издательский дом?

-- Нет.

-- Так вот, подписывая этот договор, ты его ликвидируешь. Просто уничтожишь, и все.

-- Да почему?!

-- Потому что ты отдаешь им все деньги, которые зарабатываешь. Я посчитала, получается, что в апреле даже ущерб собственным интересам. Ты сама-то считала? Ты видела, что у тебя в апреле и даже в мае дефицит будет?

-- В апреле не будет дефицита.

-- Это почему же?

-- В апреле они все отдадут… Так что ни в апреле, ни в мае дефицита не будет…

-- Ты сама-то веришь в то, что говоришь, а? – спросила Демидович с нескрываемой издевкой.

Марта растерялась, молчала, не зная, что ответить.

-- Если все в апреле и закончится, то почему договор не на два, а на шесть месяцев? Марта, опомнись! Ты сдаешь март, апрель и май. С чем ты придешь к лету? Но это только часть проблемы.

-- Еще что-то?

-- Ты помнишь про аудиторов? Или уже забыла? Они не пропустят этот договор.

-- За деньги – пропустят.

-- За большие деньги. А у тебя их не будет. У тебя вообще не будет денег. Потому что ты все отдашь. Вот по этому самому договору…

Марта не выдержала. Нравоучения Фриды ей надоели. Она оборвала его:

-- Довольно. Я тебя слушала долго и внимательно. Я все услышала, все поняла. Но учить меня, как управлять компанией, не нужно.

Но Фрида не унималась.

-- Марта, я не просто твой юрист. Я твой друг. Не веришь мне, поговори с Ковальской!

-- А когда пришел договор?

- Утром. Часа за два до твоего приезда.

Марта задумалась. За два часа до приезда к себе она была у Марины.

-- Хорошо, я поговорю с Мариной.

Это вполне могла бы быть идея Джулии, но вряд ли они бы успели так быстро.

-- И еще я тебе советую, вот это все, -- Фрида накрыла бумаги ладонью, -- показать Джульетте. Очень тебя прошу.

Марта внимательно посмотрела на Фриду. Она знала, что Фрида и Джульетта друг друга терпеть не могут. Они работали как-то однажды вместе, давно, очень давно, после чего обе пришли к ней и каждая произнесла одну и ту же фразу:

-- Больше никогда меня с ней не своди. Мы разные. Говорить нам не о чем.

«Мда… -- подумала Марта, -- А вот это уже становится совсем интересным…»

Но вслух так ничего и не сказала.

Автор: Снег и Туман.

Частная жизнь. Часть 2

…Само появление Марины в ее жизни осложняло эту самую жизнь. И она, эта жизнь, такая до недавнего времени уютная, удобная, налаженная и в общем-то даже размеренная, не смотря на некоторую сумбурность, непредсказуемость и сумасшедший ритм, переставала быть таковой. И только и исключительно потому, что в ней появилась Марина. И оставалось понять, стоит ли ее, Маринино, присутствие того, чтобы менять что-то в такой исключительно налаженной, великолепно отлаженной жизни, стоит ли она того, чтобы чем-то ради нее жертвовать. А то, что жертвовать придется, -- быть может и скорее всего не теперь, но потом, через какое-то время, -- было совершенно очевидно.

Это был один из самых трудных вопросов, который она себе не задала, не успела задать, но на который ответ у нее уже был, и она страшилась его. Потому что не знала, правильный ли он. И страх этот усиливался сознанием того, что данный ответ -- единственный, и другого не будет. Она допускала, что, быть может, есть и другой ответ -- не положительный, а отрицательный, но он все равно ничего не значит и не может значить. Потому что совсем не важно, стоит ли Марина того или нет, нужно ли жертвовать своей жизнью ради нее или нет, а важно совсем иное -- независимо ни от чего жертвовать она будет. Более того, если Марине понадобится -- и не обязательно для чего-то действительно важного или просто существенного, а так, ради пустяка или даже прихоти, она, Марта, в тот же момент и не задумываясь подстелит эту свою благополучную и в общем-то даже успешную жизнь под ноги Марине, и тем будет счастлива.

Но время шло, и пришло время отвечать на вопросы. И Марта понимала, что настало это самое время, когда нужно отвечать себе на свои же собственные вопросы. Несмотря на то – а может быть как раз потому, что эти вопросы были неприятны, и их было много, и число их росло с каждым днем. А ответов на них не находилось. И было понятно, что ответы эти сами собой не появятся, их нужно искать, и даже выискивать, старательно и долго размышляя, тратя на них и на их поиски и время, и силы. Потому что они важны – и вопросы эти, и ответы на них.

Но вот что удивительно, не смотря на всю эту свою исключительную важность, все они как один мгновенно исчезали, стоило лишь Марине оказаться рядом. Вернее, они исчезали еще до ее появления, буквально в тот момент, когда выяснялось, что Марина скоро будет рядом. И когда она, наконец, рядом оказывалась, Марта погружалась в состояние такого полного и абсолютного покоя, такой безусловной отрешенности, что все эти вопросы, все тревоги и беспокойства казались пустяком, чушью, мелочью, решительно ничего не значащей и не стоящей вообще никакого внимания. Это чувство странной, необъяснимой завершенности, некой точки, замыкающей круг, в которой сходятся начало и конец, ощущение и осознание некоего итога – правда, непонятно какого и непонятно чему, - было столь велико, что захватывало ее всю, целиком. И больше ничего не нужно было хотеть, искать, ждать, потому что все, абсолютно все – во всяком случае самое главное и важное, - было найдено и обретено. Это было как достижение цели, решение задачи, покорение вершины. Это было что-то вроде вечера пятницы, когда уже пришел домой, а впереди два законных выходных, полных безделья и любимых, необременительных занятий. Или как начало отпуска, когда стоишь в дюти-фри и думаешь, чтобы такое купить, исключительно ненужное и именно поэтому приятное, когда уже паспортный контроль пройден, а на рейс объявили посадку, но есть еще минут десять, чтобы доставить себе маленькое непредусмотренное удовольствие – в знак того, что отпуск уже начался. Или же как море в первый день приезда, когда смотришь на его исступленно сияющую поверхность из окна номера и просто любуешься им, совершенно точно зная, что вот теперь, всего через несколько минут оно точно будет твоим. Это была Марина.

Словно бы нашлась, наконец, отсутствующая, но столь необходимая в ее, Марты, организме деталь. Или даже какой-то орган, или даже просто некая часть ее самой, без которой она сама была незавершенной, незаконченной. Без нее, этой «детали», этой неведомой части, она могла жить, могла быть и быть счастливой, и даже довольной собой. Но не могла быть удовлетворена собой, как если бы выиграла главный приз, и даже гран-при, и при этом действительно была на голову выше всех, но для себя - про себя - знала, что выиграла только в сравнении с кем-то или у кого-то. А в сравнении с собой, у себя самой все-таки проиграла.

И теперь она тонула в этой обретенной, наконец, самоудовлетворенности, в этом снисходящем на нее покое, который был столь… не приятен, нет, а органичен, естественен в своей неестественности. И становилось совершенно очевидно, что если поставить на весы всю эту благополучную, замечательную и такую удавшуюся жизнь и противопоставить всю ее только одному этому чувству покоя, то он, покой, перевесит. Как перевесила бы Марина, если бы вдруг пришло в голову поставить ее на весы со всем миром, бывшим, настоящим и будущим, со всей ее, Мартиной, жизнью. И выбор этот был сделан, и она каждую минуту, каждую секунду продолжала его делать, причем еще до того, как возникала в нем необходимость. И беспокоило Марту всегда только одно: а что Марина? Что чувствует она? И как долго она позволит быть рядом?

Марта забывала обо всем: о вопросах и ответах, о тревогах и беспокойствах, о неудобствах и даже некоторой неестественности, которую, конечно же, нельзя было отрицать, но от каковой все же не представлялось возможным отказаться. Хотя бы только потому – и в том числе потому, -- что просто не хотелось. И тогда оказывалось, что на все это бесчисленное множество вопросов можно дать один ответ. Один единственный ответ, который отрицал, исключал, уничтожал все вопросы, все бесчисленное множество вопросов. И заключался он в том, что она ее любит.

Она видела только Марину, только о ней думала, только ее слышала и только к ней прислушивалась. Прислушивалась, как прислушиваются не к словам, а к интонации, с которой эти слова произнесены. Так прислушиваются к своему ребенку, пытаясь определить, болен ли он и насколько тяжело, чтобы решить, нужно ли звать врача или все-таки можно справиться самостоятельно. Прислушиваются к близкому и любимому человеку, пришедшему с работы: вот он еще только переступил порог, а нужно срочно понять, что он – устал? озабочен? не раздражен ли, не обижен, не рассержен?.. Прислушиваются не слухом, а всем своим естеством, всей своей сущностью, словно пытаясь пристроить, приладить себя к тому, к кому прислушиваешься, и думая лишь о том, как это сделать -- быстрее, легче и органичнее.

Весь мир не то чтобы исчезал, вовсе нет. Он был, но он был где-то на втором плане, или даже на третьем, словно задник в театре или массовка в кино. Он был нужен, но не важен. Он был существенен, но не значим. И он ничего не мог изменить, потому что был лишь декорацией.

Она была поглощена этой женщиной, и она растворялась в ней. Глаза Марины, губы Марины, ее тонкие пальцы и узкие запястья, ее улыбка, ее полуулыбка, ее одежда, ее сигарета и тонкая струйка сизого дыма от этой сигареты, ее стакан с недопитым коньяком и матовым следом от губ, ее светлые, словно светящиеся волосы, ее ноги, закинутые одна на другую, -- все это приводило Марту почти что в исступление. Тем более сильное и мучительное, чем больше приходилось сдерживаться, чтобы не дай Бог не обнаружить его. Ни перед кем. И уж в первую очередь перед Мариной. Она с ужасом думала, что готова растечься, распластаться по этой женщине, вобрать ее всю в себя и раствориться в ней. И она шутила, и беззаботно смеялась, и острила, и была воплощением непринужденности, легкости и даже, пожалуй, безразличия, словно ей, в самом деле, было все равно, кто сидит напротив с тонкой сигаретой в тонких длинных пальцах, словно это такое обычное дело, что вот, она сидит и весело болтает с женщиной, которой не просто увлечена, а которую любит. И знает об этом, хотя та, напротив, наверное – и дай Бог! – не догадывается. И она смотрит на ее стройные ноги, и бедра, обтянутые тонкой серой юбкой, и они нравятся ей, и ей нравится смотреть на них, и на длинную тонкую шею, и на грудь под полупрозрачной черной блузкой, и совершенно не хочет думать о том, что на все, на что она смотрит и так ей нравится, принадлежит женщине.

И все это было действительно легко, потому что она просто смотрела, но ничего не говорила. Потому что ей было достаточно – пока достаточно – только смотреть, и совсем необязательно – касаться. Она еще не знала вкуса этих губ и этой груди, вкуса и запаха этой кожи, еще не вдыхала аромат старомодного «пуазона», смешанного с запахом неизменно французского лака для волос, не вбирала в себя дыхание Марины, отдавая всю себя и добровольно сдаваясь, отдаваясь на милость победительницы. И поэтому могла позволить себе только смотреть – и не хотеть касаться. И она не хотела знать, что будет, когда просто смотреть окажется недостаточно.

И еще потому это было все легко, что знала обо всем этом она одна, и никто больше. Это была ее страшная тайна, ее великая тайна. И она хранила ее, эту свою мучительную тайну, этот свой нежный секрет. И гордилась им, и стыдилась его.

И все было в общем-то даже благополучно, потому что Марина видела ее действительно веселой, беззаботной и непринужденной, и ей не казалось странным, что вот Марина ведь тоже смотрит на ее ноги, на ее грудь, на ее губы, смотрит почти равнодушно, почти безразлично. Словно это было тоже совсем естественно, нормально, а значит -- в порядке вещей.

И это, наверное, так и было – естественно и в порядке вещей. До тех пор, пока однажды – совершенно случайно – она не совершила оплошность. Она рассказывала что-то необыкновенно смешное и занимательное, но Марина, как ей показалось, в самый кульминационный момент отвлеклась. Она поглаживала кончиками пальцев гладкий край стакана, водя ими по кругу, словно ласкала это чистое холодное стекло, и смотрела куда-то в низ -- туда, где были ноги и бедра Марты, обтянутые черной тканью брюк. И Марта, которая почему-то совсем не придала этому значения, чуть подалась вперед и провела кончиком дужки очков по плечу Марины, требуя таким образом ее внимания. Но сделала это неловко, так что дужка соскочила с плеча Марины и коснулась ее груди. И она тут же испугалась этой своей неожиданной и нечаянной вольности, -- тем еще сильнее, что вдруг совершенно отчетливо ощутила эту чертову дужку продолжением своих пальцев. И тогда Марина властным жестом забрала очки из ее рук и положила их рядом на стол. А потом крепко и нежно зажала ее пальцы в своих руках и поднесла их к своим губам, и коснулась своими губами ее пальцев, прикрыв глаза в мучительном блаженстве, которое легко читалось на ее лице. А Марта в ужасе смотрела на нее, и чувствовала на кончиках своих пальцев теплые, сухие и такие бесконечно нежные губы Марины, но Марины не видела. Потому что видела напротив себя лишь свое отражение. И понимала, что это конец. Уж беззаботности-то точно…

…А Марина ни о чем таком не думала. Вся ее жизнь как-то вдруг разделилась на «до» и на «теперь». Там, в этой жизни «до» – до Марты – был муж, была работа, была какая-то семейная жизнь или подобие ее. Были друзья, близкие и не очень, сиюминутные интересы и глобальные долгосрочные планы, мелкие проблемы и редкие неурядицы, не нарушавшие общего устойчивого благополучия. Когда она спрашивала себя, все ли у нее есть для счастья, то ответ был неизменно положительным. Для счастья было абсолютно все. Только счастья почему-то не было.

Нет, она не была несчастлива. Но и счастлива она не была.

В ее жизни, не смотря на насыщенность событиями, ничего не происходило. Она все время была занята, все время была окружена какими-то людьми, но внутри у нее постоянно росло ощущение пустоты. И еще – ощущение какой-то чужой, не своей жизни, которую почему-то проживать приходилось именно ей. И вроде бы это была даже ее жизнь – ведь жила все-таки она, но все это было как бы не ее. Но где тогда была ее жизнь? Ее собственная жизнь, такая, какой бы она хотела ее прожить?

Она не знала, в какой момент, в какую минуту стала думать и чувствовать так, но убежденность в этом росла в ней день ото дня.

Но теперь все стало совсем по-другому. Теперь было – теперь. И это «теперь» была Марта.

Она смотрела на нее и испытывала такое беспредельное, такое безграничное счастье, что ей становилось даже чуточку страшно. Все было зыбко и шатко. И совсем неопределенно. И непонятно, как и что. И главное – что дальше?

Но даже и минуту этой зыбкой неопределенности она бы не отдала ни за что. И никому. Она ничего не знала и не понимала, и в общем-то не хотела понимать. Она не хотела ни вопросов, ни ответов на них. Она просто хотела прожить, прочувствовать каждую минуту – всю, до конца, потому что вдруг как-то сразу не столько даже поняла, сколько всей сущностью своей приняла, что вот это «теперь» и есть ее настоящая жизнь. Пусть и в таких странных, замысловатых формах – пусть. Пусть она не вписывается ни в что, не поддается никакому осмыслению, но это ее – ее собственная жизнь, которой она уже дорожит.

Порой она не узнавала себя. Она, такая независимая, такая легкомысленная и в общем-то небрежная, она ждала. Она ждала звонка, она ждала встречи, она ждала слов… Она стала дорожить временем, вдруг обнаружив совершенно случайно, что оно может быть необыкновенно стремительным – когда Марта рядом, и может тянуться бесконечно, мучительно долго, если Марту, допустим, ждать, или ждать ее звонка, или ждать, когда она что-то решит или скажет…

Она стала осторожной в словах. Она стала бояться обидеть. Она не хотела разочаровать. Больше всего она страшилась разочаровать.

Иногда она все-таки спрашивала себя – зачем? Зачем ей это? Для чего? И не находила ответа. Потому что это «теперь» ни для чего не было нужно. Оно было просто нужно ей, Марине. И потерять это «теперь» было почти смертельно. От одной только мысли о том, что это «теперь» можно потерять, ей становилось не просто плохо – ей становилось больно. Та пустота, которую она обнаружила еще в своей жизни «до», но к которой она привыкла и с которой как-то сжилась, подступала к горлу и уничтожала ее. Словно бы внутри открывалась черная дыра, засасывающая ее внутрь себя, и все становилось совершенно бессмысленным при одной только мысли, что Марта вдруг может не позвонить или не прийти.

Могла бы она обойтись без этого «теперь»? Да, могла бы. В той жизни, которая была «до». И она обходилась. Но теперь, когда настало это «теперь», когда в любой момент мог раздаться телефонный звонок, а в трубке зазвучать голос этой сумасшедшей, этой совершенно непредсказуемой женщины, или же она сама могла возникнуть на пороге – без договоренностей и предупреждений, Марина понять не могла, как она без этого обходилась. Как она вообще жила без нее, без Марты.

Она не сомневалась, она не металась, она не мучалась вопросами «отчего», «почему» и «как так случилось», не искала ответы на них. Она все поняла – все и сразу. И если и медлила, то только из-за Марты, из-за самой Марты. Она просто не хотела ее торопить.

…Когда Марта уехала, Марина потеряла интерес ко всему происходящему. Джулия кого-то вызывала, о чем-то спрашивала. Перепуганные сотрудники косились на безучастную ко всему Марину, но задавать вопросов ей не решались. Они видела, что каждый очередной входящий сначала смотрит на нее вопросительно, потом на Джулию, усевшуюся за ее стол, неуверенно отвечает на задаваемые вопросы, больше напоминающие допрос с пристрастием, но не вмешивалась. Да и не слушала толком.

Она оглядывала кабинет, в котором проработала лет семь, наверное, но все вещи вдруг стали какими-то чужими, словно бы не она их покупала, расставляла и переставляла заботливо, словно бы это был не ее кабинет и не ее вещи. Словно она тут стала вдруг гостем, зашедшим в первый раз и ненадолго.

В какой-то момент она встала, подошла к столу и взяла в руки фотографию детей в стеклянной рамке, которую ей подарила Марта в прошлом году, и бронзовую фигурку Будды, купленную в Бангкоке в тот самый первый раз. Постояла перед столом молча, а потом также молча убрала и то, и другое в сумку.

Джулия, молча наблюдавшая за ней, ничего не сказала, лишь хмыкнула – но без улыбки.

Марине было все равно. Она вдруг ясно и отчетливо увидела все происходящее со стороны. Вдруг осознала, что вот то, что происходит сейчас, -- финальная точка. Да и не нужно это все. Но не стала ничего говорить Джулии. Марта хочет, чтобы так было. Пусть будет так. Но для себя, внутри себя она все поняла – кто, для чего и почему.

-- Хочешь, я все это прекращу? – спросила вдруг Джулия. Что удивительно, совершенно спокойно, без издевки, не ерничая. Смотрел на нее поверх очков в толстой некрасивой оправе, делавшей похожей ее на лягушку. Всегда, но не теперь. Теперь она была похожа на старую мудрую сову, какими их рисуют в мультиках. И эта мудрая мультяшная сова смотрела на нее всепонимающим взглядом, полным сочувствия и грусти.

-- Нет, -- также спокойно ответила Марина, -- Пусть будет так, как она хочет. Ей это нужно.

-- Хорошо, -- ответила Джулия, -- Но я, собственно, все. Поеду пожалуй…

-- Заедешь к нам вечером?

-- Да, приеду. Отчет давать… твоей, -- и она глумливо хмыкнула, как в старые добрые времена.

-- Ладно, -- улыбнулась Марина.

Когда за Джулией закрылась дверь, она снова вытащила из сумки бронзовую фигурку, повертела ее в руках, поставила на столик. Потом налила себе водки, чекнулась сначала о бутылку, потом, подумав, о бронзовую фигурку, произнесла задумчиво:

-- Ну что ж… за окончание блестящей карьеры…

И выпила.

Будда ободряюще сверкнул изумрудным глазом.

…Марта тогда позвонила не в двенадцать, как обычно, а около одиннадцати, избавив таким образом Марину от мучительного ожидания последнего часа.

-- Туманова, -- вопросительно произнесла в трубку Ленка.

-- Да, да, конечно, -- торопливо ответила Марина.

Но Ленка и не думала соединять.

-- Марина Викторовна, вас Николай Николаевич просил предупредить, что все уже собрались, и он сейчас начинает. Он…

-- Я помню, -- нетерпеливо перебила Марина, -- Соедини…

-- Но вы подойдете? – настаивала секретарша.

-- Лена, немедленно соедини меня с Тумановой, -- тихо и отчетливо произнесла Марина, и услышала, наконец, Марту.

-- Привет! Говорить-то можешь? Не занята?

-- Могу, -- ответила Марина, улыбаясь.

Она успела и привыкнуть к этой деликатности Марты, и полюбить ее. Хотя в душе готова была признаться себе, что предпочла бы, наверное, бесцеремонные звонки на мобильный, но настаивать на этом не решалась.

-- Слушай, вот какое дело, -- мялась Марта.

И Марина замерла в ожидании сюрприза, а Марта все медлила.

-- Я подумала, -- продолжала она по-прежнему нерешительно и даже заикаться начала, - Может тебе понравится моя идея. Я, конечно, не настаиваю, но вдруг ты согласишься… Вот я и подумала…

-- Марта, -- мягко урезонила ее Марина, -- Ну, ты чего…

-- Да не знаю. Просто это может быть неожиданным, но все-таки.

Она сначала глубоко вздохнула, а потом храбро выдохнула:

-- Через неделю день рожденья Клары Цеткин. В следующий четверг. И там получается три дня подряд выходные. Если понедельник зажевать, то получается четыре…

Марина сначала не поняла, о каком дне рожденья идет речь, и поискала глазами календарь. Но упершись в цифру восемь, сообразила, и еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

-- У тебя какие планы на праздники? – спрашивала тем временем Марта, озадаченная ее молчанием, -- Куда-нибудь уезжаешь? Что-нибудь наметила уже?

-- Да нет ничего... Пустые какие-то дни, -- поторопилась ответить Марина, и тут же услышала обрадованный голос Марты:

-- Поехали в Бангкок!

-- Куда?! – опешила Марина.

-- В Бангкок! Ты была в Таиланде?

-- Нет… -- протянула она растерянно.

-- Ой, тогда точно нужно ехать! Там классно! Вылеты седьмого точно есть. Вечером улетим, а в полдень где-то уже там. А в воскресенье можно обратно. Хотя лучше в понедельник…

И замерла в ожидании.

А Марина молчала. Не потому, что не знала, что именно сказать. А потому, что не могла решить, - как. Просто согласиться? И все? Наверное, так и следовало сделать. Но только для нее это было не просто согласие вместе провести пару-тройку праздничных дней. Она тотчас же представила себе, что они действительно будут все эти четыре дня вместе. (В том, что понедельник стоит «зажевать», она не сомневалась ни секунды.) Четыре дня по двадцать четыре часа, и даже больше, -- с вечера среды и до утра понедельника. Она, конечно же, хотела этого, и страшилась того, что хотела.

-- Не хочешь? – спросила Марта таким потерянным голосом, что у Марины защемило сердце.

-- Да, нет, хочу, конечно же, хочу, -- поторопилась ответить она, толком даже не понимая, что действительно соглашается, и соглашается на эти самые четверо суток быть бок о бок, рядом, не расставаясь, а только желая быстрее согласиться и уже утешить, успокоить, -- Просто так неожиданно...

-- Ну, и чудно! Тогда давай вечером поужинаем вместе, а? А то у меня день какой-то шебутной, а нужно еще успеть в турагентство -- билеты заказать и все остальное.

-- А где? – спросила Марина, чувствуя, что просто не успевает за этой стремительностью, хотя и поддается ей.

-- Да где хочешь! Называй – я подъеду, куда скажешь.

-- Давай в «Якоре»? В семь?

-- Отлично! Только к семи я не успею. В восемь, ладно?

-- Ага… - еле успела сказать Марина, и услышала:

-- Все, целую! До вечера.

И дальше были уже только короткие гудки.

-- Господи, что ж я делаю-то! – в отчаянии пробормотала Марина, прижимая телефонную трубку к щеке.

Марта, такая жизнерадостная, такая беззаботная, такая веселая и – такая равнодушная в этой своей веселой беззаботности, стремительно приближалась к ней. И эта близость страшила ее. Она никогда не дружила ни с кем из девочек – ни в школе, ни в институте. Так что спрятаться за стереотип обычного дружеского поведения просто не могла, не знала – как. Не знала, как себя ведут, что говорят, в чем уступают, а когда настаивают на своем. Эти полтора месяца их общения они старательно говорили на служебные в общем-то темы, обсуждали немногочисленных общих знакомых – опять же в рамках делового общения, и только вот это предложение Марты впервые выходило за грань этого делового общения. И Марина, которая так хотела этого, так к этому стремилась, теперь решительно не знала, как себя вести. Но и отказаться ехать в этот неведомый Бангкок она просто не могла. Потому что не хотела отказываться.

-- Почему Бангкок-то? – снова пробормотала она.

Потом подняла голову и увидела в дверях Ленку, которая удивленно смотрела на нее.

-- Что, Лена? – строго спросила Марина, и только тут заметила, что продолжает прижимать телефонную трубку к щеке. Видимо, Ленка просто не могла дозвониться.

-- Вас ждут… - неуверенно проговорила та и осторожно вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Марина подумала, что она наверняка слышала последние ее слова, но ей было решительно наплевать.

…Он заехал в турагентство, чтобы заказать путевки. Он вдруг подумал, что наверное она обрадуется такому вот подарку на Восьмое марта. Тем более что они уже много лет никуда вместе не ездили. Он листал каталоги и буклеты – все никак не мог остановиться на каком-либо из отелей, все они казались ему недостаточно шикарными. Потом вдруг подумал, что возможно она захочет уединения, и тогда лучше подойдет какой-нибудь маленький отель. Или же вообще лучше к морю? Он вдруг понял, что решительно не знает, что именно ее может обрадовать…

-- Какой отдых предпочитает ваша подруга? -- спросила девочка-менеджер, оказавшаяся на редкость сообразительной.

-- Жена, -- не без гордости поправил ее Ковальский, но тут же заметил, как во взгляде ее мелькнуло удивление.

В самом деле, если жена, так уж должен знать вкусы-то.

-- Вы знаете, я пока посижу один, подумаю, а вы пока идите…

И отвернулся.

И тут же заметил за перегородкой Туманову. Она тоже листала каталог, что-то говорила сидевшей напротив нее высокой худой блондинке, которая старательно все записывала в блокнот, и поминутно говорила что-то в трубу мобильника. Ковальский прислушался, и то, что он услышал, отчего-то ему не понравилось.

-- Да, нет. Она говорит, что это район посольств… Да… Конечно, центр, раз посольства…

-- Одна из центральных улиц, -- подсказала блондинка.

-- Одна из центральных улиц, -- повторила Марта в трубку, а потом засмеялась, -- Мариш, ну зачем тебе азиатский колорит? В крайнем случае, мы сходим на него посмотреть… ага… ну, конечно…

И повернулась к менеджеру:

-- Вот этот… Как, говорите, он называется?

-- «Сухотай», -- с готовностью выпалила блондинка и что-то снова пометила у себя в блокноте.

А Марта продолжала беседовать с трубкой, вернее с неведомой Мариной, хотя Ковальский был готов поспорить на что угодно и чем угодно поклясться, что он знает, с кем именно она разговаривает.

-- Так что на счет экскурсий?.. Ну, вот! Придумай что-нибудь сама… Как-как?.. Ага, понятно. Ты мне полностью доверяешь…

Ковальский растерялся. Ведь это он, он должен сейчас сидеть и разговаривать с Мариной по телефону. Это ему она должна говорить – «придумай что-нибудь сам», «на твое усмотрение», «я полностью доверяю твоему вкусу»!

Она собирается ехать с Тумановой, и даже не позвонила ему, даже не сказала ни о чем, даже не поставила в известность. «Поставит еще», – тут же оборвал он себя, подумав, что вечером она ему об этом сообщит. Если, конечно, они увидятся. Впрочем, в прошлый раз, когда они с Катькой уезжали на Кипр, она тоже поставила его в известность. И на Катькины каникулы, когда они улетели в Церматт кататься на лыжах, да и вообще в последнее время она никогда и ни о чем его не спрашивала, лишь информировала – да и только. И его, в общем-то, это устраивало. Так что ж теперь-то?

Он смотрел на улыбающуюся Марту и чувствовал, как внутри у него зарождается жгучая ненависть. Он вспомнил, как она отшила его на той рождественской вечеринке, на которой он их познакомил. Тогда она ему понравилась. Он решил поиграть, но они сдружились с Мариной. Что ж теперь-то он так взбесился? Ведь Туманова всего лишь подруга ее? В кои-то веки у его жены появилась подруга… Но он смотрел, как улыбается в трубку Марта, и думал, что не хочет, чтобы они дружили. Ему не нравится эта дружба. Он нутром чувствовал, что это их общение может повредить ему значительно больше, нежели что бы то ни было. Только решительно не понимал – чем.

…У нее еще было два часа, и она по обыкновению заехала домой переодеться и вообще привести себя в порядок. Саша был дома. В последние дни она все чаще и чаще заставала его, когда приходила домой вот так вот – переодеться перед встречей с Мартой.

Она спросила его как-то, все ли у него в порядке, не заболел ли, он ответил односложно, что все нормально. И она больше не задавала вопросов. Захочет, сам скажет.

Он лежал на диване в гостиной в ботинках и даже в галстуке, который был лишь чуть ослаблен. Только пиджак снял. И внимательно наблюдал за ней. Но ей было все равно.

Она еще по дороге решила, что наденет сегодня серую длинную юбку и черную блузку, но никак не могла вспомнить, видела ли ее уже в этом Марта или нет.

-- Марин, поехали куда-нибудь на праздники? – предложил вдруг Саша, когда она в очередной раз проходила мимо.

-- Нет, я не могу. У меня планы, -- равнодушно ответила Марина, и также равнодушно поинтересовалась, -- А с чего это ты вдруг? У тебя рыбалка отменилась? Или охота?

-- Да нет. Просто я подумал, что мы уже тысячу лет никуда вместе не ездили…

-- Нет, я не могу, -- повторила Марина, -- Я уже обещала Тумановой. Извини, дорогой. В другой раз… И вообще, давай потом поговорим. Я тороплюсь. А мне еще голову сушить.

И вышла из комнаты.

Ковальскому стало ужасно обидно. Ненависть к Тумановой, вспыхнувшая вдруг днем, снова захлестнула его.

…А Марта опаздывала. Марина посмотрела на часы – уже минут на пятнадцать. И тут же увидела торопливо входящую в зал Марту.

-- Привет! Извини, опоздала. День сегодня сумасшедший.

И плюхнулась на стул напротив Марины.

-- Вот! – выдохнула облегченно Марта, - Есть хочу жутко. Ты уже заказала?

-- Нет, только джин-тоник. Тебя ждала.

-- Ох, прости! – снова принялась извиняться Марта, но Марина махнула небрежно рукой. И Марта увидела, что она действительно не сердится и не раздражена, а напротив – рада ей, и чувство неловкости мгновенно улетучилось.

-- Что тебе заказать? – спросила Марина, жестом подзывая официанта.

-- Все равно, лишь бы побольше, -- ответила Марта, роясь в портфеле в поисках сигарет, -- Сигареты в машине забыла. Сейчас вернусь.

И она уже даже привстала, но Марина властно приказала:

-- Сиди. Вот есть же.

И она пододвинула к Марте свою пачку и свою зажигалку. Марта послушно вытащила сигарету, прикурила, глубоко затянулась. А Марина тем временем объясняла официанту, что именно принести.

Она смотрела на Марту, на ее больше обычного осунувшееся лицо, на то, как она согласно кивает, слушая ее заказ, и думала, что вот это ее послушание, эта покорность, с которой она осталась сидеть, а не побежала к машине, так кстати, так нравится ей. И она вполне отчетливо сознавала, что впервые, наверное, получает удовольствие от такой вот чужой покорности, такого вот послушания. То, что ее всегда так раздражало в Саше, теперь доставляет необыкновенное удовольствие.

«Все дело в любви», -- подумала она. И тут же испугалась этой своей мысли.

В тот раз, когда Марта ворвалась к ней так неожиданно, когда сидела грустная и потерянная у нее в кресле, ей в какой-то момент показалось, что… Нет, она не могла бы точно сказать, что именно ей показалось, не могла бы это объяснить это словами… Но она ощутила вдруг ту забрезжившую возможность непонятно чего, и даже еще толком не уяснив себе, не объяснив себе все, обрадовалась ей. У нее в голове было только одно – «все хорошо», «все правильно». Но что – правильно? И что – хорошо? Вот это она бы не смогла себе объяснить. Просто она тогда так почувствовала.

Но уже на следующий день Марта снова стала отстраненно веселой и беззаботной до безразличия. Она звонила ежедневно и регулярно, но всегда через секретаря. Она говорила о чем-то постороннем, совсем не о том, о чем хотелось бы услышать Марине. Впрочем, она не смогла бы, наверное, сказать, что именно хотела бы услышать. Но каждый раз, слушая Марту, думала, что это все не то, не те слова… Не важные, не значимые. И как за якорь держалась за тот ее приход, все время мысленно напоминала себе о нем, удерживая в памяти лицо Марты, ее какой-то потерянный и затравленный взгляд.

Они были знакомы почти два месяца. И за эти два месяца она привыкла к Марте, намертво вросла в это почти ежедневное общение – в эти постоянные звонки, короткие встречи днем и спонтанные совместные обеды, затягивавшиеся иногда на несколько часов, ломающие весь график к черту, когда уже начинал разрываться мобильный у обеих, потому что все потеряли и всем они уже были срочно нужны. К одному она не могла привыкнуть – к неизвестности.

Они не планировали. Ничего. Обмен обещаниями позвонить – не более. А Марине хотелось планов, хотелось уверенности. Эта неопределенность, когда ни вечером, ни утром еще неизвестно было, увидит ли она ее, или все ограничиться разговором по телефону. Она, чтобы наверстать потраченное не на работу время днем, засиживалась в офисе допоздна, благо дети в Оксфорде учили английский, -- но все равно, даже одна, думала только о Марте.

-- Слушай, ты только не ругайся и не обижайся, ладно? – попросила вдруг Марта.

-- Что такое? – насторожилась Марина.

-- Я купила нам джинсы…

-- Что?!

-- Нет, ну они совсем дешевые, всего двадцать долларов. Я просто зашла в «Райфл», потому что мне джинсы были нужны, а он по пути оказался, -- торопливо объясняла Марта, -- и увидела их. Я хотела позвонить и спросить, но подумала, что ты можешь быть занята… У тебя ведь сорок второй, да? Они такие белые, тонкие… в Бангкоке жарко…

И замолчала растерянно.

Марина смотрела на нее и не знала, что сказать. У нее комок подступил к горлу, и если бы она сейчас заговорила, то с голосом справиться точно бы не смогла.

-- В крайнем случае, можно выбросить… если тебе не понравятся… Я просто подумала…

-- Сумасшедшая, -- прошептала Марина, -- Одно слово – сумасшедшая.

Но Марта снова заговорила уже совсем о другом:

-- Ой, забыла тебе сказать! Я сегодня твоего Ковальского в турагентстве видела, когда путевки нам заказывала. Ты ему, кстати, сказала, что уезжаешь? Он не будет возражать?

-- Не будет, -- успокоила ее Марина, и подумала, что Саша с возрастом стал более суетлив. В конце концов, если он хотел с какой-нибудь своей девкой поехать отдохнуть, то зачем же было предлагать ей? Когда она возражала?

«И не боится ведь, -- с иронией подумала она, -- Вот ведь согласилась бы… Чтобы он тогда делал?»

И тут же забыла о нем, снова полностью сосредоточившись на Марте.

…Джульетта приехала далеко заполночь. Ее уже перестали ждать, потому что позвонить и предупредить она не удосужилась, и Марта с Мариной отправились спать.

Алена, смотревшая телевизор в гостиной, услышала на улице шум подъехавшей машины, выглянула в окно, но открывать не стала. Джульетта сразу начала кричать, чтобы она открыла, чем жутко испугала Алену. Она побежала наверх будить Марину и Марту.

Марина выскользнула из спальни, набрасывая на ходу халат, ворчала:

-- Лучше поздно, чем никогда…

Джульетта ввалилась в гостиную, жутко матерясь.

-- Я прусь к ним на край света, как последняя идиотка, а они мне не открывают! Я ж сказала, что приеду! Ишь! Спать улеглись!

Увидела Алену, уставилась на нее удивленно, потом повернулась к Марине:

-- Это кто? Твоя новая подружка? Быстро! А Марта где?

Марина брезгливо поморщилась, сказала, в точности, как Марта:

-- Джули, заткнись, а? Марта наверху спит. Она две ночи не спала, заснула полчаса назад…

-- Ну, кто ж вам виноват, что вы…

-- Я сказала – заткнись! – перебила ее Марина. Повернулась к Алене: -- Ален, познакомься, это Джульетта.

Джульетта смешно поклонилась, сбросила курточку на руки Марине и плюхнулась на диван.

-- Иди давай буди ее… Мало ли, что она спит. Мне поговорить с ней нужно. Есть новости.

-- Поговори со мной.

Джульетта вдруг стала совершенно серьезной, будто и не она вовсе секунду назад кривлялась и ругалась. Отрицательно покачала головой:

-- Буди. Так нужно.

-- Ты так орешь, что будить уже не нужно, -- сказала Марта, спускаясь по лестнице. Сонная, с голыми ногами, в одной только белой мужской рубашке, открывающей длинные стройные ноги.

Марина чуть поморщилась. Ноги были слишком уж хороши, и ей вдруг стало отчего-то досадно…

-- Где мой халат? – спросила ее Марта.

-- На мне, -- ответила Марина.

-- А твой? – с надеждой спросила Марта.

-- Грязный.

-- Сильно?

-- В кефире.

-- Понятно.

И уселась с ногами на диван, похлопала ладонью рядом, приглашая Марину, спросила:

-- Ну, что там у тебя? Нашла? – обратилась она к Джульетте, -- Или просто так пришла потрепаться?

-- Нашла, -- все так же серьезно ответила Джульетта, но повернулась к Марине, -- Кем тебе приходится Александр Сергеевич Ковальский?

-- Я так и знала, -- отчетливо произнесла Марина и посмотрела на бронзового Будду, стоявшего на каминной полке и бесстрастно сверкавшего изумрудными глазами.

-- Но это же глупо! -- недоумевала Марта, -- компания ведь принадлежит ему. Если компания теряет выгодный контракт, то это значит, что он теряет деньги!

-- Господи, Марта… ну сколько же тебе повторять… Это не бизнес. Это личное.

Тяжело и как-то печально вздохнула, пожала плечами и устало добавила:

-- Ну при чем тут деньги?..

…Марина проснулась от того, что замерзла. Потянулась к Марте, но рука лишь скользнула по холодной простыне.

Она мгновенно открыла глаза. Сна как не бывало.

Комната, как и постель, была пуста. Марина не испугалась и не удивилась. Она вдруг сразу поняла, где и с кем Марта.

Она накинула халат и тихо вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Слава Богу, что ни двери, ни полы в их доме не скрипели.

Марина была уверена, что Марта внизу, в гостиной – вместе с Джулией. И не ошиблась. Она остановилась на лестнице, прижавшись к стене и стараясь дышать как можно тише. Те, внизу, были совсем рядом, совсем близко.

Марта стояла на коленях перед камином, ворошила кочергой слабо вспыхивавшие поленья. Потом прикурила сигарету, повернулась к Джульетте, не поднимаясь. Свет они не зажгли, и в комнате было темно. Только огонь камина освещал ковер и Марту: ее голые ноги, ее строгое красивое лицо, ее напряженные руки, ее тонкую шею.

Она знала и даже любила эту привычку Марты ходить по дому лишь в белой, именно белой мужской рубашке и длинных белых шерстяных носках, с голыми ногами. Но сейчас эти длинные, стройные, красивые ноги, просто умопомрачительные ноги не вызывали ничего, кроме раздражения.

Это привычное в своей нарочитой случайности кокетство, которое всегда было так кстати, которое всегда так нравилось ей в Марте, всегда так приятно тревожило, волновало, рождало огромный странный ком где-то внизу живота, который имел обыкновение рассыпаться, растекаться по всему телу, волной поднимаясь к горлу, туманить голову, сейчас это столь любимое ею Мартино кокетство причиняло лишь смутную, странную, ничем не объяснимую боль. И боль эта стремительно росла, становясь острее и больше, захлестывая ее всю.

Марина видела, как Марта орудует кочергой, как красивы и сильны ее движения, видела напряженный изгиб ее тела, тонкую изящную шею в распахнутом вороте скорее расстегнутой, нежели застегнутой рубашки. Сейчас эти пальцы, эти тонкие красивые руки, эта шея, эти голые ноги – все это красивое гибкое тело, которое еще час назад было таким своим, так безраздельно принадлежало ей, стало отчаянно чужим. Как и женщина, которой оно принадлежало. И женщина эта, столь страстно любимая, даже сейчас, даже в эту секунду, в это мгновение, отчего-то вдруг перестала быть родной, быть ее Мартой, а была теперь совсем чужой, и не вызывала ничего, кроме злости и раздражения.

Марта оставила кочергу, встала и отошла от камина. Марина испугалась, что она сейчас сядет на диван рядом с Джульетой. И испытала дикое облегчение, когда этого не произошло.

Она поняла, что ревнует. Не так, как раньше. Раньше были легкие уколы, которые скорее бодрили, чем раздражали, рождали веселый азарт, а не злобу. Теперь она чувствовала, что ревнует злобно, жестоко, отчаянно. Так, как никогда раньше. Той дикой животной ревностью, на которую считала себя просто не способной, которой никогда раньше за собой не замечала, никогда не обнаруживала в себе ее признаков. Окажись Марта рядом, она бы, наверное, ударила ее.

Она не понимала причин этой ревности, не обнаруживала поводов. Лишь то, что Марта встала по-тихому и сидит здесь с Джульеттой, пока она там спит, должна спать… Просто почему-то была уверена, что они есть. Достаточно только чуть-чуть потерпеть и просто послушать. И она решила терпеть. Последние два года научили ее стойкости и выдержке. И она решила быть стойкой, и дотерпеть до конца.

Марта села в кресло, в котором накануне сидела Алена. Вытянула стройные ноги, потянулась с мучительным наслаждением, спросила как-то уж слишком равнодушно:

-- С этим ничего нельзя сделать?

Марина со все усиливавшейся злостью отметила, что Марта не поправила задравшуюся рубашку. «Вот дрянь…» -- беззвучно прошипела она.

А Марта тем временем и вовсе положила ноги на журнальный столик. Рука, в которой была сигарета, свешивалась с подлокотника кресла, второй она подперла голову.

-- Пока не знаю. Лучше уточнить. Но что-то мне подсказывает, что нет. Я думала, прикидывала… Пока ничего не вырисовывается.

Марина не видела лица Джульетты, потому что та сидела к ней спиной. Слышала лишь голос, совсем незнакомый, совсем чужой. Если бы она сразу не увидела ее, если бы сразу не узнала, то подумала бы, что это какой-то совсем другой человек.

Джулия говорила тихо, ровно, спокойно. Без обычных шуток-прибауток, без резкостей, без грубостей, без единого матерного слова. Даже тембр голоса был какой-то совсем иной и, что удивительно, необыкновенно приятен. Она говорила с Мартой, словно успокаивала, словно уговаривала, словно утешала. И Марина, даже еще толком не сообразив, о чем именно они говорят, что именно обсуждают, ощутила вдруг жгучий яростный гнев. Новая Джульетта раздражала еще больше, потому что теперь стало совершенно очевидно: все, что было раньше, было притворством.

-- Джули, у тебя сомнения какие-то есть? Ты чего-то опасаешься?

-- Да есть тут одна проблемка… Впрочем, незначительная. Не думаю, что стоит ее пока что обсуждать.

И она снова замолчала.

Марта вдруг раздраженно сказала:

-- Слушай, давай быстрее… Боюсь, Марина проснется.

-- А я-то что? – удивилась Джульетта, -- Ты сама предложила…

-- Да, сама. Я думала, у тебя есть что-нибудь еще, о чем ты не стала говорить при ней.

-- При ком? При Алене?

-- При чем тут Алена? Нет, конечно. При Марине…

-- А разве при Марине не все можно говорить? – снова с удивлением спросила Джульетта. Она, видимо, даже выпрямилась, потому что над спинкой дивана показалась ее макушка.

-- Не придирайся к словам…

-- Я не придираюсь. Я просто не понимаю. Такие откровения… В такой час… Я в своей наивности полагала, что Марина достаточна близка тебе, чтобы иметь право знать все. Поэтому и сказала при ней абсолютно все.

Марта молчала.

-- Что ты-то мудришь? Что ты ерундой-то занимаешься? У тебя произошло что-то? Ты… сомневаешься… в чем-то?.. Или… в ком-то?..

Марта молчала. И Марине совсем не нравилось это молчание.

-- Ну, вот что, дорогая, -- со вздохом начала Джульетта, так и не дождавшись ответа, -- Давай-ка обо всем по порядку. А еще лучше – о самом главном. Без сантиментов, без предисловий. Если уж ты вознамерилась втихаря от нее со мной поговорить, значит, тебе есть что сказать. Поэтому не трать время на глупые вопросы, а рассказывай.

Марта снова встала, подошла к камину, опять присела на корточки, прикурила очередную сигарету. Выпрямившись, ответила:

-- Лешек продал свой пакет акций.

-- Ты Марине сказала? – мгновенно отреагировала Джульетта.

-- При чем тут Марина? Я тебе говорю. Ты мой юрист, а не она. Мой акционер продал пакет своих акций, ничего мне об этом не сказав. Ты не поняла что ли? Или не расслышала?

-- Да поняла я все. Но повторяю, я бы на твоем месте сначала сказала об этом Марине… А уж потом бы со своим юристом стала это обсуждать.

-- Слушай, Джули, ты совсем из ума выжила? Или как? Я повторяю: Лешек продал свои двадцать пять процентов… Может, посоветуешь что-нибудь?

-- Он не мог продать. У тебя же ЗАО. Насколько я помню твои учредительные документы, состав акционеров без твоего ведома, равно как и без ведома каждого из акционеров, меняться не может.

-- И это говорит юрист! Я тоже помню свои учредительные документы. И твердо знаю, что без моего ведома, более того – без моего согласия состав акционеров поменяться не может. Но Лешек продал свой пакет.

-- Они оформили траст?

-- Не знаю. Кажется, да. Он просто вызвал и сообщил, что моих журнальных акций у него больше нет. Я сказала, что это невозможно. А он лишь улыбнулся в ответ.

-- Понятно. А газета?

-- Газета осталась за ним. У него же контрольный пакет.

-- Понятно, -- повторила Джульетта, -- Значит, он готов с тобой работать и дальше. Но только там, где у него есть контроль.

-- Не знаю. Фриде прислали такой список… Она считает, что это предпродажная подготовка.

-- Ты ведь платила ему? Прибыль ты показывала?

-- Конечно. Но ему предложили в десять раз больше, чем он получал в год. Он честно признался, что не устоял.

-- Кто?

-- Муж госпожи Ковальской. Александр Сергеевич Ковальский, -- произнесла Марта медленно и отчетливо.

Повисла пауза. Слышен был лишь треск горящих в камине поленьев. И больше ни звука, ни шороха.

-- И ты ей об этом не сказала? – спросила Джульетта со странной вкрадчивостью.

-- Нет, – просто ответила Марта.

-- Ну, ты и стерва!

Марта отшвырнула кочергу, которую держала в руках. Та с грохотом покатилась по паркету. Она подскочила к Джульетте, нависла над ней:

-- Это дело моей жизни! Я десять лет на это угрохала! Десять лет! Это все, что у меня есть! А сегодня ее муж стал моим партнером! Моим миноритарным акционером! А завтра и вовсе станет начальником!

Голос у нее дрожал, но Марине совсем не было ее жалко.

-- Я думала, что все, что у тебя есть, это Марина и дети…

-- Ой, да ладно тебе! Будто ты не понимаешь, о чем я!

-- Не понимаю.

-- Тогда я тебе объясню! Если уж у тебя случился вдруг приступ бестолковости. Сегодня мой партнер мне сообщил, что за моей спиной передал пакет акций принадлежащей мне компании мужу моей любовницы. Это ясно?! Он меня сдал!

-- Ясно, ясно… Мне другое не ясно…

-- Что ж еще-то нужно? Что еще может быть неясно?! У меня же больше ничего нет, кроме этих дурацких журналов! Понимаешь, ничего!

-- Любовницы, стало быть? – грозно спросила Джульетта, -- И ты сегодня вечером спокойно с этой самой любовницей…

-- Ну, я оговорилась, не любовницы, а…

-- Не надо! Вот теперь уже не надо! Ты с ней разговаривала, вы ужинали вместе, болтали с Аленой, потом вы спать пошли. Потом ты трахалась с ней! – загремела Джульетта. – И все это время ты знала, что ее муж купил твои акции? И ты молчала?! Ты ничего ей не сказала!

-- А что я должна была ей сказать?

-- Правду. Что ее бывший муж…

-- Не бывший, Джули, не бывший… -- сказала Марта вдруг тихо и устало.

-- То есть? Она же сегодня… ну, она же сказала про Ковальского, что это ее бывший муж? – удивилась Джульетта.

-- Вот в том-то и дело. Она с ним так и не развелась…

-- Откуда ты знаешь?

-- Мне Лешек сказал.

-- А ты? Что же ты теперь будешь делать? Почему же ты ей не сказала…

-- Да что ты заладила одно и то же? Почему не сказала да почему не сказала… О чем? О том, что она лжет? При вас? – Марта пожала плечами, -- Да и зачем? К чему? Для меня это ничего не меняет… Я все равно ее люблю…

-- Опять промолчала… Опять ничего не сказала. Зачем ты медлишь? Для чего?

-- А ты не понимаешь?

Марта смотрела на Джулию и улыбалась. Марина видела эту печальную беззащитную улыбку, и хотела только одного: чтобы они обе замолчали. Она больше не могла это слышать, не могла и не хотела. Но у нее не было сил уйти, и не был сил заявить о себе.

Она подумала, что Алена наверняка уже проснулась от всех этих криков, подумала машинально, безразлично. И еще подумала, что это теперь действительно неважно. Совсем не важно. Она поняла, что услышала то, что хотела услышать, что собиралась услышать, что боялась услышать. И теперь она это услышала. Ноги вдруг стали ватными, в груди открылась какая-то странная пустота.

-- Нет, -- ответила Джулия глухо, -- Не понимаю…

-- Еще. Одна. Ночь. – раздельно произнесла Марта все с той же печальной улыбкой, -- Любой ценой. Любой. А правда… Если сказать… Если сказать, то все разрушится, все. А так… Хоть что-то еще осталось… Впрочем…

Она вдруг безвольно махнула рукой и отвернулась.

-- А впрочем, пусть уходит. Я не буду ни мешать, ни препятствовать… ни уговаривать…

-- Дура! Ну ты и дура! Ты. Ты сама. Сама разрушаешь то, что у тебя есть! Сейчас! Вот именно сейчас! Я только понять не могу, почему ты ей не веришь? Почему??

-- Потому что она не развелась.

Яростный крик Джульетты неожиданно привел Марину в чувство. И ее понесло.

-- Я тебя разочарую, дорогая, -- громко сказала она, отошла от стены и стала спускаться по лестнице. – Я понимаю, что по всем законам мелодраматических жанров, я сейчас должна по тихому уйти в свою комнату, а завтра либо написать прощальное душераздирающее письмо, либо передать через Алену слова любви и прощания… А потом вернуться к мужу и заставить его вернуть тебе это дурацкий пакет. И он примет меня, и отдаст тебе пакет. А через двадцать лет мы встретимся в парке на скамейке и будем обсуждать напрасно прожитые годы, сожалеть о нашей любви и все такое… Может, оно и так. Но это не мой сюжет.

Джульетта встрепенулась и издевательски хмыкнула. Но Марина резко повернулась к ней и приказала:

-- А ты вообще заткнись. Довольно! Я больше не позволю тебе меня дурачить. Мы знакомы два года, и ничего кроме мата и идиотских ужимок я от тебя не слышала и не видела.

-- Ну, так уж и ничего…

Но Марина продолжала:

-- Я только что слышала и тебя, Джули. И либо ты ведешь себя со мной отныне нормально, и говоришь со мной нормально…

-- Нормально это как? – по-прежнему с ухмылкой переспросила Джульетта.

-- Так, как только что с Мартой.

-- Либо?

-- Либо убирайся вон из моего дома! И немедленно. С этой минуты ты будешь обращаться со мной точно так же, как и с Мартой. Я считала, ты по-другому не можешь, просто потому, что ты такая, и принимала тебя такой. И я терпела. А на самом деле ты меня дурачила! А ты…

Она повернулась к Марте.

-- Ты, конечно, можешь тут сколько угодно страдать и жаловаться на меня. Но уверяю тебя, это не лучший способ убить время. Не нужно придумывать проблем. Особенно там, где их нет. Вообще не нужно ничего выдумывать.

-- Придумывать? – Марта изобразила на лице удивление, -- Если ты слышала все… с самого начала…

-- Не знаю, сначала ли. Но того, что я слышала, мне достаточно. Я не собираюсь притворяться и лгать. Я стояла наверху и подслушивала. Мне было очень интересно, о чем ты собираешься разговаривать с Джульеттой тайком от меня. Ты могла просто сказать, что вам нужно поговорить. И я бы не стала вам мешать. Но ты предпочла встать ночью… втихаря…

-- Вот это правильно, -- одобрила Джульетта.

Но Марина оборвала ее:

-- Я в твоих одобрениях не нуждаюсь.

-- Ты преувеличиваешь мою таинственность… -- начала была Марта, но Марина снова перебила.

-- Мне плевать на твою таинственность! Я тебе кто?! Ах, да, ты же сказала – любовница…

-- Ты…

-- Нет, не я, родная! А ты. Это ты готова все перечеркнуть. Это ты мне не веришь. Ты мне не доверяешь. Ты, а не я. Если у тебя проблемы, то я имею право знать о них. Я, а не кто-то другой. И сначала я. И в первую очередь – я. Потому что они у нас общие. Потому что я -- главный и первый человек в твоей жизни, также как и ты -- в моей. А если это не так, то значит, я в чем-то очень сильно ошиблась.

Марина подошла к Марте почти вплотную, посмотрела прямо в глаза.

-- Если ты хочешь, чтобы я ушла, то тебе придется мне об этом сказать. Подарков я делать не буду. И сказать сейчас, потому что…

Но Марта не дала ей договорить…

Джульетта покряхтела, потом заговорила с нескрываемым смущением:

-- Ну, вы, девки, совсем стыд потеряли…

Помолчала какое-то время, словно ждала, что они действительно прекратят. Потом встала и кряхтя стала подниматься по лестнице.

-- Ну, вы тут резвитесь… ваше дело молодое… А я спать пошла.

…Марта спустилась на кухню следом за Мариной и услышала, прежде чем успела войти, как Алена ворчит:

-- Сумасшедший дом… Приехала отдохнуть, называется. То визитеры заполночь, то вопли до утра…

Марта вошла на кухню и поздоровалась:

-- Доброе утро!

-- Если оно, конечно, доброе, -- проворчала Джульетта, сидевшая в углу и шумно хлебавшая овсяную кашу из желтой пиалы. Алена сидела рядом. Перед ней стояла чайная чашка с золотым огнедышащим драконом.

Марина стояла к Марте спиной, на приветствие не обернулась, насыпала кофе в две чашки – себе и Марте, ждала, когда закипит вода в чайнике.

Алена говорила «вы», но обращалась к Марине. Марта улыбнулась и встала рядом, словно демонстрировала, что принимает упрек и в свой адрес.

-- Мне с сахаром, -- попросила она Марину, приобняв ее за талию.

-- Что? Опять?! – возмутилась Джульетта, -- Доесть можно?

-- Можно, можно, -- ответила Марина, но не отстранилась.

Алена пожала плечами, на ее лице явно читалось раздражение. Она обратилась к Марте:

-- А ты что?

-- А что я? – и теснее прижала к себе Марину.

-- Что это за ночные посиделки с истеричными воплями и киданием кочергой? Вообще, что у вас тут происходит? Легли в двенадцать, в час приперлась эта… -- она грозно посмотрела на Джульетту, которая молча поедала овсянку, уткнувшись в пиалку, и лишь глубже втянула голову в плечи, когда речь зашла о ней, потом снова повернулась к Марине и Марте, -- В три ты начала швыряться кочергой! Случилось, видимо, нечто невероятное?..

-- Перевернулся мир. На землю сошел Бог. Кальтенбруннер женился на еврейке, -- попыталась пошутить Джульетта, но Алена строго взглянула на нее, и та не решилась продолжать.

-- Оказывается, она не развелась! И за два года у вас не было времени выяснить это?! Нужно непременно было это выяснять сегодня ночью?

Марта молчала и улыбалась.

-- Что ты улыбаешься-то? А? – Алена говорила строго и даже грозно, но Марта видела, что глаза у нее смеются. И не принимала ее нравоучения всерьез.

-- Ну, ты же знаешь, -- сказала Марта примирительно, -- мы очень много работаем…

Джульетта хихикнула.

-- Не подавись смотри… хохотушка… -- цыкнула на нее Алена, но тоже не смогла сдержать улыбки.

Лишь Марина была чуть растеряна. Она повернулась к Марте:

-- Но ты же за все эти два года ни разу не спросила и не потребовала… Я думала, тебе все равно.

Алена и Джулия искренне расхохотались.

-- Да, девка, тебя еще ждет много нового и интересного.

Марина раздраженно пожала плечами.

-- Если бы для меня это было так важно, то я бы не стала ждать. Тем более два года. Обязательно сказала бы.

-- Ну, должны же вы хоть чем-то отличаться… -- сказала Алена.

Марина взяла свою чашку и села за стол рядом с Джульеттой. Марта осталась стоять у буфета. Она по-прежнему улыбалась, но в глазах ее читалась легкая грусть. Алена повернулась к ней и посмотрела прямо и открыто.

-- Ты чего психуешь?

Вопрос был не шутливый, а вполне серьезный. Как-то сразу почувствовалось, что она не просто так задала этот вопрос, что она готовилась задать его.

-- Ты о чем? – спросила удивленно Марта. Но удивление получилось у нее крайне плохо. Было совершенно очевидно, что она очень хорошо поняла, о чем именно спрашивает Алена.

-- Ты знаешь, о чем, -- строго сказала Алена.

-- Я не готова это обсуждать сейчас… -- начала было Марта, но Алена ее перебила:

-- На правах твоего друга я…

-- На правах моего друга ты могла бы сейчас промолчать. Это было бы уместнее.

-- Нет, -- Алена продолжала смотреть прямо в глаза Марте. Резкий тон ее совсем не испугал.

Марина и Джульетта молчали, внимательно наблюдая за обеими.

-- Нет, -- повторила она, -- Мне не нравится то, что ты делаешь…

-- И что же я делаю?

-- Суетишься.

Марта промолчала.

-- Чего ты испугалась? Того, что у тебя все отнимут? Пришел какой-то страшный козел и решил отобрать все твои игрушки. Так?

-- Почти, -- улыбнулась Марта.

-- А что именно он у тебя отобрал? Детей? Женщину? Дом? Деньги? Что?

-- Бизнес, -- ответила Марта, -- Хорошо отлаженный бизнес.

Алена хотела что-то возразить, но заметила, как встрепенулась Джулия, и остановилась. Но Джулия тоже ничего не успела сказать, потому что заговорила Марина:

-- Бизнес – это процесс. Ты сама мне об этом когда-то говорила. Помнишь? Ты сказала, что бизнес – это не сиюминутное желание заработать деньги. Это идея и люди. И еще – желание что-то создавать. А над нашими желаниями никто из посторонних не властен. Только мы сами… Так что бизнес нельзя отобрать.

-- Может быть, -- улыбнулась Марта, -- очень может быть. Ты права, дорогая.

-- Не я, -- улыбнулась ей в ответ Марина, -- Это ты.

…Марта сидела внизу на диване, что-то читала, нацепив очки на нос. Марина подошла сзади, уткнулась носом ей в шею.

-- Щекотно… -- пробормотала Марта, продолжая читать.

-- И только-то? – тихо спросила Марина, и не думая отстраняться.

-- Мышь, где у тебя руки? – спросила Марта, поправляя очки и продолжая читать.

-- Что? О чем ты?

Лица Марты видно не было, но Марина чувствовала, что она улыбается. Потом снова не выдержала, сказала преувеличенно строго:

-- Мышь! Прекрати. Алена…

-- Она совершеннолетняя… к тому же замужем…

-- Мышь…

-- Ты думаешь, Кирилл так не делает?.. Я ей сочувствую…

-- Пожалуйста…

Марина выпрямилась. Обошла диван кругом, села напротив Марты, спросила:

-- Чего читаешь?

-- Да вчера не успела просмотреть… предложение вот мне сделали… -- пробормотала Марта задумчиво, не поднимая головы.

-- Руки и сердца?

-- Почти.

И снова замолчала, продолжая внимательно изучать листки, лежавшие перед ней двумя стопками.

Марта сидела в белой рубашке с закатанными рукавами, на ногах были толстые носки.

-- Какое послушание… -- пробормотала Марина, взглянув мельком на ее ноги.

-- Твое влияние на меня безгранично… А то будешь меня при Джулии воспитывать. Вот ей радости-то будет… -- ответила Марта, но продолжала читать.

Марина помолчала пару минут, потом снова спросила:

-- А ты знаешь, который теперь час?

Марта оторвалась от листков, посмотрела на часы, стоявшие на камине, ответила:

-- Без четверти десять.

-- И я о том же… Разве ты не поедешь?

Марта посмотрела на Марину поверх очков:

-- Так ты же дома…

-- А спортклуб?

Марта сняла очки. Закусив дужку, внимательно смотрела на Марину:

-- Я мешаю?

-- Не говори ерунду… Просто я подумала, что мы будем делать, когда я останусь без работы…

-- Ну, как минимум одно преимущество видно сразу.

-- Какое же?

-- Прекратятся эти безумные побудки в семь утра. Я за эти два года так и не смогла привыкнуть к твоему режиму…

-- Это не мой режим.

-- А чей же?

-- Мой режим – встать в семь, а лечь в десять. А то, что у нас…

-- И что же у нас?..

-- Это мой режим, скрещенный с твоим…

Марта улыбнулась… Но улыбка была случайной. Ей не нравился настрой Марины, не нравился разговор, да и та минутная нежность, предварявшая разговор, тоже ничего хорошего не предвещала.

-- Мышь, ну ты чего?

-- Не знаю, -- Марина неуверенно пожала плечами и отвернулась.

-- Боишься остаться без работы?

-- Не знаю. Уже осталась.

Марта отодвинула бумаги, кинула на них очки. Сначала хотела позвать Марину к себе, но передумала, пересела сама, обняла за плечи.

-- Один мой знакомый рекрутер… очень знатный и видный… говаривал, что топ-менеджер всегда должен быть готов в любой момент остаться без работы.

Марина улыбнулась, положила голову Марте на плечо.

-- Будешь меня содержать?

-- Куда ж я денусь…

Вошла Джулия. Посмотрела внимательно, без улыбки. Спросила:

-- А почему ты до сих пор с ним не развелась?

Марина пожала плечами, сказала равнодушно:

-- А зачем? Дом на Марту, замуж за нее я выйти все равно не могу, а он боится…

-- Чего?

-- Что все узнают, -- улыбнулась Марина, -- Мы боимся, что все узнают, он боится, что все узнают... Все на самом деле давно все знают, но все равно боятся, что это станет известно. Официальная версия такова – он бросил меня ради юной красотки… Но он все равно жутко боится…

-- Что ты ушла от него?

-- Нет, не что ушла от него. А что я ушла от него к женщине.

Джулия снова помолчала, поскребла подбородок пятерней.

-- Мне Фрида Соломоновна звонила только что…

-- И? – спросила Марта.

-- А почему ты мне вчера не сказала, что у тебя в компании черте что творится?

-- А зачем? – спросила Марта равнодушно, пожимая плечами практически так же, как только что Марина, -- Все уже произошло, изменить ничего нельзя. Так что можешь все прекращать. Все выяснено, осталось понять, что делать дальше.

-- А что ты будешь делать дальше? – спросила Джулия с ударением.

-- Пока не знаю. Мне надо подумать.

-- Быть может, подумаешь вслух? – предложила Марина.

-- Быть может. И даже наверняка. Только не теперь же, ладно?

Она чмокнула Марину в щеку, словно извинялась.

-- А сейчас мне и правда пора.

…Марта уехала. Марина смотрела, как черный джип, утробно урча холодным двигателем, отъехал от дома, мигнул на прощанье красными задними фонарями и исчез за поворотом. Слышно было, как на кухне гремела кастрюльками Алена, как что-то бубнила Джулия…

В комнате остался легкий след духов Марта, а воздух был какой-то синий и почему-то пах мускусом, как тогда, в самолете, когда они летели в Бангкок первый раз.

…Синий воздух салона был немного влажным и каким-то терпким – от непонятно откуда взявшегося привкуса мускуса. Тишина была странной, почти нереальной. Даже шум двигателей не нарушал ее, существуя как будто сам по себе.

Марина лежала на боку, повернувшись лицом к Марте, смотрела на ее тонкий профиль, слушала ее ровное дыхание. Черты ее лица во сне стали мягче, легкие морщинки в уголках губ и на переносице, придававшие лицу властность, разгладились. Ей хотелось дотронуться до губ, очертить кончиками пальцев линию подбородка. Но у них был первый ряд, и Марине было неловко. Она видела сквозь неплотно задернутую штору дремавшую на откидном стульчике стюардессу Валю, видела как сосед в правом ряду читает что-то на компьютере.

Марта лежала на спине, закинув правую руку под голову и как бы чуть повернувшись к ней. Марина подумала, что если дотронуться губами – чуть-чуть, совсем слегка – мочки уха, то можно ощутить прохладу гладкой кожи, тепло тела, запах ее духов…

Неспавший сосед задумчиво посмотрел как будто сквозь нее и нажал кнопку вызова стюардессы.

Звука никакого слышно не было, но Валя вздрогнула, открыла глаза, встряхнула головой, неслышно похлопала себя по щекам. Как-то смешно зашевелила ногами – видимо, надевала туфли.

-- Ты почему не спишь? – вдруг спросила Марта шепотом. Она смотрела на Марину широко раскрытыми глазами, словно бы и не спала вовсе всего несколько секунд назад.

-- Не спится, -- ответила Марина точно также, шепотом, и улыбнулась.

-- А ты закрой глаза и думай о чем-нибудь приятном, -- улыбнулась в ответ Марта, -- И тогда заснешь. А то завтра уставшая будешь…

И сама закрыла глаза, повернувшись на бок лицом к Марине и положив руку ей на талию, словно бы приобнимая.

Стюардесса подошла к соседу справа, наклонилась к нему. Марину всегда удивляла и восхищала эта бесшумная грация бортпроводниц первого класса, эта сдержанная предупредительность и безупречное чувство собственного достоинства. Валя отвернулась от соседа и посмотрела на Марину, только одними глазами спрашивая, не нужно ли чего.

«Водки бы», -- подумала Марина, но тогда пришлось бы садиться и беспокоить Марту. Марина неопределенно качнула головой, и стюардесса бесшумно скрылась за шторой.

Она закрыла глаза. Тело слегка ломило от усталости, но спать было жалко. Ей нравилось чувствовать приятную тяжесть руки Марты, слушать ее ровное дыхание, ощущать ее совсем рядом, близко-близко. Она уговаривала себя тем, что по возвращении в Москву Марта никуда не денется. Что все будет также, как прежде, – ведь ничего же не произошло. Было хорошо и непринужденно, и ничего не испортило поездки. И было это странное тягучее ощущение того, что вот отдыха, вот этого времени, проведенного вместе, было мало, и была какая-то стойкая внутренняя убежденность, что Марта чувствовала то же самое, что ей тоже было мало, а значит, когда-нибудь это можно будет повторить. Она говорила себе, что они также будут видеться почти ежедневно, почти все свободное время. Даже если чуть меньше, что в общем-то тоже может быть неизбежно, то все равно будут – почему нет? Но чувство сожаления росло в ней, не уменьшаясь и не стихая, а лишь нарастая, потому что такой вот близости, вот этого тихого дыхания сна, этого спокойного лица, этих закрытых глаз, этого тепла тела, смешанного с легким, еле-уловимым ароматом «Маже Нуар», – вот всего этого не будет. И потому ей было жалко тратить эти драгоценные часы, оставшиеся до прилета в Москву, на сон, на отдых, на себя. Она хотела впитать в себя весь этот воздух вокруг себя, всю эту ауру Марты – с запахами, звуками, малейшими шорохами, чтобы запомнить и сохранить в себе надолго, на потом, когда этого всего уже не будет.

Марина открыла глаза – перед ней стояла Валя. В одной руке у нее была пузатая рюмка с коньяком, в другой – смешной одноногий столик-подставка.

Марине ничего не оставалось, как приподняться в кресле. Она села, придерживая руку Марты, взяла коньяк у стюардессы. Марта во сне заворочалась, но не отвернулась и не убрала руку, а наоборот придвинулась ближе, уткнувшись лицом куда-то в бок Марине. Это было хорошо, это было добрым знаком.

Сосед справа выключил, наконец, компьютер, смотрел в экран телевизора перед собой, пил виски, подливая себе из бутылки. Он был ухожен, даже холен, гладко выбрит, аккуратно стрижен, с хорошим цветом лица, в белоснежной крахмальной рубашке. Валя поставила ему на столик вазочку с фруктами и тарелочку с сыром и печеньем, но он ничего не ел. Он вдруг повернулся, посмотрел на Марину и сказал:

-- Боюсь летать. Особенно посадку…

Марина кивнула. В общем-то, этого можно было и не говорить.

-- Быстрее бы уже все кончилось, -- сказал сосед.

«Нет, -- подумала она, -- Я не хочу быстрее… Совсем не хочу.»

Если бы можно было, если бы она могла, то она бы остановила время. Или хотя бы замедлила его. Это было банально, но это было так. И это было невозможно.

Секунды как-то уж совсем стремительно сливались в минуты, минуты – в часы. Зашевелились стюардессы – Катя и еще одна, имени которой она не запомнила. Суетились около туалета, что-то доставали, приводили себя в порядок, освежали макияж. Зашумел лифт. Сзади проснулись японцы – сначала оттуда послышались шорох и ворчание, а потом они что-то залопотали между собой.

Марине очень хотелось самой разбудить Марту. Если уж не поцеловать, то хотя бы дотронуться до щеки ладонью. Но она никак не могла решиться. И так позволила себе лишнее, а потому было страшновато. Испортить все на последних минутах совсем не хотелось.

Пока она медлила, Марта открыла глаза и улыбнулась ей чуть сонно и как-то виновато.

-- Совсем не спала?

-- Ну… так, -- улыбнулась Марина, но даже сама почувствовала, что улыбка получилась грустной.

Подошла Валя.

-- Повар прислал меню. Есть бекон, пармская ветчина, омлет…

«Какой к черту завтрак?..»

-- Сырное ассорти, ванильное суфле…

Марина почувствовала ком в горле.

«Ну не хватало тут еще истерику устроить. Вот будет кстати-то…»

Марта посмотрела на Марину, подождала несколько секунд, потом заказала завтрак. Затем легко так почти спрыгнула с кресла, достала из дорожной сумки футляр с умывальными принадлежностями, взяла полотенце и пошла умываться.

Картинки сменяли одна другую так быстро, все убыстряя и убыстряя темп, что Марине хотелось стонать от отчаяния. Она позвала стюардессу и велела принести еще коньяка.

Вернулась Марта, внимательно посмотрела на новую полную рюмку, спросила:

-- Не рано ли для коньяка, дорогая?

Марина промолчала.

-- Пойдешь умываться? Там свободно… а то японцы набегут… их вон сзади целых шесть штук…

Забрала у нее из рук коньяк и протянула свое полотенце.

Марина машинально взяла его и направилась в туалет. И там уже, аккуратно закрыв дверь на замок, уткнулась лицом во влажную фланель с еле уловимыми следами «Маже Нуар».

Ей потребовалось, наверное, не менее десяти минут, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

-- Опомнись… так нельзя… -- шептала она своему отражению, -- Можно все испортить…

Да, можно было все испортить.

-- Не надо было пить… да еще и коньяк…

Ей казалось, она была почти уверена, что Марта все понимает, что ей тоже с трудом дается нейтральность, спокойное равнодушие, непринужденность. Но все же только почти. А если нет? Если все только показалось?

-- Она спала, а ты хлестала коньяк… не каждому это понравится, -- продолжала шептать она своему отражению, -- Теперь полотенце тут нюхаешь… час уже… Вспомни, вспомни же, наконец, что у тебя компания с миллионными оборотами. Она у тебя горела два раза. У тебя триста мужиков в подчинении. Ты генеральный директор!!

Но чувствовала она себя просто бабой.

-- Надо взять себя в руки. Чтобы не испортить ничего окончательно.

Она умылась холодной водой, кое-как пригладила волосы, еще раз поднесла полотенце к лицу, еще раз вдохнула в себя его влажный запах. Еще раз спросила свое отражение:

-- А что я могу предложить? Кроме себя?

-- Как ты долго… -- сказала Марта, -- Все в порядке?

-- Посадку не люблю…

-- Тогда, может, все-таки коньяка?

-- Ой, нет! – отмахнулась Марина, -- Только хуже. А впрочем…

-- Ну просто сама последовательность…

Ей показалось, что Марта не только забеспокоилась, но и была немного разочарована ее словами.

«Хватит. Хватит уже все придумывать. Хватит искать смысл в каждой изменившейся ее интонации. Хватит», -- одернула она себя.

Спокойно уселась в кресло, которое стюардесса уже привела в порядок, и махнула рукой стюарту, чтобы нес завтрак.

-- Я голодная. Я сейчас все тут съем, -- сказала Марта.

-- Приятного аппетита, дорогая, -- улыбнулась Марина.

И они принялись завтракать.

Марта шутила. Марина шутила в ответ. Марта сыпала сахар в чашку с кофе Марины и помешивала его ложечкой. Марина намазывала ей тосты маслом. Марта потягивала кофе, Марина цедила коньяк. Марта чистила ножом грушу, складывая аккуратную ленточку кожуры в блюдечко. Марина тянулась к тарелке с сыром, слегка касаясь грудью руки Марты в изгибе локтя, чувствовала, как та замирает, медлила секунду, прислушиваясь – дышит? нет? Нет, дыхания не было слышно. И она успокоенная отодвигалась.

Она вдруг подумала о том, что вот если бы не самолет, что вот если бы снова завтрак в гостинице, как сутки назад, она бы не стала ждать Марты. Она бы, пожалуй, рискнула. Чем черт не шутит? Ведь не дышит же… ведь замирает же… Она бы отпихнула к черту этот столик с изысканным и так красиво сервированным завтраком и поцеловала бы ее. Сама. Но не здесь. Здесь надо держать лицо. Держать так держать.

И она улыбалась светской улыбкой, видя, как косится на нее Марта.

-- Ты водителя вызвала? – спросила вдруг Марта, красивым жестом отламывая кусочек бисквита.

-- Ну да. А что?

И взяла в руки вилку и нож и пододвинула к себе тарелку с очищенной Мартой грушей.

-- Да хотела предложить подвезти…

-- Да ладно тебе… На своем доеду. Ты куда сейчас, кстати? На Садовническую?

-- Нет, в Петрово. Домой хочу.

-- Ты же говорила, что у тебя там пусто?

Марина снова потянулась к тарелочке с сырным ассорти.

-- Я купила кровать перед отъездом… -- выдохнула ей в шею Марта.

-- Да? – повернулась к ней Марина и посмотрела снизу вверх.

-- Двуспальную, -- ответила просто Марта.

Ее лицо было строгим и абсолютно серьезным, а глаза стали совершенно черными.

Марина отстранилась, но взгляда не отвела.

«Пора бы уже и приземляться, что ли, -- подумала она, -- А то становится… как-то…»

-- Приедешь ко мне в гости? Завтра? – спросила Марта.

-- Да, -- просто ответила Марина.

-- Ну и чудесно, -- сказала Марта, откинулась в своем кресле и прикрыла глаза.

…Марина села не вперед, как обычно, а на заднее сидение, смотрела в окно. Следила, как большие мохнатые снежинки прилипали к стеклу, тут же таяли и стекали крупными тяжелыми каплями куда-то вниз, в небытие. Было одиноко и пусто. И совершенно непонятно, куда ехать и зачем…

Расставание прошло как-то слишком уж стремительно. Сначала унесли завтрак, потом предложили пристегнуть ремни. Чуть ли не через пять минут самолет приземлился, и Валя подошла к ним и пригласила к выходу.

Они шли рядом сначала по рукаву, потом по переходу, и Марина думала о том, что прохождение границы займет пару минут, а багажа у них нет.

«Завтра я поеду к ней в гости… Завтра вечером…» -- успокаивала она себя.

Но до завтрашнего вечера нужно было дожить.

Граница, таможенный контроль, и вот уже Коля идет ей на встречу, приветливо улыбаясь, а Марта – спокойная, строгая, с чуть растерянным взглядом достает из сумки ключи, как-то утвердительно спрашивает:

-- До завтра, да?

-- Да…

И Марта поворачивается и уходит.

…-- Ключи мне оставь, -- попросила Марина водителя, когда машина остановилась у ее подъезда. Ей показалось, что они доехали за каких-то десять минут.

«Что ж так все быстро-то, когда от нее…» -- с тоской подумала Марина

Коля оглянулся, вскинув брови в удивлении, но переспрашивать ни о чем не стал. Лишь уточнил:

-- Мне завтра сразу в офис?

-- Да, -- коротко ответила Марина.

Коля помялся, но потом все-таки спросил:

-- Может быть, отогнать на стоянку?

Но Марина отмахнулась: сама.

Она не стала парковать машину на стоянку, не взяла сумку. Лишь накинула на плечи пальто, включила сигнализацию и вошла в подъезд.

…Марина открыла дверь своим ключом, вошла в квартиру. Не разуваясь, прошла в гостиную, потом на кухню. Саша лежал на диване перед телевизором, на столике перед ним стояли бутылки с пивом. Он поднял глаза, посмотрел на нее как-то странно. Пьян он, пожалуй, не был. Видимо, уже выспался. Ей не было противно. Ей было одиноко. Перед ней на диване лежал совершенно чужой человек.

-- Как отдохнула? – спросил Саша.

Марина молчала. Она смотрела на мебель, на стены с обоями в красных тюльпанчиках, которые клеила года полтора назад, на белые кружевные занавески, купленные прошлой осенью, на пузатый глиняный горшок, который она привезла с Кипра, -- все это было ее, все это было до боли знакомое, но все это было ужасно чужое.

Может быть, если бы дети были дома, было бы проще. Но дети учили английский в Оксфорде.

-- Я ухожу, -- сказала вдруг Марина. Слова прозвучали тихо и отчетливо, но как-то совершенно окончательно.

Ковальский посмотрел на жену и лишь криво усмехнулся.

-- Ну-ну…

…Марина ехала по темному шоссе с какой-то сумасшедшей скоростью, чуть ли не с отчаянием давила на педаль газа – словно боялась опоздать куда-то. Куда? Зачем?

«Ну что? Что я ей скажу?..» -- со страхом думала она, но только еще сильнее давила на газ – словно пришпоривала коня.

Она помнила тот взгляд Марты, на цветочных развалах – когда она оглянулась… Она тогда рассматривала какие-то совершенно замысловатые орхидеи странного оранжевого цвета в крапинку посередине, подняла голову, ища взглядом Марту, чтобы позвать ее – показать эти красивые цветы, и увидела ее взгляд – словно наткнулась на преграду. В нем было что-то осязаемое, словно бы она коснулась ее, словно бы дотронулась. Ей тогда показалось, что во взгляде этом было плохо скрываемое, еле сдерживаемое желание…

-- Или я вообще ничего не понимаю в этой жизни… -- пробормотала она.

…В доме Марты горел свет.

-- Ну хоть что-то хорошее сегодня…

Марина постояла какое-то время в нерешительности, потом глубоко вздохнула и решительно нажала на блестящую кнопку звонка. Дверной замок задребезжал и щелкнул…

Марта, в белой свободной рубашке до колен, застегнутой лишь на пару пуговиц, босая, с мокрой слегка взлохмаченной головой…

Марта даже не удивилась. Пару секунд постояла, глядя Марине прямо в глаза. А потом слегка отодвинулась, давая пройти. Закрыла дверь на замок – ключ заурчал в замке приветливо-утробно, но как-то слишком отчетливо. Погасила свет, произнесла тихо, с вопросительной интонацией:

-- Пошли?

Но сама же не сдвинулась с места. Они стояла несколько мгновений в полумраке, из гостиной доносилась тихая музыка. Марина не могла понять, что включено – радио или проигрыватель. И этот странный, неуместный в общем-то вопрос болезненным комом застрял в горле… Ну, какая, в сущности, была разница, что именно играет?... Марта была совсем близко. От нее пахло коньяком, сигаретами, старомодным Маже Нуар… Марина чувствовала тепло ее тела – легкое, не жаркое…

-- Выпить хочешь? – снова спросила Марта.

-- Да, -- выдохнула Марина. И закрыла в отчаянии глаза. И даже успела подумать, что ответила она на совсем другой вопрос. На этот следовало отвечать совсем с другой интонацией…

«Все не то… опять все не то и не так…» -- с печальной безнадежностью подумала она.

Но тут же почувствовала, как чуть качнулась Марта, и ощутила губами ее горячее дыхание, и странная, похожая на волну судорога царапнула по губам и захлестнула все тело…

-- Да, -- снова выдохнула она. И почувствовала, наконец, на своих губах теплые и отчаянно жадные губы Марты.

…Марта не успела толком войти в кабинет и раздеться, как следом вошла Фрида Соломоновна. Молча, без доклада, не здороваясь.

-- Марта, надо поговорить.

Марта вздохнула, пожала плечами.

-- Видимо, это кармически…

-- Что именно?

-- Да ладно, потом. Садись. Сейчас поговорим.

Сняла телефонную трубку и позвонила Василисе, спросила:

-- Документы, о которых я говорила вчера, подготовили?

-- Да, Марта Георгиевна, подготовили. Сейчас принесу.

-- Ты подпишешь?

-- Да, -- просто ответила Марта и посмотрела Фриде прямо в глаза, спокойно и твердо, -- ты вчера говорила, что ты мой друг. Так вот…

Но Фрида перебила ее:

-- Давай ты мне все-таки все объяснишь, если уж я твой друг!

Вошла Василиса, положила стопку документов на стол перед Мартой.

-- Это мои вчерашние? – спросила Фрида.

-- Да, -- все также просто ответила Марта.

-- Марта Георгиевна, -- осторожно сказала Вася, -- вас посетители ждут… Уже часа полтора, наверное. Сказали, что от Александра Сергеевича Ковальского.

Марта улыбнулась.

-- Подождут. Скажи, что скоро приму.

-- И еще…

-- Что еще? – удивилась Марта.

-- Ребята заходили… ну там… из рекламы, с верстки… Они хотели поговорить.

-- А сколько у нас денег на счету? И наличных, кстати? – спросила Марта Фриду.

-- На счету не знаю, а наличных около семидесяти тысяч, должно быть…

-- Давай-ка скажи бухгалтерии, чтобы выплатила всем премию… в честь дня рождения Клары Цеткин… -- задумчиво сказала Марта.

-- И мне? – спросила Василиса.

-- И тебе.

-- Это то, что я думаю? – спросила Фрида.

-- Да, -- по-прежнему просто ответила Марта.

-- О! Кто к нам пришел! – радостно воскликнул Ковальский, он был делано весел и изрядно пьян, -- Выпьешь? Или сразу к делу?

-- Мы на ты? – не без удивления спросила Марта, прошла к дивану и села, не дожидаясь приглашения Ковальского, -- С каких это пор?

-- С тех пор, как ты спишь с моей женой!

-- Ну… это мы сейчас обсуждать точно не будем. Не за этим же ты меня звал.

-- Нет, не за этим.

Он сел на диван напротив. На столике перед ним уже лежала стопка бумаг. Марта хмыкнула про себя: рассчитал он правильно, не дурак.

-- Будешь читать? Или так подпишешь? – и пододвинул к ней стопку документов, вытащил из нагрудного кармана золотой «паркер» и положил сверху.

Марта отложила ручку в сторону, небрежно и совсем без любопытства полистала документы – в общем-то все, как она и ожидала. Вытащила сигареты из кармана пиджака, закурила, бросила Ковальскому:

-- Пепельницу дай.

Ковальский ухмыльнулся, но встал, взял со своего стола пепельницу и поставил перед ней. Затем вытащил из кармана брюк подписанный чек и положил перед ней.

-- Если подпишешь прямо сейчас, то оформим как продажу…

Марта посмотрела на цифру.

«Мда, бобик… а ты не так уверен в успехе, как хочешь это показать…»

-- Ну просто аттракцион невиданной щедрости, -- с издевкой сказала она вслух.

Взяла чек и засунула его в карман брюк.

Ковальский хмыкнул, но радостной улыбки все же сдержать не смог.

«Что ж ты так суетишься-то?.. Я б и так подписала…»

Достала из нагрудного пиджака золотой «паркер» и стала методично подписывать документ за документом, ставя свою подпись на каждом листе – внизу и сбоку.

Закончив, она пододвинула стопку к Ковальскому. Ей стало скучно. Ей были безразличны и хмыканье его, и эта нескрываемая радостная улыбка, и то, как он аккуратно и бережно перелистывает бумаги, смотрит – не пропустила ли чего, как похлопывает по краям стопки, выравнивая листы. Было совершенно очевидно, что он не ожидал, что она вот так вот просто станет подписывать все подряд. Он настроился на спор, на скандал, на борьбу, наверняка ждал истерики или торговли, и теперь, не получив ничего этого, он слегка растерялся. Впрочем, растерянность все-таки заглушала искренняя радость от так легко доставшейся победы. У него даже пальцы чуть-чуть дрожали…

«Мда… понятно, почему она его бросила…»

Ковальский собрал бумаги, встал и направился к сейфу.

-- Мой-то экземпляр оставь, -- улыбнулась Марта.

Она заметила, как Ковальский чуть-чуть смутился. Вернулся и отсчитал ей ее экземпляр. Затем снова вернулся к сейфу, спрятал туда документы, закрыл его и только после этого повернулся к Марте, весело засмеялся и презрительно бросил ей в лицо:

-- Бабская психология! Самая настоящая бабская психология!! Ни один мужик в принципе на такое не способен!

-- Почему же? – спросила Марта. Она вдруг почувствовала к нему живейший антропологический интерес.

-- Потому что между бизнесом и женщиной мужчина всегда выбирает бизнес. Нет такой бабы, которая бы стоила такой компании, -- с ударением сказал он.

-- Ну, бабы, может, и вправду нет, -- с мягкой улыбкой сказала Марта, -- Просто мне кажется, что бизнес может быть разным, а женщина только одна. Впрочем… Я же не мужчина. Я женщина.

И улыбнулась еще шире и еще приветливее.

Потом перестала улыбаться, посмотрела на него неуверенно, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

-- Смелее! – весело ободрил ее Ковальский.

-- Просто я подумала…

-- Да?

-- Если уж все так чудесно, а главное – справедливо…

-- То?

Он был явно заинтригован.

-- Подпиши тогда вот это.

И она достала из кармана пиджака сложенный вчетверо листок, развернула и положила перед ним.

-- Что это?

-- Твое согласие на развод.

-- Тварь… - прошипел Ковальский.

-- Ну зачем же так, Саша… -- мягко урезонила его Марта, -- Ты получил то, что хотел. Обе компании твои. Ты сам сказал, что и одна компания ее не стоит… У каждого свой выбор.

И протянула ему свой «паркер». Ковальский поставил подпись.

-- Ну! – выдохнула Марта, -- Я, пожалуй, пойду. Сделку обмывать, я думаю, лишнее. Так что…

-- Ну почему же? Можно и обмыть!

-- Нет уж, дорогой. Это ты без меня.

Встала и пошла к дверям. Потом все-таки остановилась и оглянулась, посмотрела на него внимательно. Он подумал, что сейчас, вот именно в этот момент она, которая совершенно другая, удивительным образом похожа на Марину. Вот утром Марина точно также оглянулась у дверей и также посмотрела на него вопросительно. Или просто что-то хотела сказать?

Но она ничего не сказала. Просто вышла и закрыла за собой дверь.

…Марта села в джип, завела двигатель, но с места не тронулась. Положила голову на руль, сидела так какое-то время, прислушиваясь к тому, как чудовищная усталость наваливается на нее.

-- Ну вот, собственно, и все, -- прошептала она, -- Дело сделано. Отступать некуда.

Черт возьми! Еще неделю назад она мечтала о том, чтобы можно было уехать не на три дня, а на пару недель. Сейчас, вот именно сейчас они получили свободу. Такую, какой у них никогда не было и на какую они бы сами никогда не решились. Теперь она есть, но еще пока неясно, что с ней делать…

«Иногда, -- думала она, -- в течение дня, окруженная другими людьми и занятая собственными мыслями и делами, я вдруг вспоминаю о тебе. Не почему-либо… Не для чего-то, не в связи с чем-то. А просто так. В памяти всплывает твое лицо, твои глаза, твоя тихая улыбка…. Когда ты смотришь на меня, ты всегда улыбаешься…

Иногда я думаю, почему все так сложилось? Почему все сложилось именно так? Не потому, что я не понимаю, что и как происходит. Отнюдь. Такая четкая закономерность, такая ясная логика, которой можно дать только одно название, единственное наименование – судьба. Плевать, что слишком пафосно звучит.

Знаешь, обычно общие закономерности вселенской жизни скрыты от нас, от нашего понимания. Кажется, что мы живем как бы сами по себе, не нужные никому. Что наша жизнь – в наших руках, что только нам она подвластна, что это мы сами делаем выбор.

Да, все так, конечно. Все именно так.

И в то же время все совсем не так. В какие-то поворотные моменты нашей жизни то скрытое от глаз, вечное и всесильное, вдруг открывается. И тогда становится немного не по себе – и от чудовищно четкой и ясной логики, и от понимания неотвратимости происходящего.

Я помню, как умирал отец. В ту осень грибы росли почему-то на деревьях. В больничном саду огромные толстые березы на изгибах стволов заросли опятами и еще каким-то красивыми оранжевыми грибами, очень похожими на лисички. Их никто не трогал. И они так и засыхали на своих родных стволах. И вот эти засохшие от старости грибы, прожившие свой не очень долгий век тихо и мирно и умершие спокойно почти что в своей постели, вызывали какое-то странное чувство… Они знали, где родиться?..

А я звонила по врачам, которым доверял отец, и мне каждый раз говорили в трубку – «он умер», «она умерла»… И надо было приходить к нему и повторять вот эти вот слова. Потому что надо же было как-то объяснить, почему врач, который когда-то помог, сейчас, когда помощь еще нужнее, помочь уже не может.

Я произносила ему этим слова, а он словно бы не слышал их. Нет, он слышал, конечно, но реагировал по-своему. Он даже не расстраивался ни на секунду, а просто снова начинал искать другой телефон другого врача, который тоже когда-то помог, -- и он снова цеплялся за эту новую соломинку… Нет, не за саму жизнь. А за возможность жить по-своему.

А потом он собрал свои вещи и поехал умирать – к маме, отказавшись от дорогущих клиник.

-- Ну ты же знаешь, что она не приедет ко мне туда, -- сказал он мне как-то совсем просто. Да, я знала, что мама не поедет к нему туда. Так складывались обстоятельства, что она просто не могла, действительно не могла. А раз она не могла приехать к нему, то он сам поехал к ней. Они всегда уезжали друг к другу, всю жизнь, как бы ни складывались обстоятельства.

Вот он и уехал – умирать – к женщине, которую всю жизнь любил и без которой не представлял себя. Всегда ведь есть выбор, даже в смерти. Что уж говорить про жизнь».

Марта встряхнула головой, шумно выдохнула.

-- Для начала, -- сказала она сама себе, -- нужно поменять билеты. И продукты купить, потому что в доме жрать, как обычно, нечего.

Собственно, это и были все дела.

-- Yes! – весело сказала она своему отражению в зеркале, -- Yess!!

И резко надавила на газ.

…Марта подъехала к дому и поняла, что припарковаться негде. Площадка перед домом была занята: рядом с машиной Марины помимо Джульеттиного «мерса» стоял грязный серенький «фольксваген» и белоснежная сверкающая «тойота». Марта в недоумении пожала плечами и припарковалась напротив площадки на газоне.

Она вылезла из джипа, открыла заднюю дверцу и стала доставать пакеты с продуктами. Скрипнула входная дверь. Марта оглянулась. По дорожке к ней шла Марина.

-- Ты чего раздетая-то? – спросила Марта, -- снег ведь идет.

С неба действительно сыпались большие мокрые хлопья снега, так что буквально за минуту черный пиджак Марты и синий свитер Марины были облеплены белой плотной снежной массой.

Марина вопрос проигнорировала, подошла почти вплотную.

-- Что-то еще случилось? – смеясь, спросила Марта, - Чьи это машины-то?

Марина вздохнула глубоко и произнесла решительно:

-- Ты только не волнуйся и не психуй…

-- Я уже не психую, дорогая, -- смеясь, ответила Марта, но пакеты оставила, -- Давай, рассказывай, что там еще... стряслось…

Смотрела напряженно.

-- Приехала Фрида Соломоновна.

-- Что сказала?

-- Ничего. Сначала сказала, что хочет со мной поговорить, но потом узнала, что здесь Джульетта и пошла к ней. Она уже два часа сидит, заперлись в кабинете – документы изучают, который Фрида с собой привезла. Джули заявила, что она ей помогает.

-- А Джули когда приехала?

-- Она не уезжала. Сначала собиралась, а потом передумала, кому-то звонила, а потом с полудня ее мальчики приезжают к ней с интервалом в полчаса, папки какие-то привозят.

-- Понятно. Стало быть, «фольксваген» и «тойота»…

-- Да. Фриды и одного из мальчиков.

Марта усмехнулась. Посмотрела внимательно на Марину.

-- Но это ведь не все? Не так ли?

-- Мама моя приехала. Позвонила где-то около двух из Шереметьева, спросила, можно ли у нас остановиться…

-- Слава Богу, -- облегченно вздохнула Марта, -- а то меня с субботы совесть замучила.

-- Подожди радоваться…

-- Еще что-то?

-- Час назад приехала Нюша. Привезла продукты.

-- Но у нее же…

-- Она заявила, что по ее подсчетам у нас уже должен быть пустой холодильник…

Марта улыбнулась, посмотрела на пакеты с едой.

-- Правильно подсчитала…

-- Я переселила Алену в комнату девочек, а маме постелила у Мити. Тогда Джульетта будет в гостевой, а Фрида Соломоновна в нашей.

-- А они все собираются остаться на ночь?..

-- Судя по всему, да…

Марта застонала.

-- А их нельзя…

-- Кого? Маму? Или Алену? Или Джульетту с Фридой?

-- Да, ты права, конечно. И где же мы будем спать сегодня ночью?

-- Понятия не имею. Одно лишь знаю точно, я лично буду спать с тобой. Вот только где это будет происходить…

Марта засмеялась и снова повернулась к пакетам.

Марина тяжело вздохнула.

-- Подожди. И это еще не все…

Марта застыла, не поворачиваясь.

-- Никто не ел. Все ждали тебя. Я пыталась их накормить, но мама сказала, что без тебя за стол никто не сядет, и Нюша ее горячо поддержала. В общем, Джули с Фридой в кабинете – документы изучают, а мама на кухне воспитывает Нюшу…

-- Что она с ней делает?

-- Воспитывает.

-- А Алена?

-- Вяжет.

-- Что?!

-- Кажется, свитер Кириллу.

Марта с тоской посмотрела на Марину:

-- А может, сбежим? Я скажу, что у меня деловой ужин… или что-нибудь в этом роде… Переоденусь, и свалим?

-- А Алена? Бросим ее на растерзание? Она уже четвертый час вяжет, между прочим…

-- Да… Алену бросать некрасиво… Знаешь, я сегодня целый день мечтала о том, что приеду домой и мы побудем вместе, вдвоем… Целый день мечтала о тишине…

Марина погладила ее по щеке.

-- Крепись, дорогая. В конце концов, это самые близкие нам люди…

…-- Я не верю… -- тихо сказала Марина, -- Не верю…

-- Чему ты не веришь? – спросила Алена, но Марина словно не слышала. Смотрела только на Марту.

Та улыбнулась ей в ответ – самой широкой и ободряющей улыбкой, на какую только была способна.

-- Мышь, ну ты чего?

-- Я не понимаю. Я не понимаю тебя. Откуда такое спокойствие?

-- А что мне делать? Биться в истерике? По какому поводу? Почему мне не быть спокойной?

-- Ты сегодня отдала все, что у тебя было…

-- Во-первых, не отдала, а продала. А во-вторых…

-- Да причем тут твои во-первых и во вторых?! Ты отдала компанию, которую строила десять лет. Десять!!

Марина встала из-за стола, резко отодвинув стул. В недоумении покачала головой.

-- А ты так спокойно об этом говоришь… обо всем…

-- Продать компанию… в два раза дешевле, чем она стоит…

-- В 3,8 по номиналу. С учетом капитализации – семь, -- тихо уточнила Фрида.

-- Я не верю… не верю, что ты вот так вот могла взять и запросто все отдать… все журналы, в которые столько вложила…

-- Ну а куда они денутся-то? Журналы? – Марта говорила спокойно и даже весело, но чем спокойнее она была, тем сильнее нервничала Марина.

-- Я могу понять, когда ты устраиваешь шмон в компании, вызываешь юристов, кричишь про моего мужа, называешь меня любовницей… Все что угодно, но только не это… Когда ты кричишь и борешься, я могу это понять… Но когда ты вот так вот… тихо и спокойно продаешь Ковальскому свои журналы, да еще подписываешь с ним соглашение об отсутствии претензий в адрес друг друга…

-- Это неважно.

-- Неважно? А что же тогда важно?

-- Мы вместе – чего же нам еще? Не это ли главное? Разве что-то изменилось?

-- Да, конечно… но все-таки…

-- Ну что – все-таки? Я думала… я целый день думала… я просто не нашла другого выхода…

-- Целый день?.. Это конечно срок!

-- Перестань, я серьезно… Ну что, у нас денег нет, что ли? Мы себе занятие не найдем? В кои-то веки поедем не на три жалких дня, а на месяц… Кстати, я поменяла билеты…

-- А девки?

-- Я договорилась с мамой – она приедет с ними пожить…

-- Господи… что ж ты делаешь-то??

-- Все, чтобы выспаться, наконец… Я хочу, чтобы этот Бангкок надоел уже в самом деле… прожить там месяц, чтобы от него тошнить начало…

-- И тогда ты найдешь какое-нибудь другое замечательное место, которое так же страстно будешь любить…

-- Мышь…

-- Я не верю тебе! Я не понимаю и не верю! Не может, ну не может такого быть!

Марина практически перешла на крик. Джули и Фрида Соломоновна на диване в углу, Нюша в дверях, Алена напротив в кресле – все молча слушали этот странный диалог, не вмешиваясь. Просто внимательно слушали, не вмешиваясь, не проявляя хоть какую-то реакцию. Возможно, было бы уместнее встать и уйти, но никто из них этого не сделал. Потому что Марина была права.

-- Да что ты нервничаешь-то так?

-- Пойми, у меня не укладывается это все в голове!

-- Что? Что не укладывается у тебя в голове?

-- Дорогая, я все-таки тебя немного знаю… Вот есть ты, и есть то, что ты сделала. И это не коррелирует между собой…

И в комнате стало совсем тихо.

-- Ну ты еще скажи, что ты со мной в Бангкок не поедешь… -- попыталась пошутить Марта, но ее шутку никто не воспринял.

-- Когда ты орешь и швыряешься кочергой, я могу понять… Но когда ты отдаешь все…

-- Не все, -- перебила жестко Марта.

-- То есть?

-- Он купил журналы, а брэнды остались за мной… Они оформлены не на компании, а на меня как на частное лицо…

-- Но вы же подписали соглашение о том, что претензий друг к другу не имеете? Он ведь собирается журналы выпускать?!

-- Ну пусть выпускает… какое-то время… -- улыбнулась Марта, -- А мы с тобой пока отдохнем. Кстати, заметь, что он тоже подписал бумагу, что претензий ко мне не имеет.

И Марина увидела, как легкомысленная улыбка исчезла с лица Марта, словно бы ее стерли. Она достала из портфеля какую-то тонкую папочку и протянула Марине.

-- На, посмотри. Думаю, тебе будет любопытно, -- Марта протянула Марине пачку листков.

Марина взяла бумаги, положила перед собой, потом повернулась к Марте, сняла с нее очки и надела себе на нос. Минут на пятнадцать воцарилась тишина. Марина листала бумаги.

-- Ты хочешь так сделать? – задумчиво спросила Марина, -- Хорошая мысль, но вряд ли это возможно задним числом. Слишком уж очевидно…

Она закусила дужку очков, покачала головой и снова повторила:

-- Жаль… Но задним числом это действительно не пройдет.

Потом повернулась к Фриде.

-- Фрида Соломоновна, что вы по этому поводу думаете? Вы видели это?

-- Нет, -- сказала Фрида и приблизилась к Марине, заглянула вбумаги. Джулия потянулась за ней.

-- Очень интересно… -- сказали обе хором, -- Но, увы, невозможно.

Марта смотрела на них с выражением спокойного любопытства на лице, сказала тихо:

-- Мда… Меня вообще кто-нибудь тут слушает или нет? Я же сказала, я не собираюсь так делать. Так уже есть. И так всегда было… А сделать я намерена вот так.

И протянула Марине еще один листок, который уже достала из кармана пиджака.

Марина снова надела очки и принялась изучать новые листки. Перевернув последний, удовлетворенно хмыкнула и подняла голову к Марте:

-- Мда… он купил воздух…

-- Можно я не буду об этом переживать? – с улыбкой спросила Марта.

Частная жизнь. Эпилог

-- Мы не можем быть счастливы… -- сказала вдруг Марина.

Она обвела взглядом зал вылета так, словно бы именно здесь намеревалась быть счастливой, а теперь вот выяснила, что это совершенно невозможно.

-- Ага, -- деловито согласилась Марта, вытаскивая из кармана куртки паспорта и билеты.

Она посмотрела на сумку и задумчиво спросила:

-- Тебе не кажется, что мы все-таки зря не взяли две сумки? Каждый раз, когда мы берем одну, у нас оказывается куча подарков и сувениров, которые решительно некуда девать!

Марина посмотрела на Марту, переспросила раздраженно:

-- Ты слышала, что я сказала?

-- Слышала, -- все так же равнодушно ответила Марта, -- Мышь, пойдем, а? Я хотела в дюти-фри зайти, Митьке робота купить. Он просил.

-- Зачем ты его балуешь? Который он у него про счету?

-- Тебе жалко?

-- Да причем тут жалко? Ты вообще слышишь меня или нет? Или тебе какой-то дурацкий робот важнее, чем я?!

-- Ну, не такой уж он и дурацкий…

Таможенник – что удивительно, тот самый, которого они видели несколько дней назад, когда Марина так и не улетела в Тель-Авив, -- строго сказал:

-- Дамы, лететь думаете? Регистрация на Бангкок заканчивается.

Марта кивнула и протянула ему документы, поставила сумку на стол досмотра, но Марина не двигалась с места. Она смотрела на Марту, и в глазах у нее стояли слезы.

-- Марта! Мы не можем быть счастливы! Мы не можем быть счастливы в этой стране, понимаешь?!

-- Понимаю, -- все так же спокойно ответила Марта, стараясь не замечать усиливающиеся истеричные нотки в голосе Марины, -- Пойдем? Не здесь же это обсуждать, в самом деле…

И покосилась на таможенника. Но Марина словно не слышала.

-- Совершенно посторонние люди считают возможным высказываться, давать советы, обсуждать и осуждать. Словно что-то понимают в этом… Словно их кто-то о чем-то спрашивает! Словно нас вообще интересует их мнение!

-- Люди вообще склонный высказывать сове мнение, даже когда их не спрашивают. Особенно – когда не спрашивают.

-- А я не хочу! Понимаешь? Не хочу. Я не хочу знать ничье мнение. Все эти женщины, которые живут со своими ничтожествами, пасут их, чтобы не дай Бог они не сбежали к какой-нибудь красотке помоложе, и тщательно скрывают их хронический алкоголизм…

-- Ну, дорогая, не все так печально. И у натуралов случается настоящая любовь, - улыбнулась Марта, стараясь ее не столько переубедить, сколько отвлечь.

Но Марина не слушала, продолжала свое:

-- Плевать! Все они у них пьют или не все! Меня это вообще не интересует! Меня вообще интересуешь только ты! Кто будет счастлив, если мы не будем вместе? В мире что-то изменится, если мы расстанемся? Он станет счастливее? Я прихожу на работу, что-то делаю, иногда более удачно, иногда менее. Со мной согласны или не согласны, со мной спорят или поддерживают. Но ровно до того момента, как я сажусь в машину и уезжаю домой. Захлопывая дверцу своей машины, я перестаю кого-либо интересовать. Дальше – моя частная жизнь. Которая не касается никого. Только меня.

-- Ну и меня, наверное, -- улыбнулась Марта.

-- А ты все смеешься! Тебе и в самом деле весело?

-- Мышь, я тебя люблю, -- тихо проговорила Марта и, сдаваясь, шагнула назад, к Марине. Хочет обсуждать это здесь, значит -- здесь.

-- Я тоже тебя люблю, -- ответила Марина, снова обвела взглядом зал прилета и добавила с ударением, -- Но это никого не интересует!

-- Ну, почему же никого. Меня, например, это очень даже интересует, -- и Марта погладила Марину по щеке. Марина никак не отреагировала. Она не прижалась, как обычно, щекой к ладони, и не отодвинулась, как делала это, когда сердилась.

Марта покосилась на таможенника, но тот смотрел в сторону, словно бы не слышал ничего, словно здесь, около него ничего особенного не происходило, и вообще все было как всегда. Лишь легкий румянец на щеках свидетельствовал о некоторой нестандартности ситуации. Впрочем, это было неважно.

-- Почему ты так волнуешься? О чем переживаешь? Ты одобрения ждешь? Или благословения? – спросила Марта.

-- Нет!!

-- Наши друзья останутся нашими друзьями. Ничего не изменилось, понимаешь? Потому что все зависит от нас. Потому что вот это зависит только от нас, от нашего желания – быть или не быть. А все остальное – мишура, поиски оправданий собственной слабости…

-- Мы не можем быть счастливы, -- тихо прошептала Марина и грустно посмотрела на Марту, по ее щеке покатилась-таки слеза.

-- Ага, не можем, -- снова согласилась Марта, но совсем не грустно, а даже как-то весело. Она вытерла ладонью слезы Марины и так же весело добавила, -- Но непременно будем. Как два последних года. Пойдем?

И, взяв Марину за руку, добавила твердо:

-- Пойдем.

Потом, повернувшись к таможеннику, спросила со всей надменностью, на которую только была способна:

-- У нас все в порядке, офицер?

Тот посмотрел сначала на Марту, потом на Марину, а затем вдруг вытянулся и резко поднял руку к фуражке, отдавая им честь.

-- Да, дамы! – отчеканил он.

И Марта увидела, что Марина, наконец-то, улыбнулась.

2001, март – 2005, ноябрь

Москва - Бангкок

Content

User Sneg i Tuman - Chastnaya zhizn'.docx