Юлия Захаровна Кантор

Заклятая дружба. Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы

Введение

В 1921 г. в Москве и в Берлине состоялся первый, двухэтапный, раунд секретных российско-германских переговоров о сотрудничестве в военной сфере. Это событие стало отправной точкой секретного военно-политического союза двух государств, продолжавшегося в различных формах два десятилетия. Тема советско-германского альянса была абсолютно недоступной для изучения до начала 90-х гг. прошлого столетия. Снять гриф секретности с документов, проливающих свет на союз нашей страны с государством, принесшим миру самую кровопролитную в истории человечества войну, в условиях советской реальности было невозможно. Обнародовать материалы, доказывающие участие СССР в масштабной милитаризации Германии в межвоенный период, – тем более.

В среде западных специалистов эта тема хотя и изучалась, однако не избежала как сугубо идеологических, так и фактических искажений. Те и другие в значительной степени стали неизбежным следствием «холодной войны»: с одной стороны, СССР воспринимался как «империя зла», с другой – «железный занавес» не давал зарубежным историкам возможности получить доступ даже к малой части открытых по этой теме советских архивов.

В последние полтора десятилетия ситуация изменилась, и доступ к документам названного периода несколько облегчен. Однако актуальная тема военно-политических отношений рейхсвера и РККА, проливающая свет на истоки внутренних военно-политических процессов 30-х гг. в СССР и изменения международной обстановки, остается изученной лишь фрагментарно, в отличие от проблематики, связанной с непосредственным началом Второй мировой войны. Между тем без детального изучения этой темы невозможно понимание предпосылок ее начала, межвоенных политико-экономических тенденций СССР и Германии, трансформации международного политического климата в этот период и становления тоталитарных режимов в двух странах.

Советско-германские отношения 20–30-х гг. занимают особое место в социально-политическом дискурсе XX столетия. Их развитие стало важным звеном в общей цепи событий, которые привели к развязыванию нацистской Германией Второй мировой войны.

Каковы побудительные мотивы возникновения советско-германских военно-политических контактов в начале 20-х гг. и какова их динамика в последующие два десятилетия? Как сказалось секретное сотрудничество на обороноспособности СССР и Германии? Под влиянием каких факторов принимались сложнейшие внутри– и внешнеполитические решения в этой сфере в Москве и в Берлине до и после прихода к власти Гитлера? Знала ли Европа о том, что СССР и Германия нелегально испытывали новейшие танки, самолеты, отравляющие вещества на российских полигонах? Какая роль отводилась в этой «секретной игре» разведкам? Как репрессии в РККА 1937–1938 гг. отразились на военном потенциале нашей страны и на гитлеровских планах «пути на восток»? Ответить на все эти непростые вопросы, изучая ранее неизвестные как в России, так и за рубежом архивные источники, и стремился автор этой книги. В ее основу легли коллекции документов из Архива внешней политики РФ, Центрального архива ФСБ РФ, Российского государственного архива социально-политической истории, Архива внешнеполитического ведомства ФРГ, Федерального Военного архива ФРГ, Федерального архива ФРГ, Баварского государственного военного архива и др. Подробный библиографический и археографический обзор по теме размещен в разделе «Источники и литература».

* * *

Эта книга не могла бы «состояться», если бы не требовательное и доброжелательное внимание к ней (и к докторской диссертации, которая легла в ее основу) доктора исторических наук, академика РАН А. А. Фурсенко. А. А. Фурсенко был первым читателем и рецензентом этой работы.

Хотелось бы выразить глубокую благодарность начальнику Управления регистрации и архивных фондов ФСБ РФ доктору юридических наук, генерал-лейтенанту В. С. Христофорову за возможность ознакомления с уникальными документами из Центрального архива ФСБ, касающимися советско-германского военно-политического сотрудничества и «Дела о военно-фашистском заговоре в РККА», и за ценные историко-правовые замечания и рекомендации.

Также искренняя признательность – Чрезвычайному и Полномочному Послу России в Бельгии доктору исторических наук В. Б. Лукову за консультации по специфике истории международных отношений.

Хочется поблагодарить и немецких коллег – доктора М. Цайдлера и Б. ван Канн, оказавших существенную помощь в поисковой работе в архивах ФРГ.

Юлия Кантор, июнь 2008 г.

Глава I

ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ: Советская Россия и Германия в 1921–1933 гг

§ 1. Советская Россия и Германия: путь к сближению

Первая мировая и российская Гражданская войны закончились – расколотый мир «собирал» новую геополитическую карту. И вновь образованные, и сохранившие себя во время социальных катаклизмов государства искали партнеров, зачастую руководствуясь принципом «дружбы против общего противника». Главнокомандующий рейхсвером[1] генерал фон Сект, немецкий протагонист военно-политических контактов Германии и России, считал: «Разрыв версальского диктата может быть достигнут только тесным контактом с сильной Россией. Нравится нам коммунистическая Россия или нет – не играет никакой роли. Что нам нужно – это сильная Россия с широкими границами – на нашей стороне. Итак, никаких Польши и Литвы между нами… И мы получим наши восточные границы по 1914 г. Для Германии важно посредством Советской России развязать путы Антанты»[2].

Основные ограничения вооружения Германии, установленные в Версальском договоре, сводились к следующему. Численность рейхсвера не должна была превышать 100 тыс. человек. Предельный состав высших войсковых соединений был определен в 7 пехотных и 3 кавалерийские дивизии. Обязательная военная служба отменялась. Срок вольнонаемной военной службы не мог быть менее 12 лет. Германии запрещалось иметь танки, тяжелую артиллерию, химическое оружие, военную авиацию и подводные лодки. Она не могла иметь более 6 броненосцев с предельным водоизмещением до 10 000 тонн, 6 легких крейсеров до 6000 тонн, 12 контрминоносцев до 800 тонн и 12 миноносцев до 200 тонн. Кроме того, численность офицеров, материальной части, число военных заводов и ряд других факторов были строго регламентированы.

Разоружение Германии было произведено под контролем союзнической комиссии, организованной после подписания Версальских соглашений. Но даже после этого Германия обязывалась допускать контроль своих вооружений, который должен был бы осуществляться Лигой Наций, в случае принятия Советом Лиги соответствующего решения. Однако такая проверка ни разу не была применена, хотя в прессе и заявлениях политических деятелей ряда стран, в особенности Франции, постоянно поднимался вопрос о скрытых германских вооружениях[3]. Последний орган этой комиссии – авиационный гарантийный комитет – прекратил свою деятельность 1 сентября 1926 г.

Когда еще шла война с Польшей, немецкое военное ведомство считало, что она закончится победой Советской России, и в связи с этим задумывалось о перспективах сотрудничества. Об этом, в частности, свидетельствуют документы, хранящиеся в Федеральном военном архиве ФРГ (ВА-МА).

«Военное министерство рейхсвера 31.07.1920

Секретно

Начальник управления генерал фон Сект

Победа над Польшей вызвала надежды, которые могут стереть ясные очертания для действий рейхсвера. Эта победа вновь воскресила мысль, что Германия может уйти от Версаля только бросившись в объятия коммунизма. И что можно с русской армией начать новую войну против Антанты… Это опасная тенденция, нужно оградить себя от такой помощи со стороны России: она чревата переходом Германии к большевизму. Единственный путь для Германии в будущем – в нейтралитете к Антанте и к России. Если хотим начать с Россией дружеский экономический обмен, если хотим помочь ей во внутренней реконструкции, то должны действовать как сильное государство. То есть – абсолютный порядок внутри и борьба против любого переворота».[4]

Умонастроения прусской военной элиты начала 20-х гг. прошлого века весьма отчетливо обрисовал заместитель начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевский, посетивший Германию как «офицер связи» между рейхсвером и РККА. Он обращал внимание на то, что в офицерских кругах бросается в глаза упадок духа – как следствие положения Германии после Версальского мира. Все мечтают о «сильном человеке», который сплотит все партии и восстановит германское могущество. «С особой ненавистью относятся офицеры к социал-демократам», – констатировал он. Один из сопровождавших Тухачевского офицеров говорил, что, будучи рабочим, вступил бы охотнее всего в партию Гитлера, а во вторую очередь – в компартию[5].

Подготовка к переговорам о российско-германском сотрудничестве началась еще до официального окончания польской кампании 1920 г. Статс-секретарь германского министерства иностранных дел барон А. фон Мальтцан вспоминал в 1924 г.:

«Примерно 2–3 года тому назад мне удалось как тогдашнему референту бывшего рейхсканцлера Вирта принять участие в обсуждении планов русско-немецкого сотрудничества: восстановления немецкой и русской индустрии. В этих переговорах принимали участие, кроме меня и рейхсканцлера, еще два руководящих лица из других министерств – МИДа и финансов. Рейхсканцлер Вирт меня попросил высказать мнение о сотрудничестве. Оно было таково: “Обсуждаемое восстановление находится в полной мере в интересах немецко-русской политики (выделено мной. – Ю. К.). Отдельными техническими мероприятиями невозможно ни МИДу ни нашему представителю в Москве заняться этим”. Тогдашний министр иностранных дел и я как референт по России должны быть в курсе всех процессов дальнейшего развития, чтобы все развивалось в соответствии с нашими интересами в России»[6].

Участники согласились с этим тезисом.

Пребывавшая в разрухе Советская Россия искала опоры и задумывалась о «революционном» расширении границ исходя из принципа «лучшая защита – нападение». Для его реализации требовались современное оружие, развитая военная промышленность, новая техника. Ничего этого у России не было – всем этим обладала Германия.

Несомненно, что мощной побудительной причиной ускорения военно-политического сближения обоих государств явилась советско-польская война и особенно ее переломный период – август 1920 г.

12 августа 1920 г. Ф. Э. Дзержинский (в тот период член Временного ревкома Польши, председатель Польского бюро ЦК РКП(б) и член Реввоенсовета Западного фронта) отправил шифрованную телеграмму своему секретарю по ВЧК В. Л. Герсону: «Снеситесь с Рыковым и внешторгом. Соприкосновением с Пруссией открываются широкие конкретные возможности приобретения в Германии предметов военного и иного потребления. Пусть пришлют нам своих уполномоченных для организации этого дела»[7].

13 августа состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), на котором обсуждалось предложение председателя Реввоенсовета Троцкого о возможности получения из Германии оружия. В принятом решении НКВТ[8], НКПС и другим профильным ведомствам предписывалось принять меры к установлению железнодорожного стыка с Германией для получения оттуда предметов вооружения. Присутствовали: Ленин, Троцкий, Крестинский, Томский, Преображенский и др.

Ведущая роль в формировании военно-политических отношений с Германией принадлежала политическому руководству Советской России. Эта политика вырабатывалась коллективным образом и, в основном, отражала точку зрения большинства в руководящем ядре партии. Особая роль при этом отводилась Л. Д. Троцкому.

В начальный период формирования этих отношений Троцкий возглавлял наркомат по военным и морским делам. Сохранилась записка, направленная бывшим военным министром Турции, одним из лидеров младотурок Энвер-пашой генералу Секту в августе 1920 г.:

«Вчера (25 августа) я имел беседу со Склянским, заместителем и правой рукой Троцкого… Здесь есть группа лиц, которая имеет реальную власть и к которой принадлежит также Троцкий, высказывающаяся за сближение с Германией. Склянский сказал: эта группа склонна признать старые границы Германии 1914 г. И они видят лишь один путь выхода из мирового хаоса: сотрудничество с Германией и Турцией»[9].

Принципиально важны даты. Именно 25 августа 1920 г. советские войска закончили отход от Варшавы. Признание старых границ Германии 1914 г. могло означать «приглашение» к новому разделу Польши и содержало в себе расчет на военную помощь Германии в войне с поляками: Советская Россия рассчитывала на реванш.

На основании этих фактов можно сделать вывод, что в формировании военно-политических связей с Германией участвовало все руководящее ядро РКП(б), хотя, естественно, Троцкий как наркомвоенмор и председатель PB С республики занимался этими вопросами больше других.

Представляется весьма существенной и личная роль Ленина в советско-германском военно-политическом сближении. В. И. Ленин как член Политбюро ЦК РКП(б) и председатель Совнаркома самым активным образом участвовал в разработке политики по отношению к Германии, включая и ее военные аспекты[10]. Сам принцип использования противоречий в капиталистическом мире для развития военно-политических отношений с Германией полностью соответствовал линии, разработанной ЦК партии во главе с В. И. Лениным[11]. Эту позицию разделял и Сталин. В августе 1921 г. он, будучи членом РВС Западного фронта, говорил о необходимости «использовать все и всякие противоречия и конфликты между окружающими нашу страну капиталистическими группами и правительствами…»[12].

Симптоматично: укрепление Генерального секретаря ЦК ВКП (б) И. В. Сталина как авторитарного лидера совпало с «расцветом» военного сотрудничества с Германией. Именно он, а не Л. Д. Троцкий, который с середины 20-х гг. был фактически отстранен от «большой политики», определял курс СССР по отношению к Германии.

Анализ сложившейся политической обстановки в мире закономерно привел Сталина к выводу о том, что наиболее реальным военно-политическим партнером для СССР является Германия. В этом вопросе его позиция совпадала с ленинской точкой зрения. Выступая на XIV съезде партии, Сталин подчеркивал, что необходимо «…вести работу по линии сближения с побежденными в империалистической войне странами, с теми странами, которые больше всего обижены и обделены из числа всех капиталистических стран, которые ввиду этого находятся в оппозиции к господствующему союзу великих держав»[13]. Хорошо известно, что самой «обиженной» страной в результате Первой мировой войны была Германия.

Концепция двустороннего военного сотрудничества была намечена в результате серии секретных переговоров в Москве и Берлине в 1920–1923 гг. Его необходимость понимали все участники разворачивавшейся тогда в Советской России дискуссии между сторонниками Л. Д. Троцкого, с одной стороны, и М. В. Фрунзе, с другой, – о будущей военной доктрине.

Одной из основных причин, вызвавших появление этой доктрины, было поражение в войне с Польшей. Оно выявило все слабые стороны РККА и заставило Москву основательно заняться военным строительством (на основе сочетания кадровой армии и территориально-милиционной системы), ввести в армии единоначалие, приступить к оснащению РККА военной техникой и к подготовке квалифицированного комсостава. Итогом деятельности в этом направлении стали сокращение численности Красной Армии с 5,5 млн (в конце 1920 г.) до 600 тыс. человек (к 1 февраля 1923 г.) и военная реформа в 1924–1925 гг.

Послевоенная Европа принадлежала странам-победительницам. Военное и политическое превосходство Франции на континенте подкреплялось ее союзными отношениями с наиболее сильными государствами на западной границе СССР – Польшей и Румынией. Стремление сохранить самостоятельность требовало от российской политики партнерства с Германией и другими государствами-париями ради совместного противодействия гегемонии версальских держав.

Одним из посредников с советской стороны при ведении переговоров по вопросам военного сотрудничества был Виктор Копп, в 1919–1921 гг. полпред РСФСР в Германии. Еще весной 1920 г. в беседе с фон Мальтцаном Копп прямо поставил вопрос о возможности сотрудничества Красной Армии с германской армией. Мальтцан отчитывался главе немецкого внешнеполитического ведомства:

«Секретно. Вчера меня разыскал делегат Советской республики по делам военнопленных Виктор Копп и сообщил следующее. Он имел настоятельную необходимость встретиться с министром иностранных дел и обсудить с ним форму наших будущих отношений с Советской Россией… Копп сказал, что переговоры между Англией и Россией в Копенгагене развиваются очень удовлетворительно. И единственная возможность вынудить Англию к уступкам состоит в том, что Россия решилась отныне настоятельно “избить Польшу”. Стенания этого любимого детища Антанты заставили бы Англию пойти навстречу»[14].

Копп спросил Мальтцана, есть ли в этом случае у Германии намерения оказать давление на Антанту и из антибольшевистского энтузиазма с немецкими войсками склонить Францию к согласию прийти на помощь Польше. Мальтцан ответил, что такая тенденция ему неизвестна, поскольку Германия пользуется послевоенными остатками своих войск, чтобы обеспечить порядок в собственной стране. Тогда Копп прозондировал вопрос, существует ли возможность создать комбинацию между нами и Красной Армией с целью совместной борьбы против Польши. Положительный ответ был получен.

В конце 1920 – начале 1921 г. по указанию генерала фон Секта была создана так называемая «Sondergruppe R» – «Зондергруппа Р», в советской терминологии – «Вогру», то есть «военная группа», предназначенная для организации сотрудничества с Красной Армией. Вскоре эта группа превратилась в «Отдел Р», который возглавил майор Фишер, один из бывших штабных офицеров генерала фон Секта[15].

Уже летом 1921 г. в Москве появился первый уполномоченный «Зондергруппы Р» О. фон Нидермайер[16], личный представитель военного министра Германии. По итогам переговоров Политбюро ЦК РКП(б) приняло план «восстановления… военной и мирной промышленности при помощи немецкого консорциума, предложенный представителем группы виднейших военных и политических деятелей» Германии. Первоначально немцы больше всего интересовались военной промышленностью, соглашаясь, что производимое вооружение оставалось бы на территории России. Гарантией неприменения оружия обе стороны назвали единство политических интересов.

Копп сообщил Троцкому (с которым работал еще до Первой мировой войны в его «Правде»[17]), что концерн Круппа, фирма «Блом и Фосс» и заводы «Альбатрос», производящие соответственно артиллерийские системы, подводные лодки и самолеты, дали согласие на сотрудничество. Один из пунктов повестки дня заседания Политбюро ЦК РКП(б) 27 августа 1921 г. был посвящен директивам Коппу по его специальной миссии в Берлине. В этом заседании принимал участие и В. И. Ленин. Специальная миссия Виктора Коппа заключалась в организации крупномасштабных военных закупок в Германии для нужд РККА с последующей перспективой трансформации этих сделок в стабильное военное сотрудничество РСФСР и Германии. С этой целью Г. Хильгеру, который в 1920 г. являлся руководителем «Бюро по делам германских военнопленных» в Москве, было уплачено 2 млн рублей золотом в качестве специального депозитива, под который германское правительство открывало В. Коппу кредит размером до 30 млн марок для военных заказов в Германии[18].

В конце июля – начале августа 1921 г. в Москве вновь появился Нидермайер: к этому времени была уже получена установка на тесное военно-политическое сотрудничество. Нарком внешней торговли Л. Б. Красин был уверен, что немецкие генералы, жаждавшие реванша и освобождения из-под Антанты, деньги найдут, «хотя бы, например, утаив известную сумму при уплате многомиллиардной контрибуции той же Франции»[19]. 26 сентября 1921 г. он писал Ленину: «План этот надо осуществить совершенно независимо от каких-либо расчетов, получить прибыль, “заработать”, поднять промышленность и т. д., тут надо щедро сыпать деньги, работая по определенному плану, не для получения прибыли, а для получения определенных полезных предметов – пороха, патронов, снарядов, пушек, аэропланов и т. д.»[20].

В конце сентября 1921 г. в Берлине состоялись секретные переговоры Л. Б. Красина (также с советской стороны участвовали Л. М. Карахан, В. Л. Копп, К. Б. Радек и др.) с руководством рейхсвера, в которых с немецкой стороны принимали участие генерал фон Сект, Нидермайер и другие представители германской военной элиты. Небольшая немецкая делегация затем отбыла в Москву для выяснения конкретной обстановки на местах. Также с согласия советской стороны Нидермайер вместе с майором Ф. Чунке и майором В. Шубертом (оба немецких представителя приехали под псевдонимами) совершил затем ознакомительную поездку по оборонным заводам и верфям Петрограда. Советская сторона рассчитывала не только на их восстановление при помощи немецкого капитала и специалистов из Германии, но и на последующие значительные немецкие заказы. Нидермайера сопровождали заместитель наркома иностранных дел Л. М. Карахан, В. Л. Копп и руководитель германской миссии по делам военнопленных в России Г. Хильгер. Стоит, однако, заметить, что карьера Нидермайера в Советской России складывалась не безоблачно, о чем свидетельствует записка германского посла в Москве У. фон Брокдорфа-Рантцау в немецкий МИД:

«Секретно.

Через несколько недель после моего прибытия в Москву господин Чичерин обменялся со мной мнениями по поводу поступающей информации о развитии русской оборонной промышленности и о проводимых до моего назначения послом переговорах по этому вопросу между Москвой и Берлином. Господин Чичерин отозвался о господине Неймане – Нидермайере (Нейман – псевдоним Нидермайера. – Ю. К.) отрицательнейшим образом. Он сказал, что господин Нидермайер утратил доверие в Советском правительстве. И разрешение на въезд в Россию ему более выдаваться не будет. Например, он сделал перспективные предложения о немецких поставках угля в Россию, которые были серьезно восприняты Советским правительством. Об этих предложениях он по возвращении в Германию вообще больше не упоминал. Такое поведение Нидермайера произвело в официальных кругах Москвы настолько неприятное впечатление, что выражение “неймановский уголь” стало характеристикой хвастовских заявлений. Это определение господина Чичерина, которое он передал т. Литвинову, я повторил в Берлине в разговоре о политических интересах и потребовал, чтобы Нидермайер больше не использовался в России… Госсекретарь, барон Мальтцан отклонил предложения военного министерства о направлении Нидермайера в Россию и даже отказал ему в личном приеме»[21].

Тем не менее, Нидермайер продолжал работать в России до начала 30-х гг.

В письме наркому иностранных дел Г. В. Чичерину от 1 октября 1921 г. Копп подытожил, что «соглашение с “Вогру”, хотя и приняло, ввиду специфического характера очередных задач, промышленно-техническую форму, но остается по существу актом политического значения и требует для успешного своего проведения постоянной политической работы». Направление в «Вогру» денег, подчеркивал Копп, немыслимо без все растущей политической заинтересованности, которая должна быть настолько значительной, чтобы преодолеть неизбежные на первых порах разочарования в промышленной области.

Копп полагал, что если Россия намерена продолжать ту политическую линию по отношению к Германии, которая базируется на использовании «национальных тенденций» в ней при возможных конфликтах между РСФСР и Польшей, Румынией, Балтийскими государствами, а также при проведении большевистской восточной политики, то контакт с «Вогру», ее политическая обработка и соответствующий контроль над уклонами ее внутренней политики являются задачами первостепенной важности.

24 октября 1921 г. Копп сообщил председателю ВСНХ П. А. Богданову: «В военной области… уже изготовлен список первого заказа. Основные цифры следующие: 1000 самолетов, 300 полевых орудий, 300 тяжелых орудий, 200 зенитных орудий, 200 пулеметов, 200 бронеавтомобилей, по 3000 шт. снарядов для каждого орудия»[22].

Постоянным фигурантом внешнеполитических переговоров, касающихся, в частности, военного сотрудничества, был К. Б. Радек, прибывший в Берлин 17 января 1922 г. в сопровождении Нидермайера. Переговоры по военным вопросам он вел с шефом «Зондергруппы Р» («Вогру») майором X. Фишером. Тот докладывал о переговорном процессе и его промежуточных результатах Секту, который в свою очередь информировал канцлера Вирта и обсуждал с ним все возникавшие вопросы. 10 февраля 1922 г. в Берлине состоялись встречи Радека с зав. восточным отделом МИД Германии Мальтцаном и Сектом. Радек предложил начать переговоры между генштабами армий обеих стран, просил предоставить немецкие наставления и инструкции по обучению войск.

С 25 января по 17 февраля 1922 г. состоялись официальные, глубоко засекреченные переговоры в Берлине. Наряду с обсуждением политических (установление дипотношений) и экономических (предоставление займа) проблем обсуждались вопросы военно-промышленного сотрудничества. Итогом стало подписание 16 апреля 1922 г. в итальянском городке Рапалло советско-германского договора. Рапалльский договор де-юре давал старт долгосрочному сотрудничеству.

По этому договору стороны взаимно отказались от всяких финансовых претензий друг к другу (возмещение военных расходов и убытков, включая реквизиции, расходы на военнопленных). Для Советской России это означало отказ от претензий на репарации от Германии, для Германии – отказ от претензий на возмещение за национализированную частную и государственную собственность при условии, что правительство РСФСР не будет удовлетворять аналогичных претензий других государств. Договор предусматривал восстановление дипломатических и консульских отношений между двумя странами, развитие экономического сотрудничества и торговли на основе принципа наибольшего благоприятствования, также была зафиксирована готовность германского правительства оказать возможную поддержку соглашениям и облегчить их проведение в жизнь. Постановления договора вступали в силу немедленно.

Документ дополняли письма, не подлежавшие опубликованию. В них говорилось, что в случае признания Россией претензий в отношении какого-либо третьего государства урегулирование этого вопроса станет предметом специальных переговоров, причем с бывшими немецкими предприятиями должны будут поступать так же, как и с однотипными предприятиями этого третьего государства. Кроме того, германское правительство обязалось не участвовать в сделках международного экономического консорциума в России, предварительно не договорившись с правительством РСФСР[23]. «Это было первое выступление побежденных против беспощадных победителей, – отметил один из представителей прусского военного ведомства К. Штудент. – Этот договор имел эффект разорвавшейся бомбы…»[24]

В. И. Ленин считал Рапалльский договор победой советской дипломатии. «Действительное равноправие двух систем собственности, – подчеркивал он, – …дано лишь в Рапалльском договоре»[25]. Постановление ВЦИК от 17 мая 1922 г., принятое по отчету советской делегации в Генуе, признало «нормальным для отношений РСФСР с капиталистическими государствами лишь такого рода договоры»[26]. Брокдорф-Рантцау после подписания договора заявил: «Рапалльский договор открыл новую эру между германским и русским народами и этим самым открыл ее не только для Европы, но и для всего мира»[27].

Вскоре после подписания Рапалльского договора состоялась серия официальных визитов германского посла к представителям советского руководства. Первым (05.09.1922) Брокдорф-Рантцау посетил Председателя Президиума ВС СССР Калинина.

«Калинин в сердечной форме высказался, что рассматривает сущность русско-немецких отношений как естественную необходимость, особое значение он придал развитию экономических связей»[28], – писал он в немецкий МИД.

Затем посол нанес визит руководителю НКИДа Чичерину. Об этом посещении остался выразительный документ.

«Москва 03.11.1922. Конфиденциально.

Чичерин заявил: “Сегодняшний день означает для России начало новой эпохи”»[29].

На основании переговоров с советскими руководителями в Москве немецкий посол писал в Берлин:

«Москва 16.12.1922. Секретно.

Если мы не примем решение интенсивно содействовать восстановлению России, то безвозвратно упустим удобный случай. Надо понять, что это восстановление в первую очередь означает не укрепление Советской власти, а служит политико-экономическому сотрудничеству Германии и России. Это – самопомощь обеих стран. Так считают ведущие политики и здесь. Это остается политической и моральной истиной (выделено мной. – Ю. К.)»[30].

21 марта 1923 г. Брокдорф-Рантцау докладывал министру иностранных дел Штреземанну о беседе с Чичериным. Он считал, что в НКИД царит солидарность, когда встает вопрос об общении с иностранными представителями. Встреча с Чичериным, писал Рантцау, была дружеской, но абсолютно деловой. Глава НКИД был обеспокоен сведениями о том, что Польша призывает в течение трех лет на двухмесячную военную службу. Чичерин заявил, что для него пока не ясно, против кого направлена эта завуалированная мобилизация Польши: против Германии или против России. «Вопрос вооружений входит в острую стадию. Он просит меня приложить усилия по ускорению сотрудничества. Россия предложила рассчитываться драгоценными камнями. Мое мнение, также сообщенное Чичерину, – бессмысленно верить в то, что мы отдадим половину империи французам а другую – коммунистическим революционерам. Радек мне сказал, что никто не думает, что Красная Армия нападет на Германию и нас советизирует. Здесь Германию знают слишком хорошо, чтобы предпринять столь безнадежный шаг»[31]. Чичерин заявил, что практическое осуществление идей коммунизма не должно быть поспешным, что нужно обеспечить сначала экономические интересы. Касательно отношений с Францией Чичерин подчеркнул вновь, что соглашение с французами ценой Германии невозможно. Антанта является врагом России, как и Германии[32].

Характерно, что в течение всего «рапалльского десятилетия» в советской политике преобладала точка зрения Чичерина, согласно которой отношения с Германией являлись «в наибольшей степени той точкой приложения нашей игры в Европе, которая нужна, чтобы сохранить экономические связи с другими странами и сохранить политические связи». Заинтересованность как Германии, так и СССР в противостоянии версальскому «диктату» приводила советскую дипломатию и Политбюро к выводу о том, что пока сохраняется послевоенный порядок, «укрепление Германии ведет к повышению заинтересованности Германии в отношениях с нами»3.

Вместе с тем успехи германской политики по укреплению международных позиций Германии и сближению с Францией привели во второй половине 20-х гг. к постепенному сужению сферы практического взаимодействия Москвы и Берлина. Густав Штреземанн, министр иностранных дел Веймарской республики, балансировал между Востоком и Западом. Одновременно он продвигал секретное сотрудничество с РККА[33].

Доминирующее положение в отношениях СССР и Германии занимал польский фактор. После неудачи плана «генерального урегулирования» отношений с Польшей в 1924 г. это государство неизменно рассматривалось НКИДом как «действительный авангард враждебного нам мира»[34]. Эта оценка обусловливалась общим восприятием Польши как «детища» Версальского договора[35].

В феврале 1923 г. в Москву на две недели тайно приехала первая немецкая военная делегация. В ее составе был Штудент – как референт по воздушному флоту и газовому вооружению. В переговорах с советской стороны участвовали шеф Генерального штаба РККА П. П. Лебедев и его заместитель Б. М. Шапошников. Рассматривались вопросы финансовой и технической поддержки Германией восстановления российской военной индустрии. «Мы были приятно удивлены достижениями русских, они были выше, чем мы предполагали», – записал Штудент. Темой обсуждения стало грядущее открытие немецкой авиашколы в Липецке (открыта в 1925 г.) и танковой школы – под Казанью (открыта в 1928 г.). Планировалось также осуществлять постоянный обмен офицерами и военными инженерами. «Мы впоследствии были побеждены Красной Армией с помощью нашей же стратегии»[36], – этот вывод Штудент сделал уже после Второй мировой войны.

Политика военного сотрудничества с Германией осуществлялась на трех уровнях: во-первых, путем заключения открытых политических и экономических договоров с Германией; во-вторых, путем заключения секретных соглашений о военном сотрудничестве Красной Армии и рейхсвера; в-третьих, созданием с немецкой технической помощью военных предприятий на территории СССР и осуществлением закупок немецкой военной технологии и военного оборудования»[37].

Однако, курируя переговоры с официальными германскими лицами об упрочении связей, советское руководство одновременно рассчитывало на революционное выступление германского пролетариата. И не только рассчитывало. Известно, что вплоть до конца 1923 г. (в октябре 1923 г. состоялась попытка вооруженного восстания рабочих в Гамбурге под руководством Э. Тельмана) руководство РКП(б) активно готовило в Германии базу для революционного выступления. Туда была нелегально отправлена советская делегация для организационной подготовки восстания. В ее составе – К. Б. Радек, И. С. Уншлихт, Е. Д. Стасова, Л. М. Карахан, Г. Л. Пятаков, М. Н. Тухачевский и др.[38] Заместитель председателя ОГПУ СССР И. С. Уншлихт осенью 1923 г. находился на конспиративной работе в Германии, где проводил с немецкими коммунистами инструктивные занятия по «организационным вопросам» (ведение разведки, тактика вооруженного захвата власти). Об этом свидетельствуют, в частности, письма-отчеты Уншлихта Дзержинскому от 2 и 20 сентября 1923 г. Более того, советская агентура и активисты КПГ принялись создавать на территории Германии склады оружия и даже формировать боевые дружины и органы «германской ЧК».

Факты непосредственного участия советского руководства в этих событиях подтвердил впоследствии и сам Генсек ЦК ВКП(б) И. В. Сталин. Выступая в августе 1927 г. на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), он заявил: «…Я, как и другие члены комиссии Коминтерна, стоял решительно и определенно за немедленное взятие власти коммунистами. Известно, что созданная тогда германская комиссия Коминтерна в составе Зиновьева, Бухарина, Сталина, Троцкого, Радека и ряда немецких товарищей имела ряд конкретных решений о прямой помощи германским товарищам в деле захвата власти»[39].

Есть и другие подтверждения участия Советской России в экспорте революции в Германию. Намеченный после подписания Рапалльского договора внешнеполитический курс предполагал сближение с Веймарской республикой, в том числе и в военной области. Командование РККА при содействии российского посольства в Берлине искало возможности привлечения немецких специалистов и использования немецкого опыта в создании советского ВМФ – в первую очередь подводных лодок. Военный атташе М. К. Петров встретился с представителем командования германских ВМС капитаном I ранга Штефаном. Переговоры первоначально были весьма результативными, но оборвались в одночасье: реализовать проект не удалось из-за разоблачения антигерманской деятельности советского военного атташе. В ноябре 1923 г. стало известно, что купленное якобы для нужд РККА оружие и военное имущество Петров передавал немецким коммунистам для подготовки вооруженного восстания[40].

Потому понятны опасения посла Брокдорфа-Рантцау, высказанные им на секретной встрече с советскими руководителями НКИДа 13 декабря 1923 г. С советской стороны в них принимали участие нарком иностранных дел Чичерин, Карл Радек, полпред РСФСР в Германии Крестинский.

Брокдорф-Рантцау попросил дать разъяснения, дистанцируется ли Советское правительство от политики III Интернационала. Посол выразил обеспокоенность в связи с тем, что русские эмиссары, по его сведениям, подготавливают в Германии коммунистическую революцию – то есть разрушают внутреннее единство страны, что выгодно Франции. Это, пояснил Рантцау, не может положительно сказаться на отношениях России и Германии. Общеизвестно, что компартия Германии не в состоянии управлять страной и тем самым отдает ее французским бестиям. Рантцау сослался на выступление Радека на конгрессе III Интернационала в 1922 г., в котором тот сказал, что политические и экономические условия для мировой революции пока что отсутствуют. Посол был тогда убежден, что буржуазная Германия и революционная Россия могут совершать совместный путь в интересах мирного строительства. Радек возразил, что нужно доказать, способна ли КПГ управлять страной, но неспособность буржуазного правительства руководить немецким народом безусловна.

Радек при этом заявил Рантцау, что нет никаких доказательств официальной поддержки Россией революции в Германии. Фактически политика Советского правительства отделена от III Интернационала. Чичерин заметил, что Советское правительство не ответственно за деятельность III Интернационала, размещающегося в Москве. Немецкий посол в свою очередь упомянул пожелание генерала фон Секта – «коммунистов в Германии нужно схватить за горло», но с Советским правительством идти вместе[41].

Позиция немецкой стороны, вероятно, стала одним из побудительных мотивов для категоричного заявления главы советского внешнеполитического ведомства на Женевской конференции 7 января 1924 г.:

«Наши враги говорят, что Советское правительство не ведет никакой торговли и что наши торговые представительства созданы для прикрытия пропаганды. Нас обвиняют в том, что мы подчиняем себе Коминтерн и что мы вмешиваемся во внутренние дела государств. Я воспользуюсь этим случаем, чтобы еще раз разъяснить, что между Советским правительством и Коминтерном не существует какой-либо взаимной зависимости, каких-либо условий подчиненности. Они не подчинены друг другу и независимы друг от друга»[42].

Быстрый разгром Гамбургского восстания и подавление революционных выступлений в Саксонии и Тюрингии вызвали определенные изменения в расстановке сил в ЦК РКП(б) и в Политбюро. По сути дела потерпели поражение безоглядные сторонники «революционной тактики» – Троцкий, Радек, Зиновьев[43]. Представители более прагматичного курса в отношении Германии, и прежде всего Сталин, хорошо понимавший, что придется строить социализм в «одной, отдельно взятой стране», упрочили свое положение, обвинив своих оппонентов в «германской неудаче».

16 августа 1924 г. был принят «план Дауэса» – план экономической стабилизации Германии за счет американских и английских займов. Это событие положило начало активному включению Германии в мировую политику.

16 октября 1925 г. в Локарно состоялось подписание Рейнского гарантийного пакта, закрепившего статус-кво западных границ Германии. 8 сентября 1927 г. Германия была принята в Лигу Наций и получила постоянное место в ее Совете. Перспектива включения Германии в систему сотрудничества с западными странами приняла в 1925–1926 гг. отчетливые очертания. Председатель Исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьев уже тогда предлагал признать, что «переориентация Германии есть свершившийся факт, который имеет гигантское значение для нас»[44].

Брокдорф-Рантцау был убежден, что инициированная Штреземанном разрядка в отношениях с Францией не только является живительным элементом в военных контактах в Москве, но служит центральной составной частью немецкой политики балансирования между Востоком и Западом. После заключения договора в Локарно в 1925 г. Брокдорф-Рантцау полагал, что секретная военная кооперация могла бы быть единственным средством, обеспечивающим дальнейшее сотрудничество с Москвой.

Нарком внешней торговли Красин заявил на XIII съезде РКП(б), что Россия и Германия по объективным условиям как бы созданы друг для друга[45].

Несомненно, что за всем этим стоял конкретный политический расчет. Он заключался в том, чтобы, использовав имеющиеся противоречия между Антантой и побежденной Германией, расколоть враждебное СССР капиталистическое окружение, прорвать экономическую и дипломатическую блокаду страны, усилить ее оборонную мощь за счет военно-политического и технического сотрудничества с Германией. При этом вопросы обороны выдвигались на первое место.

Выступая на январском 1925 г. Пленуме ЦК ВКП(б), Сталин отмечал: «Вопрос о нашей армии, о ее мощи, о ее готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах как вопрос животрепещущий… Если война начнется, то нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить»[46].

В марте-апреле 1926 г. обсуждение проекта советско-германского политического договора вступило в решающую стадию. Советская сторона добилась внесения устраивавших ее поправок в статьях 2 и 3, после чего текст договора был практически согласован. 24 апреля 1926 г. в Берлине состоялось его подписание.

В статье 1 говорилось, что основой взаимоотношений между СССР и Германией остается Рапалльский договор. Правительства обеих стран обязывались «поддерживать дружественный контакт с целью достижения всех вопросов политического и экономического свойств, касающихся совместно обеих стран».

Статья 2 гласила, что «в случае если одна из договаривающихся сторон, несмотря на миролюбивый образ действий, подвергнется нападению третьей державы или группы третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта».

В статье 3 указывалось, что ни одна из договаривающихся сторон не будет примыкать к коалиции третьих держав с целью подвергнуть экономическому или финансовому бойкоту другую договаривающуюся сторону[47].

Договор был заключен сроком на пять лет.

Учитывая политическое значение военного сотрудничества для взаимоотношений двух стран, а также его практическую пользу в деле повышения боеспособности РККА, полпред СССР в Германии H. Н. Крестинский настоял на проведении в Берлине в марте 1926 г. переговоров советской военной делегации с высшим политическим и военным руководством Германии.

Советское видение сотрудничества было представлено И. Уншлихтом. Учитывая, что военно-промышленное сотрудничество для Москвы было главным, основной упор Уншлихт сделал именно на него:

1. В военной промышленности: советская сторона предоставляет подходящие заводы, немецкая – недостающее оборудование и капиталы; обе стороны делают гарантированные заказы; к военному производству присоединяются смежные отрасли гражданской промышленности.

2. Проведение в СССР научных опытов и испытаний для развития запрещенной в Германии военной техники.

3. Развитие военных школ рейхсвера в СССР.

4. Взаимное участие на маневрах, полевых поездках, военных играх.

5. Обмен разведывательными данными («Его желательно развивать так, чтобы “с немецкой стороны получать больше, так как мы передаем все, могущее их интересовать”»)[48].

Сект согласился с такой постановкой вопроса, отметив лишь, что при этом надлежит считаться с отсутствием у рейхсвера собственных средств, достаточных для постановки новых производств в СССР.

12 июля 1926 г. новый немецкий посол Г. фон Дирксен подвел итоги:

«1200 тыс. снарядов складированы в Ленинграде, будут транспортированы в Германию (нарушение Версальского договора). 2. Липецк. Обучение немецких курсантов в военной школе летчиков (нарушение Версальского договора). 3. Обмен военными и морскими миссиями (если, может быть, и не нарушение Версальского договора, то, во всяком случае, опасность тяжкой компрометации). 4. Мы строим в России химзавод. 5. Мы содержим танковую школу. 6. “Юнкере”. 7. Предстоят переговоры с Уншлихтом о переносе немецкой (военной) промышленности в качестве оборонной промышленности в Россию (“Райнметалл”, “Круп”). 8. Мы инвестировали в военную промышленность 75 млн марок»[49].

Ориентация на упрочение отношений с Германией и борьба с Польшей за влияние в Северо-Восточной Европе, являвшиеся первостепенными и органично взаимосвязанными направлениями международной политики СССР второй половины 1920-х гг., вполне соответствовали стратегическим установкам Красной Армии. Действовавший к середине 1920-х гг. план развертывания Красной Армии в случае войны на Западе исходил из предпосылки одновременного выступления против СССР Польши и Румынии, которые будут опираться на поставки военных материалов и вооружения со стороны Франции, Чехословакии и Великобритании. В докладе начальника Штаба РККА Тухачевского, подготовленном в конце 1925 г. и содержавшем первый набросок всеобъемлющего плана войны, предлагалось подтвердить этот тезис и предусмотреть на западном театре три основных операционных направления (два против Польши, одно против Румынии). «Прибалтийские государства Эстония, Латвия, Литва и Финляндия, несмотря на ряд мероприятий, предпринятых Польшей с целью вовлечения их в общий антисоветский союз, несмотря на то что эти государства (за исключением Финляндии) фактически на вхождение в такой союз согласились и даже есть основание предполагать, что контактная военная работа между ними и Польшей ведется, все же ввиду их слабости всегда будут занимать оборонительную позицию»[50], – считал Тухачевский, предлагая исходить из предположения об условном нейтралитете прибалтийских государств.

Военные идеологи так же, как и политическое руководство СССР, исповедовали принцип если не экспорта революции, то, как минимум, расширения границ. В этом отношении характерна позиция М. Н. Тухачевского, в 20-е гг. командовавшего Западным фронтом. «Политические цели империалистов в будущей возможной войне тесно переплетаются, а это может привести к превращению любой войны двух отдельных государств в войну мировую, в войну двух частей земного шара – одна против другой»[51]. Смысл существования Красной Армии определялся ленинской идеологемой: «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой»[52], что возлагало на советский «Генеральный штаб… совершенно особые задачи, выходящие далеко за пределы узких национальных рамок»[53].

Характеризуя главу советского генштаба, немецкое военное руководство констатировало: «В разговорах с высокопоставленными советскими командирами в Германии выяснилось, что его внешнеполитическая концепция была более активной, чем у Сталина, особенно во взгляде на Польшу»[54].

Военно-политическая стратегия советского военного руководства внятно обрисована в статье «Красная Армия на 6-м году Революции», опубликованной в октябре 1923 г. в военном журнале «Красная присяга»:

«К концу шестого года Советской власти назревает новый взрыв социалистической революции, по меньшей мере, в европейском масштабе. В этой революции, в сопровождающей ее гражданской войне, в процессе самой борьбы, так же, как и прежде, у нас создается могучая, но уже международная Красная Армия. А наша армия, как старшая ее сестра, должна будет вынести на себе главные удары капиталистических вооружений. К этому она должна быть готова и отсюда вытекают ее текущие задачи… Она должна быть готова к нападению мирового фашизма и должна быть готова, в свою очередь, нанести ему смертельный удар разрушением основ Версальского мира и установлением Всеевропейского Союза Советских Социалистических Республик»[55].

Ссылаясь на решения VI Конгресса Коминтерна, военная элита отстаивала правомочность ведения «войн социализма против империализма» и «оборону национальных революций и государств с пролетарской диктатурой…» Решение вопроса о немедленном ведении революционной войны в соответствии с этим зависело исключительно от «материальных условий осуществимости этого и интересов социалистической революции, которая уже началась… Действительно революционной войной в настоящий момент была бы война социалистической республики… с одобренной со стороны социалистической армии целью – свержение буржуазии в других странах»[56].

В выступлении на VII Всебелорусском съезде Советов, проходившем в Минске в мае 1925 г., член PB С, командующий Западным округом Тухачевский говорил:

«Крестьяне Белоруссии, угнетенные польскими помещиками, волнуются, и, конечно, придет тот час, когда они этих помещиков сбросят. Красная Армия понимает, что эта задача является для нас самой желанной, многожданной… Мы уверены, и вся Красная Армия уверена в том, что наш Советский Союз, и в первую очередь Советская Белоруссия послужит тем оплотом, от которого пойдут волны революции по всей Европе… Красная Армия с оружием в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны… Да здравствует Советская зарубежная Белоруссия! Да здравствует мировая революция!»[57].

Обозначив общий военно-политический курс и настроения армии, Тухачевский затем охарактеризовал ее боевую готовность:

«…B техническом отношении мы в значительной мере сравнялись и достигли западноевропейских государств… – заявлял он. – Успехи в области пехоты, в области артиллерии… определяют возможность ее участия в самых жестоких и самых сильных столкновениях с нашими западными соседями… Танки мы имеем хорошие и в этом отношении можем состязаться с нашими соседями. Конница наша является сейчас лучшей конницей в мире… Наша авиация является одним из самых блестящих родов войск… Ни у одного из наших соседей нет такой подготовленной, блестящей, смелой и боеспособной авиации»[58].

Он утверждал: «Нам нужно только, чтобы советское правительство Белоруссии поставило в порядок своего дня вопрос о войне»[59].

Военно-научная мысль по-прежнему выдвигала на передний край тему будущей войны – и, не в последнюю очередь, в связи с возможной «прозападно-обусловленной» ремилитаризацией Германии. В 1926 г. в брошюре «Вопросы современной стратегии» начальник Штаба РККА Тухачевский отмечал: «Основной чертой современных войн является грандиозный размах и по тем экономическим средствам, которые применяются в войне, и по людским ресурсам, которые ее питают, и по пространству, занимаемому воюющими, и, наконец, по продолжительности»[60]. На основании этого делался вывод о необходимости всестороннего обеспечения вооруженной борьбы людскими ресурсами и материальными средствами. Тухачевский этого времени – активный сторонник теории, выдвигающий проблему «военно-промышленного комплекса» как приоритетную в государстве. Вся экономическая политика, все народное хозяйство, по Тухачевскому, должны подчиняться главной цели – подготовке к войне. Все остальные реалии жизни Советского Союза для него вторичны.

В статье «Война как проблема вооруженной борьбы» Тухачевский подчеркивал: «Без новых переделов мира империализм не может существовать, ибо, как говорил Ленин, капиталистам теперь не только есть из-за чего воевать, но и нельзя не воевать, если хотеть сохранить капитализм, ибо без насильственного передела колоний новые империалистские страны не могут получить тех привилегий, которыми пользуются более старые (и менее сильные) империалистские державы»[61].

IV (разведывательное) Управление Штаба РККА к весне 1928 г. подготовило фундаментальное исследование «Будущая война». Наиболее вероятным сценарием войны при нападении империалистических держав авторы считали вторжение сил коалиции с Запада. В зависимости от отношения к СССР в случае военного конфликта все страны были разделены на четыре категории. В категорию государств, явно враждебных СССР, были отнесены страны Антанты (Великобритания, Франция и Италия) и все западные соседи СССР (Польша, Румыния, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва). Некоторые другие государства, включая Японию и США, определялись как государства, могущие примкнуть к антисоветскому фронту.

Разделяя опасения дипломатов, добивавшихся, чтобы Берлин при вступлении в Лигу Наций сохранил за собой право уклониться от пропуска французских войск в случае применения против СССР 16-й статьи Ковенанта, руководители советской военной разведки подчеркивали, что непосредственная угроза войны может возникнуть именно вследствие присоединения Германии к антисоветской коалиции[62].

Эти оценки осенью 1928 г. получили развитие в новой обширной разработке Штаба РККА, основанной на тезисе о том, что «заключение англо-французского блока на основе целого ряда военно-политических соглашений является крупным шагом буржуазного мира в деле подготовки будущей войны». Польша и Румыния, ранее имевшие возможность маневрировать между Англией и Францией, отныне «находятся в почти полной внешнеполитической зависимости от англо-французского блока».

Поскольку Англия «временно отказалась в пользу Франции от борьбы за гегемонию на европейском континенте, подготовка Польши и Румынии к войне будет в ближайший период времени находиться в большей, чем до сих пор степени под руководством Франции», которая полностью перешла «в лагерь наших злейших врагов» – Польши и Англии. Соответственно возрастала значимость поведения Германии, в отношении которой, говорилось в докладе IV Управления, «дело также меняется в том смысле, что Франция будет считать необходимой предпосылкой войны против СССР гарантию того, что военная мощь Германии не увеличится настолько, что будет поставлена под угрозу система Версальского мира». Таким образом, демилитаризация Германии представала важнейшим фактором сохранения мира, а урегулирование польско-немецких отношений – прологом к нападению на СССР[63].

Военный министр Германии Вернер фон Бломберг утверждал:

«Главным противником армии является Польша… Польша свои новые вооруженные силы строит с помощью французских, русских (эмигрантских. – Ю. К.) и австрийских офицеров, что польский офицерский корпус формируется из интеллигенции и что высокий культурный уровень ее населения уменьшает трудности военного образования. Оно знает, что Польша с помощью французов и (других. – Ю. К.) иностранных наставников создала хорошее техническое вооружение и мощную военную индустрию. Из этих представлений были сделаны правильные выводы. При дальнейшем прогрессе по пути, утвержденному в 1925 г., без сомнения через некоторое время удастся использовать имеющиеся преимущества»[64].

Тем внимательнее исследовали ситуацию в рейхсвере как внешнеполитическое ведомство, так и советский генштаб. Показателен отчет о поездке в Германию командира и военного комиссара 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского от 5 октября 1928 г., представленный им в наркомат обороны.

«“…Если бы Россия была в союзе с нами, сейчас мир принадлежал бы нам” (Тодорский цитирует распространенную в то время в рейхсвере точку зрения. – Ю. К.). Отсюда встречает сочувствие связь с Россией (в довоенном о ней представлении) как исправление допущенной перед 1914 г. ошибки. Отсюда в общем и целом хорошее отношение и к представителям Красной Армии и со стороны населения, и со стороны рейхсвера. В вечность Версальского договора никто не верит. Общее мнение, что Германия будет снова великой и свободной (в капиталистическом понимании) страной, но возможность этого обусловливается такой ситуацией (со многими неизвестными сейчас), что политика маневрирования на внешней арене, при накапливании сил внутри страны, признается единственно правильной. Естественно, что никто не отвечает на вопрос, будет ли узел Версаля разрублен мечом или развяжется сам собою. Возможность решения вопроса мечом не исключается»[65].

Группа советских военных, вернувшаяся из Германии отмечала, что рейхсвер вообще и немецкий Генеральный штаб в частности крайне отрицательно относятся к существующему демократически – парламентскому строю, руководимому социал-демократической партией.

«Пацифизм, естественно, встречает в этих кругах самое отрицательное отношение. Целый ряд унижающих достоинство Германии фактов со стороны союзнической комиссии разжигают еще больше шовинистические настроения не только в рейхсвере, но и в широких мелкобуржуазных слоях. Неизбежность реванша очевидна. Во всем сквозит, что реванш есть мечта германского Генерального Штаба, встречающего поддержку в крайне правых фашистских группировках Германии… Поэтому реакция возможна не в сторону монархии, а в направлении фашизма»[66].

Но «реакция в направлении фашизма» не стала для советского руководства препятствием для упрочения отношений с рейхсвером. Краскомы, стажировавшиеся в Германии, отмечали в донесениях:

«…Ненависть военных кругов к Франции – чрезвычайно остра. Занятия (тактические) в Генштабе и в Академии показывают, что армия готовится к войне с Францией и Польшей. Блок с Англией встречает много затруднений, во-первых, потому, что Англия поддерживает… в своей антирусской политике Польшу, враждебность к которой чрезвычайно остра в Германии, особенно в военных и правых кругах… Наличие общего противника – Польши, опасного для Германии вследствие географических условий, еще более толкает Германский Генштаб по пути тесного сближения с Советской Россией»[67].

Что касается враждебного отношения к пацифизму, то здесь Советская Россия и Германия были единомышленниками. В докладе «О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна» Тухачевский в русле концепции «революции извне» по-прежнему постулировал, что «грандиозные войны, пока большая часть света не станет социалистической, являются неизбежными», и поэтому, считал он, «задачей компартии является настойчивая, повседневная пропаганда борьбы против пацифизма»[68] (выделено мной. – Ю. К.).

В 1932 г., в то время как дипломаты вели переговоры о заключении договоров о ненападении между СССР и его западными соседями, заместитель наркома обороны – начальник вооружений РККА Тухачевский представил план молниеносного разгрома Польши (выражая при этом готовность разработать аналогичные планы против Латвии и Румынии). Если этот эпизод может быть объяснен личными амбициями Тухачевского, то другие документы военного ведомства свидетельствуют об упорных попытках руководства Красной Армии сохранить прежние ориентиры стратегического планирования. Доклад старших командиров РККА И. Н. Дубового и Б. Н. Урицкого (первый из них вскоре возглавил Харьковский военный округ, а второй – Разведывательное управление генерального штаба), представленный ими по возвращении из Германии и датированный ноябрем 1933 г., был проникнут сочувствием к стратегическим устремлениям рейхсвера. Авторы настаивали на сохранении советско-германского сотрудничества, причем не столько «по учебно-информационным соображениям», сколько ради «тщательного наблюдения за происходящим там [в Германии], чтобы быть готовыми использовать все благоприятные для нас возможности»[69].

31 июля 1932 г. на очередных выборах в рейхстаг Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП) набрала 37 % голосов, став крупнейшей фракцией в парламенте. Путь к этой победе длился почти четыре года. На выборах в рейхстаг в 1928 г. НСДАП получила около 3 % голосов, в сентябре 1930 г. – уже более 18 %. В обращении НСДАП 1 марта 1932 г. говорилось: «Гитлер – это девиз для всех, кто верит в возрождение Германии… Гитлер победит, ибо народ желает его победы…» 10 апреля 1932 г. президент Пауль фон Гинденбург с помощью правых социал-демократических лидеров был повторно избран президентом, получив 53 % голосов, Адольф Гитлер – 36 %, лидер немецких коммунистов Эрнст Тельман – 10 %.

Перед Гинденбургом встал вопрос о назначении коалиционного правительства, в которое вошли бы Гитлер и нацисты. 30 января 1933 г. Гинденбург, в результате долгих переговоров, интриг и прямого давления как политиков, так и бизнес-кругов, назначил канцлером Гитлера.

Торжество нацизма оценивалось советскими военспецами как преходящее обстоятельство, которое не может нарушить общности стратегических интересов СССР и Германии: «исторические перспективы сейчас очень переменчивы; конкретно можно и нужно уже сейчас думать о послегитлеровском периоде»[70].

§ 2. РККА – быть или не быть?

1923 г. явился рубежом, поставившим под сомнение романтико-милитаристские надежды советского руководства на грядущую мировую революцию. (В этом году было разгромлено упоминавшееся в § 1 гл. II Гамбургское рабочее восстание.) Началась продолжительная эпоха относительно прагматичных, но отнюдь не лишенных двойных стандартов, поисков новых векторов внешней политики СССР. Разумеется, этот поиск не мог проходить без опоры на вооруженные силы.

1 ноября 1923 г. наркомвоенмор Л. Троцкий предложил Политбюро ЦК обсудить предложенную им «схему командующих фронтами, начальников штабов и командармов»[71]. 12 ноября 1923 г., после обсуждения на Оргбюро ЦК и утверждения на Политбюро ЦК, приказом РВС СССР помощником командующего Западным фронтом был назначен И. П. Уборевич. Командующий фронтом Тухачевский в это время находился в Германии, как упоминалось, в качестве «офицера связи между РККА и рейхсвером».

Уборевич фактически превратился в командующего Западным фронтом. (8 апреля 1924 г. официально был назначен новый командующий уже не фронтом, а Западным военным округом А. И. Корк.) Тухачевский с поста командующего фронтом был официально снят 26 марта 1924 г.[72] Приказ о назначении его на должность помощника начальника Штаба РККА датирован 1 апреля 1924 г.

С 1923 г. по 1924 г. де-факто официальной геостратегической доктриной Красной Армии являлись взгляды и позиции командующего Западным фронтом, члена РВС М. Н. Тухачевского. Это были его теории «революции извне», «стратегия сокрушения», а также теория «таранной стратегии» на основе «последовательных операций».

В 1924–1925 уч. г. в Военной академии РККА впервые начались занятия на кафедре «Ведение операций». Тухачевский, являвшийся главным в Академии руководителем по стратегии, читал цикл лекций «Вопросы высшего командования», который был своего рода теоретическим обоснованием официального «Руководства для командующих армий и фронтов», утвержденного в 1925 г. наркомом по военным и морским делам М. В. Фрунзе. На его основе был также создан сборник «Армейская операция. Работа высшего командования и полевого управления»[73] с изложением сути последовательных наступательных операций, теоретических и практических вопросов их подготовки и ведения. Труд широко использовался в учебном процессе до начала 30-х гг. 26 сентября 1924 г. Тухачевского включили в состав комиссии по выработке новой организационной структуры центрального военного аппарата. Но доминантой его деятельности оставалось международное сотрудничество.

С 1924 г., будучи еще заместителем начальника генштаба, Тухачевский принимал активное участие в проведении военной реформы. В январе 1925 г., вновь вернувшись на должность командующего Западным военным округом, он стал членом комиссии по пересмотру стратегических планов государства и разработке нового положения о военно-воздушных силах. В докладной записке Реввоенсовету СССР от 15 января 1925 г. Тухачевский предложил образовать в составе Штаба РККА Управление по исследованию и использованию опыта войн, объединив в нем вопросы, связанные с военно-научной работой в Вооруженных силах. Это предложение получило одобрение, и 10 февраля Фрунзе подписал приказ о создании соответствующего управления[74].

25 апреля 1925 г. Тухачевского назначили председателем уставной подкомиссии Главной уставной комиссии, и уже 28 мая он представил Фрунзе свое заключение по наставлению «Боевая служба пехоты», отметив, что последнее содержит устаревшие положения и требует переработки «в духе новой глубокой тактики, маневренности и смелости»[75]. Затем Тухачевского включили в состав президиума Комиссии по изучению опыта Гражданской войны, а 30 ноября избрали председателем правления Объединенного военно-научного общества[76].

В конце октября 1925 г. не стало Фрунзе. Похороны прошли 3 ноября 1925 г. Член РВС Западного округа И. Телятников вспоминал: «Я входил в состав небольшой делегации Западного военного округа, прибывшей на похороны Михаила Васильевича Фрунзе. М. Н. Тухачевский тогда уже служил в Москве (в должности начальника Штаба РККА. – Ю. К.), но в почетном карауле у гроба М. В. Фрунзе он стоял вместе с нами. А вечером Михаил Николаевич пришел к нам в вагон…»[77] Именно во время этого «вагонного разговора» Тухачевский и выразил свое положительное мнение по поводу кандидатуры Г. Орджоникидзе на должность Председателя РВС СССР и наркомвоенмора[78].

Новым Председателем РВС СССР и наркомом был назначен К. Е. Ворошилов. Назначение этой фигуры означало, что одно из важнейших ведомств государства – военное отныне потеряет профессиональную самостоятельность, становясь заложником внутрипартийных интриг.

Вскоре после этого должностные обязанности начальника Штаба РККА начали постепенно, но неуклонно сужаться. В его компетенции оставалось все меньше и меньше сфер контроля, управления армейскими процессами и меньше рычагов влияния на них. Одновременно в ноябре 1925 г. из структуры Штаба РККА были выведены Инспекторат и Управление Боевой подготовки – именно те структурные элементы, за включение которых в его состав Тухачевский вел острые дискуссии в 1924 г. с оппонентами, особенно с А. И. Егоровым. Вскоре произошло фактическое изъятие из подчинения Штаба и Разведывательного Управления.

31 января 1926 г. в докладе наркому Тухачевский писал:

«Я уже докладывал Вам словесно о том, что Штаб РККА работает в таких ненормальных условиях, которые делают невозможной продуктивную работу, а также не позволяют Штабу РККА нести ту ответственность, которая на него возлагается. Основными моментами, дезорганизующими работу Штаба, являются:

а) фактическая неподчиненность Штабу РККА Разведупра и

б) проведение (оперативно-стратегических и организационных) мероприятий за восточными границами помимо Штаба РККА через секретариаты Реввоенсовета.

Такая организация, может быть, имела смысл при прежнем составе Штаба, когда ряд вопросов особо секретных ему нельзя было доверять»[79].

Выражая резкое недоумение по поводу недоверия новому составу Штаба РККА, Тухачевский заявлял:

«Штаб РККА не может вести разработки планов войны, не имея возможности углубиться в разведку возможных противников и изучить их подготовку к войне по первоисточникам. В этих условиях Штаб и, в первую очередь, его начальник, ведя нашу подготовку к войне, не может отвечать за соответствие ее предстоящим задачам… Если, например, Штаб РККА подготовит наше стратегическое развертывание ошибочно, если все преимущества перейдут на сторону противника, то мы рискуем величайшими поражениями… Естественно, всех собак будут вешать на Штаб РККА, но по существу, при настоящих условиях, он не может нести за это полной ответственности…Прошу установить подчинение Разведупра по вопросам агентуры Штабу РККА и РВС СССР на следующих основаниях:

В пределах поставленных Штабом РККА задач начальник Разведупра непосредственно подчиняется начальнику Штаба РККА как по вопросам сети агентуры, так и по личному составу.

В объеме заданий РВС СССР Начальник Разведупра непосредственно подчиняется Заместителю председателя Реввоенсовета, коим, сверх того, контролируется вся агентурная работа, в частности и работа по заданиям Штаба РККА.

Вполне понятно, что непосредственные, тесные отношения РВС с Разведупром должны сохраниться, но Штаб в области своих заданий должен действительно иметь в своем распоряжении Разведупр»[80].

В случае непринятия своих условий М. Тухачевский видел один выход: назначение «более авторитетного» начальника Штаба РККА, которому будет возможно подчинить Разведупр; организационное изъятие Разведупра из состава Штаба РККА и непосредственное его подчинение РВС. Штаб будет ограничиваться выработкой заданий; подбор более авторитетного состава Штаба РККА; изъятие из ведения Штаба РККА подготовки войны на восточных фронтах и полное сосредоточение всех этих вопросов в секретариате Наркомата обороны. В заключении доклада Тухачевский писал: «После тщательного изучения затронутых выше вопросов я должен с полным убеждением доложить о решительной невозможности продолжать работу в вышеочерченных условиях. Мы не подготовляем аппарата руководства войной, а систематически атрофируем его созданием кустарности взаимоотношений»[81].

Под руководством Тухачевского в 1925 г. был издан новый «Временный полевой устав». В пояснительной записке Тухачевский саркастически «прошелся» по тем, кто считал, что «будто бы в будущей войне нам придется драться не столько техникой, сколько превосходством своей революционной активности и классового самосознания». Техническая мощь Красной Армии должна возрастать из года в год, и «нам придется столкнуться с капиталистическими армиями не голыми руками, не с косами и с топорами в руках, а вооруженными с ног до головы, организованными, машинизированными и электрифицированными»[82]. Сторонники войны «революционной активностью» – К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и другие – Тухачевскому это не забыли.

26 января 1926 г. Тухачевский как начальник Штаба РККА поставил перед своими подчиненными задачу исследовать один «из существеннейших вопросов нашей подготовки к войне – вопрос об определении характера предстоящей нам войны и ее начального периода, в первую очередь, конечно, на европейском театре». Он подчеркивал, что исследование проблемы должно содействовать «становлению единства взглядов на основах марксистского учения»[83].18 февраля 1926 г. из ведения Штаба РККА была изъята мобилизационная работа, а 22 июля 1926 г. – Военно-топографический отдел. Должность начштаба окончательно сделалась почетно-бессмысленной.

Летом 1926 г. РВС СССР обсудил доклад Тухачевского «Об участии НКВМ (Народный комиссариат по военным и морским делам. – Ю. К.) в составлении Большой советской энциклопедии». Решили с целью разработки и составления Военного отдела Большой советской энциклопедии образовать комиссию под председательством наркома по военным и морским делам Ворошилова. Для первого издания энциклопедии Тухачевский написал статью «Война как проблема вооруженной борьбы», в которой изложил свои взгляды на характер будущей войны и способы ее ведения, а также на развитие советского военного искусства. 15 июня 1926 г. на заседании РВС СССР он выступил с докладом «О стрелковых войсках». Основные положения этого доклада легли в основу документа о реорганизации стрелковых частей и соединений.

Основой общей геостратегической концепции стала предложенная М. Н. Тухачевским и его сторонниками «стратегия организации». Она разрабатывалась на основе итогов Первой мировой войны с учетом достижений зарубежной (в частности, немецкой) военной мысли и переносила акцент в решении оборонных и геостратегических проблем на так называемую «маневренную» организацию использования военного потенциала страны. Обращалось внимание и на органическую связь геополитического положения СССР и военно-политических целей, этим положением обусловленных[84].

Учитывая сложность «внешних» обстоятельств, в которых оказался СССР, и его внутреннее слабое экономическое состояние, техническую отсталость, по мнению одного из видных военных теоретиков, преподавателя академии им. Фрунзе, а в дореволюционном прошлом – генштабиста А. А. Свечина, для РККА было необходимо придерживаться «оборонительной доктрины», отказавшись от «стратегии сокрушения», отдать предпочтение выработке навыков оборонительной боевой подготовки.

Исходя из материально-технических возможностей РККА в 20-е гг., Свечин видел преимущества СССР в его пространственно-климатических условиях, позволяющих «истощать» возможности противника, втягивая в глубь территории страны[85]. В этом Свечин категорически оспаривал позицию Тухачевского – поборника «стратегии сокрушения».

В 1927 г., как бы отвечая на сомнения своих оппонентов относительно способности СССР вести наступательную войну по причинам экономической слабости, М. Н. Тухачевский декларировал: «Развитие производительных сил нашего Союза далеко не достигает тех размеров, которые мы видим на Западе. Но зато мы имеем то преимущество, что вся крупная промышленность объединена в руках государства и направлена по общему плану развития социалистического хозяйства»[86].

В связи с возобладавшим в советском руководстве мнением о нарастающей «военной тревоге» на западных рубежах СССР по требованию правительства начальник Штаба РККА 26 декабря 1926 г. представил доклад «Оборона Союза Советских Социалистических республик». В нем дан анализ геостратегического и геополитического положения страны и армии и сделаны весьма жесткие выводы. Основные положения этого доклада сводились Тухачевским к следующему.

Наиболее вероятные противники на западной границе имеют крупные вооруженные силы, людские ресурсы, высокую пропускную способность железных дорог. Они могут рассчитывать на материальную помощь крупных капиталистических держав. Слабым местом блока является громадная протяженность его восточных границ и сравнительно небольшая глубина территории. В случае благоприятного для блока развития боевых действий в первый период войны его силы могут значительно возрасти, что в связи с «западноевропейским тылом» может создать для Советов непреодолимую опасность. В случае разгрома силами РККА в первый же период войны хотя бы одного из звеньев блока угроза поражения будет ослаблена. Войска РККА, уступая по численности неприятельским, все же могут рассчитывать на нанесение контрударов, однако скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит даже на первый период войны. Задачи обороны СССР РККА выполнит лишь при условии высокой мобилизационной готовности вооруженных сил, железнодорожного транспорта и промышленности. Тухачевский подытоживал: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы»[87].

Особенного напряжения военно-политическая ситуация достигла к сентябрю 1927 г. Командование Красной Армии решило провести «большие маневры» в районе Одессы, мобилизуя боевые соединения Украинского военного округа и Черноморского флота. Маневры продолжались достаточно долго: с 17 по 28 сентября. Главным руководителем маневров был Тухачевский, а в качестве начальника его штаба – шеф оперативного отдела генштаба В. К. Триандофиллов. На маневрах присутствовала вся военно-политическая элита страны. Одновременно проводились маневры в Ленинградском, Белорусском и Северо-Кавказском военных округах.

Итоги были далеки от оптимистических. Советское военное руководство вынуждено было признать:

1. Соединения и части Красной Армии обнаружили отсутствие умения у войск различных родов взаимодействовать друг с другом;

2. Командирам соединений и частей недоставало смелости, решимости и инициативы в бою.

20 декабря 1927 г. М. Н. Тухачевский направил на имя народного комиссара по военным и морским делам докладную записку «О радикальном перевооружении РККА». Важен сам факт появления этой записки. Заостряя внимание на тех или иных аспектах армейских и оборонных проблем, он косвенно обращал внимание именно на виновников неподготовленности Красной Армии к войне.

Численность Вооруженных сил и их техническое снабжение составляют основу боевой мощи страны, – определял исходные проблемы и концептуальные позиции своих предложений Тухачевский, – что должно соответствовать промышленным, транспортным и прочим экономическим возможностям государства. Автор докладной считал, что «наши ресурсы» позволяют: развить массовые размеры армии, увеличить ее подвижность, повысить ее наступательные возможности.

«…Наша армия в техническом оснащении в развитии отстает от европейских армий. Следует немедленно приступить к ее полному перевооружению, – писал начальник Штаба РККА наркому. – …Необходимо совершенно по-новому подойти к задаче развития и реконструкции РККА. Поправками и надбавками в тех или иных участках строительства армии ограничиваться невозможно. Необходимо подойти к структуре РККА реконструктивно, в полном соответствии с нашими хозяйственными успехами… Рост авиационных и танковых сил правильнее всего можно определить, если исходить из производственных возможностей, а не из увеличения существующих авиа– и бронесил РККА на столько-то и столько-то процентов»[88].

На заседаниях РВС СССР и в своих докладных на имя наркома Тухачевский предлагал провести реорганизацию Штаба РККА, которая фактически предусматривала превращение его в Генеральный штаб. Он считал, что Штаб РККА должен стать единым планирующим и организующим центром. Однако это предложение не было принято.

Утверждая, что «масштаб нашего военно-теоретического мышления ниже довоенного уровня», и опровергая заявления своих оппонентов, что, «…мол, Красной Армии и в будущих войнах придется воевать на пониженном техническо-экономическом базисе», он убеждал, что «такое представление идет вразрез с достижениями нашей промышленности сегодняшнего дня». По мнению Тухачевского, это «не отвечает и даже, тем более, противоречит пятилетнему плану развития нашего хозяйства и всей генеральной линии нашей партии»[89].

В докладе Тухачевского просматривалось и нечто концептуально новое – синтез идей «революции извне» и концепции «войны моторов»[90]. Эта концепция оперативно-тактических методов так называемой «глубокой операции», генетически выраставшей из боевого опыта и теоретических установок «последовательных операций» и «таранной стратегии» Тухачевского, была научно разработана В. К. Триандофилловым. Неудивительно, что критике со стороны А. А. Свечина и В. И. Меликова в 1929 г. подверглись взгляды не только Тухачевского, но и, как единомышленника последнего, такого же сторонника «стратегии сокрушения» Триандофиллова.

Акцентируя внимание на проблеме общего и технического обеспечения Красной Армии, а именно в этом виделась главная причина неготовности армии к войне, Тухачевский «задевал» репутацию А. И. Егорова и П. Е. Дыбенко. Егоров с мая 1926 г. по май 1927 г. являлся заместителем Председателя Военно-промышленного управления ВСНХ и членом коллегии ВСНХ. Он – представитель высшего командования и боевой генерал – должен был нести значительную долю ответственности за плачевное состояние дел в техническом обеспечении РККА. П. Е. Дыбенко с 25 мая 1925 г. по 16 ноября 1926 г. являлся начальником Артиллерийского управления РККА, а с ноября 1926 г. по октябрь 1928 г. занимал пост начальника Управления снабжения Красной Армии. Снабжение армии всем боевым снаряжением находилось в зоне его внимания. Тухачевский предлагал альтернативный правительственному оборонный план, смещавший военно-экономические приоритеты в оборонную сферу. И обозначил себя в качестве военно-политического «лидера» его реализации, что дополнительно обострило дискуссию на данную тему.

1 мая 1927 г. «Правда» поместила статью Свечина «Военное искусство в будущей войне», в которой автор, вновь касаясь «варшавской операции» Тухачевского и Красной Армии в 1920 г., оценил ее как «злоупотребление революционными лозунгами».

План Тухачевского не был принят. Весной 1928 г. Тухачевский подал в отставку. Его направили в Ленинград – командовать округом.

Находясь в Ленинградском военном округе, Тухачевский в ноябре 1929 г. поставил задачу по совершенствованию технической подготовки войск. «В будущей войне важное значение приобретет автомоторизация, – отмечал он. – Поэтому… мы приступаем к систематическому изучению бронетанкового вооружения и к тренировке в применении моторизованных частей. В результате к моменту практического разрешения вопросов моторизации Красной Армии командный состав будет знать тактику моторизованных частей и сможет овладеть искусством оперативного их использования»[91].

Тогда же, на заседании РВС СССР Тухачевский, поддержанный И. П. Уборевичем (в 1929 г. – начальником вооружений РККА и зампредом РВС), высказался за ускоренное развитие технических родов войск, которые должны были, по убеждению Тухачевского, играть главную роль в будущей войне. Этому со свойственной ему прямолинейностью воспротивился Буденный, колоритно заявивший: «Тухачевский хочет перевести конницу на пеший лад. Якир был у немцев, они ему мозги свернули, хочет пешком гнать конницу». Еще более определенно выразился Ворошилов: «Я против тех, кто полагает, что конница отжила свой век»[92]. Конфликт между «конниками» и «техниками» завершился, разумеется, не в пользу последних.

В январе 1930 г. развернулась дискуссия о новых формах оперативного искусства. Впервые в истории РККА Тухачевский провел в ЛВО тактическое учение с применением воздушного десанта (посадочным способом). В сентябре состоялись маневры, на которых была осуществлена комбинированная высадка и выброска воздушного десанта с тяжелым оружием и боевой техникой[93]. На подведении итогов командующий ЛВО Тухачевский говорил:

«Можно с удовлетворением отметить, что комбинированная высадка и выброска воздушного десанта удалась. Таким образом, заложен первый камень в строительство воздушно-десантных войск. За этим должно последовать формирование специальных воздушно-десантных соединений и создание авиации, способной осуществить десантирование в больших масштабах. Применение крупных авиамотодесантов открывает совершенно новые перспективы в области оперативного искусства и тактики. Высадка таких десантов во вражеском тылу позволит им совместно с наступающими с фронта танковыми и стрелковыми частями полностью окружить и уничтожить обороняющегося противника»[94].

В середине 1929 г. ЦК ВКП(б) принял Постановление «О состоянии обороны страны», в котором излагались требования коренной технической реконструкции армии, авиации и флота. Одновременно ставилась задача добиться в ближайшее время получения от промышленности новых опытных образцов, с тем чтобы после испытания в войсках осуществить серийное производство современной артиллерии, танков, бронемашин, самолетов и моторов для военной техники. Реввоенсовету и Народному комиссариату по военным и морским делам было предложено разработать первый пятилетний план военного строительства.

Переписка Сталина, Ворошилова и Тухачевского по этому вопросу хранится в Российском Государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Тухачевский 11 января 1930 г. направил Ворошилову докладную записку, в которой на основе предшествующей докладной записки от 20 декабря 1927 г. изложил развернутую программу и план модернизации РККА с учетом геостратегических целей и геополитического положения СССР. Тухачевский, в частности, намечал концепции оперативно-стратегического характера, в которых ясно просматривались новые аспекты будущей «войны моторов». Он считал необходимым к концу пятилетки довести состав Красной Армии до 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии большой мощности и минометов, а также обеспечить войска к указанному времени 40 тыс. самолетов и 50 тыс. танков[95].

«Количественный и качественный рост различных родов войск вызовет новые пропорции, – писал он, – новые структурные изменения… Реконструированная армия вызовет и новые формы оперативного искусства». В записке отмечалось, что увеличение количества танков и авиации позволяет “завязать генеральное сражение одновременным ударом 150 стрелковых дивизий на фронте в 450 км и в глубину на 100–200 км, что может повлечь полное уничтожение армии противника. Это углубленное сражение может быть достигнуто высадкой массовых десантов в тыловой полосе противника, путем применения танководесантных прорывных отрядов и авиадесантов”»[96].

Ворошилов немедленно переслал записку Сталину, снабдив ее комментарием:

«Тов. Сталину

Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского и справку Штаба по этому поводу. Тухачевский хочет быть оригинальным и… “радикальным”. Плохо, что в К. А. есть порода людей, которые этот “радикализм” принимают за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать мне твое мнение.

С приветом – Ворошилов»[97].

В своем ответе Сталин однозначно встал на сторону Ворошилова. Письмо Сталина по поводу предложений Тухачевского было оглашено на расширенном пленуме РВС СССР 13 апреля 1930 г. Характерен и стиль общения Сталина и Ворошилова – «на ты».

«Совершенно секретно

Тов. Ворошилову

Получил оба документа и объяснительную записку Тух-го, и “соображения” Штаба. Ты знаешь, что я очень уважаю т. Тух-го, как необычайно способного товарища. Но я не ожидал, что марксист, который не должен отрываться от почвы, может отстаивать такой, оторванный от почвы, фантастический “план”. В его “плане” нет главного, то есть учета реальных возможностей, хозяйственного, финансового, культурного порядка. Этот “план” нарушает в корне всякую мыслимую и допустимую пропорцию между армией, как частью страны, и страной, как целым, с ее лимитами хозяйственного и культурного порядка…»[98]

Сталин недоумевал, как мог возникнуть такой план в голове марксиста, прошедшего школу Гражданской войны, и резюмировал: «план» Тухачевского – результат модного увлечения «левой» фразой, увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. «Осуществить» такой «план», – считал генсек ВКП(б), – наверняка загубить и хозяйство страны, и армию: это было бы хуже всякой контрреволюции. Отрадно, что Штаб РККА, при всей опасности искушения, ясно и определенно отмежевался от этого плана[99].

Тухачевский утверждал, что имел в виду отмобилизованную для ведения войны армию с учетом потерь и потенциальных резервов мобилизационных возможностей военной и гражданской промышленности. «По моим расчетам, – пояснял командующий ЛВО, – для организации нового типа глубокого сражения необходимо по мобилизации развернуть 8-12 тыс. танков, о чем я заявлял на РВС, еще не зная Вашего письма… Необходимо иметь в виду, что в танковом вопросе у нас до сего времени подходят очень консервативно к конструкции танка, требуя, чтобы все танки были специально военного образца… Танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности и большего габарита… А это значит, что такой танк может являться бронированным трактором»[100].

Этот сюжет является яркой характеристикой нарастающих противоречий внутри РККА по проблеме трансформации военной доктрины: в принципиальных вопросах развития военно-промышленного комплекса и технической модернизации Вооруженных сил. Однако даже после столь однозначно негативной реакции генсека командующий ЛВО продолжал настаивать на своем. И обратился лично к главе государства. Его докладная дает возможность увидеть не только практическую «погруженность» автора письма в данную тему но и тот факт, что Сталин в то время глубоко вникал в ситуацию в военной сфере, в частности в новые проблемы вооружения. Об этом говорит подробность, с которой Тухачевский описывает сугубо инженерно-технические аспекты.

«30 декабря 1930 г. Ленинград. Сов. секретно

Уважаемый товарищ Сталин!

В разговоре со мной во время 16-го партсъезда по поводу доклада Штаба РККА, беспринципно исказившего и подставившего ложные цифры в мою записку о реконструкции РККА, Вы обещали просмотреть материалы, представленные мною Вам при письме, и дать ответ.

Учитывая Вашу занятость, я думаю, что Вы физически не будете в состоянии ни просмотреть мои материалы, ни сличить их с докладом Штаба РККА. В связи с этим у меня к Вам очень большая просьба: поручить просмотреть материалы и разобраться в них ЦК или товарищам по Вашему усмотрению.

Я не стал бы обращаться к Вам с такой просьбой после того, как вопрос о гражданской авиации Вы разрешили в масштабе большем, чем я на то даже рассчитывал, а также после того как Вы пересмотрели число дивизий военного времени в сторону значительного его увеличения. Но я все же решил обратиться, так как формулировки Вашего письма, оглашенного тов. Ворошиловым на расширенном заседании РВС СССР и основанного, как Вы мне сказали, на докладе Штаба РККА, совершенно исключают для меня возможность вынесения на широкое обсуждение ряда вопросов, касающихся проблем развития нашей обороноспособности»[101].

В подтверждение последнего тезиса командующий ЛВО напоминал, что исключен как руководитель по стратегии из Военной академии РККА, где вел этот предмет в течение шести лет. И тем не менее, «столь же решительно, как и раньше» Тухачевский, осознававший «ложность своего положения», в письме Сталину утверждал, что Штаб РККА исказил предложения его записки и подменил целый ряд цифр, чем представил их в «фантастической абсурдной» форме. Командующий ЛВО в дополнение к записке отправил Сталину документы, подтверждающие эти искажения. В дополнение к ранее посланным материалам, Тухачевский доложил о последних наработанных данных по вопросу о массовом танкостроении.

В первом письме к Сталину он писал о том, что «при наличии массы танков встает вопрос о разделении их по типам между различными эшелонами во время атаки, в то время как в первом эшелоне требуются первоклассные танки, способные подавить противотанковые пушки, в последующих эшелонах допустимы танки второсортные, но способные подавлять пехоту и пулеметы противника»[102].

Тухачевский писал вождю с максимальной подробностью, с детальным погружением в специфические промышленно-производственные и сугубо военно-технические детали – это был единственный шанс обойти Ворошилова, не способного к подобному анализу, о чем знал и Сталин. «Устоявшаяся на опыте империалистической войны консервативная мысль представляет себе развитие танков в тех сравнительно небольших массах, в каких их видели в 1918 г. Такое представление явно неправильно. Уже к 1919 г. Антанта готовила 10 тыс. танков, и это почти на пороге рождения танка. Представление будущей роли танков в масштабе 1918 г. порождает стремление соединить в одном танке все, какие только можно вообразить, качества. Таким образом, танк становится сложным, дорогим и неприменимым в хозяйстве страны. И наоборот, ни трактор, ни автомобиль не могут быть непосредственно использованы как основа такого танка. Совершенно иначе обстоит дело, если строить танк на основе трактора и автомобиля, производящихся в массах промышленностью. В этом случае численность танков вырастет колоссально…»[103] Тухачевский фактически предлагал поставить мирную промышленность на военные рельсы. Командуя Ленинградским ВО, он искал пути усиления военно-промышленного комплекса. Исследуя деятельность крупнейших ленинградских предприятий, он считал не только возможным, но и необходимым за счет продукции, нужной советскому сельскому хозяйству, наладить выпуск военной техники новейших образцов.

«… Красный пути ловец с марта 1931 г. будет выпускать новый тип трактора в полтора раза более сильный. Нынешняя модель слишком слаба. Новый трактор даст отличный легкий танк. Модель Сталинградского завода и Катерпиллер также приспособляются под танк. В общем вопрос применения трактора и автомобиля для танка надо считать решенным и в наших условиях. Второе условие массового производства танков – штамповка броневых корпусов – точно так же уже разрешено. Очень характерно, что все известные нам образцы штампованных корпусов совпадают с фабричными марками автомобилей и тракторов, причем наиболее интересующих нас образцов мы несомненно еще не знаем. Чтобы выяснить условия штампования и сварки танковой брони, командующий ЛВО познакомился со штамповкой больших котлов в Ленинграде на заводе им. Ленина и на заводе Вашего имени. Выяснилась полная возможность штампования брони для танков… Итак, резюмировал Тухачевский, “мы обладаем” всеми условиями, необходимыми для массового производства танков. “Докладная записка штаба РККА не только потому возмутительна, что рядом подложных цифр ввела Вас и тов. Ворошилова в заблуждение, но больше всего вредна тем, что является выражением закостенелого консерватизма, враждебного прогрессивному разрешению новых военных задач, вытекающих из успехов индустриализации страны и социалистического строительства. Во всей своей организационной деятельности Штаб РККА в лучшем случае поднимается до давно устаревшего уровня 1918 г., но зато решительно отстает от общих темпов нашего развития”»[104].

Сталин отреагировал на записку только в 1932 г. – личным письмом. Но решение о «нужности» Тухачевского в Москве принял раньше: в 1931 г. его вернули в столицу повысив в должности. Он стал заместителем наркома обороны и начальником вооружений. Вот текст письма Сталина.

«Особо секретно. Личный архив Сталина

Т. Тухачевскому. Копия Ворошилову

Приложенное письмо на имя т. Ворошилова написано мной в марте 1930 г. Оно имеет в виду два документа а) вашу “записку” о развертывании нашей армии с доведением количества дивизий до 246 или 248 (не помню точно); б) “соображения” нашего штаба с выводом о том, что Ваша “записка” требует по сути дела доведения численности армии до 11 миллионов душ, что “записка” ввиду этого нереальна, фантастична, непосильна для нашей страны.

В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я присоединился в основном к выводам нашего штаба и высказался о вашей “записке” резко отрицательно, признав ее плодом “канцелярского максимализма”, результатом “игры в цифры” и т. д. Так было дело два года назад. Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма – не совсем правильны… Мне кажется, что мое письмо не было бы столь резким по тону и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении Вас, если бы я перенес тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была еще достаточно ясна для меня. Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты моего письма с некоторым опозданием.

7.5.32. С ком. прив. Сталин»[105].

Внешнеполитическое положение СССР к лету 1930 г. трактовалось военно-партийным руководством как крайне неустойчивое. Особое беспокойство вызывала западная граница, подогревая и без того набиравшую «градус» шпиономанию. К. Е. Ворошилов отмечал, что «острейший политический кризис в Румынии и Польше и общая неустойчивость политического положения внутри капиталистических стран вообще создает благоприятную обстановку для военных авантюр»[106]. 2 июня 1930 г. на должность заместителей Председателя РВС СССР и наркомвоенмора вместо отставленного И. С. Уншлихта были назначены И. П. Уборевич (начальник вооружений РККА) и Я. Б. Гамарник (начальник политического управления РККА), в состав РВС СССР был введен командующий УВО И. Э. Якир. Все они тогда пользовались полнейшим доверием И. В. Сталина.

К XV съезду ВКП(б) Генштаб представил 5-летний план технического развития вооруженных сил, где предлагалось координировать их строительство и военные заказы с перспективами развития отраслей экономики. Он включал выполнение всех мероприятий по техническому оснащению Красной Армии, насыщению ее недостающими техническими средствами, накоплению мобзапасов, обеспечивающих развитие вооруженных сил.

В январе 1931 г. Реввоенсовет обсудил ход выполнения плана перевооружения РККА. Были отмечены серьезные недостатки как по техническим параметрам его реализации, так и в обучении личного состава по освоению опытных образцов. В системе Наркомата по военным и морским делам было создано Управление моторизации и механизации РККА, перед которым была поставлена задача организовать в военных округах отделы мотомеханизированных войск.

В середине 1931 г. ЦК ВКП(б) принял новое Постановление «О командном и политическом составе РККА», в котором были сформулированы новые, современные требования к подготовке военных кадров. Особое внимание в нем уделялось увеличению числа инженерно-технических кадров старшего и высшего звена и введение, наряду с тактической и огневой, технической подготовки для командиров младшего и среднего звена.

Для каждого рода войск вводилась обязательная программа технического минимума знаний. Для расширения подготовки старшего начсостава на базе факультетов Военно-технической академии им. Дзержинского создавалось пять академий: Военная академия механизации и моторизации (впоследствии – бронетанковых войск); Артиллерийская, Военно-химическая; Военно-электротехническая и Военно-инженерная академии. Заново была создана Военно-транспортная академия и расширен прием в Военную академию им. Фрунзе, Военно-морскую академию и Военно-воздушную академию им. Жуковского. Количество высших военных учебных заведений было увеличено в полтора раза, а общее количество их слушателей выросло с 2 тыс. до 16,5 тыс. человек[107].

Очевидно необходимой стала коренная перестройка управления процессом производства, механизмом внедрения новых технологий, оснащением предприятий оборонной промышленности новым оборудованием, практическим его освоением. Требовалось изменить и всю систему разработки, создания, внедрения в поточное производство новых образцов боевой техники и вооружения, соответствующих мировым стандартам.

Учитывая важную роль наукоемкости военного производства, правительство страны приняло решение создать в Ленинграде своеобразное ядро военной экономики. Циркуляром ВСНХ СССР № 4940 от 28 января 1930 г., подписанным В. В. Куйбышевым, определялось:

«В связи с развертыванием оборонных работ в промышленности Президиум ВСНХ считает необходимым уделить особое внимание делу проектирования военных производств. С этой целью необходимо создать специальный институт ГИПРОМЕЗ с центром в Ленинграде, который должен будет сконцентрировать всю работу по проектированию металлических военных производств и одновременно являться организационно-техническим центром в разработке чрезвычайно актуальных проблем использования для мирных целей основного капитала военных производств»[108].

Ленинград определялся в качестве крупнейшего в стране центра военной науки, специализирующегося на разработке оружия, военной техники, оборонной продукции и военно-промышленной стратегии в целом.

В начале 30-х гг. в городе начала создаваться широкая сеть втузов и НИИ, работающих в основном на оборону. В 1933 г. в системе учреждений города, подчиненных Народному комиссариату тяжелой промышленности, работали 29 научно-исследовательских институтов с 2891 научным сотрудником и бюджетом в 85 млн руб. О масштабах научных исследований по оборонной тематике свидетельствует в какой-то мере межотраслевое совещание, проведенное 27 ноября 1933 г. на базе Ленинградского артиллерийского НИИ. В этом совещании приняли участие 27 научных учреждений и организаций города, работающих над созданием артиллерийских систем и боеприпасов. Среди них были представлены такие крупные научные учреждения Ленинграда, как НИИ легких металлов, Государственный оптический институт, Ленинградский институт аэрофотосъемки, Государственный институт прикладной химии, Металлургический институт, Государственный физико-технический институт, Сейсмологический институт[109], Пулковская обсерватория[110] и другие.

§ 3. «Рапалльский альянс»: авиастроение, боеприпасы, отравляющие вещества

Существование немецкого Генштаба в том виде, в котором он был до Первой мировой войны, было запрещено Версальскими соглашениями, как и производство средств вооружения и развитие военной промышленности. Однако немецкий Генштаб был ликвидирован только формально, фактически все его службы были сохранены и проводили свою работу тайно от союзников.

Основными задачами, которые стояли тогда перед германским Генштабом, были:

1. Сохранить оставшиеся и подготовить новые военные кадры.

2. Сохранить хорошо развитую военную промышленность Германии и основные кадры ее работников.

3. Разработать и освоить новые виды вооружения.

Решать эти задачи в Германии было невозможно по причине строгого контроля со стороны союзников. Представители Генштаба вели переговоры в Испании, Венгрии, Финляндии и СССР. В результате переговоров было намечено: в Испании и Финляндии – строительство подводных лодок, в Венгрии – развитие химической промышленности, в СССР – производство авиации и артиллерийского вооружения. С этой же целью были установлены деловые отношения со шведской фирмой «Буффорс», производившей орудия и автоматическое оружие, с швейцарской фирмой «Эрликон», производившей автоматическое оружие, и голландской самолетостроительной фирмой «Фоккер»[111].

Контакты между военным руководством Советского Союза и Германии, имевшие довольно живой, регулярный характер, планировались и осуществлялись – как правило, минуя МИД в Берлине и уж тем более германское посольство в Москве, – через «Зондергруппу Р» («Вогру») военного министерства Германии.

Переходу Советской России к НЭПу, провозглашенному на X съезде РКП(б) в марте 1921 г., хронологически предшествовало Постановление СНК СССР от И ноября 1920 г., разрешавшее создание на советской территории иностранных концессий. Оно явилось своего рода сигналом к действию для иностранных предпринимателей, с энтузиазмом взявшихся за дело. Многих из них в конечном итоге ожидало разочарование, но появление смешанных фирм объективно помогало экономическому развитию страны.

В то же время они создавали весьма благоприятный фон для советско-германских военно-промышленных предприятий, открывавшихся параллельно с ними и маскировавшихся по взаимной договоренности под концессии. Финансирование и координация их деятельности с немецкой стороны осуществлялись созданным 9 августа 1923 г. военным министерством Германии «Обществом содействия промышленным предприятиям» (ГЕФУ – транслитерация с немецкого: GEFU – «Gesellschaft zur Forderung gewerblicher Unternehmungen») с местоположением в Берлине и Москве. Оно было обеспечено необходимым производственным капиталом (75 млн марок золотом). Руководство ГЕФУ было возложено на представителя «Вогру» капитана Ф. Чунке (председатель правления) и Т. Эккарта, а также подполковника В. Менцеля (председатель наблюдательного совета).

Что касается советской стороны, то сначала военные контакты шли в основном через единственного тогда заместителя Троцкого по РВС – E. М. Склянского, затем (примерно с конца 1922 г.) через А. П. Розенгольца, члена РВС СССР, Главначвоздухфлота СССР и зятя Троцкого. Он являлся одновременно Председателем Совета СССР по гражданской авиации и членом коллегии Главконцесскома. С конца 1923 г. по 1930 г. за все вопросы военного сотрудничества и связь с представителями рейхсвера стал отвечать заместитель Председателя РВС СССР И. С. Уншлихт, позднее – Я. К. Берзин, начальник Разведупра РККА. Еще в августе 1925 г. Фрунзе принял решение об объединении всех сношений с немцами в руках Разведупра.

Советское военно-политическое руководство было заинтересовано в детальном знании ситуации в германской армии. Партнерство должно было иметь четкую социально-идеологическую и материальную подоснову. Положение немецкой армии, ее авторитет в обществе (в разных ее слоях – от рабочих до крупных предпринимателей), перспективы возрождения Германской империи – все эти вопросы закономерно зондировались советской стороной. Потому совершенно логичным и необходимым являлось задание, которое получали руководители групп краскомов, направлявшихся на стажировки или учения в Берлин. В этом отношении образцовым является цитируемый ниже документ – доклад заместителя начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения рейхсвера во время осенних маневров 1925 г.

«В общем положение германской армии чрезвычайно тяжелое в силу ограничений Версальского мира. Это положение отягощается упадком духа германского офицерства и падением интереса в его среде к военному делу. Отдельные роды войск германской армии стоят на достаточной высоте, но редко превышают средний уровень. Только в деле дисциплины, твердости и настойчивости, в стремлении к наступательности и четкости немцы имеют безусловно большое превосходство и над Красной Армией и, вероятно, над прочими»[112].

Отчет о поездке в Германию командира и военного комиссара 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского от 5 октября 1928 г. (то есть три года спустя) также изобилует обобщениями на «заданную тему», причем в сравнении с уже ранее полученной советским генштабом информацией.

«Армия привлекает добровольцев как обеспеченностью самой службы (на 30.08 в Германии было 648 600 безработных), так, главное, возможностью получить школу и занять крепкое место в обществе (быть служащим, торговцем, офицером).

Большой выбор (из 10 – одного) дает возможность командованию укомплектовать Рейхсвер специально желательным и военногодным людским материалом. Прием коммунистов запрещен специальным циркуляром. Социал-демократы принимаются, причем, по словам офицера-переводчика, пацифистские убеждения их быстро выветриваются»[113].

Тодорский, основываясь на беседах с офицерами рейхсвера, предпринимал попытку классифицировать по социальному составу возникшие в послевоенной Германии политические партии. Суть его анализа вкратце такова.

«Националисты. Входят: помещики, крупные немецкие капиталисты, бывшие офицеры, крупные чиновники, зажиточные крестьяне… Национал-социалисты, или фашисты. Главным образом, молодежь. Есть ориентация на запад, есть и на восток. К рейхсверу относятся хорошо. Социал-демократы. Партия утомленного народа. Входят рабочие, мелкий буржуа, учителя. Ориентация на запад, против востока»[114].

Количество предложений, которые были сделаны советской стороне при посредничестве «Зондергруппы Р» и лично германского канцлера, в конечном итоге резко сократилось. Произошло это по ряду причин. Во-первых, отсутствие материальной базы и средств у советской стороны для скорого налаживания технологического процесса. Во-вторых, отсутствие у военного министерства Германии партнера – организации для финансирования дорогостоящих проектов. Утверждение госбюджета, а таким образом и военного бюджета, проходило через обсуждение в немецком парламенте. Потому легальное выделение государственных ассигнований на нужды военного министерства с учетом ограничительных статей Версальского договора было невозможным.

Те немногие проекты, которые в результате переговоров получили реальные очертания в виде оформленных договоров, представляли собой ключевые, наиболее перспективные направления в развитии военной техники – производство самолетов, отравляющих веществ, боеприпасов для артиллерии.

Ими стали: авиационный завод в Филях (с участием «Юнкерса»), химзавод «Берсоль» под Самарой по производству отравляющих веществ (с участием «Штольценберга»), производство с помощью «Круппа» боеприпасов для артиллерии на различных советских заводах (Златоуст, Тула, Петроград, Петрокрепость) «при немецком техническом содействии»[115].

26 ноября 1922 г. в Москве между правительством РСФСР и фирмой «Юнкере» (Дессау) были заключены три концессионных договора: о производстве металлических самолетов и моторов; об организации транзитного воздушного сообщения Швеция – Персия; об аэросъемке в РСФСР[116]. Все они были подписаны от советской стороны Председателем ВСНХ П. А. Богдановым и заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым, а от «Юнкерса» – директором фирмы «Юнкере» в Дессау Г. Заксенбергом.

В соответствии с основным Концессионным договором № 1, заключенным сроком на 30 лет, «Юнкере» получил право учредить Общество для производства самолетов и моторов. Для этих целей ему передавались в арендное пользование «Русско-Балтийский завод» в Филях под Москвой и «Русско-Балтийский авиационный завод» в Петрограде. Серийный выпуск самолетов должен был начаться не позднее 1 октября 1923 г., а серийный выпуск моторов – через год после подтверждения договора. К 29 января 1924 г. концессионер обязался выпустить 75 самолетов и 112 моторов, а к 29 января 1925 г. уже выйти на проектную мощность (производство 300 самолетов и 450 моторов в год). Советская сторона обязалась закупать ежегодно по 60 самолетов. Договором предусматривалось, что «первоначально концессионер принимает и оборудует завод в Москве» (Фили)[117]. О втором заводе говорилось, что он предназначался «для производства только гидросамолетов».

Переговорный процесс «Юнкерса», «Зондергруппы Р» и РВС друг с другом вплоть до заключения договора 26 ноября 1922 г. свидетельствует о том, что стороны видели в нем в первую очередь политическую сделку. Нидермайер, Чунке, Фишер («Зондергруппа Р») считали, что этот договор для Германии имеет чисто военнополитический характер, экономическая сторона дела их абсолютно не интересовала[118]. (Это обстоятельство – одна из важнейших причин экономической неэффективности части советско-германских военно-промышленных проектов.)

Сначала на первом плане стояли советско-польские противоречия. «Юнкере» даже дал согласие в конце 1921 г. помочь интенсифицировать имевшееся в РСФСР производство деревянных самолетов. Однако к началу лета 1922 г. напряжение в советско-польских отношениях спало, и стороны отказались от этого намерения, поставив целью сотрудничества производство цельнометаллических самолетов.

ОГПУ в июле 1925 г. так определяла цель концессии для немецкой стороны: «Организация германской военной промышленности в СССР с целью сокрытия военного имущества от Антанты, особенно Франции, и создания у нас военной базы для Германии»[119]. Первоначальной задачей «Юнкерса» стало обучение персонала Филевского завода и запуск производства цельнометаллических самолетов. С этим фирма справилась.

После франко-бельгийской оккупации Рурской области в Германии для поддержания «пассивного сопротивления» был создан так называемый «Рурский фонд», и с этой же целью «Вогру» на средства фонда закупила у голландской фирмы «Фоккер» 100 самолетов, что явилось неприятной неожиданностью для «Юнкерса». В Москве сомневались в качестве производимых «Юнкерсом» самолетов, что привело к тому, что советская сторона стала затягивать оформление заказов на производившиеся в Филях самолеты, а 20 декабря 1923 г. заключила с фирмой «Фоккер» договор на поставку 200 самолетов. «Юнкере» не стал выводить завод в Филях на запланированную мощность.

5 ноября 1923 г. военное министерство Германии заказало у фирмы 100 самолетов, но весной 1924 г. этот заказ был наполовину сокращен. «Юнкере», терпя убытки, в апреле 1924 г. обратился за помощью в МИД Германии.

В конечном итоге 5 мая 1924 г. был заключен еще один договор между «Юнкерсом» и «Зондергруппой Р», по которому фирма получила 8 млн марок. Однако это не решало ни финансовых проблем фирмы, требовавшей 20 млн марок золотом, ни тем более вопроса о сбыте готовых самолетов.

В момент предоставления «Юнкерсу» концессии продукция его завода в СССР была конкурентоспособной на мировом рынке. (При этом производственные расходы, и особенно заработная плата, были почти вдвое ниже, чем в западных странах.) Заказ на поставку 100 самолетов был заключен по твердым ценам, однако введение НЭПа в СССР и инфляция в обеих странах свели на нет всю калькуляцию, и расходы более чем вдвое превысили установленные цены.

«Юнкерсу» в довольно короткий срок удалось перенести в Россию по существу современный по тем меркам авиазавод. Он, хотя и с некоторыми задержками, был «более чем на 95 % готов оборудованием для выполнения производственной программы – 25 самолетов в месяц»[120].

Металлические самолеты «Юнкерса» были вполне надежными и могли использоваться и в военных, а главное – в мирных целях. Что касается гидросамолетов, то машины «Ю-21» являлись наилучшими из имевшихся на вооружении ВВС. Самыми большими в мире, строившими металлические самолеты, являлись в указанный период завод «Юнкере» в Дессау и его филиал в Филях, по своим размерам почти не уступавший основному.

Тем не менее, обе стороны были не вполне довольны ходом сотрудничества. «Юнкере» признавал, что он недооценил «трудности пересаждения завода и организации русского производства», назначив слишком короткие сроки поставки, и согласился с упреками в отношении технических данных производившихся в Филях самолетов.

Завод, где работало свыше 1300 человек квалифицированного персонала и в который были вложены миллионные суммы, должен был быть обеспечен заказами, поскольку иначе росли бы накладные расходы. Однако в течение всего 1924 г. даже обязательный заказ на 60 самолетов «Юнкерсу» не давался, поскольку советская сторона настаивала на таких ценах на эти самолеты, которые можно было бы признать обоснованными лишь при полной загрузке завода.

Ввиду такого положения и отсутствия у концессионера по договору права обращаться в третейский суд, «Юнкерсу» оставалось либо «ходатайствовать» перед советской стороной об изменении концессионного договора в связи с изменением основных экономических условий, уповая на ее милость, либо рвать договор со всеми вытекающими из этого последствиями. К тому времени в Филях уже началось свертывание деятельности завода и увольнение советского персонала, насчитывавшего 1150 человек.

Что касается вывода завода на производственную мощность, то, как отмечало советское Управление военно-воздушными силами (УВВС), этот пункт концессионер не выполнил. Так, по договору «Юнкере» обещал выпустить к 29 января 1924 г. 75 самолетов и 112 моторов, а фактически выпустил только 12 самолетов и ни одного мотора. К 29 января 1925 г. «Юнкере» должен был выпустить 300 самолетов и 450 моторов, а изготовил лишь 75 самолетов и ни одного мотора[121].

2 июня 1925 г. РВС под председательством Фрунзе постановил произвести пересмотр договора с акционерным обществом «Юнкере» в сторону предоставления льгот концессионеру на условиях организации (помимо самолетостроения) моторостроения и постановки соответствующей конструкторской работы, а также предоставления советским инженерам возможности знакомиться с аналогичной деятельностью «Юнкерса» как в СССР, так и в Германии. В случае несогласия с предложениями РВС постановил «поднять вопрос о расторжении договора с Концессионером». Осенью фирме был сделан заказ на 15 самолетов типа «К-30».

Чтобы избежать полного банкротства, «Юнкере» в октябре 1925 г. обратился к немецкому правительству, которое, чтобы не навредить своей новой внешней политике, пошло на санацию фирмы. «Санационные меры» привели к тому, что уже к лету 1926 г. профессор X. Юнкере был вынужден распродать 80 % акций фирмы, причем 60 % завода в Филях перешли к «Зондергруппе Р».

Созидательная деятельность «Юнкерса» в СССР на этом закончилась. Всего при его участии в Филях к концу 1925 г. было изготовлено 170 самолетов, 120 из них приобрела советская сторона. Если учесть, что в 1924–1925 хозяйственном году в СССР было изготовлено всего 264 самолета[122], то следует признать появлявшиеся в советской прессе того периода утверждения о том, что авиационный завод в Филях являлся флагманом советского самолетостроения, недалекими от истины.

После парафирования в июле 1923 г. договора о реконструкции военных заводов и поставках артиллерийских снарядов рейхсверу фирма «Крупп» помогла советской стороне наладить производство боеприпасов (гранат и снарядов).

Заказ выполнялся Главвоенпромом на заводах: «а) Тульском патронном (гильзы), б) Златоустовском сталелитейном (стаканы), в) Казанском пороховом (порох), г) Ленинградском трубочном им. т. Калинина (трубки), д) Богородском взрывном заводе (снаряжение стаканов), е) Охтинском пороховом (сборка трубки и ее снаряжение)». По договору ГЕФУ передало 600 тыс. американских долларов на налаживание производства и 2 млн долларов – как аванс под заказ[123].

Во время визита германской военной делегации во главе с подполковником Менцелем в Москву 14 мая 1923 г. был подготовлен договор о строительстве химзавода по производству отравляющих веществ. На его создание немецкая сторона выделила 35 млн марок[124].

В июле 1923 г. в Берлине было подписано предварительное соглашение. 30 сентября 1923 г. ГЕФУ и его советский партнер «Метахим» заключили между собой договор (сроком действия 20 лет) по организации смешанного акционерного общества «Берсоль» для его реализации.

По нему советская сторона в лице «Метахима» обязалась предоставить «химический завод бывш. Ушакова» в Иващенково под Самарой (ст. Иващенково Самаро-Златоустовской ж. д.)[125]. Согласно этому документу немецкая сторона (ГЕФУ и фирма «Штольценберг») обязывалась «поставить производство», с тем чтобы к 15 мая 1924 г. был полностью налажен выпуск серной кислоты, каустической соды, хлорной извести, суперфосфата и жидкого хлора, а иприта, фосгена и бертолетовой соли – к 1 июля 1924 г.

Годовая производительность «Берсоли» планировалась следующей: бертолетовой соли – 26 тыс. пудов, хлорной извести – 75, каустической соды – 165, олеума (концентрированная серная кислота) – 250, суперфосфата – 400, фосгена – 60 и иприта – 75 тыс. пудов. Наливные станции «Берсоли» должны были ежегодно «снаряжать» по 500 тыс. снарядов иприта и фосгена. Причем производство химических снарядов было основной целью, а производство мирной химической продукции – «попутно, главным образом, в целях конспирации»[126].

В октябре 1923 г. соответствующий договор между собой подписали «Штольценберг» и ГЕФУ. Военное министерство Германии вложило в создававшиеся два завода (Грефенхайникен и Иващенково) в общей сложности 24 млн золотых марок, причем больше половины было инвестировано в химзавод в Иващенково.

К концу 1925 г. было налажено производство лишь серной кислоты. Представители «Метахима» неоднократно указывали руководству рейхсвера и «Зондергруппы Р» на слабую подготовку немецких специалистов и на то, что «Штольценбергом» не выдерживаются сроки.

Пустить завод на проектную мощность в срок X. Штольценберг не смог. Причин этому было много. Это и непредвиденные задержки в поставках из Германии в Россию, и различные проблемы технического характера (в частности, доводка оборудования в процессе его монтажа).

В мае 1925 г. в Берлине комиссия РВС СССР поставила перед ГЕФУ вопрос о сроках окончания работ по строительству заводов и устранения всех сомнений по поводу их мощностей «путем осмотра аналогичной установки в Гамбурге», где размещалось основное предприятие «Штольценберга». Но туда комиссия, несмотря на обещания фирмы, так и не попала. «Метахим» «неофициально» добыл сведения, убедившие его в банкротстве специалистов «Штольценберга»[127].

Параллельно шел поиск подходящих организаций для налаживания производства средств защиты от отравляющих веществ (OB). Так, 2 апреля 1925 г. советский военный агент Я. М. Фишман посетил фирму «Ауэр» в Берлине, производившую противогазы. «Ауэр» снабжал рейхсвер противогазами образца 1918 г. Ожидалось, что, несмотря на положения Версальского договора, запрещавшие в числе прочего военную работу с OB и средствами защиты от них, «Ауэр» в конце 1925 г. приступит к снабжению рейхсвера противогазами новой модели[128].

Была достигнута предварительная договоренность о немецкой помощи в организации в СССР производства противогазов (с «Ауэром»), пулеметов «Дрейзе», военной оптики (артиллерийские и авиационные приборы с помощью «Цейсса»).

Однако в условиях начинавшегося отхода от НЭПа и укрепления линии на окончательную ликвидацию частной собственности на средства производства началось вытеснение из СССР иностранных партнеров-концессионеров и иных инвесторов. Это происходило как путем искусственного создания им различных сложностей, включая открытые провокации ОГПУ, судебное преследование иностранных специалистов – в ходе поиска «внутреннего и внешнего врага», так и путем организации забастовок советского персонала с требованиями о резком – двух-, трехкратном и более – повышении заработной платы. В итоге концессионные договоры, заключавшиеся, как правило, на длительный – 20-30-летний и более срок, расторгались, ввезенное оборудование «выкупалось» по относительно низким ценам советской стороной.

Весьма симптоматична в связи с этим служебная переписка ОГПУ.

Уже в 1924 г. появилось специальное циркулярное письмо за подписью начальника КРО ОГПУ A. X. Артузова «По германской разведке». В нем указывалось, что в СССР отмечается большой наплыв немецких коммерсантов, промышленников, разного рода дельцов, создающих предприятия, под прикрытием которых ведется разведывательная деятельность. «Нами установлено, что личный состав этих предприятий подбирается в большинстве своем из бывших офицеров германской армии и, отчасти, из офицеров бывшего германского Генерального штаба… Во главе этих предприятий очень часто мы видим лиц, живших ранее в России, которые до и во время революции привлекались к ответственности по подозрению в шпионаже»[129].

12 мая 1926 г. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по спецзаказам (Уншлихт, Чичерин, Ягода, Аванесов, Шкловский, Мрачковский, Гальперин, Гайлис) приняла решение проект «Ауэра» по производству боевых противогазов отвергнуть как не отвечающий условиям предварительного договора. Тогда же Комиссия постановила ввиду невыполнения немецкой стороной своих договорных обязательств по учредительному договору, а также несмотря на предоставленную ей отсрочку до 1 мая 1926 г.: «провести в жизнь» принятое этой же Комиссией решение от 9 января 1926 г. о расторжении договора со Штольценбергом. Было также решено, не дожидаясь пуска «Берсоли», самостоятельно, без помощи немцев начать строить другой завод.

«Учитывая колоссальное значение OB в будущей войне», Уншлихт предложил объединить все заводы – производители OB и противогазов в самостоятельный «военно-химический трест» с выделением их из ВОХИМ-треста. Тем самым все те немногие специалисты по OB были бы сосредоточены в одном месте.

4 февраля 1927 г. Уншлихт доложил Сталину, что немцы («Штольценберг») решили оставить советской стороне всю матчасть и финансовые взносы без всякого встречного счета и отказываются от всех прав по учредительному договору как совладельцы «Берсоли».

Возникшие трения ГЕФУ не только с советскими контрагентами, но и с германскими фирмами «Юнкерсом» и «Штольценбергом», попытки директоров ГЕФУ получить от германских фирм комиссионные вознаграждения с целью вложения их в расширение военных предприятий, а также различные финансовые спекуляции с использованием казенных средств, в том числе в личных целях, привели в конечном счете к тому, что с 1 апреля 1926 г. ГЕФУ прекратило свое существование.

1 мая 1926 г. была организована новая фирма – ВИКО (WIKO – Wirtschaftskontor – «Хозяйственная контора»), которая и взяла на себя функции ГЕФУ. В распоряжение ВИКО были переданы все остававшиеся на счетах деньги, а также поступавшие в Москву грузы. Ликвидация ГЕФУ означала конец соперничества между немецким Генштабом и Управлением вооружений рейхсвера по вопросу деятельности ГЕФУ в СССР.

ВИКО была подчинена немецкому Генштабу и регулярно получала от него денежные суммы. Кассовый отдел взял на себя функции обеспечения деятельности школ рейхсвера в СССР (компетенция генштаба), торговый отдел – функции торгово-экономического характера (компетенция управления вооружений). Однако и ВИКО просуществовала недолго – в результате «разоблачений» в прессе (об этом будет подробнее сказано ниже) торговый отдел ВИКО 31 декабря 1926 г. был ликвидирован. А после подписания 26 февраля 1927 г. МИД и военным министерством Германии протокола о ликвидации ГЕФУ/ВИКО «Хозяйственная контора» официально вступила в полосу ликвидации.

Только после того как вопрос о ситуации в «Юнкерсе» стал обсуждаться в прессе, германское правительство пошло на компромисс, чтобы побыстрей «закрыть дело». «Юнкерсу» были возвращены приобретенные правительством акции фирмы на 7 млн марок; правительство отказалось от своих ссуд фирме в общей сложности на 26 млн марок, «Юнкере» обязался уплатить 1 млн марок наличными, передать оборудование на сумму в 2,7 млн марок и освободить правительство от платежных обязательств по всем своим сделкам. «Юнкере» эти условия принял и вновь обрел самостоятельность.

Что касается завода в Филях, то переговоры в Москве успеха не имели, и в марте 1927 г. концессионный договор был расторгнут. К этому моменту ОГПУ уже располагало чертежами и данными как о строящихся в Филях самолетах, так и об организации производства. Этот материал и был положен в основу организации советского производства металлических самолетов. Завод в Филях перешел в собственность СССР.

Причины неудач тайного вооружения Германии за счет военного производства в СССР крылись не столько в трудностях, создававшихся советской стороной (при разумном инвестировании их можно было бы все же преодолеть), сколько в изменении курса внешней политики Германии (отказ от «пассивного сопротивления» в Руре) и переходе от конфронтации с Антантой к использованию англо-французского соперничества за лидерство на континенте и ставке на массированную экономическую помощь США. В итоге руководителям рейхсвера пришлось соответственно вносить коррективы в свою стратегию возрождения военного потенциала в Германии с опорой на Советский Союз.

Основную ответственность за относительную неуспешность «Юнкерса» и «Штольценберга» несли немецкий Генштаб и «Зондегруппа Р». Втянув предпринимателей в свои планы, обещав им необходимую поддержку, рейхсвер после спада внешнеполитической напряженности и возникновения осложнений у фирм в СССР пожертвовал ими ради политической целесообразности. И, никак не компенсировав понесенные ими убытки, обязал их не разглашать факт участия в «русском предприятии».

Планы «освободительной войны» и расширения границ на восток, сулившие предпринимателям огромные прибыли на основе громадных военных заказов, были отложены на неопределенный срок. После этого основной акцент был перенесен с производства вооружений и боеприпасов на проведение испытаний различных видов оружия (авиация, OB, танки), подготовку кадров в наиболее перспективных родах войск – танковых и авиации, взаимное присутствие на маневрах армий обеих стран.

Советские военное и внешнеполитическое ведомства жестко дискутировали между собой по вопросу целесообразности продолжения контактов с Германией. Об этом, в частности, свидетельствуют письма советского полпреда в Германии H. Н. Крестинского партийному и внешнеполитическому руководству СССР. Так, в письме заместителю народного комиссара иностранных дел СССР М. М. Литвинову от 18 января 1927 г. он категорически возражает против возможного свертывания контактов:

«НКИД, по-моему, должен решительно бороться против такой политики. В чем заключается и может в дальнейшем заключаться совместная работа с рейхсвером? Школа летчиков, танковая школа, др. школы, различи, рода военно-научные лаборатории и т. д., устраиваемые немцами у нас, наше участие на немецких маневрах, прикомандирование наших красных командиров к немецким военно-учебным заведениям, приезд немецких офицеров к нам на маневры.

Нам посещение германских маневров, слушание лекций в германской академии, знакомство со всякого рода техническими достижениями в германской армии очень полезно. Это признавали все без исключения военные товарищи, приезжавшие сюда… То, что мы предоставляем немцам в обмен, нам ничего не стоит, так как все они оплачивают за свой счет, а в глубинах СССР легко найти незаметное место для всякого рода школ и др. небольших немецких учреждений…Мне кажется, что во всех наших политических прогнозах мы не учитываем этого момента, недооцениваем великодержавных планов Германии. Возвращаясь к поставленному в начале письма практическому вопросу, прошу Вас бороться против разрыва всякого контакта с немецкими военными»[130].

В свою очередь советское военное руководство высказывалось за постепенное свертывание контактов с рейхсвером. Заместитель председателя РВС И. С. Уншлихт писал Крестинскому:

«Совершенно секретно, т. Крестинскому

01.02.1927

Я подчеркиваю, что попытки использовать германский капитал для нашей военной промышленности были безуспешны, что использование секретов военной техники Р.В. (рейхсвера – Ю. К.) оказалось невозможным, а построенные заводы оказались непригодными для производства, в результате чего интересам нашей обороны был нанесен значительный ущерб.

Учтя совместную работу нашего Военведа с РВМ, инстанция постановила при первой возможности ликвидировать совместные оставшиеся школы, а переговоры относительно новых прекратить. При таких условиях нам остается изыскать способ ликвидации сотрудничества с тем, чтобы не нарушить хороших добрососедских отношений с Р.В., сохранение коих признано инстанцией желательным. Уншлихт»[131].

Немецкая сторона в марте 1927 г. предлагала превратить существующие и находящиеся в стадии организации предприятия в «концессионные», то есть признанные государством и поддерживаемые государством частные предприятия. В такой форме в будущем существовали бы:

а) предприятия… как заведения для опытов, испытания и обучения во всех областях современного воздухоплавания;

б) предприятия… как заведения для подобных целей во всех областях автомобильного дела;

в) предприятия… как исследовательский институт для борьбы с эпидемиями (малярия и т. п.) и натуральными бедствиями с современными средствами уничтожения.

В этой форме, полагали немецкие участники концессии, можно было бы найти и создать «легальную» организацию, которая могла бы служить поставленным целям[132].

Нельзя пройти мимо скандала, опровергающего представления о том, что западное сообщество не знало о тайном военно-политическом союзе СССР и Германии. Подробно он описан отечественными исследователями этого периода, потому целесообразно остановиться лишь на малоизвестных деталях, характеризующих ситуацию «двойных стандартов». Влиятельная английская газета «Манчестер Гардиан» 3 декабря 1926 г. выступила с резкой критикой СССР и Германии. Статьи назывались «Грузы боеприпасов из России в Германию» и «Визиты офицеров в Россию».

В них в сенсационном ключе говорилось о существовании на протяжении пяти с лишним лет секретных связей между рейхсвером и Красной Армией. Газета информировала о построенном «Юнкерсом» в Советском Союзе авиационном заводе, производившем продукцию для армий обеих стран, о германских химзаводах по производству OB в СССР, в создании которых участвовали германские и советские военные эксперты. Для поддержания связей и ведения необходимых переговоров, писала газета, офицеры рейхсвера приезжали в Советский Союз по фальшивым документам, главнокомандующий рейхсвером генерал Сект был обо всем этом не только информирован, но и имел весьма хорошие связи с высокопоставленными офицерами Советской России[133].

5 декабря 1926 г. газета немецких социал-демократов «Форвертс» статьей «Советские гранаты для пушек рейхсвера» в не менее сенсационном духе сообщила о публикации в «Манчестер Гардиан». «Форвертс» выступила с упреком в адрес рейхсвера и обвинениями против Советской России, которая «вооружает германскую революцию». Москва поставляет оружие для подавления в Германии революционного движения, и она же «подстрекает немецких рабочих на выступления против пулеметов, начиненных русскими боеприпасами! Братский привет из Москвы!» – писала «Форвертс», адресуя вопрос в КПГ: «Не были ли ружья, стрелявшие в рабочих-коммунистов в Саксонии, Тюрингии и Гамбурге, заряжены русскими пулями?» Рейхсканцелярия намеревалась предупредить руководство СДПГ в том, что подобные выступления «Форвертс» вредят политическим интересам Германии в отношениях с СССР, и запретить продолжение подобных нападок.

Германской прессе было указано, исходя из внешнеполитических интересов, не муссировать более данный вопрос в сенсационно-обвинительном ключе. Появившиеся 6 декабря статьи в газетах «Берлинер Тагесцайтунг» и «Вельт ам Монтаг» были написаны уже в русле данных директив. Так, «Берлинер Тагеблат», констатировав наличие фактов сотрудничества, напомнил его побудительные мотивы (Версальский договор, «Лондонский ультиматум», Генуэзская конференция, оккупация Рура, ожидание польского нападения). «Политика удушения» Германии, проводимая Антантой, негативно сказалась и на авиапромышленности страны, и многие фирмы вынуждены были работать за рубежом. Так, «Фоккер» «ушел» в Голландию, «Дорнье» – в Италию, причем это не противоречило Версальскому договору. Что касается заказов боеприпасов и оружия в России, то после Локарно, писала газета, Германия не делала в СССР новых заказов.

6 декабря 1926 г. в «Манчестер Гардиан» была опубликована еще одна статья о германо-советском военном сотрудничестве «Военная трансакция Берлина». В ней была довольно подробно изложена история взаимоотношений «Юнкерса» с «Зондергруппой Р» и советским правительством, начиная с лета 1921 г. «Форвертс» в тот же день опубликовала небольшую заметку «Советские гранаты» с нападками на газету КПГ «Роте Фане», а «Ляйпцигер Фольксцайтунг» – разоблачительную статью о «немецкой фабрике по производству ядовитых газов в России». 7 декабря «Форвертс» на публикацию «Манчестер Гардиан» от 6 декабря откликнулась статьей «Россия и райхсвер. Новые разоблачения “Манчестер Гардиан”».

Практически вся центральная пресса Германии (в основном это были газеты различных партий) пестрела статьями на данную тему.

Здесь и уже упоминавшаяся «Ляйпцигер Фольксцайтунг» (СДПГ), и «Дойче Альгемайне Цайтунг» (ННП), и газета партии Центра «Дойчланд», и «Фёлькишер Беобахтер» (НСДАП), и «Роте Фане» (КПГ). Со своими комментариями выступили независимые «Берлинер Тагеблат» и «Вельтбюне».

Резонанс от разоблачений «Манчестер Гардиан» и особенно от публикаций «Форвертса» в Германии был очень большим. Кампания в немецкой прессе в связи с «советскими гранатами» безостановочно продолжалась более двух недель. Причем особое внимание привлекали статьи социал-демократической прессы – коммунистическая же пресса Германии и советская пресса оспаривали наличие каких-либо военных отношений между СССР и Германией. Чрезвычайно сильным было и недовольство СДПГ военным министром Германии О. Гесслером, отставки которого требовали социал-демократы.

«Известия», комментируя ситуацию, 17 декабря 1926 г. писали: «Решение о привлечении социал-демократов в правительство было принято под влиянием Штреземана… Перемены в правительстве коснутся, вероятно, прежде всего поста военного министра. Штреземан настаивает на отставке Гесслера»[134].

В Москве «Правда» в статье «Лови вора» от 16 декабря 1926 г. фактически подтвердила правильность сообщений «Манчестер Гардиан». Она писала:

«Оказывается, что в пределах нашего Союза, по соглашению между нашим и германским военными ведомствами, некоторые германские фирмы соорудили несколько лет назад три завода, изготовлявшие предметы, нужные для нашей обороны. В число этих предметов входили аэропланы, газы, снаряды и т. д…Насколько мы знаем и насколько нам видно из изучения Версальского договора, Германии воспрещается производить у себя или ввозить или вывозить снаряжение, но нисколько не возбраняется ее фирмам открывать любые фабрики и заводы за границей, в том числе и такие, которые изготовляют аэропланы или даже пушки и снаряды… Услужливый “Форвертс” пускает в ход фальшивку (а быть может, и ряд их), чтобы доказать, что нарушителем мира является Советский Союз… который заключил с германским правительством чуть ли не тайный военный союз… “Берлинер Тагеблатт”, которая взялась опровергнуть эти все измышления, не нашла ничего лучше сказать для выгораживания своего правительства, как такую же неправду о том, что несколько лет назад советское правительство будто бы предлагало военный союз. Конечно, ни в предположении, ни в натуре такой военный союз не существует и не существовал, но его нужно было придумать для того, чтобы подвести фундамент под другую выдумку о взаимных услугах нашего и германского военных ведомств»[135].

В последние дни декабря 1926 г. в новогоднем обзоре «Ляйпцигер Фольксцайтунг» появилась статья о внешней политике Германии, в которой ее правительству предлагалось сделать выбор «в пользу союза с СССР против английского империализма», а также «в пользу Туари и против Локарно с целью создания “фронта Париж – Берлин – Москва”». В спокойном тоне говорилось и о военном сотрудничестве Германии и СССР.

«Правда» в начале января выступила с комментарием. Она писала: «Суждения газеты свидетельствуют об окончательном провале “гранатной” травли СССР, поднятой социал-демократами перед лицом растущих симпатий социал-демократических масс к СССР»[136].

Однако та же «Правда» на другой день в статье «От Рут Фишер до Чемберлена» раздраженно писала:

«Совгранатная кампания продолжается. Берлинские социал-Иуды прямо надрываются в мерзопакостной травле страны Советов. Нанизывают легенду за легендой, одну пошлей, отвратительней, несуразнее другой. Интриги “красного сатаны” – СССР, московские “военные тайны”, “советские гранаты”, “таинственные связи с рейхсвером!”. “Aus-gerechnet? Granaten, Granaten, Granaten” “Отличные гранаты, гранаты советские”, – вопят лизоблюды английского империализма. Для придания веса “гранатной” чепухе социал-демократическая гоп-компания пользуется вовсю методом “косвенных улик”, таинственных намеков, ссылок на какие-то якобы “полупризнания” с нашей стороны, в частности со стороны нашей газеты»[137].

«Правда» транслировала официальную позицию СССР, в то время как между советским полпредством в Берлине и Наркоматом иностранных дел шла напряженная переписка по «заметанию следов» с помощью немецких коммунистов. Об этом, в частности, говорит письмо H. Н. Крестинского М. М. Литвинову.

«Совершенно секретно. Лично т. Литвинову. Копия т. Уншлихту

21.12.1926

Перехожу к вопросу о “разоблачениях” “Форвертса”. Со страниц буржуазной печати эта история исчезла совсем. Пресса пошла, по видимому, навстречу желанию правительства. Пишут по этому поводу только “Форвертс” и “Роте Фане”. Кроме того, история попала на повестку Ландтага и Рейхстага. Коммунисты сами взяли на себя инициативу, внесли запрос министру внутренних дел – предлагают произвести расследование. В своих выступлениях Пик от обороны переходит к наступлению, громит социал-демократов, держится уверенно. Он уверен, что их запрос будет отклонен буржуазным большинством палаты, что… прусское правительство не захочет производить никакого расследования. Пик был у меня… Мы условились, что после боя в Ландтаге, он больше этого вопроса муссировать не будет, чтобы дать ему заглохнуть.

Несколько хуже в Рейхстаге. Там инициатива находится в руках социал-демократов. С-д хотят сбросить Гесслера. Они использовывают (так в тексте. – Ю. К.) против него и связь Рейхсвера с патриотическими союзами и связь его с нами»[138].

Крестинский отчитывался о тематических встречах с руководством КПГ. Внутренняя переписка внешнеполитического ведомства иллюстрирует и факт использования Советским Союзом компартий других стран, в данном случае КПГ, в своих целях. Причем использование это было тем более двусмысленным, что немецкие коммунисты не получали от советских коллег полной информации о реалиях. Вот что по этому поводу пишет советский полпред:

«Я не признал, что снаряды были доставлены нами… В своих речах они (немецкие коммунисты. – Ю. К.) будут доказывать…. что Красная Армия должна быть хорошо вооружена, что мы должны для этого использовать помощь иностранной техники и капитала; что если нам удалось, может быть, использовать помощь германских генеральных кругов, то тем лучше для нас, они будут громить социал-демократов за то, что они замалчивают военные связи Рейхсвера с враждебными нам силами, например с Чжан-Зо-Лионом и что они изобретают несуществующую в действительности доставку снарядов Рейхсверу. Если с-д будут ссылаться на разгрузку пароходов в Штеттине и приводить какие-либо документальные доказательства, Кенен будет отвечать, что СССР – не единственное Балтийское государство, что на Балтийском море лежит ряд дружественных Германии буржуазных государств… Он высмеет разговоры о том, что снаряды доставлены в Ленинград с Кубани. Он скажет, что на Кубани нет у нас никаких военных заводов, и что Кубань упоминается, очевидно, потому, что в районе Кубани находится сельскохозяйственная концессия Круппа. С-д прекрасно знают, что Крупп только сеет хлеб и разводит овец, но они злонамеренно использовывают (так в документе. – Ю. К.) то, что у немецкого рабочего имя Круппа связывается с производством пушек и снарядов»[139].

§ 4. СССР как немецкий полигон: самолеты в Липецке, «химия» в Саратове, танки в Казани

Как уже упоминалось, первые контакты с целью наладить советско-германское военное сотрудничество состоялись в 1920 г. Их вдохновителем и наиболее активным сторонником был генерал X. фон Сект. Единомышленниками Секта в этом вопросе были военный министр О. Гесслер, начальник оперативного, а фактически Генерального штаба О. Хассе. С советской стороны сотрудничество «продвигали» представители военного и политического руководства: от Троцкого и Сталина до Чичерина и Уншлихта.

Все практические вопросы решались, как правило, через начальника 4-го (разведывательного) управления штаба РККА Я. К. Берзина и его аппарат, а также через Управление вооружений РККА. Кроме того, при Политбюро была создана Комиссия по спецзаказам, которая через ВСНХ, ГУВП[140] и НКВТ решала конкретные вопросы взаимодействия с Германией в военно-экономической области[141].

Летом 1921 г. в Москву с задачей выявления возможностей развития в России тяжелой индустрии и военной промышленности прибыл Оскар фон Нидермайер – как представитель военного министерства Германии. Здесь он вел переговоры с Троцким, Рыковым и Чичериным[142].

В результате было достигнуто соглашение о том, что Германия окажет в техническом отношении помощь по возрождению тяжелой и военной промышленности в России[143].

В соответствии с требованиями Версальского договора официальный выезд немецких военных за границу с любыми миссиями был запрещен. Потому по согласованию с советским полпредством Нидермайер прибыл в СССР под видом сотрудника советской дипломатической миссии в Берлине: ему был выдан советский паспорт на фиктивную фамилию Нейман.

Вторично Нидермайер приехал в Москву в конце 1921 г. и, помимо прежнего, имел дополнительное задание от министерства военной промышленности Германии – «выявить в России, где более выгодно строить авиационную, танковую и химическую промышленность…»[144] Являясь членом комиссии военного министерства и работая в секторе по восстановлению промышленности, он «первый подал инициативу оказать помощь в восстановлении промышленности России, чтобы потом вывозить необходимую военную продукцию для вооружения германской армии»[145].

Будучи в 1922 г. в очередной командировке в Москве, Нидермайер осмотрел московский завод «Динамо» и авиационный завод в Филях, ленинградский Путиловский завод и судостроительные верфи, Рыбинский моторостроительный завод и другие. О результатах осмотра доложил в записке Секту, на основании которой тот вел переговоры с немецкими промышленниками. X. Юнкере согласился развернуть в Советском Союзе работы по авиационной промышленности. Г. Крупп же изначально от участия в проведении работ отказался. После этого было создано немецкое промышленное общество ГЕФУ. ГЕФУ работало по указаниям немецкого Генштаба, но было оформлено как концессионное общество[146].

В конце 1923 – начале 1924 гг. в Москве было создано представительство «Зондергруппы Р» под названием «Московский центр» – «Zentrale Moskau» (сокращенно «Z-Mo» – «Ц-Mo») – служба немецкого Генштаба по русским вопросам.

На должность руководителя «Ц-Mo» был назначен О. фон Нидермайер. В его функции входило в числе прочего информирование генерала Секта и начальника Генштаба генерала Хассе, которому Нидермайер непосредственно подчинялся, о ходе работ в России по выполнению намеченной программы.

«Ц-Mo» действовал под видом постоянной комиссии по контролю над хозяйственной деятельностью немецких концессионных предприятий на территории СССР. Его сотрудники были формально уволены в отставку, но в действительности состояли на службе в немецком Генштабе. Основными задачами представительства были следующие: 1) контроль над работой немецких военно-промышленных предприятий на территории СССР; 2) организация в СССР школ по обучению немецких офицеров; 3) проведение опытных испытательных работ по новым конструкциям вооружения; 4) постоянная информация немецкого Генштаба по актуальным военным вопросам, разрешаемым в Советском Союзе; 5) постоянная связь с Генштабом Красной Армии и ведение всевозможных переговоров, касающихся военных вопросов[147].

В Берлине при Генштабе существовал специальный отдел «Ц-Б» (германское управление Генштаба по русским делам), которому непосредственно подчинялся «Ц-Мо».

С июня 1924 по декабрь 1931 г. Нидермайер постоянно проживал в СССР. В этот период он занимался самыми различными вопросами, связанными с реализацией секретного военного сотрудничества между СССР и Германией. По проблемам восстановления военной промышленности в СССР он был непосредственно связан, кроме наркома К. Е. Ворошилова, с Генеральным штабом Красной Армии и лично с его начальником Б. М. Шапошниковым, контактируя также с начальником воздушных сил П. И. Барановым, с начальником химического управления Я. М. Фишманом[148].

«Через меня шла вся договоренность о вопросах оказания помощи военной промышленности России путем предоставления технических кадров в Россию. Кроме того, через меня шло обеспечение вновь строящихся предприятий чертежами, проектами, планами. Я также ведал доставкой в Россию новых видов вооружения армии как из Германии, а также и для других стран, что Советскому Союзу было нужно для образцов. Также я ведал договорами по снабжению разного рода военными материалами, которых к тому времени еще в России не было»[149].

Кроме того, Нидермайер работал вместе с советскими специалистами по созданию авиационного завода в Филях и занимался вопросами организации школы летчиков и оборудования авиационных баз[150]. Командующий рейхсвером В. фон Бломберг указывал:

«Руководитель центра в Москве майор доктор фон Нидермайер подчиняется управлению войсками, от которого он получает указания. Немецкие предприятия в России подчинены ему. Ему вменено в обязанность представительство немецких предприятий по всем возникающим вопросам перед русскими властями, в первую очередь, перед военным комиссариатом, с которым он находится в полном контакте. У народного комиссара Ворошилова он пользуется уважением.

С немецким послом в Москве г. Нидермайер поддерживает тесную связь. Любая политическая или выходящая за пределы его полномочий деятельность ему запрещена. Г-н Нидермайер справляется с работой»[151].

Деятельность трех основных объектов рейхсвера на территории СССР: самолеты в Липецке, «химия» в Саратове, танки в Казани

Эти объекты были созданы на основе временного соглашения о сотрудничестве между рейхсвером и Красной Армией, подписанного в Москве И августа 1922 г. Рейхсвер стремился получить возможности для проведения испытаний техники, накопления тактического опыта и обучения личного состава в тех видах вооружений, которые ему запрещалось иметь согласно Версальскому договору. Соглашение имело экономическую основу: советская сторона получала ежегодное материальное вознаграждение за предоставление военных баз, кроме того, она участвовала в использовании результатов испытаний и разработок, проводимых на советской территории[152].

Ориентация рейхсвера на авиацию, танки и химическое оружие была не случайной. Именно эти виды вооружения считались наиболее перспективными в 20-е гг. Тенденции развития военного дела были оценены командованием РККА и политическим руководством СССР. В Постановлении X съезда РКП(б) ставилась задача в связи с сокращением армии «обратить исключительное внимание на все специальные технические части (артиллерийские, пулеметные, автоброневые, авиационные, инженерные, бронепоездные, и прочие)»[153]. Поэтому естественно, что Красная Армия, располагавшая ограниченными техническими и финансовыми возможностями, была заинтересована в получении передового опыта в этих областях.

Первым и самым крупным немецким военным объектом на территории СССР стала авиационная школа в Липецке.

15 апреля 1925 г. в Москве был подписан протокол секретного соглашения между Управлением военно-воздушных сил РККА и представителями немецкой стороны об устройстве авиашколы и складов авиационных материалов в Липецке[154]. Создание объекта началось еще в 1924 г., когда в Липецке закрылась, так и не успев организоваться, высшая школа военных летчиков[155]. На ее базе началось создание германской летной школы, замаскированной под авиаотряд Рабоче-крестьянского Красного военно-воздушного флота[156]. Организация и управление ею были отданы немцам и подчинялись единому плану подготовки летного состава рейхсвера, разработанному в 1924 г. штабом ВВС в Берлине.

Руководила созданием авиацентра так называемая «авиационная инспекция № I» германского оборонного управления. Для этой цели еще в 1923 г. Германия тайно закупила в Голландии у филиала немецкой фирмы «Фоккер» 100 истребителей Д-XIII[157]. 28 июня 1925 г. первые 50 самолетов для школы на пароходе «Эдмунд Гуго Стиннес» были отправлены из Штеттина в Ленинград. У той же фирмы в Голландии и Англии были закуплены бомбардировщики и транспортные самолеты.

Соглашение предусматривало обучение в школе не только немецких, но и советских военных летчиков, а также подготовку советского технического персонала. Прибывающие немецкие офицеры обучались здесь летному делу в течение 5–6 месяцев и по окончании возвращались в Германию. Наряду с должностью немецкого руководителя школы была предусмотрена должность и его русского заместителя, который фактически являлся полномочным представителем РККА в школе и занимался всеми проблемами взаимоотношений ее немецкого персонала со страной пребывания. Весь преподавательский состав был командирован из Германии.

Использование аэродромов и других сооружений школы было бесплатным, все расходы по полному оборудованию объекта немецкая сторона брала на себя.

Уже в 1926 г. Сталину был представлен доклад о первых позитивных для советской стороны результатах деятельности авиашколы. В полную силу она начала работать с конца 1927 г. С этого времени в Липецке проводились интенсивные испытания новых боевых самолетов, авиационного оборудования и вооружения. По их результатам на вооружение рейхсвера было принято несколько новых типов самолетов[158].

При школе проводились и исследовательские работы. Материальная часть приобреталась немецким Генштабом за границей, тайно от союзников, и так же тайно переправлялась в Липецк. В школе всего было обучено около 700 человек[159]. Из них – около 450 немецких летчиков различной квалификации. (Многие из них в годы Второй мировой войны составили костяк гитлеровских «люфтваффе», в их числе – К. Штудент, X. Ешонек, В. Виммер, О. Деслох и другие.)

Организационно школа состояла из следующих подразделений: штабной группы со средствами обеспечения, двух учебных эскадрилий (летчиков-истребителей и летчиков-наблюдателей) и трех учебных курсов (начальной подготовки летчиков, летчиков-истребителей и летчиков-наблюдателей). Кроме того, имелась группа авиационных испытаний, авиационные мастерские, склады авиационного имущества, радиостанция, фотолаборатория, бензо– и бомбохранилище[160]. В распоряжение школы были переданы авиаполигоны под Воронежем, где проходили совместные учения с советскими артиллеристами.

Продолжительность отдельного курса обучения составляла четыре недели. Таким образом, учитывая то обстоятельство, что практические полеты проводились только летом, за год в школе проходили обучение пилоты четырех курсов (среднее число летчиков на курсе составляло 6–7 человек).

Летом летный и наземный персонал насчитывал свыше 200 человек; зимой, когда полетов не было, эта цифра уменьшалась. В 1932 г. общая численность личного состава на объекте достигала 303 человек. Из них: немцев – 43, советских военных летчиков – 26, советских рабочих, служащих и технических специалистов – 234 человека[161].

Только в 1926 г. в школе прошли подготовку на истребителях 16 военлетов и техническую подготовку по обслуживанию авиамоторов – 45 механиков УВВС РККА. Оценивая значение школы для ВВС РККА, заместитель председателя Реввоенсовета СССР И. С. Уншлихт писал в конце 1926 г. в Политбюро ЦК ВКП(б): «…1) Школа дает кадры хороших специалистов, механиков и рабочих; 2) Учит новейшим тактическим приемам различных видов авиации; 3) Испытание вооружения и различных видов авиаоборудования позволяет нам быть в курсе новейших технических усовершенствований; 4) Школа дает нам возможность подготовить наш летный состав и совершенствовать его подготовку»[162].

Объект «Липецк» был не только самым большим из существовавших на территории СССР центров рейхсвера, но и самым дорогим. Ежегодно на содержание школы выделялось 2 млн марок, а за 10 лет было потрачено около 20 млн марок.

Капитан К. Штудент, курировавший деятельность школы с немецкой стороны, в своем отчете военному министерству Германии в 1926 г. писал: «Начальник школы в Липецке подчеркнул, что такие пилотажные и технические результаты могут быть достигнуты при усилении немецкого авторитета и признании немцев как наставников… Я, – частично лично, частично из рассказов других лиц, – составил представление, что любое летное или техническое достижение импонирует русским, – некоторые говорят об этом совершенно открыто, другие – прежде всего высокопоставленные персоны, – в своих суждениях воздерживались из соображений престижа. Мне большей частью выпадало сталкиваться с тем, что определенные технические достижения вызывали особый интерес и благодарность»[163].

Штудент, по его словам, «до сих пор скептически относившийся» к возможностям успешной исследовательской деятельности в России, изменил свое мнение именно в результате поездки в Липецк и работы в авиашколе. «Научно-исследовательская деятельность в области самолетостроения (в Германии, в результате Версальских соглашений. – Ю. К.) в целом сегодня прекращена. То же относится к исследованиям в области материалов военной авиатехники. Тем не менее отдельные исследования последнего рода могут проводиться за границей, а именно только в России. Последний прогресс в работах в этой области вынуждает к тому, что теперь соответствующий полигон создается в России, – самое позднее к весне 1927 г. Этот полигон должен служить для исследований бортового стрелкового оружия, бомб и ядохимикатов»[164].

Создание подобного полигона в России, по мнению Штудента, «может иметь определенное политическое значение». Россия ценит сотрудничество с Германией, и хорошо подготовленные эксперименты могут способствовать еще большему укреплению авторитета немецкой организации в России. В целом, подытоживал он, база в Липецке организована образцово: дислоцированный здесь персонал заслуживает признания. Технические части и здания, по его мнению, нуждались в улучшении, но эти недочеты представлялись ему несущественными и не могли повлиять на общую положительную картину[165].

Два года спустя командующий рейхсвером генерал В. Фон Бломберг, инспектировавший совместные российско-германские военные предприятия, так охарактеризовал первые итоги деятельности авиашколы:

«Общее впечатление организационно-образовательного состояния, как и оценка установки как предприятия, рассчитанного на продолжительную деятельность, были превосходными.

Летчики-истребители. Необходимо формирование учебных эскадрилий в качестве учебных частей для курсов, а также для проверки, как установленных в инструкциях, так и новых принципов образования. Наблюдатели. Учебная эскадрилья составляется ежегодно в течение учебно-образовательного процесса путем служебного подразделения. Обучающиеся в настоящее время в большинстве своем являются солдатами, временно уволенными (в запас. – Ю. К.), в меньшей части – гражданские летчики (20 летчиков-истребителей как основа учебной истребительной эскадрильи и как пилоты для учебно-наблюдательного процесса). Материал для молодых гражданских летчиков прекрасный. Если будет возможно, по окончании обучения имеющихся в распоряжении солдат в широком объеме следует оставить на гражданской летной работе. Имеющийся в настоящее время ограниченный базис гражданских летчиков в Германии может обернуться трудностями.

Затрудненное финансовое положение побуждает к экономии, которая отныне будет неукоснительно соблюдаться.

Материальная часть. Наряду с отдельными иностранными самолетами для целей сопоставления и обучения крайне необходимо завершение собственных заданий по развитию, чтобы иметь приборы не только для целей вооружения, но и для целей обучения.

Поскольку развитие в отдельных областях остается неудовлетворительным, недостатки образования должны быть устранены с помощью новых, более современных приборов»[166].

Уже во время Второй мировой войны Бломберг вернулся в мемуарах к недавней истории, коснувшись и авиашколы. «Летные успехи в Липецке были недалеки от высоких отметок. Когда-нибудь напишут историю этой летной школы. Часть немецких летчиков базировалась на тренировочном поле близ прелестного городка Новинский, на котором они обучались командовать артиллерией. Мы посетили их там, и у нас осталось хорошее впечатление как от успехов летчиков, так и от русской артиллерии… Мы стали свидетелями воздушных маневров, впечатляющих своими тактическими и летными достижениями, а также наблюдали изобретательные меры противовоздушной обороны для города, вокзала и населения»[167].

Особое внимание обе стороны уделяли соблюдению секретности. Даже в совершенно секретном соглашении об организации авиашколы в Липецке стороны маскировали свои подлинные названия. Немецкие летчики направлялись в Советскую Россию в гражданской одежде, с паспортами на вымышленное имя. На время пребывания в СССР офицеры исключались из списков рейхсвера и восстанавливались в кадрах вооруженных сил после возвращения. В Липецке они носили советскую форму без знаков различия.

Тайна окружала даже смерть летчиков. Гробы с трупами разбившихся в СССР немецких пилотов упаковывались в ящики с надписью «Детали машин» и отправлялись в Германию[168].

Руководство рейхсвера контролировало даже детали деятельности совместных структур на территории СССР. Служебные записки, регламентирующие работу предприятий, – «рефрен», сопровождающий сотрудничество вплоть до его окончания в 1933 г. Красноречива в этом отношении инструкция фон Бломберга, адресованная непосредственным исполнителям, работающим в России.

Бломберг полагал, что неукоснительное соблюдение новой концепции обеспечения секретности предприятий в России должно стать основной заботой всех участников. Он приказывал офицерам – руководителям подразделений «посвятить свое постоянное внимание» соблюдению секретности как вопросу жизненной важности для продолжения деятельности предприятий:

«Все меры, подлежащие принятию, в первую очередь должны рассматриваться с позиции обеспечения секретности. Запрещается размножать планы сооружений, передача их, если потребуется, может осуществляться только устно. За надежное сохранение каких-либо письменных документов сотрудники несут личную ответственность. Подразделения ведут список постоянно прибывающих в Москву лиц. Изменения непрерывно сообщаются в Берлин.

Связь с подразделениями осуществляется исключительно устно. Телефонные переговоры с ними должны быть чрезвычайно ограничены, могут вестись только по второстепенным вопросам и в каждом случае должны быть замаскированы. Названия населенных пунктов должны быть сокращены, фамилии лиц заменены псевдонимами»[169].

Как следует из снабженного соответствующим грифом доклада Я. К. Берзина наркому Ворошилову, советская сторона не была вполне удовлетворена результатами сотрудничества. До 1928 г. немецкая авиашкола в Липецке недостаточно полно использовалась в интересах РККА.

«Существующие предприятия пока что нам реального дали немного. Наиболее старое предприятие – авиационная школа в Липецке до 1928 г. нами использовалась слабо. Эта школа организована немцами в 1923–1924 гг. и имеет целью не только подготовку летного состава летчиков и летчиков-наблюдателей, но и опытно-исследовательские цели. Школа первые два года была материально слабо обеспечена, имела старые самолеты, и работа для нас особого интереса не имела. Начиная с 1927 г. школа стала работать, и наш интерес к ней возрос. Все расходы по организации, оборудованию и содержанию школы несут немцы»[170].

В проекте Постановления Политбюро ЦК ВКП(б) о характере взаимоотношений РККА и рейхсвера отмечалось: «Необходимо настаивать перед немцами о снабжении школы первоклассными современными самолетами, о развертывании и поднятии на должную высоту научно-исследовательской работы при нашем непосредственном участии».

Динамика возрастающей значимости объекта «Липецк» такова. На совещании в 4 управлении Штаба РККА 3 марта 1931 г. советская сторона решила трансформировать деятельность Липецкой авиашколы из испытательного полигона в научно-исследовательский:

«1. В Липецке до 1930 г. включительно немцы ставили своей основной задачей подготовку своего летного персонала. Испытание материальной части авиации и различных агрегатов ее, а также способы применения материальной части для военных целей занимали второстепенное место. Несмотря на это, нам удалось извлечь из опыта немцев полезные для ВВС данные, которые были использованы для нашей авиации (серийное бомбометание, установки пулеметов, агрегаты к самолетам).

Ввиду того, что учебно-подготовительная работа немцев для нас интереса не представляет, У ВВС было выдвинуто требование на будущее время вести в Липецке преимущественно опытно-исследовательскую работу с применением новейшей материальной части и агрегатов.

Немецкая сторона приняла наше предложение и составила на 1931 г. довольно обширную и интересную программу. По этой программе в Липецк в 1931 г. прибывает 18 самолетов, в том числе 5–6 типов машин совершенно новой конструкции, с которыми мы еще не знакомы… В Липецк прибудет также новый 4 моторный самолет. Будут испытываться новые образцы пулеметов, орудий и оптики.

Для осуществления этой программы немцы предложили нам взять на себя часть расходов, связанных с расширением опытно-исследовательской работы. УВВС согласился взять на себя содержание части рабсилы, предоставление горючего по себестоимости и перевозку грузов по военному тарифу. На этой базе достигнуто полное соглашение по проведению намеченной программы. Для возможно полного использования опыта и технических достижений немцев к станции в Липецке будет прикомандировано необходимое количество персонала и группа инженеров-конструкторов».[171]

Общая политическая ситуация в отношениях между СССР и Германией к началу 30-х гг. изменилась к худшему. Германия постепенно получала все более широкие возможности для организации военного производства и обучения личного состава рейхсвера на собственной территории. Прямым следствием этого было постепенное свертывание немецкой стороной военных объектов рейхсвера в СССР. И прежде всего – Липецкого центра.

Так, уже на переговорах в Москве в ноябре 1931 г. замнаркомвоенмора М. Н. Тухачевского и начальника УВВС РККА Я. И. Алксниса с генералом В. Адамом (начальником войскового управления рейхсвера), только что вступившим в должность и прибывшим в СССР с первым официальным визитом, немецкая сторона фактически уклонилась от обсуждения вопросов, связанных с превращением авиашколы в Липецке в крупный совместный научно-исследовательский центр.

Советские представители предложили организовать на базе Липецкого центра изучение и испытания стратосферного самолета, нефтяных авиационных двигателей, проведение опытов с автоматической стабилизацией самолета в воздухе, полетов в тумане, по высотному аэрофотографированию. Кроме того, речь шла о налаживании системы обучения тактике взаимодействия авиации с сухопутными войсками. На все это немцами были даны уклончивые и неконкретные ответы. Стало очевидно, что рейхсвер не желает знакомить ВВС РККА с новейшими техническими и тактическими достижениями германской военной авиации. В дальнейшем интенсивность работы Липецкой школы шла по нисходящей линии вплоть до закрытия объекта в 1932 г.

В 1926–1927 гг. была создана Школа химической войны. Она была закодирована как «объект Томка» и являлась наиболее засекреченным объектом рейхсвера в СССР[172].

Химическая испытательная станция изначально называлась «Вольский химический полигон». Здесь немецкими химиками проводились большие опытные работы по использованию отравляющих веществ в боевых условиях. Их цель – определение эффективности OB в различных климатических условиях, а также способов их боевого применения (химические снаряды, разбрызгивание с переносных ручных аппаратов, самолетов и т. п.). Одновременно станция осуществляла работу по подготовке военных специалистов химической службы.

Все оборудование было доставлено из Германии, разумеется, тайно. Постоянный немецкий рабочий штаб при станции состоял приблизительно из 25 человек. Кроме этого, периодически из Германии прибывали немецкие офицеры, которые, пройдя определенный срок обучения, возвращались на родину[173].

Необходимо отметить, что изначально речь шла по меньшей мере о двух различных полигонах военно-химического назначения – «Подосинки» и «Томка», созданных в 1926–1927 гг. Именно на них и производились совместные советско-германские авиахимические испытания в конце 20-х гг. Соглашение о них было подписано 21 августа 1926 г.[174].

Главной задачей предприятия «Томка» была разработка основных условий для максимального эффекта при применении боевых отравляющих химических веществ. OB времен Первой мировой войны были в свое время успешно использованы на практике. «В Томке мы хотели путем основательной подготовки, включением факторов, воздействующих на испытания, путем наблюдений и изменений в ходе опыта, а также путем повторных наблюдений, достичь того, чтобы каждый эксперимент становился подлинным достижением и давал нам новые знания»[175]. В «Томке» работали артиллеристы, врачи и биологи-токсикологи, химики, пиротехники и метеорологи. Все они таким образом проходили «курс повышения квалификации».

Немецкий персонал на «Томке» насчитывал в среднем около 20 человек, летом, во время проведения летных испытаний, эта цифра увеличивалась. Начальником предприятия был доктор Людвиг фон Зихерер. Уже к декабрю 1926 г. там было проведено 40 авиаполетов, сопровождающихся разбрызгиванием ядовитых жидкостей, OB с различных высот и заражением местности. Весной 1927 г. эти опыты были повторены с разбрызгиванием иприта. И. С. Уншлихт докладывал в Политбюро ЦК ВКП(б): «…Испытания… принесли нам уже большую пользу. Помимо того, что они дали нам неизвестный для нас ранее метод разбрызгивания, мы получили сразу весь, вполне проработанный, материал и методику войны, так как с каждым из их специалистов работал наш специалист и перенял весь их опыт на ходу. В результате этого наши специалисты, столкнувшись на практике с более высокой технической подготовкой немцев, в короткий срок научились весьма многому»[176].

Бломберг, посетивший с инспекционной поездкой в 1928 г. совместные предприятия рейхсвера и РККА, отмечал:

«С начала этого лета находящаяся в использовании установка организована очень хорошо и работает в границах возможного уже надежно и вполне удовлетворительно.

Руководитель подходящий, персонал – очень дельный.

Испытания из-за запоздавшего сооружения площадки пока отстают. Они будут продолжаться как можно дольше осенью и в 1929 г. продолжены как можно раньше.

Русские имеют живой интерес к испытаниям и содействуют им как могут. Был подготовлен с ними протокол, который определил двусторонние представления о дальнейшем развитии установки и расширении исследований. Этот протокол рекомендуется к энергичному исполнению. Это создает хорошие перспективы, поскольку русские сильно в этом заинтересованы. Запланированное расширение испытательных работ необходимо и перспективно. Испытания на широкой основе весьма возможны»[177].

В свою очередь и советская сторона в целом позитивно отнеслась к первым итогам работы газовой школы. Начальник Разведупра Берзин писал наркому обороны 24.12.1928 г.: «Химические опыты в “Подосинках”, а затем в “Томке”, дали положительные результаты, и продолжение этих опытов в течение ближайшего года Химуправлением[178] признается целесообразным. Цель этих опытов – испытание новых приборов и новых методов применения OB (артиллерия, авиация, специальные газометры и т. п.), а также новые способы и средства дегазации зараженной местности. Расходы по опытам оплачиваются поровну»[179].

К 1929 г. школа химической войны «Томка» уже обладала солидной материальной и технической базой. Там имелось: 4 лаборатории, 2 вивария, дегазационная камера, электростанция, гараж, бараки для жилья. Немецкие расходы на содержание предприятия уже в 1929 г. достигли 1 млн рублей[180].

Начальник ВОХИМУ Я. М. Фишман и специалисты управления считали необходимым и целесообразным продолжение совместной работы с немцами и в этом же духе информировали наркомвоенмора и РВС СССР. Достаточно широкая программа совместных испытаний осуществлялась в последние годы работы «Томки». Например, в 1932 г. предусматривалось проведение боевых опытов с ипритом, артиллерийские стрельбы химическими боеприпасами, заражение почвы отравляющими веществами, взрывание химических фугасов, испытание химических авиабомб типа «ВАП», опыты по дегазации.

В большей степени, чем СССР, в функционировании «Томки» был заинтересован рейхсвер. В самой Германии не только из-за Версальских ограничений, но и в силу ее географических и демографических условий не было возможности для проведения крупных военно-химических испытаний. Не случайно руководство рейхсвера в ряде случаев напрямую связывало поставки в СССР некоторых видов военного снаряжения с предоставлением ему возможности продолжать опыты в «Томке».

Однако изменившиеся в 1933 г. отношения двух стран сделали невозможным дальнейшее ведение совместной работы. В связи с этим О. Гартман, первый официальный военный атташе[181] немецкого посольства в Москве, телеграфировал в Берлин:

«Секретно. Переговоры с Тухачевским 10.05 утвердили проведение испытаний в Томке в 1933 г. также без новых веществ. Подготовка продолжается. Срок начала учений будет рассмотрен здесь с Фишманом. Гартман»[182].

Гартман информировал также, что замнаркома обороны, начальник вооружений Тухачевский «пытался представить ситуацию в ином виде, что якобы осенью 1932 г. в Берлине ему было сказано, что Германия в силу финансовых обстоятельств вынуждена предпринять шаги по ликвидации русских станций. Эту новацию он отнес ко всем трем станциям. Гартман возразил ему, сказав, что до сих пор речь шла только о прекращении работы школы в Липецке и что как раз часть испытаний согласованным образом должна быть перенесена в “Томку”.

Тухачевский стоял на своем, считая, что проведение опытов в “Томке”, даже если бы они и были продолжены, не внесет ничего принципиально нового в военное сотрудничество. Существующие результаты в химической области были до сих пор минимальны. Но если немецкая сторона захотела бы вновь запустить в ход деятельность в “Томке”, “то он с этим был бы согласен”»[183].

Переговоры продолжились; тем не менее, никакого результативного сдвига по понятным причинам не произошло. Во внутренней переписке германского военного ведомства отчетливо просматривается понимание негативной для немецкой стороны ситуации. И, как следствие этого, стремление создать мощный химический полигон на территории самой Германии. (Тем более, что после прихода Гитлера к власти здесь уже на официальном государственном уровне игнорировали Версальские соглашения.) Так, в частности, 27 мая 1933 г. немецкий Генштаб, анализируя ситуацию в «Томке» с момента ее открытия и до предстоящей ликвидации, резюмировал:

«Уже в предыдущие годы возникли трудности при проведении испытаний, однако не в таких масштабах, как в 1932 и даже в 1933 г. Русская сторона не заинтересована в том, чтобы мы опробовали наш прибор и приобрели соответствующий опыт, – они хотят получить лишь наши новинки (боевые вещества, приборы). Сотрудничество в этой форме, естественно, не радует. Помимо этого, является существенной помехой для нашего интенсивного развития то, что предусмотрено проведение испытаний сменным составом всего один раз в год. Если возникнут изменения (исходя из этих испытаний) в приборах и материалах, то их проверка может произойти только через год.

Отсюда следует безусловная необходимость создания полигона в Германии, это даст возможность проводить испытания в любое время в ограниченных масштабах. Для опытов в больших масштабах можно рассматривать прежде всего заграницу, если уж не Россию, то, возможно, другую страну, которая не выдвигает подобных осложнений. При выборе подходящего полигона в Германии должны быть предусмотрены возможности его расширения»[184].

Уже несколько дней спустя немецкий Генштаб информировал военного атташе в Москве: «Красная Армия через своего военного атташе в Берлине 30.05 сообщила, что “наши испытания в “Томке” в 1933 г. вопреки имевшим место сообщениям… не состоятся”. Поэтому испытания в “Томке” в этом году отменяются окончательно.

Едва ли следует ожидать, что в последующие годы испытания в “Томке” будут продолжены; полная ликвидация испытательной станции в “Томке” неизбежна»[185].

Немецкая сторона детально фиксировала и стадии демонтажа этого сложнейшего объекта.

«Закрытие предприятия Томка.

Весной 1932 г. мы тщетно ожидали повторного вызова в командировку на восток. Из-за политической ситуации в нашей стране Советский Союз вначале занял выжидательную позицию. Окончательный отказ от продолжения сотрудничества СССР сообщил нам через немецкого посла только в начале 1933 г. Срочно была сформирована команда по демонтажу, которая в июне приступила к поездке туда, где мы в жару и холод кропотливо работали в условиях опасности в течение 4 лет, но где наше сердце привязалось к непривычной красоте ландшафта и, конечно, не в последнюю очередь к мужественным крестьянским парням, которые никогда нас не бросали (при возникновении трудностей. – Ю. К.)»[186].

Демонтаж означал: 1) отправку матчасти, главным образом, самолетов, в Германию; 2) составление отчетов о движимом и недвижимом имуществе для переговоров; 3) удаление из хранилищ и последующее уничтожение OB; 4) передача остающегося в “Томке” оборудования советскому коменданту.

Помимо жилых и хозяйственных зданий были оставлены 4 немецкие легкие полевые гаубицы, автопарк со складом запасных частей, электромоторы, ангар для самолетов (палаточный), защитная одежда, включая газовые маски, кислородные приборы[187].

В конце 20-х гг. в Казани была организована бронетанковая школа рейхсвера, которая получила название «объект Кама».

Вопрос о ней был впервые поднят еще в 1925 г. Договор о создании танковой школы под Казанью с совместным обучением немецких и советских военных специалистов был ратифицирован в Москве 2 октября 1926 г. От командования рейхсвера его подписал полковник Г. фон дер Лит-Томсен, от командования РККА – Я. К. Берзин. Школа была создана на территории бывших казарм Каргопольского полка под Казанью. Она включала военный городок, стрельбище и танковый полигон.

Казанская школа занималась подготовкой офицеров-танкистов. Материальная часть для нее делалась в Германии. Немецкие фирмы «Крупп», «Рейнметалл» и «Эрхарт» получили от Генштаба секретное задание – сконструировать и изготовить легкие и средние танки. Они в разобранном виде доставлялись в Казань, где собирались и применялись для учебы. Весь преподавательский состав состоял из немцев. Всего было подготовлено около 250 танкистов. Здесь также проводились и опытно-исследовательские работы[188].

Деятельностью школы руководила так называемая «автомобильная инспекция», или «инспекция № 6» оборонного управления рейхсвера. В РККА школа получила название «Курсы ВВС» (она была замаскирована под «Технические курсы ВВС»).

В 1929 г. начальником школы был подполковник В. Мальбранд, в 1930 г. – Р. фон Радльмайер, с 1931 по 1933 г. школу возглавлял полковник И. Харпе (в 1945 г. – генерал-полковник вермахта). Помощником руководителя школы, по аналогии с липецкой авиашколой, являлся представитель Красной Армии, который решал все вопросы взаимодействия с государственными органами и руководил советским персоналом.

В теоретический раздел обучения входило изучение материальной части танков, танкового вооружения, средств связи и основных тактических принципов ведения танкового боя. Практический раздел включал в себя управление танком на различной местности, стрельбу из танка, использование методов маскировки, действия в составе танкового взвода и взаимодействие с другими родами войск. Программы обучения советских и немецких слушателей отличались друг от друга.

Постепенно к преподаванию практических дисциплин помимо немцев стали привлекаться и советские инструкторы. На курсах школы одновременно обучалось не более 15 человек. Немецкие офицеры совмещали практическую подготовку в СССР с теоретическими занятиями в Берлине в зимнее время. Направляясь в Казань, они временно чисто формально увольнялись из рейхсвера. Немцы добирались до Казани железной дорогой через Польшу, используя паспорта на собственное имя, но с указанием вымышленной профессии[189]. Вопросы конспирации специально оговаривались в договоре об учреждении «Камы». В школе офицеры рейхсвера носили форму комсостава РККА, но без знаков различия.

Вначале школа испытывала большие сложности из-за нехватки танков. Советский Союз не располагал мощностями для собственного бронетанкового производства. Поэтому в Германии были заказаны шесть 23-тонных танков с мотором БМВ и пушкой 75 мм и три 12-тонных танка с пушкой 37 мм. Они были направлены «на Каму» в 1928 г. Там имелись также легкие танки британского производства «Карл-Ллойд». Они были получены рейхсвером от советской стороны в обмен на предоставленное Красной Армии вспомогательное оборудование[190].

Бломберг, будучи в уже упоминавшейся инспекционной поездке в России, отмечал:

«Школа хорошо организована. Местность в ближайшей и удаленной округе дает очень перспективные возможности для обучения.

Тактическое образование преподавательского персонала должно быть повышено. К этому нынешний руководитель не способен.

Ускорение поставки танков неотложимо. Для этого необходимо приложить все силы управления вооружений»[191].

В связи с этим по вопросу скорейшего развития школы и ее полноценной деятельности Бломберг вел переговоры с Ворошиловым, о чем сообщил в итоговом докладе.

«Ворошилов попросил назвать срок, когда школа сможет начать свою деятельность. Он настойчиво указывал на сложности, которые у него возникнут со стороны его правительства из-за затягивания начала работы. Если прибытие танков вновь затянется, следует опасаться серьезных осложнений. Затем он потребовал назвать определенный срок начала деятельности школы. Ему было разъяснено, что мы надеялись отгрузить танки весной с началом судоходства, и что будут использованы все средства, чтобы выдержать этот срок»[192].

В полном объеме занятия в школе развернулись лишь с весны 1929 г. после прибытия туда танков из Германии. В декабре 1928 г. Берзин докладывал Ворошилову:

«Танковая школа в Казани до сих пор еще не начала функционировать: занятия в ней начнутся, по заявлению немцев, лишь с весны 1929 г., когда будут из Германии доставлены необходимые для школы танки. Пока что немцы в течение двух лет отстроили и оборудовали школьные помещения, мастерскую и учебное поле. Из этого предприятия мы сможем извлечь пользу лишь с начала занятий, так как имеем право на паритетных началах иметь равное количество учеников. Оборудование школы и содержание, за исключением предполагаемых наших учеников, оплачиваются немцами»[193].

Весьма внушительными выглядели затраты немецкой стороны на содержание всех объектов рейхсвера на советской территории. Так, по данным бюджетного комитета рейхстага, в 1928 г. из общей суммы расходов военного министерства Германии на вооружение в размере 73,7 млн марок – 5,7 млн марок было выделено на подготовку летчиков и танкистов в СССР[194].

Весной и летом 1929 г. в танковой школе обучались две группы советских специалистов (5–7 человек на четырехмесячных курсах постоянного состава и 10 человек на шестимесячных курсах переменного состава).

Для укрепления материальной базы приказом Ворошилова от 21 апреля 1930 г. из состава 3-го танкового полка РККА, дислоцированного в Казани, школе был выделен отдельный взвод в составе 5 танков «МС-1»[195].

Заседание в наркомате обороны 3 марта 1931 г., посвященное деятельности совместных предприятий, постановило:

«Наличие в СССР предприятий PB (рейхсвера. – Ю. К.) дает нам возможность следить за развитием техники в Германии и на Западе вообще и перенимать то, что полезно для нас. Они дают нам много ценного в области методики. Поэтому в данное время ставить вопрос о ликвидации предприятий несвоевременно»[196].

В связи с требованиями о расширении работы предприятий как по подготовке советских курсантов и специалистов, так и по проведению опытов, совещание «считало возможным» пойти на некоторые уступки немцам: для облегчения их материального положения взять на себя дополнительные расходы по оплате персонала, предоставлять горючее немцам по себестоимости РККА, разрешить перевозку грузов, предназначенных для предприятий, по военному тарифу.

Для реализации программы школы в Казани штабу Военно-строительного управления было вменено в обязанность организовать ремонт помещений в артиллерийских казармах для размещения курсантов и танковой роты, а для обеспечения работы курсов – расширить полигон.

Ввиду увеличения числа советских курсантов в Казани, в чем советская сторона была крайне заинтересована, немецкой стороне было предложено увеличить количество преподавателей еще на 6–7 человек. Советская сторона брала на себя оплату их работы в рублях. Она в приказном тоне, судя по тексту документа, настаивала на увеличении количества боевых и транспортных машин новых образцов и новых же образцов OB, в частности окиси углерода[197].

В 1932 г. в школе насчитывалось 176 человек учебного и вспомогательного состава (из них 26 немцев), она располагала 5 тяжелыми и 8 легкими танками[198].

В докладе управления механизации и моторизации РККА наркому по военным и морским делам от 14 марта 1932 г. об опыте трехлетней работы отмечалось, что за три года работы объекта прошли обучение около 40 офицеров рейхсвера – будущих командиров танковых войск. В 1929–1930 гг. курсы закончили 10 немецких офицеров, в 1931–1932 гг. – И и в 1933 г. – 9 человек[199].

В начале 30-х гг. танковая школа «Кама» оказалась в аналогичном положении, что и другие объекты рейхсвера на территории нашей страны. Постепенно сокращалось немецкое «присутствие» в школе, свертывалась и программа технических испытаний бронетанковой техники.

Тем не менее, немецкие учебные центры на территории СССР оставались до последнего момента их существования важнейшим звеном советско-германского военного сотрудничества в «рапалльский период».

Кроме трех, названных выше советско-германских военных объектов, следует коснуться еще одного, хотя и не столь заметного, направления сотрудничества.

Взаимодействие в военно-морской сфере

В феврале 1926 г. с частным визитом в Москву прибыл бывший командующий рейхсмарине (Имперским морским флотом) адмирал П. Бенке. Он имел продолжительную беседу с Г. В. Чичериным и Л. Б. Красиным, во время которой рассказал о стратегических целях германского флота в Балтийском море и заверил обоих наркомов в том, что для немцев на Востоке нет иного фронта, кроме «польского», но есть фронт на Западе, поскольку Германия вступила в конфронтацию с теми же силами, которые могут стать противниками и для России[200].

В марте 1926 г. в Берлин прибыла официальная делегация РККА во главе с заместителем наркомвоенмора И. С. Уншлихтом, программа пребывания которой предусматривала и встречу представителей военно-морских флотов. С советской стороны участвовал заместитель председателя военно-морской секции военно-научного общества (ВНО) П. Ю. Орас, с немецкой – начальник Главного штаба флота капитан I ранга В. Левенфельд и его предшественник на этой должности контр-адмирал А. Шпиндлер. П. Ю. Орас выразил желание командования РККФ ознакомиться с опытом Германии по строительству подводных лодок. Он же предложил наладить выпуск новых типов немецких субмарин на предприятиях СССР. Параллельно с этим, по его мнению, можно было бы создать совместное производство сторожевых кораблей и торпедных катеров[201].

Немцы согласились содействовать приобретению необходимого технического оборудования для строящихся кораблей и передаче чертежей. Правда, при этом немецкие представители подчеркивали, что «было бы лучше, если бы Москва передавала проекты своих подводных лодок в Берлин, чтобы здесь вносились необходимые поправки с учетом немецкого опыта»[202]. Результаты переговоров с Орасом были доложены командующему рейхсмарине адмиралу X. Ценкеру, который санкционировал обмен группами научно-технических специалистов, но в части использования немецкой технической документации распорядился «передать русским только такие чертежи и планы, которые можно назвать антиквариатом»[203].

2 июля в Советский Союз с двухнедельным визитом прибыли контр-адмирал Шпиндлер и начальник управления вооружений ВМС Германии капитан I ранга В. Кинцель. 6 июля они были приняты И. С. Уншлихтом. Тот предложил, чтобы немецкие специалисты составили заключения о типах подводных кораблей, необходимых советскому флоту. Он также просил содействия в приобретении РККФ у германских фирм оборудования для подводных лодок, в первую очередь, дизельных двигателей. Последнее пожелание было связано с направлением на Красный Флот трех немецких специалистов-подводников для помощи в строительстве лодок[204]. Из Москвы немецкая делегация отправилась в Ленинград и Кронштадт, где побывала в Военно-морской академии, двух морских училищах, Гидрографическом институте, ознакомилась с подводной лодкой «Батрак», эсминцем «Энгельс», линкором «Марат», а также имела многочисленные встречи с представителями флота.

В заключительной беседе с И. С. Уншлихтом и В. И. Зофом А. Шпиндлер признал, что на советском военном флоте дела обстоят намного лучше, чем они могли предположить, и пообещал найти конкретные направления сотрудничества. Итоги визита были подробно обсуждены и проанализированы и в штабе рейхсмарине, где 29 июля состоялось специальное совещание. Шпиндлер однозначно высказался за сотрудничество с СССР, отметив, что «в Российском военно-морском флоте у руля стоят силы, способные снова сделать флот военным фактором, и есть смысл их поддерживать»[205]. Он предложил в качестве первого шага уже летом 1926 г. пригласить советских офицеров на немецкие морские учения, поскольку сразу же за этим последует ответное приглашение на учения Балтийского флота. Свое выступление Шпиндлер закончил словами: «Если мы без колебания пожмем протянутую российской стороной руку, то, по моему мнению, это даст нам возможность на долгую перспективу очень многое выиграть»[206].

Однако Шпиндлеру противостояла мощная оппозиция в рейхсмарине. В качестве основных контрдоводов выдвигались неясность политического и экономического положения Советского Союза, вероятность того, что германский флот будет больше давать, нежели получать, и, наконец, опасность того, что немцы собственными руками выкуют оружие, которое позже будет направлено против них самих. Поэтому было принято решение установленные с советским военным флотом связи не рвать, но в последующем их и не развивать[207].

За неделю до упомянутого совещания командование рейхсмарине уже обсуждало с военно-политической точки зрения перспективы советско-германских отношений. Выступивший с основным политическим докладом начальник Главного штаба флота В. Левенфельд охарактеризовал большевизм как «злейшего врага западной культуры», а Россию как «злейшего врага Германии в настоящее время». На основании этого он выдвинул предложение: с русскими только заигрывать, а связи с Москвой использовать исключительно как тактическое оружие против Англии и как средство уменьшения коммунистической пропаганды[208].

В начале 1929 г., когда сотрудничество между Красной Армией и рейхсвером вновь стало более тесным, военный министр Германии В. Гренер сообщил в Москву о своем намерении возобновить отношения между флотами. Ворошилов поддержал эту инициативу, но отметил, что «сближение между флотами возможно только в течение определенного времени, и этому должно предшествовать личное знакомство отдельных руководителей и обсуждение общих вопросов»[209]. Предложение рейхсвера было рассмотрено на заседании Политбюро ЦК ВКП(б), которое постановило «к предложению об установлении контакта между обоими флотами отнестись сдержанно, допустив контакт в единичных и выгодных для РККФ (конструкторские достижения в области подводных лодок и т. д.) случаях. Проникновения немцев в РККФ не допускать»[210].

18 августа 1929 г. в Свиноуйсьце прибыли крейсеры «Аврора» и «Профинтерн», а 21 августа в Пиллау – эсминцы «Ленин» и «Рыков». В то же время в СССР прибыла немецкая делегация, которая посетила корабли и учреждения Балтийского и Черноморского флотов, выходила в море на крейсере «Коминтерн» и эсминце «Урицкий». Состоялись ее встречи с советскими моряками и техническими специалистами. По результатам визита немцы подготовили справку, в которой давалась в целом негативная оценка Красному Флоту. «Из-за неопытности личного состава и в целом недостаточно современной техники в настоящее время военная значимость российского флота не может быть оценена достаточно высоко»[211].

В начале 1931 г. командование Вооруженных сил Германии озвучило свое отношение к сотрудничеству между рейхсмарине и РККФ. В апреле новый командующий флотом адмирал Э. Редер в специально подготовленной докладной записке, аргументируя целесообразность занимаемой позиции, сделал вывод, что «в данный момент мы ничего не можем получить от русского флота и в мирных условиях не можем даже принимать его у себя. На обозримое будущее мы останемся дающими, более того, в случае оперативного взаимодействия он скорее всего будет нам мешать, а не поддерживать… Поэтому командование флота в лучшем случае может заявить о своей готовности по заявке русских оказать консультационную помощь в оснащении подводных лодок и использовании торпедного оружия в российском флоте»[212].

В результате, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся РККФ попытки налаживания сотрудничества, в течение 10 лет они не смогли оформиться в конкретные совместные проекты и не оказали заметного влияния на развитие флотов в каждой из стран.

* * *

Итак, в течение «первой пятилетки» сотрудничества, несмотря на некоторые колебания, советское партийное и военное руководство все же укреплялось во мнении о том, что «тайный альянс» полезен для становления оборонной мощи СССР. Анализируя работу совместных предприятий оно характеризовало их хотя и двояко, но в большей степени позитивно. Сотрудничество было решено продолжить, не оставляя при этом намерения получить как можно больше преференций от немецкой стороны. Начальник 4-го управления Генштаба РККА Берзин докладывал Ворошилову в 1928 г.:

«Сотрудничество с Рейхсвером в существующих формах продолжать… Настаивать перед немцами на скорейшем открытии танковой школы и в максимальной степени использовать таковую для подготовки нашего комсостава танковых войск. Впредь возможно широко использовать результаты опытных работ немцев в Липецкой школе, путем введения туда разрешенного договором количества наших учеников. Продолжать химические опыты, обусловив в договоре возможность отказа от дальнейших опытов тогда, когда мы сочтем это необходимым. Предложение об установлении контакта между руководителями обоих флотов принять, ограничив этот контакт личным знакомством руководителей и обсуждением вопросов общего характера… Вопрос о совместной конструкторской работе решить в зависимости от более конкретных предложений со стороны Рейхсвера»[213].

Полпред СССР в Германии H. Н. Крестинский, активный протагонист «взаимовыгодной дружбы», писал И. В. Сталину 28 декабря 1928 г., анализируя деятельность советско-германских предприятий и ее перспективы:

«Что касается немецких школ в СССР, то с государственной точки зрения мы не делаем ничего противоречащего каким-либо договорам или нормам международного права. Здесь немцы выступают нарушителями Версальского договора, и им нужно бояться разоблачений, им нужно думать о конспирации. Мы, конечно, не гарантированы от разоблачений и знаем по опыту, что это производит неблагоприятное впечатление на немецких рабочих. (Крестинский косвенно упоминает о том, что информация о контактах просачивалась в немецкую и английскую прессу, в частности, об инциденте 1923 г., когда СССР подстрекал Гамбургское вооруженное восстание под руководством Э. Тельмана, одновременно ведя переговоры о сотрудничестве с буржуазным правительством. – Ю. К.) Но, во-первых, после “гранатной истории”[214] немецкие рабочие достаточно свыклись с мыслью о нашем военном сотрудничестве, а во-вторых, мы же всегда докажем, что в этом сотрудничестве мы являемся выигрывающей стороной, больше получающей и меньше дающей. Для всякого же рабочего это будет решающим моментом…Поэтому я думаю, что прекращение сотрудничества было бы не в наших интересах»[215].

Уже к весне 1932 г. ситуация начала меняться. Об этом, в частности, свидетельствует письмо К. Е. Ворошилова полпреду в Берлине Л. М. Хинчуку 12 марта 1932 г. Нарком обороны предельно внятно характеризует состояние взаимоотношений с руководством германских вооруженных сил.

«Учитывая в достаточной степени политическое значение рейхсвера и его руководящих кругов для Германии, мы, идя на материальные жертвы, сделали много для того, чтобы иметь хорошие отношения с рейхсвером. Однако при этом мы никогда не забывали, что рейхсвер с нами “дружит” (в душе ненавидя нас) лишь в силу создавшихся условий, в силу необходимости иметь “отдушину” на востоке, имея хоть какой-нибудь козырь чем пугать Европу. Вся “дружба” и сотрудничество рейхсвера шла по линии стремления дать нам поменьше и похуже, но использовать нас возможно полнее…

Если уж кому-нибудь следует быть в претензии, то это нам, а не рейхсверу. Об этом им нужно открыто заявить. Пусть на деле нам докажут, что это не так.

Что касается обмена сведений по Польше, то в тех рамках как это имело место до сих пор (обмен разведданными), я дал свое согласие. На какой-либо более расширенный обмен мнений или сведений по Польше (например, обсуждение оперативных соображений, а этого добиваются немцы) мы пойти не можем и не пойдем.

С дружеским приветом – Ворошилов»[216].

В таком контексте и, кроме того, в условиях нарастания в стране подозрительности и недоверия к иностранцам (в связи с этим уместно упомянуть о громком судебном процессе в городе Шахты над германскими специалистами фирмы «АЭГ») перед советской стороной вновь встал вопрос о целесообразности продолжения контактов между Красной Армией и рейхсвером. Была создана специальная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б), и H. Н. Крестинскому пришлось употребить все свое дипломатическое искусство, чтобы в переписке с И. В. Сталиным и К. Е. Ворошиловым показать все плюсы военного сотрудничества с Германией и не допустить его разрыва.

Если до конца 20-х гг. советские военные руководители, ведя переговоры с германским военным и дипломатическим истеблишментом, пытались решить вопрос об организации с немецкой помощью современного военного производства в СССР и заключить с немецкой стороной своего рода «военно-политический союз», то после «рапалльского десятилетия» приоритеты постепенно изменились. Теперь поездки в Германию стали носить прежде всего информационный характер. Непредсказуемость развития внутриполитической ситуации в Германии, быстрый рост ее военной мощи закономерно заставили командование РККА учитывать ее как возможного военного противника. Отсюда – усиленное внимание к новейшим военно-техническим достижениям Германии и происходящим в ней политическим процессам.

Большой интерес к настроениям руководящих кругов рейхсвера в свете политических изменений в Германии проявляло и руководство СССР. В начале 1932 г. посланец Сталина К. Радек, будучи проездом в Берлине, специально встретился с полковником Фишером, который заверил его, что рейхсвер заинтересован в продолжении военного сотрудничества с СССР.

Осенью 1932 г. командование рейхсвера принимало представительную делегацию РККА во главе с заместителем наркомвоенмора по вооружениям М. Н. Тухачевским. Во многом его миссия носила дипломатический, зондирующий характер. В первую очередь командование Красной Армии интересовало отношение рейхсвера к национал-социализму и военно-технические новинки Германии. С делегацией встретился президент Веймарской республики генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург.

«От верху до низу рейхсверовский генералитет и офицерство подчеркивали особое уважение и дружбу к советским “генералам”», – отмечал Тухачевский в докладе наркому. Заместитель наркома присутствовал на оперативных маневрах рейхсвера в районе Фюрстенберг-Кюстрин, осмотрел новые образцы вооружения и боевой техники на Куммерсдорфском полигоне и посетил ряд военных заводов («Крупп», «Тиль-Рула», «Рейнметалл», «Юнкере», «Сименс», «Телефункен»), проведя при этом предварительные переговоры с представителями фирм.

В конце 1932 г. в Германии побывал начальник штаба ВВС РККА С. А. Меженинов. Главной целью его поездки было изучение авиационной промышленности Германии. Он осмотрел крупнейшие немецкие авиа и моторостроительные заводы («Юнкере», «Сименс», «Хирт», «БМВ», «Майбах», «Даймлер») и посетил летные школы рейхсвера в Шлосгейме (под Мюнхеном) и в Брауншвейге.

31 мая 1933 г. в наркомате по военным и морским делам состоялось совещание начальников управлений Штаба РККА. Председательствовал начальник разведуправления Я. К. Берзин. Присутствовали начальник УММ[217] РККА И. А. Халепский и начальник ВОХИМУ Я. М. Фишман. В отношении школ были приняты следующие решения: не допускать увеличения немецкого персонала на объектах; свести до минимума передвижение германских военных специалистов по территории СССР; отказать школам в льготном воинском тарифе при перевозке грузов и оборудования, следующих из Германии; организовать в НКВМ ликвидационные комиссии по объектам; выразить Берлину протест в связи с фактами опубликования в германской печати данных о «совместных предприятиях».

31 августа 1933 г. начальник разведуправления Берзин докладывал наркому Ворошилову: «Ликвидация предприятий “друзей” проходит ускоренным порядком и будет закончена к 20–30 сентября с. г.

1. 15 августа закончена ликвидация ст. Томка. Технический персонал “друзей” выехал из Томки, и 15.8 станция перешла в ведение ВОХИМУ.

2. В период 7-10 сентября намечается окончание ликвидации ст. Казань. Последний транспорт “друзей” отправляется 5 сентября. Имущество станции, представляющее интерес для управления механизации и моторизации РККА, закупается у “друзей” за 220 тыс. рублей.

3. В период 20–30 сентября будет окончательно ликвидирована станция “друзей” в Липецке… Приемка станции проходит без инцидентов»[218].

К осени 1933 г. «рапалльский этап» советско-германских отношений подошел к концу.

§ 5. Рейхсвер и РККА – «рабочие-коммунисты» и «болгары»

В августе 1925 г. группа высокопоставленных офицеров рейхсвера впервые присутствовала на маневрах Красной Армии, открыв тем самым новое направление сотрудничества – взаимное участие наблюдателей на учениях армий обеих стран. Немецкие офицеры прибыли в Советский Союз в штатском под видом германских рабочих-коммунистов. Почти в то же время группа красных командиров под видом «болгар» прибыла в Германию и присутствовала на осенних маневрах рейхсвера. Делегацию возглавлял Тухачевский, к тому моменту – член РВС СССР, заместитель начальника Штаба РККА. Краскомы присутствовали на тактических занятиях отдельных родов войск, участвовали в «общих маневрах», где были представлены главнокомандующему рейхсвера генералу фон Секту. Вернувшись, Тухачевский отчитался о поездке:

«Состав и политическая характеристика

Германское командование очень хорошо следило за тем, чтобы мы не вступали в общение с солдатами. Было установлено и тайное наблюдение. Так, например, во всех группах шоферы, как мы убедились, понимали по-русски, но отрицали это. Лишь с офицерами можно было говорить открыто. Вследствие того, дать исчерпывающую картину политического состояния Рейхсвера для нас затруднительно. Дисциплина в солдатской массе твердая и глубоко засевшая. Грубого обращения с солдатами со стороны офицеров я не замечал, со стороны же унтер-офицеров видел. Солдатский состав в подавляющей массе совершенно молодой, благодаря различного рода обходам 12-ти летнего срока службы. Одиночное обучение выдающееся… Офицерский состав почти сплошь состоит из кавалеров ордена “Железного креста”. Только молодые лейтенанты не были на войне. Бросается в глаза громадный процент аристократов среди офицеров как строевых, так и генерального штаба, чего, по отношению к генштабу старой германской армии не было. Принадлежности к той или другой партии выяснить не удалось»[219].

Краскомы констатировали, что упадок духа в связи с поражением в Первой мировой войне, Версальскими ограничениями и экономической депрессией влечет за собой равнодушное отношение к военно-научным вопросам у самих военных. При этом отмечался и прямо противоположный факт: отношение населения к рейхсверу с каждым годом улучшалось, и интерес к военному делу повышался. Указывалось, что посмотреть на маневры приходили тысячи человек.

Общие выводы, сделанные по результатам командировки, были осторожно оптимистичными. В них содержалась не только оценка немецких вооруженных сил, но и политической ситуации, и перспектив сотрудничества:

«В деле организации двухсторонних учений и в деле штабной работы мы можем и должны многому поучиться у Рейхсвера. Четкость занятий, заблаговременная подготовка их, продуманность, – все это делает полевые занятия германской армии гораздо более интенсивными, чем у нас, несмотря на короткий срок, в течение которого они имеют место (4–6 недель). На эту сторону дела нам необходимо обратить особое внимание и многое позаимствовать… Германские офицеры, особенно генерального штаба, относятся одобрительно к идее ориентации на СССР. Вначале об этом говорилось, но довольно глухо, а при прощании – немцы старались внушить нам мысль о том, что они считают нас своими неминуемыми союзниками и что это является единственной их надеждой для выхода из того безвыходного положения, в котором они сейчас находятся. Насколько искренне все это – трудно судить»[220].

Первый секретарь полпредства СССР в Германии А. А. Штанге по итогам этого визита писал в дневнике 19 сентября 1925 г., что советские военачальники отметили важность поездок для представителей обеих армий. Советские военные присутствовали «на экзамене», но они не видели еще своих германских товарищей в повседневной жизни и работе. И далее Штанге подчеркнул:

«Я должен, во-первых, отметить, видимо, совершенно искреннее удовлетворение, вынесенное как из поездки германских представителей в СССР, так и из посещения Германии нашими товарищами. Полковник и майор (руководители с немецкой стороны. – Ю. К.), оба рассыпались в комплиментах по адресу наших товарищей, искренне удивляясь их эрудиции даже в отношении немецкой военной литературы. Должен добавить, что внешнее впечатление, которое производили прибывшие товарищи, было действительно великолепно. Они держали себя с большой выдержкой и тактом, причем в то же время не чувствовалось абсолютно никакой натянутости. Немцы, приехавшие из СССР, в полном восторге от оказанного им там приема»[221].

Немецкая сторона также осталась довольной:

«Снова были советские офицеры для наблюдения маневров. Во главе делегации был 30-летний…Михаил Николаевич Тухачевский. Русские офицеры в основном хорошо говорили по-немецки и удивительно хорошо знали военную историю. Они все изучали произведения Клаузевица. С М. Н. Тухачевским мы превосходно понимали друг друга. Он предложил мне когда-нибудь встретиться в Варшаве»[222], – записал полковник К.-Х. Штюльпнагель, провожавший советских «гостей».

После признанного обеими сторонами в 1925 г. успешным первого опыта обмена группами от РККА в Германию было командировано 13 человек. 8 из них присутствовали на учениях и маневрах, 3 участвовали в полевых поездках, 2 были прикомандированы к военному министерству Германии и обучались на последнем курсе Берлинской военной академии.

Офицеры рейхсвера принимали участие в крупных войсковых учениях Красной Армии с 1925 г. «Пионерами» в этой области были представители немецких ВВС. И уже летом 1924 г. группа военных летчиков рейхсвера – 7 человек, формально уволенных с военной службы, – была направлена в СССР на подготовку летного и технического персонала ВВС РККА. В ее состав входили: Г. Иоханнесон, М. Шредер и другие. Контракт был заключен сроком на 3 года. Большинство членов группы работало консультантами и инструкторами в управлении ВВС РККА и в военно-воздушной академии. Впоследствии часть ее влилась в состав немецкой авиашколы в Липецке.

В 1926 г. впервые в истории советско-германских отношений преподаватели Военной академии им. Фрунзе М. С. Свечников и С. Н. Красильников были приняты в качестве слушателей на последний курс германской военной академии[223]. После этого командировки краскомов на учебу в Германию стали регулярными.

В ноябре 1927 г. впервые на длительный срок в Германию для изучения современной постановки военного дела выехали командующий БВО, командарм I ранга И. П. Уборевич (на 13 месяцев), начальник Академии им. Фрунзе комкор Р. П. Эйдеман и начальник 3-е управления Штаба РККА комкор Э. Ф. Аппога (оба на 3,5 месяца). 17 декабря 1927 г. все трое нанесли визит вежливости Секту – в знак признания его роли в налаживании советско-германских, в том числе военных, отношений. (Для всех троих эти поездки в Германию впоследствии обернулись приговором в «Деле военных 1937 г.)

В итоговом докладе о своем 13-месячном пребывании в Германии Уборевич подробно описал учебу, маневры, полевые поездки, пребывание во всех родах войск. Ему удалось довольно близко познакомиться с оперативными, тактическими, организационными, техническими взглядами немцев на современную армию, методику подготовки войск, постановку образования и службу Генштаба. Уборевич писал, что «немцы являются для нас единственной пока отдушиной, через которую мы можем изучить достижения в военном деле за границей», и что «немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас». Уборевич заключал, что «центр тяжести нам необходимо перенести на использование технических достижений немцев, и, главным образом, в том смысле, чтобы у себя научиться строить и применять новейшие средства борьбы»[224].

В 1927 г. немцы вторично были на маневрах, которыми руководил И. П. Уборевич, – на Северном Кавказе. Успех учений и дружественный прием, оказанный немецкой военной группе, стали одной из серьезных причин, из-за которых германская сторона оказывала Уборевичу некоторые преференции, когда он приехал на длительную стажировку в Берлин (1928). «В общении с ним немцы убедились, что Уборевич очень талантливый и многообещающий полководец, и это усилило их симпатии к нему»[225].

В 1928 г. командующий рейхсвером генерал Бломберг констатировал:

«Немецкие офицеры в течение всего времени командировки были гостями русского правительства. Им был предоставлен салон-вагон. В качестве почетного сопровождающего Командующего войсками был бывший военный атташе в Берлине Лунев, имевший в распоряжении группу офицеров сопровождения.

Русские… демонстрировали широкую предупредительность. Военный комиссар Ворошилов дал указание показывать все и исполнять любые пожелания. Организация и состояние образования представлены абсолютно открыто, что позволило составить достоверное заключение… Везде подчеркивалась значимость сотрудничества для РККА, а также желание учиться у рейхсвера и преимущество наблюдаемых немецких офицеров над офицерами Красной Армии»[226].

В 1928 г. в рамках военно-технического сотрудничества в Германию был командирован заместитель начальника управления ВВС РККА Я. И. Алкснис.

Обмен стажировками российских и немецких военных специалистов был достаточно интенсивным. Карл Шпальке[227] в период российско-германского альянса 20-х – начала 30-х гг. служил офицером сопровождения для прибывающих в Германию групп краскомов:

«С 1926 – 33 гг. я сопровождал 10 или 11 групп командиров Красной Армии… Первая группа состояла из 4 человек, прибывших в 1926 г. на маневры в Германию и находившихся там в течение нескольких недель, из которых я помню Белкина и Триандофиллова. Вторая группа состояла из 2 человек – Куйбышева и Баторского, прибывших в 1927 г. на маневры и находившихся в Германии 3–4 недели. Третья группа состояла приблизительно из 6 человек, прибывших в 1929 г. на военные учения саперных частей и находившихся в Германии около 2 месяцев. Из состава данной группы я помню следующих: Якира, Степанова и Орлова, впоследствии являвшегося военным атташе в Германии. Четвертая группа состояла из 3 или 4 человек, прибывших в Германию на военные учения в 1930 г. Указанная группа находилась в Германии в течение 4 недель. Из ее состава я помню только Котова. Пятая группа состояла из 4 человек, прибывших в Германию в 1931 году, которые обучались в академии германского Генштаба около 4 месяцев. Из состава данной группы я помню Егорова (бывшего командующего Белорусским военным округом), Белова (бывшего командующего одного из военных округов) и Дыбенко (бывшего командующего Среднеазиатского военного округа).

Шестая группа состояла из 3 человек, прибывших в том же 1931 г. в Германию на артиллерийские учения и пробывших около 4 недель. Из состава данной группы я помню Тимошенко и Меженинова.

Седьмая группа состояла приблизительно из 8 офицеров железнодорожных войск, прибывших в 1932 г. на учения и пробывших в Германии 2–3 недели… Восьмая группа состояла из 4 офицеров войск ПВО, прибывших в 1932 г. на учения и находившихся в Германии 10 дней… Девятая группа состояла из 4 человек, прибывших в 1933 г. для обучения на 3 месяца в академии Генштаба. В состав этой группы входили Урицкий, Левандовский, Дубовой и Примаков.

Помимо указанных в Германию в тот период прибыли еще одна или две группы»[228].

Результаты сотрудничества обсуждались на совещании в РВС СССР под председательством С. С. Каменева в апреле 1928 г. Был принят ряд конкретных решений, направленных на использование позитивного немецкого опыта в организации учебы комполитсостава РККА и совершенствовании штатно-организационной структуры частей и подразделений[229].

Однозначно положительно были оценены поездки краскомов в Германию:

«В прошлом году мы имели первый опыт длительных командировок наших тт. в Германию для изучения современной постановки военного дела. Командированы были т. Уборевич, который прожил здесь 13 месяцев, и тт. Эйдеман и Аппога, пробывшие около 3-х с половиной месяцев. Товарищам, особенно Уборевичу, в рейхсвере были открыты почти все двери, за исключением лишь абсолютно секретных вещей. Они слушали лекции в академии, решали вместе с немецкими слушателями академии военные задачи, посещали казармы, знакомились с зимним обучением во всех частях войск, видели и испытывали все технические достижения, введенные в германской армии, знакомились с организацией управления армией и ее снабжения. Когда тт. Эйдеман и Аппога уехали и остался один Уборевич, к которому немцы относились с особой симпатией, они показали ему еще больше, чем другим, и он несомненно может считаться сейчас одним из лучших иностранных (а не только русских) знатоков современной германской армии. Уборевич и его товарищи пробили брешь, и в этом году приехала для длительной стажировки новая группа наших командиров. Пока приехало 5 человек. Из них двое на год, а трое на полгода. В мае ожидается еще 7 человек, которые пробудут здесь весь период полевых поездок и маневров, то есть примерно 4 месяца. На маневрах будут присутствовать и товарищи, проводящие здесь зимний период учебы»[230].

Характеристика в адрес немецких «гостей» также вполне позитивна.

«В этом году немецкая делегация на наших маневрах выгодно отличалась от прошлогодней тем, что во главе ее стоял начальник немецкого оперативного штаба полковник (ныне уже молодой генерал) Бломберг. Мне пришлось разговаривать с некоторыми участниками немецкой делегации на наших маневрах. С другими говорили Уборевич и Корк, – писал Крестинский Сталину. – У всех очень благоприятное впечатление. Бломберг сделал ряд критических замечаний, но признает рост и силу Красной Армии. Я говорил с полковником Кёстрингом, который во времена генерала Секта заведывал в рейхсвере русским отделом, а сейчас находится в строю, командует кавалерийским полком. Он говорил мне о хорошем впечатлении, произведенном на него как на кавалериста нашей кавалерией, а также об удачных авиахимических опытах»[231].

В 1928 г. начальник разведуправления Генштаба РККА Я. К. Берзин докладывал наркому Ворошилову о необходимости «в максимальной степени использовать возможность обучения и усовершенствования нашего командного состава путем посылки на последний курс немецкой академии, для участия в полевых поездках, маневрах и т. д. Равным образом практиковать командировки отдельных специалистов для изучения способов и методов работы в отдельных отраслях военной промышленности»[232].

Ему вторил полпред СССР в Германии H. Н. Крестинский, в письме И. В. Сталину от 28 декабря 1928 г., анализируя деятельность советско-германских предприятий и ее перспективы, он писал:

«Я попытаюсь взвесить, кому и что дает это сотрудничество. Что получаем мы. Во-первых, ряд наших практических военных работников может и получает в Германии современную военную школу. Во-вторых, и эти товарищи и товарищи, командируемые на маневры, получают возможность путем ознакомления с одной из лучших по качеству и по снабжению иностранных армий подойти критически к нашей военной организации и нашему военному строительству. Мы имеем в герм, армии масштаб для сравнения, мы видим слабые и сильные, по сравнению с немецкой армией, стороны нашей Красной Армии. И можем вносить в наше военное строительство соответствующие изменения. В-третьих, приезжающие к нам немецкие военные, убеждаясь воочию в силе нашей армии, способствуют созданию соответствующего отношения к нам как к военной силе и в Германии, и за границей. А это один из шансов, уменьшающих опасность нападения на нас. В-четвертых, работники рейхсвера, входя и в Германии, и в СССР в непосредственное повседневное общение с нашими командирами, персонально сближаются с ними, и таким образом, в рядах немецких военных поддерживаются симпатии к нам, основывающиеся до сих пор на соображениях совместной вражды к Польше и отчасти к Антанте. Наконец, в-пятых, создание у нас военно-технических школ увязывает не только отдельные группы немецких офицеров, но и весь рейхсвер как таковой с нами»[233].

Крестинский анализировал и политические аспекты обмена, приходя к выводу, что сотрудничество никоим образом не сказывается на репутации СССР в глазах мирового рабочего движения (так называемую пробуржуазную общественность советская дипломатия в данном случае во внимание не принимала):

«Опасно ли это сотрудничество для нас политически? Мы не являемся единственной страной, имеющей с немцами аналогичного рода военные отношения. На немецких маневрах бывают венгерцы, швейцарцы, литовцы, бывают, если не ошибаюсь, болгарские и турецкие офицеры. И наше участие на маневрах и поездки наших товарищей на длительное время в Германию не представляют сами по себе ничего компрометирующего нас как государство. Немцам нужно было бы более бояться этого, чем нам»[234].

Бломберг отметил в итоговом докладе после посещения России в 1928 г., что на встрече с ним нарком обороны Ворошилов подчеркнул ценность для Красной Армии изучения немецкой армии и ее методов обучения командиров. Он выразил просьбу об увеличении числа командированных, а именно: 5 офицеров на длительное время для учебно-образовательных курсов руководящих штабных офицеров, 5 офицеров технических войск во время основного образовательного процесса[235].

Ворошилов, однако, упомянул и о том, что в вопросе создания немецких школ в Липецке и Каме у советского правительства нет единого понимания. Было бы дешевле, считал он, если бы теперь также главное командование армией вступилось за эту идею перед правительством[236]. Таким образом, устами главы оборонного ведомства (а Ворошилов мог озвучивать лишь мнение, сформулированное Сталиным) был обозначен внутренний конфликт в руководстве СССР в оценке сотрудничества и в то же время – стремление военного ведомства продолжить контакты.

Обещание воздействовать на немецкий Генштаб Бломбергом, однако, не было дано. Было указано на то, что военные отношения зависят от одобрения рейхсправительства.

«Деятельность III Интернационала продолжает доставлять неприятности правительству Рейха. (Бломберг подразумевает активность руководства СССР по подрыву ситуации в Германии через КПГ. – Ю. К.) Поэтому может возникнуть ситуация, когда правительство Рейха по внутриполитическим причинам будет вынуждено отклонить увеличение команды. Было бы желательно, чтобы со стороны Красной Армии было оказано влияние на руководящие инстанции с тем, чтобы не возникали политические осложнения»[237].

А политические осложнения возникали перманентно. И урегулировать их пыталось внешнеполитическое ведомство, однако не всегда успешно. Полпред СССР в Германии H. Н. Крестинский писал Ворошилову 21 июля 1929 г.:

«Я узнаю от т. Путна[238], что вопрос о сотрудничестве с немцами вновь обсуждается в недрах Вашего ведомства, причем обсуждается с самых разнообразных сторон: и с политической стороны (не переориентировываются ли немцы), и с точки зрения чисто практической (кому больше пользы приносит сотрудничество), и, наконец, с точки зрения чисто тактической (не оказывать немцам больше любезностей, чем они нам)»[239].

Крестинский настаивал на продолжении контактов в прежних объемах, полагая, что германское правительство и германский рейхсвер не меняют в настоящее время своей политики по отношению к СССР.

«Программа занятий на август и сентябрь составлена с учетом всех пожеланий т. Якира[240] и др. Июльская программа пересмотрена в сторону удовлетворения пожеланий тех же товарищей… Мне приходилось слышать мнение, что немцы показывают нашим командирам то же самое, что показывали в пр. году, что т. Якир и др. не получают ничего нового по сравнению с тем, что видел Уборевич. Это не соответствует действительности. Если бы даже немцы хотели показывать свою армию в тех же пределах, в каких они показывали ее в пр. году, то, так как военное дело в Германии не стоит на одном месте, товарищи в этом году увидят уже кое-что новое по сравнению с пр. годом. На самом же деле товарищам в этом году удастся видеть больше, чем видели прошлогодние товарищи».[241]

Крестинский давал и личностные характеристики руководству рейхсвера, справедливо полагая, что взаимоотношения РККА с рейхсвером в значительной степени покоятся и на личных настроениях.

«Возникли наши отношения тогда, когда начальником рейхсвера был Сект, нач. штаба – Хассе, оба – наши друзья. Не ладились взаимоотношения по постройке самолетов и по химической промышленности, ибо во главе снабжения рейхсвера стоял недружелюбный нам ген. Вурцбахер (умер). Пришедшие на смену Гесслеру, Секту и Хассе Грёнер, Хайе и Бломберг, в общем, дружелюбны нам, хотя Грёнер более скользкий человек, чем Гесслер, а Хайе менее значащий, чем Сект, хотя дружелюбен к нам. Уходит Бломберг – наш друг. На его место назначается Гаммерштейн. Гаммерштейн находился под влиянием людей, к нам дружелюбных. Есть все основания считать, что он разовьется в такого же дружественного человека, как Бломберг»[242].

Особенно представительная группа комсостава РККА отправилась на учебу в Германию в 1929 г. (командующий Украинским военным округом Якир, командующий Белорусским военным округом Егоров, командир 6-го корпуса Зомберг, помощник начальника ВВС РККА Меженинов, начальник 1-й Ленинградской артшколы Федотов, начальник отдела штаба РККА Степанов, начальник артиллерии МВО Розынко, комдив 24-й дивизии Даненберг, командир 40-го полка Катков и командир 15-го полка Венцов – всего 11 человек. Все кандидатуры утверждались наркомвоенмором и Политбюро ЦК ВКП(б).

Кроме того, в январе – феврале 1929 г. в Германии работала группа ВОХИМУ в составе Рохинсона, Карцева и Блинова. Как явствует из доклада начальника ВОХИМУ Я. М. Фишмана от 26 февраля 1929 г., визит был весьма плодотворным. Советские военные специалисты посетили ряд интересующих их объектов, в том числе: противогазовую лабораторию, склады противогазового имущества и ремонтную мастерскую в Шпандау; химический полигон в Куммерсдорфе; лабораторию профессора Вирта в Шарлоттенбурге; лабораторию профессора Обермиллера, где наблюдали опыты по получению иприта; противогазовое производство фирмы «Ауэр», противогазовые заводы Дреггера в Любеке и завод «Ганзеатише» в Киле; противогазовую школу в Ганновере; химический институт профессора Флюри в Вюрцбурге.

Важным является вопрос об оценке учебы в Германии самими командирами Красной Армии. Письма, направленные ими в адрес Ворошилова и Уншлихта, позволяют сделать однозначный вывод: для краскомов обучение в Германии представляло существенную возможность расширить свой военно-технический кругозор, пополнить свои знания. Показательна позиция И. П. Уборевича, который прошел в Германии наиболее полную программу теоретического и практического обучения. Вот что сообщал Уборевич Ворошилову 3 января 1929 г.: «Хочу высказать одну общую мысль, к которой пришел после 13-месячного пребывания в Германии. Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас. Привлекая их умело к себе, мы поскорее должны догнать немцев в том, в чем мы отстали»[243]. Начальник Генерального штаба рейхсвера генерал-майор Гаммерштейн в беседе со статс-секретарем МИДа фон Шубертом в 1930 г. обращал внимание на то, что начальник вооружений Красной Армии, заместитель наркома обороны Уборевич[244] «особо благоволит к немцам»[245].

В. фон Бломберг весьма позитивно высказался о состоянии РККА:

«Общее впечатление, которое производит Красная Армия, безусловно благоприятное. Не подлежит никакому сомнению, что распространенные до сих пор в эмигрантских кругах неблагоприятные суждения не соответствуют действительности… Красная Армия является не войсками непопулярного правительства, а народной армией в истинном смысле слова, которая все больше и больше завоевывает симпатии широких масс…

Культурной работой Советской системе без сомнения удалось не только повысить уровень образования общества по сравнению с прошлым, но и воспитать отдельного человека, готового к самостоятельной умственной работе и заинтересовать его выполнением особых проблем в широких пределах. Это особенно проявляется в армии. Отдельные люди выглядят честными и смышлеными и осознающими свои задачи»[246].

Бломберг отметил хорошую дисциплину в войсках, что в устах немецкого военачальника – высший комплимент для иностранной армии. Упомянув, что большинство командиров еще не доросло до решения «трудных задач воспитания войск», Бломберг делает значимую оговорку: этому не следует удивляться, если помнить, что Красная Армия выросла из хаоса.

«Следует констатировать как факт, что интеллектуальный уровень среднего и низшего звена комсостава многократно ниже. Эти звенья пригодны к рутинной деятельности, которая исчерывается тем, чтобы по приказам вести войска в несложных условиях. Однако неожиданная, тяжелая ситуация, в которой только личная инициатива, в сочетании с многолетней практикой может отыскать правильный путь, большую часть поставит в тупик… Высшее руководство в своем большинстве молодо и энергично. Однако образование весьма различно. Можно видеть прекрасно образованных офицеров Генштаба старых войск наряду с драчунами с образованием народной школы из гражданской войны. Рядом с выдающимися активными и практическими личностями можно увидеть терроризирующих, чуждых армии, бравых, но малообразованных людей, которые поддерживаются своими начальниками. Воздействие этих людей с разнородным первоначальным образованием и способностями на обучение войск должно быть очень разным»[247].

В первые годы после революции, отмечал Бломберг, Военная Академия, по его мнению, выполняла малополезную работу. Этот вывод он аргументировал несколькими тезисами. Во-первых, лекции читали профессора, мало знакомые с современными достижениями современной науки. Во-вторых, было явно недостаточное количество практических занятий – лишь в 1925 г. стали применяться прикладные методы обучения. В-третьих, прослойка преподавателей с законченным военным образованием была в первые годы существования Академии очень тонкой. Потому вынужденно привлекались как для Академии, так и для многочисленных технических и командных школ в качестве преподавателей лица, которые только выдвинулись в Гражданскую войну и были по сути самоучками.

«Комсостав находится в отличие от нас в состоянии школяров. Знание немецкой военной литературы и немецких военных уставов очень часто поразительно. Немецкие принципы в практике являются личным достоинством, и командование считает рейхсвер достойным подражания. Особенно заслуживает внимания чрезвычайная целеустремленность, которая преобладает у командиров всех степеней. Все командиры чрезвычайно усердны в службе. Работают с усердием пчел.

В дальнейшем необходимо считаться с тем, что на всех руководящих постах наряду со способными и энергичными зачастую выдающимися личностями находятся такие, уровень образования которых уступает нашим унтер-офицерам или незначительно превосходит их»[248].

Пока советские военные учились в германской академии Генштаба, немецкие «кураторы» анализировали состояние профессионального обучения в Москве. Полковник германского Генштаба X. Хальм, наблюдавший работу Военной академии им. Фрунзе, дал о ней не слишком лестные отзывы. В тематическом отчете от 2 ноября 1929 г., отметив несколько хорошо подготовленных персон из числа руководства и профессорского состава (Р. П. Эйдеман, А. А. Свечин, А. И. Верховский, И. И. Вацетис, Ф. Ф. Новицкий и другие – почти все служили в царской армии), невысоко оценил ее деятельность в целом. «На самых ответственных преподавательских постах» академия не располагала профессорско-преподавательским составом с опытом руководства соединениями всех родов войск в мирное и военное время. Опыт Гражданской войны закономерно устарел.

По заключению Хальма, «надо было бы вести прежде всего подготовку руководителей по другому руслу». А пока слушатели по завершении обучения уходили в армию без хорошо «натренированных способностей командира». Главная задача – подготовка офицеров генштаба и командиров высшего звена – оказывалась невыполненной. Академию решили укрепить немецкими кадрами. В 1930 г. как преподаватели военной истории начали работать майор Ф. Паулюс (в будущем генерал-фельдмаршал), подполковник В. Кейтель (впоследствии фельдмаршал, которому суждено было подписать акт о безоговорочной капитуляции Германии во Второй мировой войне).

С декабря 1930 г. по июнь 1931 г. на II и III академических курсах рейхсвера обучались командующие Северокавказским военным округом Е. П. Белов и Среднеазиатским военным округом П. Е. Дыбенко, Белорусским военным округом А. И. Егоров (все они впоследствии были репрессированы как «шпионы»).

Кроме посещения академических курсов, стажерам была предоставлена возможность посетить секретные маневры рейхсвера, участвовать в двух оперативных играх и осмотреть ряд военно-учебных заведений (Дрезденское пехотное училище, артиллерийское училище и училище связи в Ютербоге, кавалерийское училище в Ганновере, инженерное училище в Мюнхене).

Командированные в Германию офицеры по возвращении писали отчеты, используемые для обучения краскомов на местах.

«Достойна подражания умелая организация тактических учений, не оставляющая незанятым ни одного человека… чрезвычайно ценен немецкий опыт в области применения имитационных средств в процессе подготовки состава армии. В рейхсвере очень хорошо поставлено внедрение средств и методов маскировки в различные рода войск, и подготовленность в этой области немецких солдат значительно выше, чем в РККА. Ценен опыт подготовки связников и гибкое пользование всеми средствами связи. Бросается в глаза, что техническая оснащенность рейхсвера не выше техоснащенностей РККА, однако управление техникой и ее использование немцами поставлено очень высоко»[249].

В 1930 и 1931 гг. руководством НКВМ и Реввоенсоветом СССР по согласованию с командованием рейхсвера был организован целый ряд групповых командировок в Германию, причем на учебу посылались специалисты всех профилей: военно-технического, общевойскового, управления механизации и моторизации и другие. Эти поездки носили целевой характер. Советские офицеры изучали постановку учебного процесса в германской военной академии. Как информировал 15 августа 1931 г. Реввоенсовет СССР новый начальник Штаба РККА Егоров, план работы Военной академии на 1930–1931 гг. «по всем признакам построен на учете опыта и позаимствован у германской Военной академии»[250]. Полковник Э. Кёстринг – военный атташе Германии в Москве – в 1931 г. согласился с этой точкой зрения: «Наши взгляды и методы проходят красной нитью через их взгляды и методы»[251]. Во время переговоров начальника Генерального штаба рейхсвера генерала Адама с Егоровым в ноябре 1931 г. в Москве была достигнута договоренность об организации в Германии курсов по военно-железнодорожному делу и хозяйственной мобилизации для советских командиров.

В 1931 г. по решению РВС СССР была создана Комиссия по использованию опыта командированных в Германию групп. Ее возглавил М. Н. Тухачевский, только что назначенный на должность заместителя председателя РВС и замнаркомвоенмора. На основе докладов руководителей групп были изданы обобщающие работы о маневрах германской армии в 1927 г. и о летней учебе германской армии в 1928 г., работа о тактической подготовке германской армии в 1928–1930 гг., большой труд об оперативной подготовке германской армии; выпущено пять брошюр (1928–1929) по тактическим, оперативным и снабженческим играм рейхсвера. Все эти публикации использовались в различных лекционных курсах Военной академии.

В специальную комиссию РВС СССР по изучению немецкого опыта вошли: Тухачевский, Егоров, Триандофиллов, Эйдеман, Уборевич, Ефимов, Путна и Аппога. На первом заседании этой комиссии были заслушаны основные доклады руководителей групп.

«Путна: Климент Ефремович, последние годы наши группы ездили за границу со специальными установками… Лучше всего после сегодняшнего заслушивания отчетов каждой группы поручить каждой из групп точно сформулировать конкретные предложения по своей отрасли вопросов. Ворошилов: После этого весь материал, в том числе и объединенный, может быть – в виде приказа»[252].

«Егоров: Свою работу мы начали с задачи проработки основ построения академического плана, существа этого плана, а также системы и метода работы самой Академии. Этим кончается вся задача, возложенная на мою группу. На втором курсе группа была на протяжении полутора месяцев. В последующем группа перешла на третий курс в Берлине. Работа продолжалась в течение двух месяцев»[253].

Егоров уточнил, что изучал общеорганизационное построение сети учебных заведений и их иерархию. (Войсковая часть – военные школы – окружные комиссии – Академия.) Отметил, что в Германии готовят командиров с «такой крепкой базой и мастерскими навыками в работе, которые позволили бы им организовать какой угодно сложный бой». Функциональная квалификация отрабатывается на всех служебных ступенях не только практическим путем, но и строго систематическим. Даже военная история служит делу развития оперативного мышления»[254], – считал он.

В результате участники заседания РВС РСФСР на основе выводов специальной комиссии констатировали: «Немецкая школа может быть отнесена к числу первоклассных»[255].

В 1932 г. курсы по хозяйственной мобилизационной работе в Берлине продолжительностью в 50 дней закончили 6 представителей НКВМ. 20 июня 1932 г., на основе доклада изучавших опыт военной мобилизации промышленности в Германии тт. Ефимова и Петренко, РВС СССР принял Постановление «Об использовании опыта подготовки промышленной мобилизации в Германии»[256].

1932 г. был последним, когда состоялся обмен учебными теоретическими и практическими программами. В сентябре прошли осенние маневры во Франкфурте-на-Одере, где присутствовали 15 иностранных военных делегаций, включая советскую. Цель учений состояла в разработке способов вооруженной борьбы в случае войны с Польшей, которая, «используя незащищенную границу с Силезией», имела, по условиям франкфуртской игры, возможность вторгнуться в Германию большими силами по широкому фронту и создать непосредственную угрозу Берлину. Этим маневрам придавалось большое политическое значение, и в них было задействовано все руководство рейхсвера. Их посетил даже лично Президент Германии фельдмаршал П. фон Гинденбург, давший «вводную» участникам.

В 1933 г. на учебе в Германии находилась последняя группа советских офицеров, которую возглавлял М. К. Левандовский. Она обучалась на курсах германского генерального штаба в Штутгарте. Во время учебы краскомы осмотрели ряд военно-учебных заведений рейхсвера, включая военно-спортивную школу в Вюнсдорфе, а также военные заводы в Рурской области[257]. Поездками краскомов интересовался штаб рейхсвера; в частности, с группой советских офицеров-стажеров встречался начальник отдела подготовки полковник В. фон Браухич. Позднее лично приезжал и начальник немецкого Генштаба генерал Адам.

§ 6. «Русская картина мира»: немецкий акцент

Советско-германское военное сотрудничество имело еще одну сторону: обмен разведывательной информацией о третьих странах (в первую очередь о Польше, Румынии и Прибалтийских государствах) между рейхсвером и РККА, налаженный с середины 20-х гг. Разведуправление штаба РККА и Разведотдел рейхсвера интенсивно обменивались сведениями. Советское полпредство в Берлине предлагало рецепты дальнейшего взаимодействия: «Устраиваем совместные обсуждения оперативных вопросов (напр, «возможный план стратегического развертывания Прибалтийских государств и Польши»); этих разговоров бояться нечего, если к ним хорошо подготовиться и сговориться по линии разведывательной и дезинформационной»[258].

При этом сбор сведений военного и военно-политического характера о стране-партнере оставался одной из главных задач на всем протяжении сотрудничества в «рапалльское десятилетие». Однако высокопоставленные представители рейхсвера категорически отрицали реализацию ими разведывательных задач. Так, например, один из главных немецких кураторов сотрудничества в военной сфере Нидермайер утверждал, что не получал от немецкого Генштаба заданий добывать военные и экономические данные об СССР. По его словам, Берлин строго предупредил его о том, что он категорически не должен заниматься сбором каких бы то ни было сведений о Советском Союзе, во избежание компрометации[259].

С начала 20-х гг., как уже отмечалось выше, Нидермайер возглавлял «Московский центр» («Ц-Мо») – службу немецкого Генштаба по русским вопросам. Он ежедневно направлял в «Ц-Б» («Zentrale – Berlin» – германское управление Генштаба по русским делам) информацию, содержащуюся в материалах советской военной прессы и сведения, основанные на результатах личных наблюдений – присутствия на парадах, маневрах РККА, осмотрах и посещениях предприятий, переговорах с представителями Генштаба РККА, запросов по тем или иным проблемам. Получение сведений, утверждал Нидермайер, строилось на принципе взаимности, так как и работники Генштаба РККА иногда официально запрашивали немецких коллег по военной проблематике. Информацию он пересылал в Берлин через дипкурьеров немецкого посольства[260].

По сути речь идет о сборе разведывательной информации. При этом ее качество нередко пропорционально количеству информаторов, – поскольку из фрагментарных отрывков составляется относительно подробное и целостное представление по интересующей теме.

Нидермайер общался с представителями ВВС П. И. Барановым и Я. И. Алкснисом, начальником военно-химического управления Я. М. Фишманом, начальником морского управления Р. А. Муклевичем и руководителем Разведупра Я. К. Берзиным, через которого решались все вопросы работы «Ц-Mo». Постоянные контакты он имел с задействованными в процессе организации, строительства и контроля над деятельностью советско-геманских военных предприятий и школ советскими военными и партийными руководителями: М. Н. Тухачевским, И. П. Уборевичем, И. Э. Якиром, А. И. Корком, В. К. Блюхером, К. Радеком. Вел переговоры с Л. Д. Троцким, А. И. Рыковым, Г. В. Чичериным, Л. М. Караханом, В. Коппом, H. Н. Крестинским и другими[261].

Возможности для сбора немцами разведывательной информации были относительно широкими: в описываемый период офицеры рейхсвера и инженеры часто посещали Советский Союз и имели доступ к промышленным и военным секретам, и вряд ли была необходимость в создании специальной тайной разведывательной службы силами дипломатов. Портить репутацию посольства в глазах советского руководства немецкому Генштабу было не выгодно. При штабе советских ВВС существовала немецкая группа специалистов – консультантов по тем проблемам, которые в то время решались в области авиации. Они производили опыты и испытания и, конечно, знали многие секреты развития авиации в СССР.

В промышленности, включая военную, также было много немецких специалистов. Все эти лица выезжали в Германию и могли давать там самые подробные сведения о состоянии советской промышленности.

О том, что немцы имели на территории Советского Союза относительно большие возможности для сбора информации, свидетельствует и следующий факт. В 1930 г. начальник министерского управления, впоследствии рейхсканцлер К. фон Шляйхер захотел получить сведения о развивающейся индустрии СССР. С этой целью в Москву был прислан офицер генштаба В. Мюллер. По согласованию с представителем советского Генштаба, руководителем Разведупра Берзиным Мюллер в сопровождении Нидермайера совершил поездку по промышленным районам СССР, где имел доступ к осмотру предприятий Горького, Сталинграда, Ростова и ДнепроГЭС. Их сопровождал представитель Красной Армии (попутно немецкие «гости» посетили совместные военные предприятия). Добытые Мюллером сведения об СССР получили одобрительную оценку со стороны Шляйхера[262].

В немецком посольстве «Ц-Mo» числился как хозяйственно-административное управление. Но почти все сотрудники дипмиссии знали о характере его деятельности. Нидермайер поддерживал тесную связь с послом – Г. фон Дирксеном, советниками – Ф. фон Твардовским и Г. Хильгером. Из отчетов немецкого МИДа Нидермайер брал информацию для германского Геншатаба о заседаниях ЦИК, о судебных процессах по делу вредителей, решениях исполкома Коминтерна. В 1931 г. Нидермайер вернулся в Германию. С 1932 г. круг деятельности «Ц-Mo» резко сократился – с этого периода он занимался только школами и был ликвидирован одновременно с ними[263].

В январе 1931 года руководство III разведывательного отдела немецкого Генерального штаба назначило на должность постоянного сопровождающего офицера командиров Красной Армии, прибывавших в Германию на учебу и маневры, К. Шпальке. Шпальке, тогда капитан, имевший кстати и диплом переводчика, собирал в отношении иностранных армий следующие разведывательные данные: их структура, организация и оснащение, дислокация войск, замыслы генштабов и мобилизационные планы, состояние военной промышленности и потенциальные возможности.

Кроме получения вышеназванной информации от германских военных атташе, аккредитованных в различных странах, использованием официальных источников, III отдел в своей работе поддерживал контакт с германской военной разведкой[264].

«Наряду с обслуживанием в качестве переводчика групп командиров Красной Армии, прибывших в Германию на маневры и для обучения в академии Генерального штаба, на меня возлагались и разведывательные задачи, а именно: в беседах с командирами Красной Армии собирать интересующие генштаб разведывательные сведения о структуре, организации и оснащении советских вооруженных сил, дислокации частей и военной промышленности; изучение политических настроений и деловых качеств командиров Красной Армии и составление характеристик на последних»[265], – сообщал Шпальке.

В процессе общения с советскими офицерами он выяснял ряд данных тактического характера. В то время германский Генеральный штаб имел уставы Красной Армии, но некоторые пункты этих документов были непонятны немецким военным. Разбирая с краскомами ту или иную тактическую задачу в академии Генерального штаба, Шпальке уточнял неясные для немцев положения уставов РККА об использовании танков, артиллерии в боевой обстановке[266].

Большое внимание немецкий Генштаб в целом и разведка в частности придавали изучению личностных особенностей советских офицеров. Рейхсвер интересовался их политическими убеждениями, образованием, социальным происхождением, доминирующими чертами характера, пристрастиями. Характеристики составлялись по заданию разведотдела[267].

С 1929 по 1933 г. Шпальке в соответствии с заданиями полковника Фишера, а потом сменившего его на посту начальника III разведывательного отдела Генштаба генерала Штюльпнагеля, составил политические и деловые характеристики на всех командиров Красной Армии, которых сопровождал. В их основу были положены материалы, собранные путем изучения в ходе повседневного общения и бесед с командирами Красной Армии их политических настроений, отношения к Германии и деловых качеств[268].

Шпальке с 1931 по 1933 г. составил «психологические портреты» Урицкого, Егорова, Дубового, Дыбенко, Левандовского, Белова, Примакова и Тимошенко.

«Я указал в характеристиках, что это преданные советской власти командиры… В 1936 г. также будучи в СССР, я в Москве встречался на частной квартире с Урицким и Беловым. В 1936 г. я приезжал в Москву для бесед с рядом высших командиров Красной Армии, в целях укрепления и лучшей взаимосвязи между германской и Красной Армией»[269].

«Должен указать, что руководство III отдела большой интерес проявляло к Егорову, Якиру, Белову, Дыбенко, Дубовому, Левандовскому и Тимошенко, поскольку они занимали видное положение в Красной Армии, в отношении которых в связи с этим я проявил особую внимательность при изучении их. Мне известно, что подполковник Миршински вел картотеку учета руководящего состава Красной Армии, куда он заносил все добытые мною характеризующие их данные…»[270]

Разведывательный отдел немецкого Генштаба пытался получить данные по вопросам структуры РККА, ее вооружения, дислокации отдельных частей, военной промышленности, а также изучить вопросы тактического взаимодействия отдельных родов войск в боевой обстановке[271].

В частности, Разведотдел германского Генштаба получил информацию, что высшее командование Красной Армии серьезно занимается вопросами высадки во время войны танковых и пехотных десантов в тыл армии противника. На основании бесед с командирами Красной Армии Шпальке указал:

«удалось установить, что они особо интересуются вопросами развития артиллерии и, в частности, установления огневых артиллерийских точек противника при помощи звукоулавливателей и светоулавливателей… Создалось впечатление, что в России имеются специальные научные учреждения, которые изучают эти вопросы. По поводу использования артиллерии в бою я установил что русские, в противоположность немцам, создавшим смешанные артиллерийские группы из батарей дальнего и ближнего действия, – считают более целесообразным использовать по отдельности артиллерию дальнего боя и артиллерию ближнего боя, хотя в принципе не отказываются и от создания смешанных артиллерийских групп. По вопросам противотанковой артиллерии в разговорах с командирами Красной Армии я установил, что имеющаяся на вооружении Красной Армии 35 мм противотанковая пушка уже не удовлетворяет их, и они занимаются созданием более мощной 45 мм противотанковой пушки»[272].

Особый интерес Разведывательный отдел Генштаба проявлял к вопросам использования Красной Армией танков. В связи с этим немецкой стороне удалось выяснить, что Красная Армия создает и в случае возникновения войны намерена использовать танковые подразделения двояко: для поддержания танками наступающей пехоты и для прорыва фронтов и действия танков в глубоком тылу противника[273].

Столь пристальное внимание к закрытым сферам «друзей» трудно объяснить лишь добросовестным стремлением максимально эффективно сотрудничать. Вероятнее другое: априори действуя в системе двойных стандартов в обход действующих Версальских соглашений, немецкая сторона не отказывалась и от двойных стандартов с советскими партнерами. Получая выгоды, хоть и не вполне оправдавшие первоначальные надежды, от деятельности совместных школ и военно-промышленных предприятий, рейхсвер предпочитал получать и закрытую информацию.

Свои взаимоотношения с командирами Красной Армии, которых он сопровождал на маневрах в Германии, Шпальке называл дружескими[274]. Неоднократно он выезжал с ними в свободные от занятий дни на различные экскурсии, бывал на квартире у Егорова, Левандовского и их коллег. В Берлине у него в доме бывали Тимошенко, Меженинов и другие. Во время общения с командирами Красной Армии и бесед с ними на деловые темы он пытался «прозондировать» вопросы, интересовавшие немецкий Генштаб. В связи с этим любопытен такой эпизод: используя свои связи с указанными командирами Красной Армии, Шпальке пытался получить в 1926 г. сведения о дислокации советский войск у одного командира. «Моя попытка не увенчалась успехом, так как во время беседы он перевел разговор на другую тему… Вторично я пытался получить в 1931 г. сведения о номерах дивизий, входивших в состав корпуса, дислоцировавшегося в Средней Азии, от начальника штаба корпуса, находившегося в группе Егорова… Начальник штаба корпуса ответил, что номеров дивизий он не знает»[275].

Помимо уже упомянутых, Шпальке назвал следующие вопросы, интересовавшие германский Генштаб: обучение кадров Красной Армии, структура высших военных органов – военного министерства, Генштаба РККА, штабов военных округов и армий. Кроме того – мобилизационные планы Генштаба РККА, состояние военной промышленности СССР и потенциальные экономические возможности СССР.

Для сбора информации применялись и детальные опросы немецких специалистов, выезжавших в СССР для монтажа на фабриках и заводах купленного в Германии оборудования. Они сообщали ценные сведения о развитии в Советском Союзе промышленности. Шпальке упоминает, что и в беседах с приезжавшими в Германию советскими офицерами работники разведотдела немецкого Генштаба также пытались выяснить интересующие их вопросы[276].

Заместитель Бломберга полковник X. фон Миттельбергер в ходе своей поездки в СССР в 1928 г. специально занимался оценкой способностей и политических взглядов советских командиров. В отчете он особое внимание уделил Тухачевскому: «Самым значительным военным представителем Красной Армии является шеф генерального Штаба Михаил Тухачевский. На него возлагаются большие надежды… Очень умен и очень тщеславен»[277]. В Германии его называли одним из выдающихся талантов Красной Армии, коммунистом исключительно по соображениям карьеры. «Он может переходить с одной стороны на другую, если это будет отвечать его интересам»[278].

Об общем впечатлении от Красной Армии Бломберг писал:

«вполне удовлетворительно… Красная армия располагает превосходным солдатским материалом. Русский солдат обладает, как и ранее, отличными военными качествами, которыми он отличался в течение столетий. В высшей степени закаленный, выносливый, привыкший к физическим нагрузкам, волевой и непритязательный, он дает командованию возможность добиваться от войск поразительных результатов».

Как особо выдающиеся качества он отметил твердую внутреннюю сплоченность, прогресс, достигнутый в последние годы, стремление устранить известные недостатки и при широком использовании немецких образцов добиться производительности, соответствующей западным требованиям, усилия по созданию современных вооружений (авиация, химическое оружие), крепкую связь с народом[279].

Таким образом, к 1933 г. в германском Генштабе был накоплен достаточно обширный материал об РККА, полученный за период рапалльского сотрудничества.

Советская сторона также последовательно решала задачи легальной разведки. Всем офицерам, выезжавшим на маневры в Германию, стажировавшимся в Академии немецкого Генштаба или участвовавшим в проведении исследований на совместных предприятиях на территории СССР, вменялось в обязанность изучение военного потенциала страны-партнера, тенденций ее военного развития и социально-политической обстановки. Перед Уборевичем, стажировавшимся в генштабе Германии 13 месяцев, нарком обороны Ворошилов поставил конкретные задачи:

«Штаб послал Вам задание. Я дополнительно прошу Вас собрать материал по следующим вопросам:

1. Взаимодействие родов войск, а также сухопутной армии и флота. Вам известно, что немцы критиковали, и не без основания, наши одесские маневры[280], особенно совместные действия с флотом. Надо изучить постановку этого дела у немцев.

2. Организация, вооружение и применение кавалерии в бою. Мы знаем приблизительно взгляды немцев на конницу. Надо детально изучить, как они думают оперировать конницей на восточных театрах – наших условиях (скажем, в Польше). Вообще, надо по возможности основательно исследовать этот вопрос.

3. Об укрепленных районах. Как немцы к ним относятся, как думают их организовать. Вы помните, что снос укреплений в Восточной Пруссии (по требованию союзной комиссии) вызвал бурные протесты Р. В. (рейхсвера. – Ю. К.)

4. Организация тылов и снабжение в мирное и военное время. Надо изучить методы войскового снабжения, а также постановку этого дела в государственном масштабе (как немцы думают мобилизовать промышленность, с[ельское] хозяйство и т. д.)

5. Изучите быт немецкой армии. Мы имеем уставы, но не знаем, как живет немецкая армия и ее солдаты»[281].

Помимо профессиональных задач по изучению рейхсвера, советским офицерам ставились также и этические.

«Я хочу обратить Ваше внимание на еще одно обстоятельство, – инструктировал Ворошилов. – Конечно, иногда поужинать с немцами необходимо, но число всяких раутов и обедов надо свести к минимуму. Об этом есть твердое решение инстанции. Вы должны демонстрировать немцам облик нашего командира-коммуниста»[282].

Помимо сугубо военной разведывательной информации, накапливавшейся обеими сторонами, серьезное значение имели и «неформальные» наблюдения немецких военных, живших в СССР и работавших на совместных военных предприятиях. Они легли в основу зарождавшегося тогда «остфоршунга» – изучения востока, игравшего существенную политическую роль после прихода к власти Гитлера, сделавшего «остфоршунг» одним из опорных пунктов своей антироссийской пропаганды и «пути на восток».

В докладах немецких военных в Генштаб описанию «русской картины мира» придавалось порой не меньшее значение, чем собственно военно-профессиональной стороне поездки. Типичным по построению и подробности является отчет подполковника Вильберга и ротмистра Ешонека о поездке в Москву и Липецк в 1926 г.

Авторы документа делают следующие выводы. Москва стала лучше, вновь построены большие здания, развился транспорт. Тем не менее, общее впечатление разочаровывающее. Для трехлетних «планомерных» работ достигнутый прогресс в столице крайне ограничен. Вне Москвы это ощущение усиливается – насчитывающий 23 тыс. жителей Липецк «производит впечатление полностью запущенного, предельно убогого города. Ни о каком-либо строительстве, о какой-либо заботе государства нет и речи. Брошенные и разрушившиеся дома, замусоренные улицы, убого одетые люди и нищие. Наиболее сильным это впечатление становится, когда при пересечении финской границы севернее Ленинграда попадаешь в страну с образцовым порядком и чистотой»[283].

Текст отчета изобилует описанием сугубо бытовых подробностей.

«Два раза в год мы приглашались к русскому коменданту: на летний праздник под открытым небом, на опушке леса и зимой на «круговую чарку» в «русском бараке», откуда многие уходили качаясь. Кофе «Мокко» и коньяк были гораздо опаснее русской водки. Взаимоотношения с нашими партнерами были хорошими, и если русский сотрудник принимал участие на многих этапах периода испытаний немецкого коллеги, могли возникнуть дружеские отношения. Политических тем не касались обе стороны, этим обеспечивался мир. Русская заинтересованность в нашей работе была на первом месте, мы среди прочих принимали генерала Тухачевского и генерала Фишмана, который якобы изучал химию в Неаполе»[284].

Звучат даже нотки ностальгии – при воспоминаниях о русских праздниках. Текст в этом разделе отчета – скорее эссе, нежели военный доклад.

«Рождество было большим событием периода испытаний. Украшенная елка, на каждом месте любовно накрытого праздничного стола – кухонные тарелки со сдобной аппетитной выпечкой, наряженные русские девушки в своих лучших гражданских одеждах, – все создавало праздничную картину. Лишь раз в году приходил близкий нам мир в это совершенно иным образом сложившееся окружение. Советская молодежь была давно насильственно отделена от религии. Но теперь, побежденные волшебством этого события, глаза девушек увлажнялись. Что-то совершенно новое для них, известное только их родителям, внезапно трогало их, они укутывались в теплое пальто, задумчивость овладевала нами всеми»[285].

Бломберг, смещенный перед Второй мировой войной со всех постов, также оставил в мемуарах колоритные наблюдения о «русской жизни». Они были сделаны им во время инспекционных поездок по России. И выводы немецкого военачальника, стоявшего у истоков советско-германского сотрудничества, а затем – строительства гитлеровского вермахта[286], интересны в социально-политическом аспекте: они дают впечатление о «подлинной» жизни людей государства-партнера.

«Народ, передвигающийся на поездах и на пароходах, мало кого заботил. Днями толкались они на вокзалах и пристанях в ожидании, когда в переполненных поездах или пароходах обнаружится свободное место. Нужно было наблюдать эту сидящую на корточках массу с одеялами, матрацами, котелками и припасами, чтобы узнать в русских азиатский народ… Поскольку европейски-ориентированный господствующий слой был вычищен, все вернулось к первоначальному состоянию орды.

Мы видели множество крестьян, которые еще тогда могли сидеть перед иконой Богоматери на Красной площади, и городской пролетариат, которому не пристало так себя вести, ибо он стал господствующим классом. В театре мы смотрели прекрасный балет, искусно исполненный и наполненный красной чепухой. Театральная публика выглядела мелкобуржуазно. Я сомневаюсь, чтобы среди зрителей находились рабочие. Мы посетили также рабочую коммуну, квартиры в которой не оставляли желать лучшего. Сопровождающий меня знаток России сказал, что нам покажут только тщательно просеянные исключения… Русский всегда хочет разделить содержание своего узелка с ближним. Чувство коллективизма у них врожденное. Большевизм ленинско-сталинского типа долго существовать может только в России»[287].

Бломберг подытоживал:

«На меня Россия произвела очень серьезное впечатление, одновременно и непостижимое. Это была чужая страна. Я сказал себе, что мы должны либо стать ей другом, поскольку у нас общие интересы в укреплении позиций против западного мира, или же нам нужно планомерно готовить борьбу против наших восточных соседей, которая должна будет вестись при благоприятных обстоятельствах, то есть с собранной в кулак силой. Недооценка этого противника была безусловно большой ошибкой. Уже после 1933 года и потом во Второй Мировой все пошло по-другому»[288].

* * *

В так называемый «рапалльский период» между двумя странами осуществлялось достаточно тесное военно-политическое сотрудничество в различных формах, были реализованы некоторые совместные военные и военно-экономические проекты. Одновременно политика Германии совершала постепенный дрейф в сторону западных держав. Если в начале 20-х гг. Германия оценивалась советской стороной как «дружественное» с военно-политической точки зрения государство, то в начале 30-х гг. советскому внешнеполитическому ведомству уже ставилась задача «не дать втянуть Германию в русло антисоветской политики Запада». Соответственно постепенно «затухали» и военные контакты двух государств. Этот период завершился в 1933 г. после прихода к власти в Германии нацистов.

С учетом своеобразия политической ситуации в Советской России 20–30-х гг. значимость этого сотрудничества для нее выходит далеко за рамки утилитарных интересов военного ведомства. С точки зрения наращивания военного потенциала и повышения боевой мощи РККА эффективность контактов очевидна (обучение руководящего комсостава РККА в германской Военной академии и советских военных специалистов в военно-учебных центрах (школах) рейхсвера на территории СССР, помощь в становлении советской военной промышленности и передача передовой по тем временам технологии, поездки военных делегаций и наблюдателей на учения, получение разведданных по согласованной проблематике на основе взаимности и т. д.).

Во многом благодаря советско-германскому военно-техническому сотрудничеству были заложены основы ВПК СССР. В качестве примера необходимо упомянуть завод в Филях (Москва), ныне – завод им. Хруничева, на котором производится ракетное оружие. Химзавод в Чапаевске берет свое начало от «Берсоли».

Полигон в Шиханах (Саратовская область) и по сей день используется в военных целях, а на полигоне в Тоцком (Оренбургская область) в послевоенные годы совершенствовалось советское атомное оружие. Фактически с предоставления концессий «Юнкерсу» началось становление советской авиационной промышленности и воздушных перевозок внутри страны.

В значительной степени благодаря именно немецкой помощи была в целом успешно проведена начатая в СССР в 1925 г. военная реформа. Тухачевский, Уборевич, Якир, Фельдман, Егоров, Левандовский, Тимошенко, Мерецков, Василевский, Тодорский и другие руководители Красной Армии повысили профессиональный уровень изучая германский военный опыт. И хотя результаты этого сотрудничества едва ли поддаются точному учету (количество обученных советских и германских летчиков и танкистов, отработанных пособий и наставлений по ведению химической войны, танкового и воздушного боя, взаимодействию родов войск, число созданных моделей различных вооружений, запасы химоружия и отравляющих веществ), тем не менее они весьма значительны.

Движущей силой военных контактов было желание советских лидеров укрепить оборонную мощь нашего государства. Наращивая при помощи Германии военные мускулы и косвенно подпитывая там реваншистские настроения, Москва после неудач Коминтерна взяла по сути на вооружение «стратегию политического измора» Запада, сделав ставку не на экспорт революции, а на очередную мировую войну. Военно-промышленный аспект сотрудничества положительным образом сказался на развитии советской экономики. Германские специалисты участвовали в становлении и других специализированных отраслей советской военной промышленности. Помимо утилитарного значения, военно-технические контакты оказывали непосредственное влияние на внешнеполитическую ситуацию. Созданное за «годы Рапалло» лобби в обеих странах содействовало укреплению тесных отношений между СССР и Веймарской Германией, помогало преодолевать критические фазы их развития. Так, прогерманское лобби в СССР довольно длительное время, примерно с 1927 г. и вплоть до начала мая 1933 г., то есть и в первые месяцы после прихода Гитлера к власти, успешно удерживало руководство СССР «в русле Рапалло».

Лидеры СССР рассматривали военное сотрудничество как основу «рапалльской политики», но очевидно и то, что Германия использовала его в качестве сильнейшего козыря для оказания давления на Францию и Англию. Опираясь на «особые отношения» с Москвой, Берлин последовательно восстанавливал свой статус великой державы, постепенно добившись отмены всех ограничений Версальского договора и вступления на равных в Лигу Наций. За счет тех же отношений с Берлином крепла и усиливалась Москва, дружбы с которой со временем стали искать и другие державы. Таким образом, именно военно-политическое сотрудничество, начавшееся еще в период польско-советской войны, явилось основной опорой «рапалльской политики», вокруг которой группировались все политические и экономические взаимоотношения СССР и Германии.

Глава II

«ДЕЛО ВОЕННЫХ»: мина замедленного действия

§ 1. Немецкий след в сценарии «Дела военных»

«Дело военных» – особая страница в советско-германских отношениях 30-х гг. Будучи «вплетенным» в историю этих контактов, являясь опосредованно их следствием и, одновременно, причиной их поздних трансформаций, «Дело о военно-фашистском заговоре в РККА», тем не менее, является самостоятельным историко-политическим и правовым сюжетом.

Тема участия гитлеровских спецслужб в «Деле военных» до сих пор является предметом исследовательских догадок. Никаких документов, содержащих информацию о передаче сфальсифицированного, компрометирующего досье на Тухачевского из Германии в Кремль вплоть до сегодняшнего дня не обнаружено. Однако сохранилось достаточно большое количество воспоминаний компетентных свидетелей и участников этой аферы. Суть мемуаров и аналитических выкладок вкратце такова: через двойного агента генерала-эмигранта Скоблина немцы получили сведения о якобы существующей в Советском Союзе антиправительственной военной группировке во главе с Тухачевским. Собственно, такая информация в эмигрантских кругах бродила почти полтора десятилетия и во многом была инспирирована еще в 20-е гг. ОГПУ. Тогда Тухачевский был введен в знаменитую операцию «Трест», направленную на раскол антисоветского белого движения в эмиграции. Ему в этой операции отводилась роль руководителя «национально ориентированной» группы, замышляющей государственный переворот.

Шеф политической разведки гитлеровской Германии В. Шелленберг в своей книге «Лабиринт» подробно останавливался на этом сюжете. «От одного белогвардейского эмигранта, генерала Скоблина, Гейдрих получил сведения о том, что Тухачевский, маршал Советского Союза, участвовал вместе с германским Генеральным штабом в заговоре, имевшем своей целью свержение сталинского режима. Гейдрих сразу понял огромнейшее значение этого донесения. При умелом его использовании на руководство Красной Армии можно было обрушить такой удар, от которого она не оправилась бы в течение многих лет… Скоблин мог вести двойную игру, и… его сообщение могло быть сфабриковано русскими и передано Скоблиным по распоряжению Сталина»[289]. Это отлично понимал и шеф имперской службы безопасности Гейдрих, и его подчиненные. Однако это нисколько не мешало реализации плана. Гейдрих начал действовать: он, пишет Шелленберг, представил Гитлеру донесение Скоблина о Тухачевском.

Некоторый свет на участие Скоблина в фальсификации «Дела военных» проливают последние публикации немецких исследователей. Видный военный историк М. Вегнер, основываясь на архивных данных, предполагает, что к Скоблину компрометирующие материалы попали из рук сотрудников НКВД. «Важнейшей фигурой в заговоре НКВД против Тухачевского был генерал Скоблин… Поздней осенью 1936 г. Михаил Шпигельглас, исполняющий обязанности руководителя зарубежного управления НКВД, встретился со Скоблиным в Париже и информировал его о так называемой “группе заговорщиков” в Красной Армии. Эту информацию Скоблин должен был передать в СД, что и было сделано. Трудно предположить, что эта «разработка» была осуществлена без личного ведома Сталина.

Сам материал не был полным. В нем не содержалось никакого документального доказательства активного участия руководителей германской армии в заговоре Тухачевского. Гейдрих понимал это и сам добавил сфабрикованные сведения с целью компрометации германских генералов. Он чувствовал себя вправе это сделать, коль скоро этим самым он мог ослабить растущую мощь Красной Армии, которая ставила под угрозу превосходство рейхсвера»[290].

Зная характер Сталина и ситуацию в Кремле, в Берлине могли рассчитывать на успех. «Разоблачение Тухачевского могло бы помочь Сталину укрепить свои силы или толкнуть его на уничтожение значительной части своего Генерального штаба. Гитлер в конце концов… вмешался во внутренние дела Советского Союза на стороне Сталина»[291].

Фабрикация материалов была делом техники. Взяв за основу подлинные документы времен контактов рейхсвера и РККА, специалисты имперской службы безопасности подготовили искусные подделки.

«Гитлер тотчас же распорядился о том, чтобы офицеров штаба германской армии держали в неведении относительно шага, замышлявшегося против Тухачевского, так как опасался, что они могут предупредить советского маршала. И вот однажды ночью Гейдрих послал две специальные группы взломать секретные архивы генерального штаба и Абвера – службы военной разведки, возглавлявшейся адмиралом Канарисом. В состав групп были включены специалисты-взломщики из уголовной полиции. Был найден и изъят материал, относящийся к сотрудничеству германского генерального штаба с Красной Армией. Важный материал был также найден в делах адмирала Канариса»[292].

Подготовленное досье через посредников было передано сначала в Прагу – президенту Э. Бенешу, а затем в Москву. Чешский посланник в Берлине В. Маетны в феврале 1937 г. телеграфировал Бенешу, что Гитлер располагает сведениями «о возможности неожиданного и скорого переворота в России… и установления военной диктатуры в Москве»[293].

Этот сценарий как наиболее вероятный рассматривает и известный немецкий историк И. Пфафф. Он указывает и на то, что «национал-социалистские клеветнические обвинения против Тухачевского распространялись по берлинским источникам еще с осени 1935 г. Но тогда еще не начались московские процессы, а именно процессы (в августе 1936-го и январе 1937 г.) дали повод для надежд, что Сталин поверит в интригу против Тухачевского и советского генералитета»[294].

Весной 1936 г. Тухачевским заинтересовалось геббельсовское министерство пропаганды: тогда оно обратилось в имперское военное министерство с запросом о предоставлении архивного дела бывшего военнопленного Первой мировой войны поручика Тухачевского[295]. Отказ был мотивирован так: «В связи со вновь вскрывшимися обстоятельствами штрафная карта лейтенанта Тухачевского выдана быть не может, поскольку персональные нападки на Тухачевского сейчас неуместны»[296]. В это время маршала уже активно «разрабатывали» гитлеровские спецслужбы, потому публичная компрометация его через Геббельса – в средствах массовой информации – могла бы испортить им игру. По этой причине военное министерство по согласованию с министерством иностранных дел решило прикрыть рупор. Характерно также, что дело Тухачевского 1917 г. было окончательно архивировано только 13 ноября 1937 г. – пять месяцев спустя после расстрела маршала.

Возглавляемое Гейдрихом ведомство – политическая полиция – работало изобретательно: для достоверности был подключен еще один канал «утечки» – французский. Весной, в марте 1937 г., полпред СССР во Франции В. П. Потемкин сообщил, со ссылкой на министра обороны Франции Э. Даладье, компрометирующую информацию на Тухачевского.

«Из якобы серьезного французского источника, – писал он, – Даладье недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии… Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов… Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считал “долгом дружбы”, передать нам свою информацию, которая может быть для нас небесполезна»[297].

Под серьезным французским источником подразумевалась французская разведка, под русскими эмигрантскими кругами – Скоблин. Оба источника имели выход на немецкие спецслужбы.

Материал против Тухачевского, согласно мнению ряда исследователей[298], мог быть передан Москве в середине мая 1937 г. К этому времени Сталину такие «документы» могли понадобиться разве что про запас: Тухачевский уже был смещен со всех постов (и вскоре арестован), а его «сообщники» уже находились на Лубянке. Нигде больше немецкий компромат не всплывал.

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б), проходившем с 23 февраля по 5 марта 1937 г., нарком обороны Ворошилов в начале своего выступления отметил, что в армии, к счастью, вскрыто не много врагов. Так оно и должно быть, – продолжил нарком, – ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры: страна выделяет самых здоровых и крепких людей. При этом Ворошилов посчитал необходимым многообещающе обмолвиться:

«Я уже говорил и еще раз повторяю: в армии арестовали пока небольшую группу врагов; но не исключено, наоборот, даже наверняка и в рядах армии имеется еще немало невыявленных, нераскрытых японо-немецких, троцкистско-зиновьевских шпионов, диверсантов и террористов (выделено мной. – Ю. К.). Во всяком случае, для того чтобы себя обезопасить, чтобы Красную Армию – этот наиболее деликатный инструмент, наиболее чувствительный и важнейший государственный аппарат – огородить от проникновения подлого и коварного врага, нужна более серьезная и, я бы сказал, несколько по-новому поставленная работа всего руководства Красной Армии. Мы без шума – это и не нужно было – выбросили большое количество негодных людей, в том числе и троцкистско-зиновьевского охвостья, и всякого подозрительного, недоброкачественного элемента… Это, во-первых, комкоры Примаков и Путна – оба виднейшие представители старых троцкистских кадров[299]».

В своем программном выступлении Ворошилов озвучил и некоторые цифры, характеризующие положение в армии.

По его словам, с 1924 г., то есть с того времени, когда после смерти Ленина Троцкий, возглавлявший наркомат по военным и морским делам, был снят со всех постов и изолирован от политической деятельности, в РККА шли чистки. (Начатые делами «Генштабисты» и «Весна», инспирированными НКВД с целью ликвидации бывших царских офицеров, служащих в Красной Армии.) Позже, уточнил нарком обороны, только за три года – 1934–1936 гг. включительно – было уволено из армии по разным причинам, преимущественно «негодных» и «политически неблагонадежных», около 22 тыс. человек, из них 5 тыс. человек как «явные оппозиционеры»[300].

При этом нарком заверил, что «чистки» проводились с достаточной осторожностью: при решении вопроса об увольнении человека из рядов армии приходилось быть внимательным, даже если человек в прошлом был замешан в оппозиции.

«Я считаю необходимым и правильным, – так учит нас тов. Сталин – всегда самым подробнейшим образом разобраться в обстоятельствах дела, всесторонне изучить и проверить человека и только после этого принять то или другое решение. Частенько бывают у меня разговоры с органами тов. Ежова в отношении отдельных лиц, подлежащих изгнанию из рядов Красной Армии… Можно попасть в очень неприятную историю: отстаиваешь человека, будучи уверен, что он честный, а потом оказывается, он самый доподлинный враг, фашист… Я все-таки эту свою линию, по-моему, правильную, сталинскую линию, буду и впредь проводить. Товарищ Сталин неоднократно говорил и часто об этом напоминает, что кадры решают все. Это – глубокая правда. Кадры – все! А кадры Рабоче-Крестьянской Красной Армии, которым тов. Сталин уделяет колоссально много времени и внимания, являются особыми кадрами»[301].

Военно-политическое сообщество таким образом было подготовлено к тому, что скоро начнутся еще большие чистки, заниматься которыми будет «ведомство товарища Ежова».

Система сталинского правосудия вполне сравнима со средневековой.

«Многими чертами следствие… восходит к средневековым политическим процессам в России. Черты сходства: непосредственное руководство следствием со стороны высшего в государстве политического органа или лица; отсутствие адвоката; отсутствие состязательности сторон в процессе вынесения приговора; отсутствие принципа презумпции невиновности; практика вынесения приговора тем органом, который вел следствие, и в отсутствии подследственного (в средневековых процессах имели место случаи вынесения приговора специально образованными судебными органами); насилие, применяемое в отношении подследственного с целью получения необходимых следствию показаний; отсутствие законом установленной регламентации следствия, ведущее к произволу; интерес следствия к зарубежным контактам подследственного и фальсификация характера этих связей; тенденциозное извращение показаний в протоколах допросов; окончательность приговора (невозможность обжалования); репрессии в отношении родственников обвиняемого»[302].

Для сталинских процессов характерны такие черты: невиновность обвиняемых; наличие политической цели, не связанной непосредственно с «делом»; предварительное создание «сценария» обвинения, утвержденного высшим политическим руководством, под который подгонялись показания и приговор; непредусмотренность вызова свидетелей и предъявления вещественных доказательств; признание обвиняемого в совершении «преступлений» в качестве единственной формы доказательств; внесудебное вынесение приговора; инициирование общественного мнения, направленного против подследственных[303].

Как установлено в 1957 г. дополнительной проверкой Военной Коллегии Верховного Суда СССР, первые показания о существовании «военного заговора» в Красной Армии, якобы руководимого Тухачевским, были получены 8 и 10 мая 1937 г. от бывшего начальника ПВО РККА М. Е. Медведева, арестованного к тому времени органами НКВД.

О методах дознания рассказал арестованный в 1939 г. бывший заместитель начальника УНКВД по Московской области А. П. Радзивиловский. Его показания содержатся в Заключении заместителя главного военного прокурора Д. Терехова. Этот документ имеет важное значение для понимания подлинной завязки «Дела военных» – свидетельствуя о наличии «социального заказа» на развязывание очередного витка репрессий.

«…Фриновский (зам. Ежова) в одной из бесед поинтересовался, проходят ли у меня по материалам (в УНКВД МО) какие-либо крупные военные работники. Когда я сообщил Фриновскому о ряде военных из Московского военного округа, содержащихся под стражей в УНКВД, он мне сказал о том, что первоочередной задачей, в выполнении которой, видимо, и мне придется принять участие, – это развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии (выделено мной. – Ю. К.).

Из того, что мне говорил тогда Фриновский, я ясно понял, что речь идет о подготовке большого раздутого военного заговора в стране, раскрытием которого была бы ясна огромная роль и заслуги Ежова и Фриновского перед лицом ЦК… Поручение, данное мне Ежовым, сводилось к тому, чтобы немедля приступить к допросу арестованного Медведева… и добиться от него показаний с самым широким кругом участников о существовании военного заговора в РККА. При этом Ежов дал мне прямое указание применить к Медведеву методы физического воздействия, не стесняясь в их выборе…»[304]

Отсутствие «стеснения в выборе методов» прослеживается в каждом документе, фигурирующем в архивном следственном деле: помимо сугубо физического воздействия, в процессе применялось и психологическое давление на подследственных, и прямые фальсификации.

И Радзивиловский добился от Медведева показаний о существовании военного заговора, о его активном участии в нем. И в ходе последующих допросов, после избиения его Фриновским в присутствии Ежова, Медведев назвал значительное количество крупных руководящих военных работников[305].

В 1957 г., в ходе проверки дел по обвинению Тухачевского, Якира и других были обнаружены заявления арестованных, из которых видно, что подписанные ими показания – вымышлены, подсказаны им или получены путем шантажа. Так, в записке заместителю начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД[306] 3. Н. Ушакову Б. М. Фельдман 31 мая 1937 г. писал: «Начало и концовку заявления я писал по собственному усмотрению. Уверен, что Вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго»[307].

Вероятно, что еще до М. Е. Медведева показания об участии Тухачевского в военном заговоре дали другие лица. Среди них – Т. Домбаль, польский коммунист, активно приветствовавший вхождение Красной Армии в Варшаву. Он был арестован 29 декабря 1936 г. ГУГБ НКВД СССР как член «шпионско-диверсионной и террористической организации “Польска организация войскова” (ПОВ) и резидент 2 отдела Польглавштаба». На момент ареста Домбаль – академик АН БССР, заведующий кафедрой социально-экономических наук Московского института механизации и электрификации им. Молотова, доктор экономических наук[308].

На допросе 31 января 1937 г. Домбаль «признался», что, работая на «Польску организацию войскову», отправлял в Польшу «ряд сообщений о состоянии вооружений и строительстве Красной Армии», материалы для которых он «черпал в процессе общения с высшим руководящим составом РККА», в частности с Тухачевским – «о его опытах с танками и лекциями в Военной Академии по этому поводу»[309].

Характерно, что на первых этапах фальсификации «немецкий след» не просматривается: речь идет только о некоем абстрактном «заговоре», позже появляется тема шпионажа в пользу Польши. Это говорит о том, что сценарий писался «с колес», подчиняясь главной задаче – дискредитировать Тухачевского и его единомышленников.

Вне лубянских стен сценарная линия проводилась вначале завуалировано. Тем не менее, после ареста военного атташе в Великобритании В. К. Путны и заместителя командующего Ленинградского военного округа В. М. Примакова Тухачевский отлично понимал, что кольцо вокруг него сжимается. Действительно, уже в апреле 1937 г. заместителя наркома обороны маршала не пустили в Лондон на коронацию короля Георга VI.

Запрет на поездку (де-факто – на выезд из страны) был тщательно «декорирован». 22 апреля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление:

«Ввиду сообщения НКВД о том, что товарищу Тухачевскому во время поездки на коронационные праздники в Лондоне угрожает серьезная опасность со стороны немецко-польской террористической группы, имеющей задание об убийстве товарища Тухачевского, признать целесообразным отмену решения ЦК о поездке товарища Тухачевского в Лондон»[310].

Решение Политбюро основывалось на спецсообщении Н. И. Ежова от 21 апреля 1937 г. И. В. Сталину, В. М. Молотову и К. Е. Ворошилову. Вот его текст:

«Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки товарища Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из четырех человек (трех немцев и одного поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международные осложнения. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану товарища Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку товарища Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить»[311].

На спецсообщении стоит резолюция Сталина: «Членам ПБ. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением товарища Ежова. Нужно предложить товарищу Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин». Рядом – рукой Ворошилова: «Показать М. H. 23.IV.37 г. КВ». На этом же экземпляре расписался Тухачевский, подтвердив тем самым, что он ознакомился с документом. Как годы спустя констатировала Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30-40-х и начала 50-х гг., «никаких материалов о подготовке подобного террористического акта над М. Н. Тухачевским у КГБ СССР не имеется, что дает основания считать это спецсообщение фальсифицированным»[312].

Следующий ход: резкое понижение заместителя наркома обороны в должности. 9 мая 1937 г. К. Е. Ворошилов обратился в Политбюро ЦК ВКП(б) с письмом об утверждении новых должностных назначений. 10 мая 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение:

«Утвердить: Первым заместителем народного комиссара обороны Маршала Советского Союза товарища Егорова А. И. Командующим Приволжским военным округом – Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны»[313].

Симптоматично само назначение на должность первого замнаркома обороны – вместо Тухачевского – маршала Егорова. Именно Егоров в свое время безоговорочно поддержал решения Сталина и Ворошилова саботировать приказы Тухачевского о штурме Варшавы и наступать на Львов. «Польский след» проступил и здесь. Он рефреном возникал и на партийных заседаниях в присутствии Сталина, и – впоследствии – на допросах. 11 мая Тухачевского официально сняли с должности заместителя наркома и отправили в Куйбышев – командовать войсками Приволжского военного округа. Перед отъездом, 13 мая, он добился встречи со Сталиным[314]. 22 мая в Куйбышеве Тухачевский был арестован и отправлен на Лубянку.

В тот же день был арестован председатель Центрального совета Осоавиахима Р. П. Эйдеман, 29 мая – командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич, 30-го – командующий Киевским военным округом И. Э. Якир.

Арестованные раньше Тухачевского военачальники (А. И. Корк, В. М. Примаков, В. К. Путна, Б. М. Фельдман) уже давали «саморазоблачающие» показания. Они – примитивная компиляция правды и вымысла. Однако в процессе следствия, разумеется, грубость «стыковок» никого не интересовала, как собственно, и доказательная база, вернее, ее отсутствие. Определяющим правилом, которым руководствовались следователи, была артикулированная Генеральным прокурором СССР А. Я. Вышинским формула о признании подсудимого как «царице доказательств».

Практически сам факт ареста органами НКВД априори воспринимался и следствием (его вел НКВД), и официальными партийно-правительственными кругами как доказательство виновности арестованного. Причем предъявляемые обвинения нередко по сути были эвфемизмами для прикрытия прямого указания «убрать» политического противника или показавшуюся неблагонадежной группировку. Тем более, что такого рода процессы контролировались (и во многом инспирировались) лично Сталиным, о чем знали все исполнители.

К «Делу военных» Сталин проявлял особый интерес. Он не только изучал протоколы допросов арестованных, но и почти ежедневно принимал Н. И. Ежова, а 21 и 28 мая 1937 г. – и его заместителя М. П. Фриновского, непосредственно участвовавшего в фальсификации обвинения. О методах работы свидетельствуют данные графологического анализа.

«В результате почерковедческого исследования представленных рукописных текстов и сравнительного анализа их с образцами почерка рукописных текстов 1917 и 1919 гг., представленных на 4-х листах, установлено следующее:

…При анализе почерка, которым исполнены исследуемые рукописные тексты «Заявлений», «Показаний» Тухачевского М. H., в каждом из исследуемых документов наблюдаются:

– тупые начала и окончания движений, извилистость и угловатость штрихов (большая, чем в свободных образцах, несмотря на преобладающую угловатую форму движений); наличие неоправданных остановок и неестественных связей, то есть признаки, свидетельствующие о замедленности движений или – нарушении координации движений.

Кроме того, в почерке исследуемых рукописных текстов наблюдаются нарушения координации движений 2-й группы, к которым относятся:

– различные размеры рядом расположенных букв;

– отклонения букв и слов от вертикали влево и вправо;

– неравномерные расстояния между словами – от малого до среднего;

– неустойчивая форма линии строк – извилистая;

– при вариационном направлении линии строк: горизонтальному, нисходящему внизу, восходящему вверх;

– различные расстояния между словами – от малого до большого. Указанные выявленные признаки в совокупности свидетельствуют о необычном выполнении исследуемых рукописных текстов, которое может быть связано:

– либо с необычными условиями выполнения – выполнение рукописных текстов непривычным пишущим прибором, в неудобной позе, на непривычной подложке и т. п.;

– либо с необычным состоянием исполнителя рукописных текстов – состояние сильного душевного волнения, опьянения, под воздействием лекарственных препаратов и т. п.

Совокупный анализ исследуемых признаков почерка с анализом письменной речи исследуемых документов говорит о доминирующем значении второй причины и позволяет предполагать исполнение исследуемых рукописных текстов лицом, находящеимся в необычном состоянии»[315].

Данные почерковедческой экспертизы, как представляется, проясняют давно обсуждаемый среди исследователей вопрос о «добровольности – недобровольности» показаний.

Одного из «пронемецки настроенных» руководителей РККА, В. М. Примакова (стажировавшегося в 20-е гг. в Германии), арестовали почти на год раньше, чем основную часть высокопоставленных «заговорщиков». Именно в допросах Примакова выявляются «реперные точки» сценария «Дела военных». Так, в допросе от 21 мая 1937 г. от арестованного добиваются показаний о существовании право-троцкистского блока:

«…Блок троцкистов с правыми и организация общего изменнического антисоветского военного заговора привели к объединению всех контрреволюционных сил в РККА – участников офицерского заговора 1930 г. с их бонапартизмом, правых – с их платформой восстановления капитализма, зиновьевцев и троцкистов – с их террористическими установками – с общей целью бороться за власть вооруженным путем… Этот антисоветский политический блок и военный заговор, возглавляемый лично подлым фашистом Троцким, руками военного заговора должен был обрушить на СССР все неисчислимые бедствия военной измены и самого черного предательства во время войны, причем этот предательский удар в спину участники заговора должны были нанести родине тем оружием, которое она нам доверила для своей защиты… Троцкизм, в течение ряда лет руководивший контрреволюционной борьбой против руководства партии и правительства и против строительства социализма в нашей стране, шедший гнусным путем через поддержку кулацкого саботажа в 1930-32 г., через террористическое подлое убийство т. Кирова в 1934 г., пришел со своими террористическими установками к фашистскому блоку с правыми внутри страны и прямо поступил на службу к гитлеровскому генеральному штабу»[316].

Характерно, что изначально в обвинениях, предъявленных Тухачевскому, не было немецкой темы: сначала разыгрывалась только троцкистская карта. От нее позже будет переброшен «доказательный» мостик к шпионажу в пользу Германии. (Именно Троцкий стоял у истоков сотрудничества СССР и Германии вопреки требованиям Версальского договора.)

Итак, «опорные точки» сценария – троцкизм, убийство Кирова и, конечно, наличие контрреволюционной организации. В качестве дополнительных к показаниям «пристегнуты» недавние крупные процессы – правой оппозиции (зиновьевский) и офицерский (дело «Генштабисты»).

Бывший начальник отделения НКВД СССР А. А. Авсеевич на допросе в прокуратуре 5 июля 1956 г. показал:

«…Примерно в марте месяце 1937 г. я вызвал на допрос Примакова и увидел, что Примаков изнурен, истощен, оборван. У него был болезненный вид… Примаков и Путна на первых допросах категорически отказывались признать свое участие в контрреволюционной троцкистской организации. Я вызывал их по 10–20 раз. Они при этих вызовах сообщили мне, что, помимо вызовов на допросы ко мне, Примаков и Путна неоднократно вызывались на допросы к Ежову и Леплевскому… Мне известно, что… Леплевский приказал на совещании Ушакову применить к Уборевичу методы физического воздействия»[317].

Другой бывший сотрудник органов НКВД В. И. Бударев на допросе в прокуратуре 3 июня 1955 г. рассказал:

«Дело Примакова я лично не расследовал, но в процессе следствия мне поручалось часами сидеть с ним, пока он писал сам свои показания. Зам. начальника отдела Карелин и начальник отдела Авсеевич давали мне и другим работникам указания сидеть вместе с Примаковым и тогда, когда он еще не давал показаний. Делалось это для того, чтобы не давать ему спать, понудить его дать показания о своем участии в троцкистской организации. В это время ему разрешали в день спать только 2–3 часа в кабинете, где его должны были допрашивать, и туда же ему приносили пищу. Таким образом его не оставляли одного… В период расследования дел Примакова и Путна было известно, что оба эти лица дали показания об участии в заговоре после избиения их в Лефортовской тюрьме»[318].

(И. М. Леплевский, 3. Н. Ушаков, М. П. Фриновский и др. в 1938–1940 гг. были расстреляны вместе с Ежовым – конвейер работал без сбоев.)

Характерен и материал допроса в НКВД А. И. Корка от 16 мая 1937 г. Он показывал:

«В суждениях Тухачевского совершенно ясно сквозило его стремление прийти в конечном счете, через голову всех, к единоличной диктатуре… Тухачевский… говорил мне: “Наша русская революция прошла уже через свою точку зенита. Сейчас идет скат, который, кстати сказать, давно уже обозначился. Либо мы – военные – будем оружием в руках у сталинской группы, оставаясь у нее на службе на тех ролях, какие нам отведут, либо власть безраздельно перейдет в наши руки…” В качестве отправной даты надо взять здесь 1925-26 гг. – когда Тухачевский был в Берлине и завязал там сношения с командованием рейхсвера… Спустя два года после того, как Тухачевский был в Берлине, я был направлен в Германию, а в мае 1928 г. в качестве военного атташе сдал Тухачевскому командование Ленинградским округом. Перед моим отъездом при сдаче округа Тухачевский говорил мне: “Ты прощупай немцев в отношении меня и каковы их настроения в отношении нас”… Бломберг передал Тухачевскому, что в Германии складывается сейчас такая ситуация, которая должна обеспечить национал-социалистам, во главе с Гитлером, приход к власти»[319].

В. фон Бломберг, главнокомандующий вермахтом, действительно мог передать Тухачевскому информацию о приходе нацистов к власти. Ее можно было почерпнуть даже из немецких газет. Характерно, что всем участникам процесса вменялось в вину то, чем они обязаны были заниматься на протяжении нескольких лет: контактировать с немецкими вооруженными силами – рейхсвером.

Никаких доказательств или показаний свидетелей (ни с советской, ни, тем более, с немецкой стороны) не предъявлялось. Нигде в деле, как и в материалах, выданных членам суда, нет никаких документов, подтверждающих наличие заговора. Не фигурирует в нем и немецкая фальшивка, якобы подготовленная и переданная в Москву Гейдрихом и Канарисом. Предположить, что компромат на Тухачевского не фигурировал в деле из-за строгой секретности содержащихся в нем сведений, трудно – процесс над военачальниками не был открытым «образцово-показательным». Все его материалы снабжены грифом «Секретно». Вероятнее, даже если «досье», сфальсифицированное Абвером, и существовало, оно просто не было нужно.

Арест советского военного атташе во Франции С. И. Венцова-Кранца также был подчинен цели доказать направленность «возглавляемого Тухачевским заговора» на шпионаж в пользу Германии.

Венцов-Кранц был арестован – как сообщник Тухачевского. На допросе 18 июня 1937 г. – уже после того, как маршал был расстрелян, – Венцов-Кранц «признался» в следующем:

«Вовлечен я в контрреволюционную военную троцкистскую организацию бывшим Зам. Наркома обороны Тухачевским в марте-апреле месяце 1933 г. перед своей поездкой на постоянную работу в Париж военным атташе Советского Союза во Франции. Получив мое согласие… Тухачевский поставил передо мной, как членом контрреволюционной организации, следующие задачи:

1. Принять все меры к торможению намечавшегося франко-советского сближения… 2. Он потребовал от меня дачи ему непосредственно, минуя Разведывательное Управление и штаб РККА, информации о военнополитическом положении во Франции, а также и о ходе франко-советских переговоров. 3. Тухачевский предложил установить контакт с Германским военным атташе в Париже и информировать его о ходе советско-французских переговоров.

… В конце 1934 г. во время моего личного доклада Тухачевскому, последний сообщил, что ряд получаемых от меня материалов переправляются им в германский Генеральный штаб… Одновременно он просил меня прозондировать отношение указанных кругов к нему лично, как к лицу, возглавляющему… антиправительственное движение в армии… В феврале 1936 г. в Париж приехали Тухачевский и Путна… Оба возвращались с похорон английского короля, на следующий день прибыл Уборевич… Тухачевский воспользовался своим пребыванием в Лондоне для встречи с германским генералом Рунштедтом… был затронут вопрос о сроках готовности Германии к войне»[320].

(Венцов-Кранц был расстрелян в 1937 г., реабилитирован в 1956 г.)

24 мая 1937 г., в день, когда арестованного Тухачевского привезли в Москву, Политбюро ЦК ВКП(б) поставило на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК «Предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передачи их дела в Наркомвнудел»[321]. Основания для исключения – полученные ЦК ВКП(б) «данные, изобличающие члена ЦК ВКП Рудзутака и кандидата ЦК ВКП Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-право-заговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии»[322]. Это произошло не только до суда, но и до начала следствия. Разумеется, соответствующее постановление – об исключении из партии – уже 25–26 мая 1937 г. было оформлено и подписано И. В. Сталиным[323].

Первый документ на Лубянке Тухачевский подписал 26 мая. В нем еще звучит скрытая ирония. Заявление заместителю начальника 5 отдела ГУГБ НКВД Ушакову:

«Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путна и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военнотроцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора»[324].

Вечером того же дня Тухачевский написал уже самому главе НКВД Ежову:

«Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня 26-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников и ни одного факта и документа. Основание заговора относится к 1932-ому г. М. Тухачевский»[325].

Из заключения эксперта-почерковеда: «В заявлении от 26 мая 1937 г…. наблюдаются признаки необычного выполнения»[326]. Тухачевского провели через «конвейер» – круглосуточные вызовы на допросы, перемежающиеся очными ставками. Результаты предсказуемы. Ниже цитируется один из «конвейерных» протоколов допросов Тухачевского от 26 мая 1937 г.

«Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что возглавляли антисоветский военнотроцкистский заговор. Признаете ли себя виновным?

Ответ:…Я возглавлял контрреволюционный военный заговор, в чем полностью признаю себя виновным. Целью заговора являлось свержение существующей власти вооруженным путем и реставрация капитализма…..Наша антисоветская военная организация в армии была связана с троцкистско-зиновьевским центром и правыми заговорщиками и в своих планах намечала захват власти путем совершения так называемого дворцового переворота, то есть захвата правительства и ЦК ВКП(б) в Кремле или же путем искусственного создания поражения на фронтах во время войны, чем вызвать замешательство в стране и поднять вооруженное восстание… Я считаю, что Троцкий мог знать… что я возглавляю антисоветский военный заговор… Сообщаю следствию, что в 1935 г. Путна привез мне записку от Седова (приемный сын Троцкого. – Ю. К.), в которой говорилось о том, что Троцкий считает очень желательным установление мною более близкой связи с троцкистскими командирскими кадрами. Я через Путна устно ответил согласием, записку же Седова я сжег»[327].

В этом документе прослеживаются попытки следствия мотивировать – на всякий случай, хотя объяснений не требуется, – отсутствие вещественных доказательств и улик: согласие передано устно, якобы существовавшая записка сожжена. Круглосуточный конвейер допросов для подследственных продолжался. Каждый день они подписывали бездоказательные признания собственной вины и вины лиц, названных следователями, параллельно признаваясь во «вчерашней» неискренности. Из протокола допроса Тухачевского М. И. от 27 мая 1937 г.:

«…Должен сказать, что на допросе 26 мая я был не искренен и не хотел выдать советской власти всех планов военно-троцкистского заговора, назвать всех известных мне участников и вскрыть всю вредительскую, диверсионную и шпионскую работу, проведенную нами… Еще задолго до возникновения антисоветского военно-троцкистского заговора, я в течение ряда лет группировал вокруг себя враждебно настроенных к соввласти, недовольных своим положением командиров и фрондировал с ними против руководства партии и правительства. Поэтому, когда в 1932 г. мною была получена директива от Троцкого о создании антисоветской организации в армии, у меня уже фактически были готовые преданные кадры, на которые я мог опереться в этой работе… Путна устно мне передал, что Троцким установлена непосредственная связь с германским фашистским правительством и генеральным штабом…»

Тухачевский далее «чистосердечно признается», что в 1932 г. им лично была установлена связь с представителем германского Генерального штаба генералом Адамом. До этого Адам в конце 1931 г. приезжал в Советский Союз, и сопровождавший его офицер германского генерального штаба Нидермайер якобы «усиленно обрабатывал» его в плоскости установления с ними близких, как он говорил, отношений.

«Я отнесся к этому сочувственно. Когда я в 1932 г. во время германских маневров встретился с генералом Адамом, то по его просьбе передал ему сведения о размере вооружений Красной армии, сообщив, что к моменту войны мы будем иметь до 150 дивизий»[328].

На основании документов можно сделать вывод, что тема «немецкого шпионажа» к этому моменту становится уже доминирующей, хотя перманентно переплетается с темой троцкизма. И после определенного инструктажа следователя, ведущего дело, со стороны руководства НКВД, в допросах и собственноручных показаниях всплывают фамилии реальных немецких военных, неоднократно бывавших в СССР с официальными визитами и непосредственно осуществлявших легальные контакты с руководством РККА и политическим руководством СССР. С Адамом и Нидермайером у Тухачевского действительно были деловые связи: когда он ездил на маневры в Германию и когда, курируя сотрудничество РККА с рейхсвером, выполнял задания наркомата обороны.

А вот к какому выводу пришли специалисты Военной Коллегии Верховного Суда СССР в 1957 году:

«Как видно из полученных в ходе дополнительной проверки материалов Главного разведывательного управления Генерального Штаба Министерства Обороны СССР, бывший германский разведчик Нидермайер О. Ф. в указанный Тухачевским период времени являлся официальным представителем Рейхсвера в СССР и в силу имевшихся тогда соглашений контактировал связь рейхсвера не только с представителями командования РККА, но и с органами НКВД.

Кроме того, по сообщению Разведывательного управления Министерства Обороны СССР Нидермайер являлся ярым противником гитлеризма, сторонником дружбы Германии с СССР и на протяжении 1936 г. советские военные разведывательные органы получали от него ценную информацию»[329].

На основании показаний большинства обвиняемых на предварительном следствии и в суде обвинение утверждало, что они «поддерживали связь с германским военным атташе в Москве Кестрингом, которому передавали шпионские сведения…»[330]

Шпальке, бывший кадровый офицер германской армии, с 1925 по 1937 г. служил в разведывательных органах и специально занимался разведкой по Советскому Союзу.

«…Являясь руководителем отдела, ведающего разведкой против Красной Армии, Шпальке…был близко связан с военным атташе Германии в Москве генералом Кестрингом, причем Шпальке утверждал, что от Кестринга никаких агентурных материалов не поступало и вся его информация основывалась на официальных данных и сообщениях немецких офицеров, приезжавших в СССР для участия в маневрах Советской армии… Кестринг возмущался и утверждал, что никаких связей агентурного характера среди командного состава Советской Армии у него не было»[331].

В протоколах допросов обвиняемых по «Делу военных» узнаваема характерная стилистика показаний и способ изложения фактов: обилие эмоциональной лексики, экспрессивных эпитетов негативной модальности и практически полное отсутствие аргументации «признательных» тезисов – не говоря уже о вещественных доказательствах или документальных уликах. Скудность лексики, даже выражающей негативную оценочность, выдает истинных авторов текстов: самих следователей и их руководителей. Канцелярский язык процессов 30-х гг. имел обязательные стилистические маркеры: устоявшиеся речевые обороты отрицательного эмоционально-экспрессивного воздействия, оценочные клише, «нанизывание» прилагательных для создания гиперболизированной языковой реальности.

Не менее характерным признаком является и лингвистическое самобичевание. Признания арестованных изобилуют оскорбительными эпитетами и дефинициями в собственный адрес – явление абсолютно исключительное для употребления в первом лице. Примером служит допрос Тухачевского от 29 мая 1937.

«…Военный заговор возник в 1932 г. и возглавлялся руководимым мною центром. Должен сообщить следствию, что еще задолго до этого я участвовал в антисоветских группировках и являлся агентом германской разведки. С 1928 г. я был связан с правыми. Енукидзе, знавший меня с давних пор и будучи осведомлен о моих антисоветских настроениях, в одном из разговоров сказал мне, что политика Сталина может привести страну к гибели, что смычка между рабочими и крестьянами может быть разорвана. В связи с этим Енукидзе указывал, что программа Бухарина, Рыкова и Томского является вполне правильной и что правые не сдадут своих позиций без боя. В оценке положения я согласился с Енукидзе и обещал поддерживать с ним связь, информируя его о настроениях командного, политического и красноармейского состава Красной Армии. В то время я командовал Ленинградским военным округом…

Во время 16 съезда партии Енукидзе говорил мне, что хотя генеральная линия партии и победила, но что деятельность правых не прекращается и они организованно уходят в подполье… После этого я стал отбирать и группировать на платформе несогласия с генеральной линией партии недовольные элементы командного и политического состава… Ромм рассказал мне, что Троцкий ожидает прихода к власти Гитлера и что он рассчитывает на помощь Гитлера в борьбе Троцкого против Советской власти»[332].

К этому моменту А. С. Енукидзе уже «сознался». Характерно, что как доказательство вины использовался один и тот же ход – личные контакты с подследственным. Енукидзе был знаком с Тухачевским с первых послереволюционных месяцев как руководитель Военного отдела ВЦИК, где Тухачевский работал, он же давал ему рекомендацию в ВКП(б) в 1918 г.

Енукидзе находился под следствием уже почти полгода (он был арестован 1 февраля 1937 г. в Харькове, где после исключения в 1935 г. из партии и снятия со всех государственных постов работал начальником Харьковского областного автогужевого транспортного треста[333]), но еще не был осужден. К смертной казни его приговорили на четыре с лишним месяца позже, чем Тухачевского.

На допросе от 30 мая 1937 г. Енукидзе сообщил: в 1932 г. от одного из руководящих членов «блока организаций правых и троцкистов-зиновьевцев» Томского он узнал, что по решению блока создан «единый центр [штаб] военных организаций [в рядах РККА]»[334], в который якобы входили Корк, Путна и Примаков во главе с Тухачевским, привлеченным в организацию А. И. Рыковым»[335].

В том же протоколе Енукидзе утверждал, что по заданию блока в начале 1933 г. Тухачевский пришел к нему в кабинет для установления связи между блоком и «военным центром». Тогда же они условились о следующей встрече, но, по словам Енукидзе, больше с Тухачевским он не встречался, поддерживая связь с «военным центром» через Корка[336].

В обвинительном заключении ГУГБ НКВД СССР от 2 июля 1937 г., утвержденном прокурором СССР Вышинским 28 октября 1937 г., в частности, говорится, что следствием по делу А. С. Енукидзе, а также его личными показаниями было установлено, что он, «начиная с февраля 1934 г. входил в состав единого антисоветского центра» и «осуществлял связь между центром и антисоветской организацией в НКВД – через Ягоду и между центром и военной организацией через Тухачевского»[337].

Также А. С. Енукидзе обвинялся в следующем:

1. Вел подготовку «вооруженного переворота внутри Кремля и разработал план этого переворота», а также «был руководителем и организатором подготовки вооруженного переворота и группового террористического акта в отношении руководителей партии и правительства» («убийство членов Политбюро путем отравления»);

2. «По заданию антисоветского центра вел переговоры в 1934 г. в Берлине с заместителем Гитлера по национал-социалистской партии Гессом, в целях установления контакта с германскими правительственными кругами в борьбе за свержение советской власти»[338].

В показаниях арестованных постоянно возникают «дополнительные сведения», не упомянутые в предыдущих – «выявляются» все новые фантастические подробности, которые подследственные «вспоминают» или «раскрывают, решив не утаивать правду». Типичный пример такого рода – заявление арестованного Тухачевского от 29 мая 1937 г.

«Народному комиссару Внутренних дел СССР Н. И. Ежову

Через следователя Ушакова.

Обличенный следствием в том, что я, несмотря на свое обещание сообщать следователю исключительно правду, в предыдущих показаниях неправильно сообщил по вопросу о начале своей антисоветской работы, настоящим заявляю, что хочу исправить эту свою ошибку.

Еще в 1928-ом г. я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934-ом г. я лично связался с Бухариным.

С немцами я установил шпионскую связь с 1925-ого г., когда я ездил в Германию на учения и маневры и где установил связь с капитаном фон Цюлловым.

Примерно с 1926-го г. я был связан с Домбалем как польским шпионом. При поездке в 1936-ом г. в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым, и я имел разговор о пораженческих планах и об увязке действий антисоветского военно-троцкистского заговора и германского генерального штаба с генералом Румштедт, представителем германского фашистского правительства. Помимо этого в Лондоне я имел встречу с командующим эстонской армией генералом Лайдонером и с американским журналистом в кабинете у Путна (фамилии не помню), приехавшим из фашистской Германии и являющимся гитлеровским агентом. Разговор шел о задачах германского фашизма в войне против СССР… Я был связан, по заговору, с Фельдманом, Каменевым С. С., Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым И. H., Ягодой, Осепяном и рядом других.

Впервые на всем этапе следствия в течение четырех дней, я заявляю вполне искренне, что ничего не буду скрывать от следствия»[339].

Упомянутые в заявлении лица – партийные и военные руководители, руководители германского генштаба – действительно контактировали с советским военным руководством. Такова была служебная необходимость.

По мнению эксперта-графолога, авторскими в вышепроцитированном тексте являются, видимо, только первый и последний абзацы. Последующий текст, вероятнее всего, выполнялся под диктовку. Доказательством этого тезиса являются «непривычные для автора построения предложений – более краткие и упрощенные по строению» и кроме того – необычность написания фамилий. «Все фамилии выполнены не одномоментно (различный наклон в каждой из фамилий, различные расстояния между словами, а также различный рисунок знаков препинания, в частности запятых), то есть такое выполнение возможно под диктовку другого лица»[340].

Весьма важным для понимания происходившего представляется и факт участия ОГПУ-НКВД в «сопровождении» деятельности советских военачальников в «немецком направлении» в период советско-германского военного сотрудничества. Контакты руководящего состава РККА с представителями Германии уже с момента их возникновения «просвечивались» советскими спецслужбами и, что существенно, нареканий у последних не вызывали. Примечательно, например, спецсообщение начальника особого отдела ОГПУ И. М. Леплевского председателю Реввоенсовета Ворошилову от 21 декабря 1931 г. В сообщении воспроизводилась беседа Тухачевского с германским послом в Москве г. фон Дирксеном по вопросам сотрудничества в области военной индустрии[341]. Именно Леплевский вел дела арестованных по «Делу военных» и, соответственно, не мог не знать истинное положение вещей.

Уборевича, командующего Западным округом, арестовали практически одновременно с Тухачевским, и с этого момента «немецкая карта» стала доминирующей. (Уборевич закономерно считался сторонником «германской модели» развития Красной Армии в конце 20-х гг. Он провел в Германии, стажируясь в немецком Генштабе, почти полтора года и, вернувшись, считался одним из признанных специалистов в области современных вооружений и немецкой военной доктрины.

«Я являлся одним из руководителей военного заговора, членом его центра и намерен Вам сейчас правдиво изложить все обстоятельства связанные с военным заговором, о его участниках и проведенной контрреволюционной работе. В заговор я был вовлечен Тухачевским, который его возглавлял. В состав центра, руководившего антисоветским военным заговором, входили Тухачевский, Якир и Уборевич. Мы поддерживали контакт с Гамарником, которого информировали о всей нашей заговорщической работе, о наших задачах и планах… Предварительно хочу изложить ряд обстоятельств, предшествовавших созданию заговора. Ему предшествовала военно-политическая группировка в составе Тухачевского, Якира и меня, Уборевича, направленная против руководящего единства армии и Ворошилова. Сначала на этой почве произошло мое сближение с Тухачевским. С конца 1933 г. Тухачевский сблизил меня с Якиром… так же как и мы, резко критиковал работу Наркома Обороны и выражал свое недовольство руководством Красной Армии»[342].

Вероятно, подобное неудовольствие имело место: конфликт между «техниками» и «конниками» существовал, периодически обостряясь. Действительно, внутри руководства РККА существовала группа военных, недовольных непрофессионализмом Ворошилова. В данном случае это не только интерпретируется как «заговор», но и становится доказательством вражеской деятельности.

Уборевич продолжает: «У Тухачевского большую роль помимо всего прочего играло также личное честолюбие. Когда после смерти Фрунзе было намечено назначение наркомом Ворошилова, Тухачевский был до крайней степени обозлен, он почти все годы впоследствии говорил, что если бы не Буденный и Егоров, то Ворошилов никогда не удержался [бы]…

Как я уже указывал на почве недовольства руководством Красной Армии произошло сближение между Тухачевским, Якиром и мной и несмотря на ряд существовавших между нами разногласий мы сблокировались и вели ожесточенную кампанию против Ворошилова. В этих вопросах нас постоянно поддерживал Гамарник, попутно росли и наши антисоветские настроения. Тухачевский от меня своих антисоветских взглядов не скрывал. Я же с 1933 г. испытывал сильное колебание по вопросам коллективизации, считал, что партия проводит неправильную политику… (Уборевич говорит о событиях 1935 г. – Ю. К.) Тухачевский начал разговор на тему о предстоящей войне и, обрисовав мне внутреннее и внешнее положение Советского Союза как совершенно неустойчивое, подчеркнул, что наряду с этим германский фашизм изо дня в день крепнет и усиливается»[343].

Эти «признания» по сути отражают умонастроения советской военной элиты: специалисты, часто бывавшие в Германии и, соответственно, имевшие отчетливые представления о ситуации там, предвидели военную опасность, исходившую от возрожденного вермахта. В этом смысле примечательны нижеследующие показания Уборевича, в которых, несмотря на «сценарные», вдиктованные искажения, просматриваются реальные следы анализа.

«Особый упор он сделал на развертывание Германией могущественной армии, на то, что на решающем Западном фронте немецкие войска будут превосходить Красную Армию в полуторном размере… Он мне заявил, что мы не только должны ожидать поражения, но и готовиться к нему для организации государственного переворота»[344].

Тухачевский был вынужден называть все новые и новые фамилии участников «заговора» – отрабатывалась задача масштабности. Кроме того, следствию необходимо было вовлечь в процесс представителей разных сфер военной элиты. В заявлении Тухачевского от 10 июня 1937 г. это проявляется весьма четко.

«Помощнику Начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР Ушакову Так как я заявил о том, что решил искренне и чистосердечно давать показания о всем, что мне известно по поводу антисоветского военного заговора, то я, вспомнив фамилии участников заговора, не названных мною ранее, сообщаю их следствию дополнительно. Мне известны следующие участники заговора: Левинзон, Аронштам, Векличев, Орлов…, Клочко, Германович.

Помимо того уточняю, что хотя четкие задания по подготовке поражения на территории БВО и КВО, и относятся к весне 1936 г., но и до этого, в 1935-ом г., между участниками центра военного заговора происходили обсуждения вопросов оперативного вредительства, то есть по существу, пораженческой деятельности. Прошу приобщить к делу эти мои дополнительные показания»[345].

Из заключения графолога: в вышепроцитированном тексте Заявления от 10 июня 1937 г. наблюдаются признаки, свидетельствующие о необычном состоянии исполнителя. При этом текст, вероятнее всего, выполнялся под диктовку, особенно в части перечисления имен (здесь встречаются более дуговые движения, более вертикальный наклон по сравнению с рядом расположенным записями, а также между собственно выполненными фамилиями). Используется «казенный стиль» изложения, особенно в последних двух абзацах (например, в части уточнения: «то есть по существу пораженческой деятельности»)[346].

На страницах дела – ржаво-коричневые пятна, брызги. В заключении Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР от 28 июня 1956 г. говорится:

«В пятнах и мазках на листках 165, 166 дела… обнаружена кровь… Некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом»[347].

После арестов И. Э. Якира и И. П. Уборевича решением Политбюро ЦК ВКП(б) путем опроса членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) было оформлено подписанное И. В. Сталиным постановление:

«Утвердить следующее предложение Политбюро ЦК: ввиду поступивших в ЦК ВКП(б) данных, изобличающих члена ЦК ВКП(б) Якира и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Уборевича в участии в военно-фашистском троцкистском правом заговоре и в шпионской деятельности в пользу Германии, Японии, Польши, исключить их из рядов ВКП(б) и передать их дела в Наркомвнудел»[348].

30 мая 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение:

«Отстранить тт. Гамарника и Аронштама от работы в Наркомате обороны и исключить из состава Военного Совета, как работников, находящихся в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре»[349].

31 мая 1937 г. к Я. Б. Гамарнику который из-за болезни (у него было обострение диабета) находился дома, по указанию Ворошилова приехали заместитель начальника Политуправления РККА А. С. Булин и начальник Управделами НКО И. В. Смородинов. Они объявили ему приказ НКО об увольнении из РККА. Сразу же после ухода «гостей» Гамарник застрелился. На следующий день в «Правде» и других газетах было опубликовано: «Бывший член ЦК ВКП(б) Я. Б. Гамарник, запутавшись в своих связях с антисоветскими элементами и, видимо, боясь разоблачения, 31 мая покончил жизнь самоубийством»[350].

Происходящее в судебно-производственном закулисье требовалось разъяснить находящимся на свободе – во-первых, необходима была превентивная акция устрашения, опережавшая возможное недовольство военных, во-вторых, нужен был тест на лояльность, вернее, покорность. С 1 по 4 июня 1937 г. в Кремле на расширенном заседании Военного совета при Наркоме обороны СССР с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б) обсуждался доклад К. Е. Ворошилова «О раскрытом органами НКВД контрреволюционном заговоре в РККА». Причем в этом «заговоре» к 1 июня 1937 г. уже были арестованы двадцать постоянных членов Военного совета.

Кроме постоянных членов Военного совета, на мероприятии присутствовало 116 военных работников, приглашенных с мест и из центрального аппарата Наркомата обороны. Перед началом работы Военного совета все его участники были ознакомлены с показаниями М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира и других «заговорщиков». Бригадный генерал Конюхов вспоминал, что нарком внутренних дел Ежов и начальник 5-го отдела ГУГБ НКВД Леплевский раздавали прибывающим брошюры, отпечатанные на ротапринте. Конюхов прочел на титульном листе:

«Собственноручные показания М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира, А. И. Корка и Р. П. Эйдемана». В президиум поступало множество записок, – собравшиеся хотели знать, будет ли выступать Сталин. Им казалось, что только вождь может внести ясность в сложившуюся обстановку и дать ей оценку. Сталин одновременно успокаивал и угрожал. «Понимаю, очень тяжело слышать такие обвинения в адрес людей, с которыми мы десятки лет работали рука об руку и которые теперь оказались изменниками Родины, – говорил, по воспоминаниям Конюхова, Сталин. – Но омрачаться и огорчаться не надо. Явление хотя и неприятное, но вполне закономерное. Как бы ни были опасны замыслы заговорщиков, они нами разоблачены вовремя. Они не успели пустить свои ядовитые корни в армейские низы. Подготовка государственного переворота – это заговор военной верхушки, не имевшей никакой опоры в народе. Но это не значит, что они не пытались завербовать кого-нибудь из вас, сидящих в зале, вовлечь в свои преступные замыслы. Имейте мужество подняться на эту трибуну и честно рассказать»[351].

Это вступление Сталина побудило многих в условиях тотальной подозрительности писать доносы на своих коллег, стараясь выгородить самих себя.

Ворошилов подвел итоги первого этапа процесса, обозначив основные вехи обвинения.

«Товарищи, органами Наркомвнудела раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная, контрреволюционная фашистская организация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии.

Из тех материалов, которые вы сегодня прочитали, вы в основном уже осведомлены о тех гнусных методах, о той подлой работе, которую эти враги народа вели, находясь бок о бок с нами»[352].

Вводные даны, теперь – обязательный реверанс главным идеологам:

«Три месяца тому назад (на уже упоминавшемся февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б). – Ю. К.) в этом зале заседал ЦК нашей коммунистической партии и здесь, на основе огромного материала, добытого следственными органами Наркомвнудела в аналитических докладах т.т. Молотова, Кагановича, Ежова и Сталина было вскрыто подлое проникновение врага… Во главе всей этой работы, как и должно быть, разумеется, стоял Троцкий. К нему тянутся все нити. Он является душой, вдохновителем… В армии сидели… люди, связанные между собой едиными контрреволюционными целями и задачами… Сила нашей партии, нашего великого народа, рабочего класса так велики, что эта сволочь только между собой болтала, разговаривала… шушукалась и готовилась к чему-то, не смея по-настоящему двинуться. Она двинулась один раз, в 1934 году, 1 декабря они убили… т. Кирова… Они бросили пробный шар, они думали на этом прощупать силу сопротивляемости партии и силу ненависти народа к себе»[353], – говорил Ворошилов, предваряя выступление Сталина.

Сталин на Военном совете выступил развернуто, де-факто расставив точки над «i» не только в уже прорабатываемом сценарии, но и обозначив развязку:

«Это военно-политический заговор… Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили. Это агентура, руководящее ядро военно-политического заговора в СССР… Это агентура германского рейхсвера. Вот основное. Заговор этот имеет, стало быть, не столько внутреннюю почву, сколько внешние условия, не столько политику по внутренней линии в нашей стране, сколько политику германского рейхсвера»[354].

Сталин называл гитлеровские вооруженные силы – вермахт – рейхсвером. Оговорка симптоматична: «заговорщики» контактировали именно с рейхсвером, при президенте Гинденбурге, до прихода Гитлера к власти – выполняя стратегические военные задачи Советского Союза. Они же настаивали на сворачивании контактов с Германией после 1933 г., чему противостоял Сталин.

3 июня Сталин сообщил Высшему Военному совету что уже арестовано 300–400 человек, и заявил, что «наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем, что внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу»[355]. Он выразил недовольство отсутствием разоблачающих сигналов с мест и потребовал, чтобы они были: «Если будет правда хотя бы на 5 %, то и это хлеб»[356]. Директиву необходимо было выполнять. Маховик раскручивался стремительно, и судьи отлично понимали, что «очередь» скоро дойдет и до них. Дальнейшая военно-партийная тематическая дискуссия представляет собой вербальный гротеск.

«Алкснис (заместитель наркома обороны, член Военного Совета. – Ю. К.): Товарищи, размеры контрреволюционного военно-политического заговора в Наркомате Обороны и в Красной Армии, по-моему, превзошли размеры других наркоматов, по крайней мере, по количеству ответственных людей, участвующих в этом заговоре. Тов. Сталин в своем выступлении со всей полнотой и честностью сказал о причинах и предпосылках того, как и почему могло случиться, что этот заговор не был вскрыт в зародыше, что этот заговор не был вскрыт и разоблачен политработниками и командирами-большевиками нашей Р.К.К.А… Если со всей прямотой говорить, то сигналы были, и довольно много было сигналов. Однако мы этим признакам, явлениям, сигналам из-за потери остроты своего политического чутья не придавали достаточного значения и не пытались раскрыть существо дела. Я… прямо заявляю, я знал, что существует группировка Тухачевского, видел это, чувствовал ее. Видел, что если эта группировка какие-нибудь организационные мероприятия проводит, если Тухачевский что-нибудь сказал, то из Белоруссии и с Украины сразу выдвигают те же самые мероприятия и попытайся тогда противодействовать, по шее получишь… Но вот чего я не предполагал, это то, что это политическая группировка, что эта группировка имеет определенные политические цели…

Буденный: Не политическая, а шпионская группировка.

Алкснис: Да, именно шпионская»[357].

Единство действий военных, подчиняющихся приказам первого заместителя наркома обороны Тухачевского, квалифицируется как «шпионская группировка». Далее в патологическом страхе быть заподозренными в близости с «врагами народа» участники трагифарса приводят аргументы «шпионской деятельности» и одновременно – дистанцированности от нее.

«Алкснис: Почему не предполагал? Не было классового чутья… Я прямо заявляю, Тухачевский пытался меня несколько раз пригласить себе на квартиру. Я не ходил… Я к этой группировке никогда не примыкал…Тут я не хочу сказать, что Воздушный Флот в этом отношении огражден… Пока в Воздушном флоте мало вскрыто.

Блюхер: Это потому, что мало копаетесь.

Алкснис: Совершенно верно.

Блюхер: Успокоение еще продолжается.

Алкснис: Нет, успокоения нет. Я как раз заявляю, не может быть, чтобы в Воздушный Флот не пытались проникнуть. Не может этого быть. Я думаю, что и в Центральном аппарате, и в округах есть в В. Ф. люди, которые еще не вскрыты и которых надо будет вскрыть и взять»[358].

Уже после трагической развязки «Дела военных» в июне 1937 г. участь репрессированных военачальников постигла и многих участников этого совещания. Но это – через год-полтора, когда они стали уже отработанным материалом, Сталину более не нужным. Сценарий и методы – абсолютно те же, без малейших вариаций. Вскоре дошла очередь и до участников этого заседания – Блюхера, Алксниса и других.

Блюхер[359] был подвергнут «обработке» во внутренней тюрьме НКВД СССР. Вместе с ним в камеру был помещен арестованный начальник Управления НКВД по Свердловской области Дмитриев. По заданию Берии он провоцировал Блюхера, склоняя его к самооговору[360]. Дмитриев отрабатывал задание с недюжинным рвением, надеясь, смягчить собственную участь. Разговоры в камере прослушивались. Расшифровки записей сохранились.

«26 октября 1938 г.:

Блюхер. Физическое воздействие… Фактически все болит. Вчера я разговаривал с Берия, очевидно, дальше будет разговор с народным комиссаром.

Агент. С Ежовым?

Блюхер. Да. Ой, не могу двигаться…

…Агент. Вопрос решен раньше. Решение было тогда, когда вас арестовали. Что было для того, чтобы вас арестовать? Большое количество показаний. Раз это было – нечего отрицать.

Блюхер. Я же не шпионил…

Агент. Вы не стройте из себя невиновного. Можно прийти и сказать, что я подтверждаю и заявляю, что это верно.

Блюхер. Меня никто не вербовал.

Агент. Как вас вербовали, вам скажут, когда завербовали, на какой почве завербовали. Вот это и есть прямая установка…

…Блюхер. Не входил я в состав организации. Нет, я не могу сказать… Агент… Что, вам нужно обязательно пройти камеру Лефортовской тюрьмы?»[361].

Он прошел камеру Лефортовской тюрьмы. Бывший начальник санчасти Лефортовской тюрьмы НКВД ССР Розенблюм в 1956 г. сообщила в КГБ, что в конце 1938 г. она оказывала медицинскую помощь находившемуся под стражей Блюхеру. «На лице Блюхера имелись кровоподтеки, около глаза был огромный синяк». По заявлению Розенблюм, «удар по лицу был настолько сильным, что в результате этого образовалось кровоизлияние в склеру глаза и склера глаза была переполнена кровью»[362]. После этого на следствии Блюхер «сознался», что являлся активным участником право-троцкистской контрреволюционной организации с 1930 г., участником антисоветского военно-фашистского заговора и шпионом[363]. А 9 ноября 1938 г., находясь во Внутренней тюрьме НКВД СССР, умер от закупорки легочных артерий тромбом (после чего был кремирован), в связи с чем дело на него по постановлению НКВД СССР от 11 ноября 1938 г. было прекращено. Но это будет год с небольшим спустя, а пока «Дело военных» 1937 г. близилось к развязке. 4 июня 1937 г. Ворошилов в присутствии Сталина занялся самобичеванием: «…Самое скверное, самое тяжелое из всего того, что здесь имеет место, это то, что мы сами, в первую очередь, я расставляли этих людей, сами назначали, сами перемещали. Я лично объяснял себе (что. – Ю. К.) весь этот процесс формирования подлых преступных элементов, бывших в составе начальствующего состава произошел потому, что мы, будучи не только ослепленными успехами, не только людьми, у которых постепенно изо дня в день притуплялось политическое чутье… забыли работу над собой и над подчиненными нам людьми, как коммунисты»[364].

Сталин давал практические рекомендации по стратегии подготовки общественного мнения и по тестированию военной вертикали.

«Я… собрал бы высший состав и им подробно доложил. А потом тоже я, в моем присутствии, собрал бы командный состав пониже… чтобы они поняли, что враг затесался в нашу армию, он хотел подорвать нашу мощь, что это наемные люди наших врагов японцев и немцев. Мы очищаем нашу армию от них… Это даст возможность и изучить людей»[365].

Еще идет следствие, а в приказе наркома обороны от 7 июня уже звучит приговор – он уже существует, но пока не объявлен. В день окончания следствия по делу о военном заговоре – 9 июня 1937 г. Генеральный прокурор Вышинский два раза был принят Сталиным. Вторая беседа, состоявшаяся в 22 часа 45 минут, проходила в присутствии Молотова и Ежова[366]. В тот же день Вышинский подписал обвинительное заключение по делу.

10 июня 1937 г. состоялся чрезвычайный пленум Верховного суда СССР, заслушавший сообщение Вышинского о деле по обвинению Тухачевского и других. Пленум постановил для его рассмотрения образовать Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. В его состав были введены председатель военной коллегии Верховного суда СССР В. В. Ульрих, заместитель наркома обороны Я. И. Алкснис, командующий Дальневосточной армией В. К. Блюхер, командующий Московским военным округом С. М. Буденный, начальник Генштаба РККА Б. М. Шапошников, командующий Белорусским военным округом И. П. Белов, командующий Ленинградским военным округом П. Е. Дыбенко и командующий Северо-Кавказским военным округом Н. Д. Каширин. Инициатива создания специального военного суда для рассмотрения «Дела военных» и привлечения в состав суда известных военных руководителей принадлежала Сталину. Выбор был не случаен, все они были протестированы Сталиным на «верность» – как участники Военного совета.

Едва только ослабевало давление со стороны следователей, обвиняемые все же пытались говорить правду, а не выбитый на допросах текст. Иногда обвинители оказывались неготовыми к импровизациям. Одним из редких документов, свидетельствующих о наличии таких сбоев, является протокол заседания Специального судебного присутствия, рассматривавшего «Дело военных».

«Подсудимый Тухачевский: Со времени гражданской войны я считал своим долгом работать на пользу советского государства, был верным членом партии, но у меня были определенные, я бы не сказал политические колебания, а колебания личного, персонального порядка, связанные с моим служебным положением… Я всегда, во всех случаях выступал против Троцкого. Когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых. Я, будучи начальником штаба РККА… отстаивал максимальное капиталовложение в дело военной промышленности и т. д. Так что я на правых позициях не стоял. И в дальнейшем, находясь в Ленинградском военном округе, я всегда отстаивал максимальное развитие Красной Армии, ее техническое развитие, ее реконструкцию, развитие ее частей… Председатель: Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 г.? А ваша шпионская деятельность – ее вы не считаете антисоветской? Она началась гораздо раньше.

Подсудимый Тухачевский: Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской… Я сообщил фон Цюллеру данные… о дислокации войск в пограничных округах… Книжку – дислокацию войск за границей можно купить в магазине…

Председатель: Я хочу выяснить все о Вашей антисоветской контрреволюционной деятельности. Еще в 1925 г. Вы были связаны с Цюллером и Домбалем и были одновременно агентом и польской и германской разведок. Ведь Вы же знали, что имеете дело не с просто любопытным, а с офицером иностранной разведки.

Обвиняемый Тухачевский: Я только хочу объяснить, что в то время у нас с немцами завязывались тесные отношения. У нас был один общий противник – Польша, в этом смысле были и в дальнейшем, как я уже говорил, разговоры с генералом Адамс. С генералом Адамс мы говорили о наших общих задачах в войне против Польши, при этом германскими офицерами вспоминался опыт 1920 г., говорилось, что германское правительство тогда не выступило против Польши…

Председательствующий тов. Ульрих: Ваше заявление о том, что у Вас был один противник – Польша, опровергается Вашим же заявлением о том, что Вы одновременно были связаны с германскими офицерами и с польским офицером-шпионом Домбалем.

Подсудимый Тухачевский: Я не знал, что Домбаль – польский шпион. Домбаль был принят в Советский Союз как член парламента, который выступал за поражение польской армии и за призыв в Красную Армию при вступлении ее в Варшаву. Под этим углом зрения было и мое знакомство с ним и встречи. Я знал его как члена ЦК Польской компартии.

О шпионской деятельности я не знал…»[367]

Еще один документ, свидетельствующий о попытках обвиняемых не подыгрывать следствию, – допрос бывшего советского военного атташе в Лондоне В. К. Путны.

«В период пребывания Тухачевского в Лондоне и на обратном пути в СССР Тухачевский имел со мной ряд бесед, в которых сообщил, что теперь после прихода к власти Гитлера… военное положение СССР на западном театре резко ухудшилось, и СССР может быть разгромлен… Тухачевский в беседах развивал вопросы соотношения сил, особенностей театра военных действий, значение отдельных оперативных направлений и роль различных родов войск (конница, авиация, мотомехсилы и т. д.) в войне. Он доказывал, что обстановка на случай войны изменилась по сравнению с 1927–1931 гг… что против СССР будут действовать… резко повысившиеся и продолжающие прогрессировать мобилизационные способности Германии (в прошлом резко отстававшей в этом деле в связи с версальскими соглашениями). Он допускал, как вполне реальную, мысль, что Франция, в случае вооруженного выступления коалиции европейских держав против СССР не выполнит своих обязательств перед последним и СССР, в лучшем случае имея действующего союзника в лице Чехословакии, вынужден будет принять на себя удар»[368].

Обвиняемых по «Делу военных» судили по законам, отменившим даже декоративные штрихи правосудия и подлинного расследования.

1 декабря 1934 г., в день убийства С. М. Кирова, ЦИК СССР принял постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», которое установило особый порядок расследования и рассмотрения уголовных дел «о террористических актах против работников Советской власти».

Процессуальные гарантии для обвинявшихся по делам этой категории были практически сведены на нет: срок следствия, несмотря на очевидную сложность подобных дел и суровость возможного наказания, устанавливался в пределах не более 10 дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дело рассматривалось без участия сторон.

Кассационное обжалование приговоров и подача ходатайства о помиловании не допускались; приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1937 г. по аналогичным параметрам рассматривались дела о контрреволюционном вредительстве и диверсиях. Несмотря на явное противоречие демократическим принципам уголовно-процессуального права, эти постановления – от 1 декабря 1934 г. и от 17 сентября 1937 г. – были отменены только в апреле 1965 г.[369].

10 июня Сталин принял Вышинского и уже поздно вечером (в 23 часа 30 минут), опять-таки в присутствии Молотова и Ежова, – главного редактора «Правды» Л. 3. Мехлиса. 11 июня 1937 г. в «Правде» было опубликовано сообщение об окончании следствия и предстоящем судебном процессе по делу Тухачевского и других военных, которые, как говорилось в сообщении, обвиняются в «нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене рабоче-крестьянской Красной Армии»[370].

О ходе судебного процесса Ульрих информировал Сталина. «Ульрих… говорил, что имеется указание Сталина о применении ко всем подсудимым высшей меры наказания – расстрела»[371], – вспоминал уже в 1962 г. бывший секретарь суда И. Т. Зарянов. Эта информация подтверждается регистрацией приема Сталиным Ульриха 11 июня 1937 г. Из записи видно, что при «инструктаже» Ульриха Сталиным присутствовали Молотов, Каганович и Ежов. Суд стал всего лишь необходимой сугубо формальной процедурой.

В день суда в республики, края и области от имени Сталина было направлено указание:

«Нац. ЦК, крайкомам, обкомам. В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, то есть двенадцатого июня. 11.VI. 1937 г. Секретарь ЦК Сталин»[372].

Они действительно успели закончить суд той же ночью. А следующим утром состоялись «заказанные» вождем митинги и конференции. Газеты в столице и регионах вышли с отчетами о них. Типичным образцом такого отчета является, например, передовица «Известий»:

«И впредь беспощадно уничтожать врагов народа.

Резолюция митинга рабочих завода “Калибр”

В 2 часа ночи на заводе “Калибр” состоялся митинг, на котором председатель завкома тов. Облов огласил сообщение о приговоре Специального судебного присутствия Верховного суда Союза ССР над изменниками и предателями родины Тухачевским, Эйдеманом и другими. Сообщение о приговоре Верховного суда СССР рабочие завода встретили аплодисментами и одобрительными возгласами…»

В принятой рабочими резолюции говорится: «Мы, рабочие, инженерно-технические работники и служащие завода “Калибр”, одобряем суровый и справедливый приговор Верховного суда СССР над агентами фашистской разведки. Пусть знают все враги социалистического государства, шпионы, диверсанты, как велика ненависть трудящихся нашей страны к врагам советского народа. Пусть знают фашистская агентура, троцкистская, зиновьевская, бухаринская свора и их хозяева – фашисты, что мы и впредь будем беспощадно уничтожать их. Мы были и останемся непобедимыми, ибо сплочены вокруг нашей большевистской партии, вокруг вождя, друга и учителя товарища Сталина»[373].

Перед судом обвиняемым разрешили обратиться с последними покаянными заявлениями на имя Сталина и Ежова, создавая иллюзию, что это поможет сохранить им жизнь. Некоторые написали. На заявлении И. Э. Якира имеются следующие резолюции: «Мой архив. Ст.». «Подлец и проститутка. И. Ст.». «Совершенно точное определение. К. Ворошилов и Молотов». «Мерзавцу сволочи и б… одна кара – смертная казнь. Л. Каганович»[374].

Тухачевский покаянных писем не писал, о пощаде не просил. Последнее слово он начал недвусмысленно обличающей фразой: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы, которая была проделана». Затем – завуалированная оценка сталинской демократии: «Я хочу сделать вывод, что в условиях победы социализма в нашей стране всякая группировка становится антисоветской группировкой». Но дальше в стенограмме – запрограммированная процессом каноническая риторика, а возможно, даже и дописанная уже позже – для Сталина.

«Всякая антисоветская группировка сливается с гнуснейшим троцкизмом, гнуснейшим течением правых. А так как базы для этих сил нет в нашей стране, то волей-неволей эти группировки скатываются дальше, на связь с фашизмом, на связь с германским генеральным штабом. Вот в чем гибель этой контрреволюционной работы, которая по существу была направлена к реставрации капитализма в нашей стране. Я считаю, что в такой обстановке, как сейчас, когда перед советской страной стоят гигантские задачи по охране своих границ, когда предстоит большая, тяжелая и изнурительная война, в этих условиях не должно быть пощады врагу (выделено мной. – Ю. К.). Я считаю, что наша армия должна быть едина, сколочена и сплочена вокруг своего наркома Климентия Ефремовича Ворошилова, вокруг великого Сталина, вокруг народа и нашей великой партии. Я хочу заверить суд, что полностью, целиком оторвался от всего того гнусного, контрреволюционного и от той гнусной контрреволюционной работы, в которую я вошел… Я хочу сказать, что я Гражданскую войну провел как честный советский гражданин, как честный красноармеец, как честный командир Красной Армии. Не щадя своих сил, дрался за Советскую власть. И после Гражданской войны делал то же самое. Но путь группировки, стащившей меня на путь подлого правого оппортунизма и трижды проклятого троцкизма, который привел к связи с фашизмом и японским генеральным штабом, все же не убил во мне любви к нашей армии, любви к нашей советской стране, и, делая это подлое контрреволюционное дело, я тоже раздваивался. Вы сами знаете, что, несмотря на все это, я делал полезное дело в области вооружения, в области боевой подготовки и в области других сторон жизни Красной Армии.

Преступление настолько тяжело, что говорить о пощаде трудно, но я прошу суд верить мне, что я полностью открылся, что тайн у меня нет перед советской властью, нет перед партией. И если мне суждено умереть, я умру с чувством глубокой любви к нашей стране, к нашей партии, к наркому Ворошилову и великому Сталину»[375].

Приговором Специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 11 июня 1937 г. все обвиняемые… осуждены по ст. 58-1 «б», 58-8 и 58–11 УК РСФСР к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией имущества и лишением присвоенных им воинских званий[376]. Суд закончился в 23.35. Той же ночью осужденных расстреляли.

«Совершенно секретно. Коменданту Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР капитану тов. Игнатьеву. Приказываю немедленно привести в исполнение приговор Военной коллегии Верховного суда»[377].

Все они были реабилитированы в 1957 г. Заключение Главной военной прокуратуры от 11 января 1957 г. гласит:

«Приговор по данному делу был вынесен только на основании показаний, данных осужденными на предварительном следствии и суде и не подтвержденных никакими другими объективными данными. Проведенной Главной военной прокуратурой дополнительной проверкой установлено, что дело «было сфальсифицировано, а показания, которые давали Тухачевский, Якир, Уборевич и другие на предварительном следствии и суде были получены от них преступными методами… Проверкой по материалам Центрального Государственного особого архива МВД СССР каких-либо компрометирующих данных о Тухачевском, Якире и других не обнаружено… Таким образом, показания Тухачевского и других о проведении якобы ими шпионской деятельности опровергаются материалами дополнительной проверки. При проверке не нашли также подтверждения показания обвиняемых о том, что они занимались вредительской деятельностью в частях Красной Армии»[378].

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР № 072 был издан 7 июня 1937 г. – до суда. Преступниками назывались еще не осужденные люди. Документ информировал о состоявшемся с 1 по 4 июня Военном совете, где был заслушан доклад наркома обороны о раскрытой НКВД «контрреволюционной военной фашистской организации, которая, будучи строго законспирированной, долгое время существовала и проводила подлую, подрывную, вредительскую и шпионскую работу в Красной Армии… Руководящая верхушка этой военной фашистско-троцкистской банды состояла из людей, занимавших высокие командные посты в Рабоче-Крестьянской Красной Армии»[379]. Все фигуранты дела в документе названы поименно, но ни одного факта – за отсутствием таковых – не называлось: это «компенсировалось» обилием бранной и негативной эмоционально-экспрессивной лексики: неотъемлемого атрибута сталинского правосудия. «Врагу удалось путем подкупа, шантажа, провокации и обмана запутать в своих преступных сетях этих морально павших, забывших о своем долге, заживо загнивших людей, превратившихся в прямых агентов немецко-японского фашизма». И главное – в финале: «Нельзя верить и тому, что они выдали всех своих единомышленников и сообщников»[380]. Внятное предупреждение, что процесс только начинается, и поиск «сообщников» не заставит себя ждать. Уже через девять дней после суда над Тухачевским были арестованы как участники военного заговора 980 командиров и политработников, в том числе 29 комбригов, 37 комдивов, 21 комкор, 16 полковых комиссаров, 17 бригадных и 7 дивизионных комиссаров[381].

§ 2. «Дело военных» как социальный заказ

21 июня 1937 г. был издан совместный приказ НКО и НКВД «Об освобождении от ответственности военнослужащих участников контрреволюционных и вредительских фашистских организаций, раскаявшихся в своих преступлениях, добровольно явившихся и без утайки рассказавших обо всем ими совершенном и своих сообщниках»[382]. Этот приказ был доведен до сведения личного состава армии и флота. Он закономерно усилил поток доносов, способствуя деморализации военнослужащих.

А. А. Жданов на торжественно-траурном заседании в январе 1938 г., посвященном 14-й годовщине со дня смерти В. И. Ленина, подчеркнул: «1937 год войдет в историю выполнения ленинских заветов и предначертаний как год разгрома врагов народа»[383]. Лучше и не скажешь… Из стенограммы совещания политработников РККА, проходившего 3–4 августа 1937 г.:

«…т. Смирнов (начальник политуправления РККА): Политическое настроение нашей РККА прочное и хорошее.

…Мы уже проделали за последнее время порядочную работу. Всего из армии уволено за последние месяцы около 10 тыс. человек, и около половины из них как исключенные по политическими мотивам. Но… если бы мы успокоились на этом… это было бы неверно…

…Выкорчевывание всей враждебной сволочи – эта задача стоит перед нами…

Как реагировала РККА на раскрытие шпионских банд? Приведение в исполнение приговора над Тухачевским, Уборевичем и Якиром было встречено и рассмотрено как воля РККА… Встрепенулась буквально вся РККА… Сейчас десятки, сотни тысяч писем поступают… за последнее время поступило более 10 т. Сейчас бдительность народа безусловно поднялась.

т. Троянкер (Военный совет Московского округа): В течение известного периода времени было известное напряжение у части ком. состава. Основная масса нач. става отнеслась к этим увольнениям и к тому процессу очищения, который мы провели, совершенно правильно. Часть командиров, особенно те, которые чувствовали, что до них дойдет очередь… заметно нервничали…

У этой части наблюдалось упадочное отношение к своей работе… Если в момент опубликования приговора Верховного Суда были такие настроения… что никому верить нельзя, настроения панические, упаднические…в основном эти настроения сейчас прекратились»[384].

И все же, несмотря на бодрые реляции, падение авторитета командиров и начальников невозможно было проигнорировать. Во время того же совещания И. И. Смирнов (сменивший на посту начальника Политуправления Гамарника) отметил, что на общем фоне положительных настроений «есть очень много отрицательных и прямо контрреволюционных высказываний. Эти настроения идут, главным образом, по линии разговоров о подрыве авторитета руководителей партии и правительства, о подрыве авторитета командирского состава… Элементы растерянности захватили некоторую часть руководителей, которые потеряли волю и выпустили вожжи из рук. Есть некоторый упадок дисциплины, много происшествий, аварий, самоубийств, поджогов, увечья людей… Число дисциплинарных проступков очень велико. С 1 января 1937 г. по 1 мая 1937 г. мы имеем здесь астрономическую цифру – 400 тыс.»[385].

О разрушительном влиянии репрессий можно судить и по тому, что резко снизился уровень воинской дисциплины, увеличилось число суицидов и аварий. По данным Главного управления РККА, количество самоубийств и покушений на самоубийство во втором квартале 1937 г., по сравнению с первым кварталом, выросло в ЛВО на 26,9 %, в БВО – на 40, в КВО – на 50, в ОКДВА – на 90,9, на Черноморском флоте – на 200 %[386].

Если за период, предшествовавший «Делу военных», с 1 января по 15 марта 1937 г. в ВВС было 7 катастроф и 37 аварий, во время которых погибло 17 человек и ранено 9, то в 1938 г. за такой же период произошли 41 катастрофа и 55 аварий, в которых погибло 73 человека и ранено было 22. Всего по РККА за один 1939 г. во время чрезвычайных происшествий погибло 1178 и было ранено 2904[387].

Во время выступления члена Военного совета Северо-Кавказского военного округа Прокофьева состоялся примечательный диалог:

«Сталин: А как красноармейцы относятся к тому, что были командные кадры, им доверяли и вдруг их хлопнули, арестовали? Как они к этому относятся?

Прокофьев: Я докладывал, товарищ Сталин, что в первый период у ряда красноармейцев были такие сомнения, причем они высказывали соображения [о том, как получилось], что такие люди, как Гамарник и Якир, которым партия доверяла на протяжении ряда лет большие посты, оказались предателями народа, предателями партии.

Сталин: Ну да, партия тут прозевала.

Прокофьев: Да, партия, мол, прозевала.

Сталин: Имеются ли тут факты потери авторитета партии, авторитета военного руководства? Скажем так: черт вас разберет, вы сегодня даете такого-то, потом арестовываете его. Бог вас разберет, кому верить? Голоса с мест: Такие разговоры действительно были. И записки такие подавали»[388].

Когда один из ораторов стал заверять Сталина, что авторитет партии, авторитет армии не подорван, Сталин прервал его и заявил: «Немного подорван»[389]. Вождь, вероятно, сам был ошарашен масштабами происходившего, если счел возможным публично сделать такое признание.

Разгрому подверглись и органы советской военной разведки. 21 марта 1937 г. Сталин на совещании в разведуправлении РККА открыто заявил его руководящему составу, что оно якобы «со своим аппаратом попало в руки немцев», и дал установку о роспуске агентуры за рубежом. Даже после того как чистки в армии и на флоте пошли на убыль, Сталин продолжал не доверять ни руководителям разведуправления, ни его работникам. В результате репрессий сильно пострадали центральные и периферийные разведорганы, серьезный урон был нанесен разведывательной сети, и прежде всего – в Германии[390].

Репрессиям подверглись сотни изобретателей и инженеров-конструкторов, работавших в сфере новейших вооружений. Среди них С. П. Королев и А. Н. Туполев. (Поэтому знаменитые «катюши» появились на фронте только в 1943 г., поэтому основной авиационной единицей к началу войны был фанерный У-2, а в финскую кампанию советские солдаты были вынуждены использовать винтовки времен Первой мировой.)

На Лубянке Туполев не выдержал «особых мер воздействия» и дал показания на себя и своих коллег, что и явилось доказательством его вины. Через пять дней непрерывных допросов 26 октября 1937 г. Туполев подписал подготовленное на пишущей машинке заявление на имя наркома внутренних дел Ежова:

«Желая чистосердечно раскаяться в совершенных мною перед Советской властью преступлениях, сообщаю: я был антисоветски настроенным человеком с первых же дней Октябрьской революции, которую я встретил враждебно. Сперва вокруг Жуковского, а затем вокруг меня группировались антисоветски настроенные лица, работавшие со мной в деле опытного самолетостроения ЦАГИ… Я направлял работу опытного самолетостроения ЦАГИ на конструирование и постройку особо больших самолетов с тем, чтобы задержать развитие наиболее нужных самолетов нормальных размеров и типов… Вооружение на самолетах мною устанавливалось вредительски… Практические работы по вредительскому проектированию самолетов проводились под моим личным указанием и руководством»[391].

Туполев был осужден по 58-й статье. Ему повезло – он избежал высшей меры наказания. К расстрелу были приговорены директор завода № 24 Наркомата авиапромышленности Марьямов И. Э., начальник Главного управления авиационной промышленности – директор завода № 26 Королев Г. H., заместитель начальника планово-технического отдела завода № 156 Наркомата оборонной промышленности Инюшин К. А., директор ЦАГИ Харламов H. М. и другие. Туполев и многие другие избежавшие расстрела были отправлены на работу в «шарашки» – специальные конструкторские бюро закрытого типа[392].

Репрессии шли и по национальному признаку. В конце декабря 1937 г. по указанию Ворошилова из округов были затребованы списки на всех немцев, латышей, поляков, литовцев, эстонцев, финнов и лиц других «несоветских» национальностей. Кроме того, Ворошилов рекомендовал выявить всех родившихся, проживавших или имеющих родственников в Германии, Польше и других иностранных государствах, и наличие связи с ними[393]. Списки были, естественно, получены, и все эти командиры вне зависимости от их заслуг, партийности, участия в Гражданской войне были уволены из РККА в запас. А списки уволенных подлежали направлению в НКВД.

Катастрофичность происходящего, как свидетельствуют документы, была очевидна даже многим членам сталинского Военного совета. И они вынуждены были обсуждать сложившееся положение дел. Среди обсуждавших – и члены Специального военного присутствия, участвовавшие с суде над первыми фигурантами «Дела военных». Многим из них вскоре предстояло самим стать «врагами народа» и быть расстрелянными. Об их растерянности и очередном витке поиска виновных свидетельствует стенограмма заседания Военного совета:

«Дыбенко (Ленинградский]ВО): частью дивизий командуют сейчас бывшие майоры, на танковых бригадах сидят бывшие капитаны. Куйбышев (Закавказский]ВО): У нас округ обескровлен очень сильно. Ворошилов: Не больше, чем у других.

Куйбышев: А вот я Вам приведу факты. На сегодня у нас тремя дивизиями командуют капитаны. Но дело не в звании, а дело в том, товарищ народный комиссар, что скажем, Армянской дивизией командует капитан, который до этого не командовал не только полком, но и батальоном, он командовал только батареей.

Ворошилов: Зачем же вы его поставили?

Куйбышев: Почему мы его назначили? Я заверяю, товарищ народный комиссар, что лучшего мы не нашли. У нас командует Азербайджанской дивизией майор. Он до этого не командовал ни полком, ни батальоном и в течение шести лет являлся преподавателем училища…

Буденный: За год можно подучить»[394].

Дыбенко расстреляли несколько месяцев спустя.

В докладе Управления по командно-начальствующему составу РККА «О состоянии кадров и задачах по подготовке кадров», направленном 20 ноября 1937 г. Ворошилову, обращается внимание на «огромное количество незаполненных вакантных должностей в решающих звеньях центрального аппарата, окружного аппарата и соединений»[395]. По состоянию на 15 ноября 1937 г. в центральном аппарате существовал некомплект в количестве 97 вакансий, в окружном аппарате – 115, всего – 519 ответственных руководящих должностей. Составители доклада констатировали, что «поскольку определенная часть лиц в настоящее время по политическим соображениям не может быть оставлена на указанных должностях… то указанное количество надо увеличить до 700 человек»[396]. Упомянут и некомплект по командным факультетам почти всех военных академий. Отстранено от должности или уволено (с последующим применением репрессий вплоть до расстрела – за «контрреволюционную деятельность, за связь с врагами народа и разложение») до 30 % руководящего состава всех военных училищ. Из центрального и окружных аппаратов наркомата обороны к концу 1937 г. было уволено более 23 % сотрудников управления Генштаба, более 10 % сотрудников разведупра, более 19 % – управления боевой подготовки, более 22 % сотрудников инженерного управления, более 39 % – управления военного издательства, треть сотрудников управления военно-учебных заведений[397]. В дальнейшем маховик раскручивался, увеличивая трагическую процентную норму «врагов народа».

В конце 1937 г. на встрече с руководящим составом РККА Сталин подвел итоги:

«Главное заключается в том, что наряду с раскрытием в армии чудовищного заговора продолжают существовать отдельные группировки, которые могут перерасти в определенных условиях в антипартийные, антисоветские группировки. В данном случае идет речь о такого именно рода группировке, которую мы имеем в лице Егорова, Буденного и Дыбенко. По-моему, Тимошенко здесь схватил суть этой группировки правильно. Это не группировка друзей, а группировка политических единомышленников, недовольных существующим положением в армии, а может быть, и политикой партии. Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного. (Любопытно, что в числе опальных фигурирует и Буденный. Однако, как показали последующие события, ему, в отличие от Егорова и Дыбенко, удалось «выкрутиться». – Ю. К.) Само по себе недовольство отдельными моментами отношений к ним вполне законно. Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному Комитету, что тем-то и тем-то мы недовольны»[398].

Сталин намекает на фигурантов недавнего «Дела военных»: Тухачевскому в июне 1937 г. инкриминировали формирование группировки из людей, недовольных своим положением в армии.

«Недовольны тем, что, якобы, их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей. Это все неправильно»[399].

Сталин анализировал факт присвоения звания маршалов Советского Союза. Из пяти человек, получивших его, – постулировал Генеральный секретарь ВКП(б), – меньше всего заслуживал этого звания Егоров, «не говоря уже о Тухачевском, который, безусловно, этого звания не заслуживал и которого мы расстреляли, несмотря на его маршальское звание». (Егоров осужден как «враг народа» в 1938 г. – Ю. К.) Законно, по Сталину, заслужили звание маршала Советского Союза Ворошилов, Буденный и Блюхер (Блюхер несколько позже, как уже упоминалось, также был репрессирован). Для того чтобы заслужить звание маршала, достаточно «неплохо воевать», иметь пролетарское происхождение и пользоваться популярностью в народе. Правильность решения о присвоении звания маршала доказывается, по Сталину, тем, что они были выдвинуты из народа.

«Вот Ворошилов – невоенный человек в прошлом, вышел из народа, прошел все этапы гражданской войны, воевал неплохо, стал популярным в стране, в народе, и ему по праву было присвоено звание маршала. Буденный – также сын народа, вышел из глубин народа, заслуженно пользуется популярностью в народе, поэтому ему по закону присвоено звание маршала. Блюхер – прошедший все этапы гражданской войны от партизанских ее форм, до регулярной армии, также заслуженный и пользуется популярностью народа, сам вышел из народа и поэтому ему присвоено звание маршала. Егоров – выходец из офицерской семьи, в прошлом полковник, – он пришел к нам из другого лагеря и относительно к перечисленным товарищам, меньше имел право к тому, чтобы ему было присвоено звание маршала, тем не менее, за его заслуги в гражданской войне мы это звание присвоили, чего же ему обижаться, чем он не популярен, чем его не выдвигает страна»[400].

«Иные думают, – продолжал Сталин, – что сила армии в хорошем оснащении техникой, техника-де решает все. Вторые думают, что армия крепка и вся сила ее в командном составе, – это также неправильно. (Сталин опять апеллирует к недавнему расстрелу военных – на этот раз он убеждает слушателей в «нефатальности» случившегося по его воле. – Ю. К.) Главная сила армии заключается в том, правильна или неправильна политика правительства в стране, поддерживают ли эту политику рабочие, крестьяне, интеллигенция. Армия ведь состоит из рабочих, крестьян и интеллигенции. Мы против политики нейтралитета в армии. Мы за то, чтобы армия была бы теснейшими узами переплетена с политикой правительства в стране. Правильная политика правительства решает успех армии»[401].

В справке Управления кадров РККА от 19 сентября 1938 г., направленной заместителю наркома обороны Щаденко, указано, что число уволенных из армии офицеров в 1937–1938 гг. составило 36 761 человек. В другом документе – «Справке-докладе о накоплении командных кадров РККА» от 21 марта 1940 г. говорится, что «за 1937–1938 гг. в связи с чисткой армии было арестовано, исключено из партии и таким образом выбыло из РККА – 35 000, в том числе 5000 политсостава». Среди репрессированных были 3 заместителя наркома обороны, нарком Военно-морского флота, 16 командующих войсками военных округов, 25 их заместителей и помощников, 5 командующих флотами, 8 начальников военных академий, 25 начальников штабов округов, флотов и их заместителей, 33 командира корпуса, 76 командиров дивизий, 40 командиров бригад, 291 командир полка, 2 заместителя начальника политуправления РККА, начальник политуправления ВМФ и ряд других видных политработников[402].

Из 9 военных работников (Ворошилов, Гамарник, Якир, Блюхер, Булин, Тухачевский, Егоров, Буденный и Уборевич), избранных XVII съездом ВКП(б) в состав Центрального Комитета партии, 7 человек в 1937–1938 гг. были объявлены «врагами народа», участниками «военного заговора», и только Ворошилов и Буденный сохранили свое положение, хотя на Буденного органы НКВД тоже сфабриковали показания о принадлежности его к «заговору».

Среди членов ЦИК СССР, избранных на VII Всесоюзном съезде Советов, было 36 видных командиров и армейских политработников. Из этого числа 30 человек в 1937 г. были объявлены «врагами народа».

Из 108 членов военного совета при НКО СССР к ноябрю 1938 г. сохранилось от прежнего состава только 10 человек[403].

Ворошилов, выступая на заседании Военного совета при НКО СССР 29 ноября 1938 г., не преминул коснуться темы репрессий в РККА, сохраняя при этом оптимистическую тональность.

«Когда в прошлом году, – заявил он, – была раскрыта и судом революции уничтожена группа презренных изменников нашей Родины и РККА во главе с Тухачевским, никому из нас и в голову не могло прийти, не приходило, к сожалению, что эта мерзость, эта гниль, это предательство так широко и глубоко засело в рядах нашей армии. Весь 1937-й и 1938 гг. мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая зараженные части организма, до живого, здорового мяса, очищались от мерзостной предательской гнили…

Вы знаете, что собою представляла чистка рядов РККА… Чистка была проведена радикальная и всесторонняя… с самых верхов и кончая низами… Поэтому и количество вычищенных оказалось весьма и весьма внушительным. Достаточно сказать, что за все время мы вычистили больше 4 десятков тысяч человек. Эта цифра внушительная. Но именно потому, что мы так безжалостно расправлялись, мы можем теперь с уверенностью сказать, что наши ряды крепки и что РККА сейчас имеет свой до конца преданный и честный командный и политический состав»[404].

Эпидемия арестов в армии в 1938 г., после таких заявлений превзошла по размаху 1937 г. Были арестованы 2 маршала Советского Союза, 2 командарма I ранга, 1 (единственный в то время) флагман флота I ранга, 1 (единственный в тот период) армейский комиссар первого ранга, 2 последних командарма II ранга производства 1935-го г., 20 комкоров, 3 флагмана I ранга, 13 корпусных комиссаров, 49 комдивов, 36 дивизионных комиссаров, 97 комбригов[405].

За 1937–1938 гг. были сменены все (кроме Буденного) командующие войсками округов, 100 % заместителей командующих округов и начальников штабов округов, 88,4 % командиров корпусов и 100 % их помощников и заместителей; командиров дивизий и бригад сменилось 98,5 %, командиров полков – 79 %, начальников штабов полков – 88 %, командиров батальонов и дивизионов – 87 %; состав облвоенкомов сменился на 100 %; райвоенкомов – на 99 %.

Об интеллектуальном потенциале РККА и ее профессиональном образовательном уровне в предвоенное время можно судить и по таким данным: на сборах командиров полков, проведенных летом 1940 г., из 225 командиров полков ни один не имел академического образования, только 25 окончили военные училища и 200 – курсы младших лейтенантов. В 1940-м, предвоенном году, более 70 % командиров полков, 60 % военных комиссаров и начальников политотделов соединений работали в этих должностях около года. Это означает, что их предшественники (а порой не по одному на этих постах) были репрессированы[406].

Страна осталась с обезглавленной и деморализованной армией. Перспективные военно-научные исследования были фактически остановлены. В частности, был практически «прикрыт» Реактивный научно-исследовательский институт, основанный по приказу Тухачевского в 1933 г. Характерный пример: до 1937 г. испытания новейших технических средств противовоздушной обороны (ПВО) проходили под Москвой, где по предложению Тухачевского была создана специальная зона ПВО. Она была ликвидирована после его ареста. К идеям Тухачевского вернулись только 9 июля 1941 г., когда Государственный комитет обороны принял решение «О противовоздушной обороне Москвы», а 9 ноября – «Об усилении и укреплении противовоздушной обороны Советского Союза».

В июне 1940 г. началось формирование механизированных корпусов, включавших две танковые и одну моторизованную дивизию, мотоциклетный полк. Эти громоздкие соединения оказались абсолютно неприменимыми в «живых», неучебных боях. А идея «старых военспецов», поддержанная Тухачевским и Якиром, о формировании механизированной (танковой) армии в приграничных округах была намертво забыта. (Только в 1942 г. Ставка осознала необходимость создания подобных армий.) В начале марта 1932 г. под руководством Тухачевского, тогда – замнаркома обороны, начальника вооружений, состоялось заседание комиссии по реализации большой танковой программы. Было решено внести изменения в существующую организацию механизированных бригад и корпусов. В частности, в корпусе предполагалось иметь две-три механизированные бригады, один-два пулеметно-стрелковых батальона на транспортерах. К сожалению, и это предложение в дальнейшем было забыто – до начала Великой Отечественной войны.

В целом в период сталинских репрессий было истреблено высшего и старшего командного состава больше, чем СССР потерял за все четыре года Великой Отечественной войны. В письме всемирно известного публициста Эрнста Генри (отлично знавшего по антифашисткой работе М. Н. Тухачевского и многих других участников «Дела военных») к И. Г. Эренбургу есть характерные строки: «Никакое поражение никогда не ведет к таким чудовищным потерям командного состава. Только полная капитуляция страны после проигранной войны может иметь следствием такой разгром. Как раз накануне решающей схватки с вермахтом, накануне величайшей из войн Красная Армия была обезглавлена. Это сделал Сталин»[407].

§ 3. Европейское эхо московских расстрелов

«Дело военных» закончилось расстрельным залпом, и его эхо разнеслось далеко за пределы Советского Союза. За происходившим внимательно следили противники, которым через два года, в 1939-м, предстояло стать друзьями, а еще через два, в 1941-м, – заклятыми врагами. Колоритные воспоминания оставил гитлеровский министр пропаганды И. Геббельс. Через два дня после казни Тухачевского и других военачальников, 15 июня 1937 г., он зафиксировал в дневнике: «Кровавые приговоры в Москве ужасают. Там уже ничего не разберешь. Там все больны. Это единственное объяснение происходящего там. Огромное потрясение во всем мире»[408]. На следующий день: «Бойня в Москве вызывает большое потрясение во всем мире. Говорят об очень серьезном кризисе большевизма… Россия терпелива»[409]. Днем позже: «Пляски смерти в Москве возбуждают отвращение и негодование. Опубликованный список расстрелянных за короткое время показывает всю глубину болезни»[410].

Третий рейх ждал подробностей о процессе военных. К. Шпальке сообщал: «В начале 1937 г. я докладывал Бломбергу свою оценку заговора троцкистов и группы Тухачевского. В результате я был вынужден уйти из отдела Т-3 (этот отдел занимался разведкой по иностранным армиям, Шпальке был его референтом). Бломберг сказал мне в конце доклада раздраженным тоном: «Вы рассказываете здесь сказки…» При этом присутствовал Кейтель, который самодовольно ухмылялся и одобрительно кивал головой»[411].

Военный атташе Германии в Москве Э. Кестринг 21 июня 1937 г. докладывал в Берлин:

«Секретно. О закулисной сути процесса Тухачевского и других пока что ничего достоверного сказать не могу. Мне нужно некоторое время, чтобы узнать подробности. Если это вообще возможно, так как изоляция иностранцев, – в особенности, естественно, немцев, – теперь абсолютна. Невозможен никакой разговор с кем-либо из русских. С каждым днем возводимая вокруг Советского Союза китайская стена становится все мощнее и выше. Таким образом, об истинных причинах процесса пока сказать ничего нельзя. Мои впечатления таковы:

В июне прозвучали расстрелы известнейших военных командиров. Сколько офицеров было обвинено и сколько сменили оружие на лопату в тундре и топор в тайге, лишь теперь постепенно становится постижимым, поскольку просачиваются сведения, что в течение нескольких месяцев многие командиры были заменены. Красноречивы факты, что командовать полками стали капитаны, а батальонами – лейтенанты. Всеми признано, что Сталин, который сначала опирался на армию, разрушил ее с помощью ГПУ»[412].

Кестринг, отлично знавший ситуацию в Советской России, пришел к логичному выводу:

«Подозрительность Сталина и всех против всех была достаточной для их приговора. Кроме того, Сталин… знал, что вокруг таких личностей, как Тухачевский, в стране может выкристаллизоваться круг из множества недовольных. Самое надежное – «ликвидировать». Мертвые не могут навредить. Итак, голова с плеч!..Наблюдаемая повсеместно неуверенность, недоверие каждого к каждому воздействуют на дееспособность армии вредоносно. Расстрелянные имели, однако, своих приверженцев. Преследование мнимых шпионов и вредителей, находившихся с ними в связях, становится все более расширяющимся, как и в других структурах. Вновь созданные Военсоветы пытаются доказать свою необходимость»[413]. И резюмировал: «Очевидные факты, что грубые руки подозрительного политика, разрушающе действуют на лучшее – армию, можно только приветствовать»[414].

Немецкий журнал «Wehrfront» в конце июня 1937 г. в статье «Новое лицо Красной Армии» писал:

«Беспристрастно оценивая положение, мы должны прийти к выводу, что начиная с 1929 г. Красная армия под руководством Тухачевского… осуществила окончательный переход к реорганизации по западноевропейскому образцу. Устраненный по совету Тухачевского дуализм (командир – комиссар), так сильно мешавший командованию, был сначала сильно ослаблен, а потом совсем исчез, и командиры РККА стали почти такими же полновластными командирами, как офицеры западноевропейских армий.

Наряду с этим исчезли с высоких постов все герои Гражданской войны и прочие невежды и заменены на этих постах специалистами. Декрет, допускающий сыновей буржуазных родителей к занятию командных должностей, значительно поднял уровень образования офицеров.

Во исполнение вышеприведенных мероприятий весной 1937 г. фактически все высшие командные должности в Красной армии (за исключением народного комиссара обороны) были заняты специалистами и уровень образования офицеров был значительно поднят…

Это сознательное выхолащивание политики из армии в пользу военной квалификации в руководстве должно было… натолкнуться на сопротивление радикальных элементов, а также на сопротивление тех, которые в строго дисциплинированной армии усматривали признак контрреволюции… После суда, состоявшегося 11 июня, Сталин распорядился расстрелять восемь лучших командиров. Так закончился краткий период реорганизации военного командования Красной армии»[415].

Нацистский журнал, анализируя состояние РККА, удовлетворенно резюмирует:

«Высшие посты военного командования опять были заняты безусловно надежными героями Гражданской войны и невеждами. Военная квалификация принесена в жертву политике и безопасности советской системы… Вместе с этим путем восстановления военных советов и значительного усиления политического аппарата восстановлен дуализм, устраненный в интересах боеспособности армии расстрелянным маршалом Тухачевским» [416].

Состояние Советской Армии после июня 1937 г. – предмет пристального внимания Гитлера. Геббельс зафиксировал в дневнике:

«01.07.37. Фюрер разговаривал с нашим послом в Москве Шуленбургом. Шуленбург дает мрачную картину России. Террор, убийства, интриги, предательство, коррупция – и только. И это государство трудящихся! Много рассказывал и делился впечатлениями. Фюрер смеялся от всего сердца… 10.07.37. Разговор с фюрером. Он (Гитлер) не может себе объяснить ситуацию в России. Сталин болен мозгами. Иначе нельзя объяснить его кровавый режим. Но Россия не знает (не хочет знать), ничего кроме большевизма. Это – опасность, которую мы должны пресечь»[417].

Смещенный к началу Второй мировой войны со всех постов (из-за «недостойной» женитьбы на молоденькой танцовщице) бывший командующий вермахтом В. фон Бломберг в 1943 г. писал о фигурантах «Дела военных»:

«Им предсказывали большое будущее, но вместо этого пришли репрессии. Мы так до сих пор и не узнали, почему Сталин учинил эти массовые убийства в высшем командовании армии. Поводом послужило обвинение в предательских контактах с заграницей, причем имелась в виду главным образом Германия. В этом нет и тени правды. Потому что даже если бы нечто подобное было в действительности, я как главнокомандующий должен был бы об этом знать. Ни малейшей попытки в этом отношении нами сделано не было. Имели ли место внутриполитические заговоры, мне не известно. Мне такое толкование представляется неправдоподобным. Ближе к истине лежит предположение, что Сталин убрал людей, которые не признавали его тиранического единовластия и от которых он мог ожидать сопротивления. Я называю имена, которые вновь всплыли в моей памяти: Блюхер, Тухачевский, Уборевич. Конечно, этот ряд имен далеко не полный. Просто именно эти люди произвели на меня лично сильнейшее впечатление»[418].

В книге, посвященной советско-германским отношениям 1933–1941 гг., Ф. Фабри констатирует: «Ни в одной войне, даже Второй мировой, ни одна страна не потеряла такое количество высшего и среднего командного состава. Даже капитулировавшие страны – Германия и Япония – потеряли значительно меньше. Даже если бы произошел полный военный обвал, он не смог бы привести к таким потерям»[419]. А. Кларк, в монографии «План Барбаросса» анализирует отношения армии и государства в СССР и Германии: «В России, как и в Германии, взаимоотношения армии и государства носили деликатный характер. В обеих странах перед диктатором стояла проблема дисциплины личного состава и подчинения его своим политическим целям. В обеих странах это было достигнуто, но совершенно различными путями, что в свою очередь имело далеко идущие последствия. Гитлер взял верх над своими генералами искусным маневрированием и через несколько лет добился их исключения из области политики, где до этого они целых полвека правили, как арбитры. Затем подкупами, лестью, запугиванием он переключил их энергию и опыт в единственную область – обеспечение высокой боеготовности… Но русский офицерский корпус не был изолирован, он был раздавлен. После чисток Красная армия стала покорной до идиотизма; преисполненной чувством долга, но не имеющей опыта; лишенной политического веса или притязаний ценой утраты инициативности, склонности к эксперименту или нововведениям»[420].

Поэтому, по мнению А. Кларка, если перед чисткой Красная Армия представляла собой мощный, ориентированный на новые цели, прекрасно оснащенный организм, то после репрессий «нововведения пошли черепашьим темпом; техника исчезала… те выработанные рефлексы, которые могут оживлять массу и делать ее грозной силой, были уничтожены»[421].

Начальник германского генштаба генерал Л. фон Бек, оценивая военное положение летом 1938 г., пришел к выводу, что с русской армией можно не считаться как с вооруженной силой, «ибо кровавые репрессии подорвали ее моральный дух, превратили ее в инертную машину»[422].

В секретном докладе разведотдела Генерального штаба сухопутных войск Германии 15 января 1941 г. с удовлетворением констатировалось:

«В связи с последовавшей после расстрела летом 1937 г. Тухачевского и большой группы генералов «чисткой», жертвой которой стали 60–70 % старшего начальствующего состава, имевшего частично опыт войны, у руководства «высшим военным эшелоном» (от главнокомандования до командования армией) находится совсем незначительное количество незаурядных личностей… Преобладающее большинство нынешнего высшего командного состава не обладает способностями и опытом руководства войсковыми объединениями»[423].

«Дело военных» имело эффект разорвавшейся бомбы даже на фоне общей информации о терроре в Советском Союзе. Оценки военных и политиков Запада практически едины в том, что процесс носил заказной характер и являлся следствием внутриполитических интриг. «Несмотря на услуги, которые маршал оказал советскому режиму в годы гражданской войны, и его роль в модернизации Красной армии, его положению всегда вредили дворянское происхождение, профессионализм и даже статьи в иностранной печати, часто хвалебные, которые вызывали к нему большую зависть в различных советских кругах»[424], – писал в Париж французский военный атташе в Москве Л. Симон.

«Армия, которая до последнего времени находилась в привилегированном положении, более не избавлена от потрясений, которым подвержены и продолжают подвергаться другие органы. Меры в отношении армии приобретают все более явный политический характер, что не может не нанести ущерба ее боеспособности»[425], – констатировал он.

До самого последнего времени, – писал Симон, – РККА оставалась в стороне от нарастающих столкновений внутри правящей элиты, и репрессии ее не затрагивали. Неожиданные и крутые перемены в руководстве РККА побудили дипломата задаться риторическим вопросом, не ожидает ли участь Тухачевского, Гамарника, Эйдемана и других военных руководителей. «При таком положении дел представляется благоразумным, прежде чем приступать к военным переговорам, дождаться появления в СССР признаков определенного внутреннего успокоения»[426].

Тема консультаций Генеральных штабов Франции и СССР, которые планировалось провести в 1937–1938 гг., отступили в тень развертывающихся событий. Казнь Якира и Уборевича и перевод Шапошникова на пост начальника Генерального штаба означали смену руководства трех западных округов, что не могло не вызвать затруднений, по крайней мере временных. Новые назначенцы, включая отличившегося на Дальнем Востоке И. Ф. Федько, по мнению атташе, обладали меньшей компетентностью и опытностью, по сравнению со своими предшественниками. Назначения на посты начальников трех других округов маршала С. М. Буденого, комкора Н. В. Куйбышева и комдива М. Г. Ефремова вызвали у западных наблюдателей тревожное недоумение.

В ходе массовых репрессий появились новые акценты в разведывательных оценках Красной Армии. Так, в японских информационных материалах, датируемых январем 1938 г., констатировалось: влияние и значение Красной Армии, которая до сих пор всегда ставилась рядом с партией как страж революции, значительно померкло. После «Дела Тухачевского» колоссальная сила армии, авиации и флота, которая была объединена в руках Ворошилова, стала рассматриваться как потенциальная угроза государственному порядку, поэтому был введен институт комиссаров и созданы военные советы, благодаря чему командующие военными округами поставлены под непосредственный контроль партии, и партийное влияние во всех частях войск значительно возросло; создание Народного комиссариата военно-морского флота трактовалось как сокращение сферы компетенции Ворошилова[427].

«Таким образом, Красная Армия в значительной степени утратила свою самостоятельность, инициативу и решительность из-за внедрения в ее руководство не военных людей; она в сильной степени утратила свою монолитность и централизованность вследствие дробления на отдельные наркоматы, и, в общем, ценность Красной Армии как комплекса вооруженных сил страны резко снизилась. Но при нынешних условиях Советскому Союзу ничего не остается, как только примириться с этим ослаблением своей оборонной мощи»[428].

Заслуживающую внимания работу провел в СССР литовский военный атташе полковник К. Скучас. За три с половиной года пребывания в Москве он среди дипломатов приобрел репутацию одного из опытнейших аналитиков-советологов. К. Скучаса высоко ценил американский поверенный в делах в Москве Гордон Гендерсон, который поддерживал с ним деловые контакты более десяти лет.

Уже в конце 1937 г. Скучас отметил явные признаки понижения мощи Красной армии вследствие политических репрессий многих из ее командиров:

«Чистка привела… к определенному падению уверенности в себе у оставшихся после чистки командиров и падению веры красноармейцев в честность и способность их командиров. Каждый командир высшего состава чувствует теперь, что за ним с подозрительностью наблюдают окружающие его. В результате, отдавая приказ, он уже не имеет в виду одни только военные факторы. Он теперь сознает, что прежде чем отдать приказ, ему надлежит тщательно подумать, не может ли этот приказ быть политически истолкован как неблагоприятный для него самого. В результате у командиров заметна тенденция к тому, чтобы избегать отдачи некоторых приказов и, где только это возможно, уклоняться от ответственности путем откладывания отдачи приказов впредь до получения предварительного одобрения своих старших военных начальников. Их старшие военные начальники, в свою очередь, подобным же образом склонны уклоняться от ответственности, либо путем представления проектов приказов, безотлагательной отдачи которых требуют военные интересы, своим высшим начальникам, либо путем откладывания их под сукно»[429].

В конце июня 1938 г. новый военный атташе Франции в СССР полковник Палас направил в Париж донесение. Чистка командного и политического состава продолжается, – писал атташе, – она проводится органами госбезопасности, которые изучают прошлое каждого офицера, и малейшее указание на дружеские связи с «врагами народа» служит основанием для репрессий. «Такой образ действий имеет своим следствием то, что каждый новый арест неизбежно влечет за собой серию других»[430]. Последствия чистки Палас видел так:

«1. Красная армия, вероятно, более не располагает командирами высокого ранга, которые бы участвовали в мировой войне иначе как в качестве солдат или унтер-офицеров. 2. Разработанная Тухачевским и его окружением военная доктрина, которую наставления и инструкции объявили вредительской и отменили, более не существует. 3. Уровень военной и общей культуры кадров, который и ранее был весьма низок, особенно упал вследствие того, что высшие командные посты были переданы офицерам, быстро выдвинутым на командование корпусом или армией, разом перепрыгнувшим несколько ступеней и выбранным либо из молодежи, чья подготовка оставляла желать лучшего и чьи интеллектуальные качества исключали критичную или неконформистскую позицию, либо из среды военных, не представляющих ценности, оказавшихся на виду в гражданскую войну и впоследствии отодвинутых, что позволило им избежать всякого контакта с «врагами народа». В нынешних условиях выдвижение в Красной армии представляет своего рода диплом о некомпетентности. 4. Чистка, распространяющаяся по лестнице сверху вниз, глубоко дезорганизует воинские части и скверно влияет на их обучение и даже на условия их существования… 5. Непрекращающиеся перемещения офицеров… против чего советское командование с 1930 г. решительно выступало, вследствие чистки стали как никогда многочисленными… 6. Учреждение института военных комиссаров, усилия, прилагаемые для того, чтобы поставить во главе воинских частей офицеров, служивших в отдаленных друг от друга местностях и незнакомых между собой, и все более непосредственное наблюдение со стороны органов государственной безопасности ставит кадры Красной армии в положение невозможности полезной работы и лишает их всякой инициативы и увлеченности делом. 7. Даже дисциплина подорвана критикой со стороны подчиненных, которых к тому подталкивают и поощряют, своих начальников, постоянно подозреваемых в том, что завтра они окажутся «врагами народа». Эта прискорбная ситуация, которая нанесла советским кадрам (по крайней мере, высшему командованию) более серьезный урон, чем мировая война, делает Красную армию в настоящее время почти непригодной к использованию. Советские власти отдают себе в этом отчет и прилагают неослабные усилия по скорейшей подготовке новых кадров. Однако, несмотря на создание многочисленных новых училищ и интенсивное направление офицеров на курсы повышения квалификации, для того чтобы зарубцевались тяжелейшие раны от катастрофы, вызванной “чисткой”, по всей вероятности, потребуются многие годы»[431].

Говоря о программе «пути на Восток» в 1940 г. Гитлер постулировал:

«Важнейшая задача состоит в быстром отсечении района Балтийского моря; для этого необходимо создать особенно сильную группировку на правом крыле немецких войск, которые будут наступать севернее Припятских болот… Цель операции должна состоять в уничтожении русских вооруженных сил, в захвате важнейших экономических центров и в разрушении остальных промышленных районов… Разгром России будет для Германии большим облегчением. Тогда на Востоке необходимо будет оставить лишь 40–50 дивизий, численность сухопутной армии можно будет сократить и всю военную промышленность использовать для вооружения военно-воздушных и военно-морских сил. Затем необходимо будет создать надежное зенитное прикрытие и переместить важнейшие промышленные предприятия в безопасные районы. Тогда Германия будет неуязвима. Гигантские пространства России таят в себе неисчислимые богатства. Германия должна экономически и политически овладеть этими пространствами… Тем самым она будет располагать всеми возможностями для ведения в будущем борьбы против континентов, тогда никто больше не сможет ее разгромить»[432].

А на Лубянке лежал «План поражения», написанный перед расстрелом маршалом Тухачевским. На протяжении всего следствия с бесконечными, круглосуточными допросами и очными ставками он пытался говорить об опасности, которая угрожает СССР после прихода к власти Гитлера. Тухачевскому дали сутки для написания «признаний». Он нарисовал четкую картину захватнических планов Гитлера и их мотивировок, в основном точно определил основные направления наступления вермахта в 1941 г. и основные стратегические цели фашистов на каждом из них.

Тухачевский называл векторы движений войск противника, перечислял виды его вооружений и техники, предлагал действенные «рецепты» контрударов, сопоставлял воззрения на оперативную обстановку и результаты военных игр других военачальников, подробно анализируя советский оперативный план. Он предлагал детальный план действий советских Белорусского, Украинского и других фронтов с учетом оперативно-стратегической обстановки и конкретными рекомендациями по выполнению реальных оборонительных задач. Тухачевскому было ясно, что «наш оперативный план не учитывает… главных интересов гитлеровской Германии» и «построен все так же, как если бы война ожидалась с… Польшей»[433].

Он писал о том, каковы оперативные планы Гитлера, имеющие целью господство германского фашизма. Тухачевский исходил из того, что основной для Германии вопрос – это вопрос о получении колоний. Гитлер прямо заявил, что источники сырья Германия будет искать за счет России и государств Малой Антанты… Необходимо поэтому, считал маршал, проанализировать возможные театры войны гитлеровской Германии против СССР с экономической точки зрения, то есть с точки зрения удовлетворения колониальных аппетитов Германии.

«Немцы безусловно без труда могут захватить Эстонию, Латвию и Литву и из занятого плацдарма начать свои наступательные действия против Ленинграда, а также Ленинградской и Калининской (западной ее части) областей. Финляндия, вероятно, пропустит через свою территорию германские войска. Затруднения, которые немцы встретили бы при этой операции, были бы следующие: во-первых, ж.д. сеть Эстонии, Латвии и Литвы слишком бедна и отличается слишком малой провозоспособностью, чтобы она могла обслужить действия крупных сил. Потребовалось бы либо вложение крупных капиталов в железные дороги этих стран в мирное время, либо развитие этих дорог во время войны, что сильно сковало бы и осложнило действия германских армий…СССР не позволил бы Германии безнаказанно занять прибалтийский театр для подготовки в нем базы для дальнейшего наступления в пределах СССР»[434].

Этот театр СССР использовал сам – после пакта Молотова-Риббентропа.

«Однако, с военной точки зрения, такая задача может быть поставлена и вопрос заключается в том – является ли захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей действительным решением политической и экономической задачи по подысканию сырьевой базы… Многомиллионный город Ленинград, с хозяйственной точки зрения, является большим потребителем. Единственно, что дал бы Германии подобный территориальный захват – это владение всем юго-восточным побережьем Балтийского моря и устранение соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки зрения результат был бы большой…»[435]

Тухачевский, как показали события лета 1941 г., не ошибся. «Второе возможное направление германской интервенции при договоренности с поляками, это белорусское»[436].

Тухачевский не мог предположить, что уже два года спустя Польша перестанет существовать – ее разделят фашистская Германия и Советская Россия.

«Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву»[437].

Эта точка зрения подтвердилась: план «Барбаросса» предусматривал поход на Москву, а в его реализации значительная роль отводилась белорусскому направлению.

«Очень часто имеют место предположения, что Германия не захочет значительно удаляться своими армиями от своей территории. Это зависит исключительно от политических задач, которые будут поставлены перед армией. Если этой задачей будет захват советской территории, то германская армия не может не стремиться на эту территорию»[438].

22 июня 1941 г. гитлеровские войска приступили к решению именно этой задачи.

Сталин имел возможность прочесть «План поражения» в июне 1937 г. – за четыре года до начала Великой Отечественной.

«В стратегическом отношении, – продолжал Тухачевский в документе, – пути борьбы за Украину для Германии те же, что и для борьбы за Белоруссию, то есть связано оно с использованием польской территории. В экономическом отношении, Украина имеет для Германии исключительное значение. Она решает и металлургическую и хлебную проблемы. Германский капитал пробивается к Черному морю. Даже одно только овладение правобережной Украиной и то дало бы Германии и хлеб, и железную руду. Таким образом, Украина является той вожделенной территорией, которая снится Гитлеру, германской колонией. В стремлениях к Украине среди германских военных кругов играет немаловажную роль и тот факт, что немцы в 1918 г. оккупировали Украину, но были оттуда выбиты, то есть стремление к реваншу. Итак, территорией, за которую Германия вероятнее всего будет драться, является Украина. Следовательно, на этом театре войны наиболее вероятно появление главных сил германских армий»[439].

* * *

При анализе предпосылок и последствий «Дела военных» нет оснований говорить о влиянии сфабрикованного «немецкого досье». Если подобное досье действительно было создано в недрах гитлеровских спецслужб, то оно оказалось невостребованным при «раскручивании» судебного процесса по «военно-фашистскому заговору в РККА». Кроме того, во вторичных, мемуарных, немецких источниках время передачи досье обозначено как весна 1937 г., тогда как некоторые значительные фигуранты процесса – Путна, Примаков и другие – были арестованы существенно раньше. В материалах дела нет никаких примет «немецкого следа», как нет и вообще наличия какой-либо аргументированной доказательной базы.

На протяжении хода процесса шаги следствия были направлены на получение от арестованных как можно большего количества фамилий мнимых соучастников, преимущественно (но не исключительно) участвовавших в реализации военного сотрудничества с рейхсвером в 1921–1933 гг. Поскольку практически вся военная элита Советского Союза была вовлечена в контакты – вся она стала объектом фальсификации. Изначально обвиняемым инкриминировался то «правый уклон», то участие в зиновьевской группировке, то в троцкистской. (Следствие в это время шло по аналогии с уже законченными образцово-показательными процессами.)

Все эти обвинения были введены под «крышу» главного обвинения – пособничество германскому фашизму и шпионажу. Контакты с рейхсвером были стержнем обвинений, выдвинутых против советских военачальников, они выдвигались как тождественные шпионажу. О методах дознания дополнительно свидетельствуют, в частности, психолингвистическая и почерковедческая экспертизы, проведенные по запросу автора исследования.

Обвинение в шпионаже в пользу Германии, в сочетании с троцкизмом, позволяло Сталину, лично курировавшему процесс и направлявшему его ход через следователей и прокурора, избавиться от профессиональной оппозиции в рядах РККА. Речь идет, разумеется, не о мнимой изменнической деятельности кого-либо из осужденных, но о недовольстве деятельностью наркомата обороны, о жестко отрицательной позиции в отношении сближения с гитлеровской Германией, о критичном отношении к партийно-правительственным мероприятиям в сфере коллективизации и индустриализации.

Сталинское правительство не могло не замечать, что РККА является практически единственной структурой государства, сохранившей монолитность и крепкое интеллектуальное ядро. Структурой, готовой, несмотря на внутренние профессиональные (но не идеологические) разногласия, выдвинуть из своих рядов лидеров, несомненно более ярких и профессиональных, чем Ворошилов, Буденный и другие.

В сталинской политической системе оппозицией могло считаться любое интеллектуальное, даже непубличное, осмысление происходящего, сталинское руководство преследовало и еще одну цель: обществу дали понять, что в нем нет ни одной неприкасаемой сферы, что подозреваемым может стать каждый. Атмосфера всеобщей подозрительности многократно усилилась. А внутри армейской среды страх оказаться «врагом народа» буквально парализовал любые проявления профессиональной инициативы.

«Дело военных» не только катастрофически количественно уменьшило состав РККА: оно уничтожило советскую военную элиту, в большей степени нарушив преемственность поколений, чем Октябрьская революция 1917 г. Массовые репрессии сделали невозможным сохранение незыблемого в армии правила: беспрекословного подчинения приказу и, соответственно, безоговорочного доверия командиру. Армия, в которой обнаружилось столько «шпионов», лишилась и доверия народа.

Были заморожены научные исследования, связанные с деятельностью уничтоженных военачальников или курировавшиеся ими. Беспрецедентное истребление всей армейской вертикали, исчезновение наиболее образованной ее части, стажировавшейся в Германии и восприимчивой к международному опыту, привело к тому, что РККА оказалась отброшенной на десятилетия назад. Закрыты (вплоть до 1941 г.) актуальные исследования в авиационной и танковой промышленности, в новых отраслях военной промышленности. Не проводились учения и маневры, основанные на принципах ведения современных войн.

«Дело военных» и последовавшие за ним массовые репрессии среди военных дискредитировали СССР в глазах даже относительно толерантных западных держав: государство, заявившее о раскрытии в руководстве армии шпионского заговора, могло вызвать только подозрения и не могло восприниматься как источник серьезной военной угрозы. Уничтожение военной элиты трактовалось Западом как явный признак коллапса государственной системы Советского Союза. Все эти обстоятельства нанесли невосполнимый урон государственной безопасности СССР.

Глава III

ИГРА ВСЕРЬЕЗ: СССР и гитлеровская Германия до начала второй Мировой войны

§ 1. СССР и Третий рейх: брак по расчету

Дата 30 января 1933 г. обозначила крутой поворот в советско-германских отношениях. В этот день А. Гитлер стал новым рейхсканцлером Германии. «Рапалльский период» уходил в прошлое. Произошедшие изменения нельзя трактовать как разрыв или «замораживание» контактов. Уместнее в данном случае вести речь о трансформациях. Гитлер начал свою внешнюю политику с борьбы против версальского «диктата». Под лозунгом «мира» он игнорировал наложенные на Германию ограничения и на свой манер помог вновь обрести полную действенность односторонне сформулированному в 1919 г. праву народов на самоопределение. Но за стратегией пересмотра Версальского договора, которую гитлеровские пропагандисты изображали в благоприятном свете, просматривались агрессивные внешнеполитические намерения.

Наряду с внутренней консолидацией и созданием тоталитарного государства, формирование которого Гитлер ускорил жестокими методами, он преследовал две основные цели: не останавливающееся ни перед каким риском завоевание «соответствующего численности населения жизненного пространства» на Востоке (при одновременном сведении счетов с большевизмом) и установление своего господства в Европе, с которым он намеревался связать ее националистическое преобразование в духе своей расовой теории[440].

К началу 30-х гг. Советскому Союзу удалось прорвать международную изоляцию. Однако его экономическое и военное состояние еще не позволяли партийному и государственному руководству СССР в полной мере ощущать себя лидерами мировой державы, не опасающейся за свою безопасность. Чтобы стать ею, необходимо было использовать все имеющиеся в распоряжении средства. Защита собственных интересов могла осуществляться двумя путями.

Один из них – содействие мировой революции и развитию революционной борьбы в капиталистических и развивающихся странах. Эта тема не снималась с повестки дня в 30-е гг., хотя и отошла на второй план. Бесперспективный в этом отношении опыт 20-х гг. не прошел даром для советского руководства. Все очевиднее становилось: большинство населения развитых европейских стран отнюдь не стремилось следовать за СССР в его «социалистическом выборе». Как было заявлено в 1934 г. на XVII съезде, СССР рассчитывал только на «моральную поддержку миллионных масс рабочего класса всех стран…»[441] Это означало, что отныне идеи мировой революции становятся лишь одним из вспомогательных инструментов внешней политики СССР по обеспечению своих собственных интересов.

Второй путь – использование межимпериалистических противоречий с целью установления с отдельными странами выгодных военных и экономических связей. При возникновении войны это означало максимальное использование ее хода и итогов для упрочения своего положения. Впрочем, Советский Союз к середине 30-х гг. не стремился к участию в войне. Поэтому партийное и государственное руководство страны открыто заявляло, что оно рассчитывает на «благоразумие тех стран, которые не заинтересованы по тем или иным мотивам в нарушении мира и которые хотят торговать с таким исправным контрагентом, как СССР»[442].

Важнейшим условием для существования СССР было наращивание его экономической и военной мощи: Советский Союз оказался в капиталистическом окружении единственной (за исключением Монголии и Тувы) страной, строящей социализм. Вот почему, как подчеркнул глава Комиссии по обороне Политбюро В. М. Молотов на XVII съезде, «неуклонно проводя политику мира и укрепления мирного сотрудничества с другими государствами, мы в данный момент должны проявить особую заботу о боеспособности нашей славной Красной Армии»[443].

При этом как содействие мировой революции, так и строительство социализма отнюдь не исключали для СССР поддержания явных и, если это необходимо, тайных связей с западными государствами капиталистической ориентации.

Отношение официальных властей Германии к СССР в 1933 г. внешне изменилось не слишком радикально. Срабатывала инерция прошлых лет – в сохранении статус-кво были заинтересованы и промышленные, и военные круги, и руководство немецкого МИДа. Гитлер еще только нащупывал внешнеполитическую почву для возможной дипломатической и военной агрессии. «Восточная политика» Веймарской республики, основанная на связях между Россией и Германией, была плодотворной для обеих стран во всех отношениях.

22 февраля 1933 г., перед выборами в рейхстаг, Гитлер в публичном воззвании к национал-социалистам провозглашал: «Враг, который… должен быть низвержен, – это марксизм! На нем сосредоточена вся наша пропаганда и вся наша предвыборная борьба»[444]. В очередной речи 2 марта Гитлер заявлял:

«Устранил ли марксизм нищету там, где он одержал стопроцентную победу… в России? Действительность говорит здесь прямо потрясающим языком. Миллионы людей умерли от голода в стране, которая могла бы быть житницей для всего мира… Они говорят «братство». Знаем мы это братство. Сотни тысяч и даже миллионы людей были убиты во имя этого братства и вследствие великого счастья… Еще говорят, они превзошли тем самым капитализм… Капиталистический мир должен давать им кредиты, поставлять машины и оснащать фабрики, предоставлять в их распоряжение инженеров и десятников… Они не в силах это оспаривать. А систему труда на лесозаготовках в Сибири я мог бы рекомендовать хотя бы на недельку тем, кто грезит об осуществлении этого строя в Германии… Если слабое бюргерство капитулировало перед этим безумием, то борьбу с этим безумием, вот что поведем мы»[445].

Накануне решающих выборов 5 марта 1933 г. министр иностранных дел Германии Нейрат извещал Литвинова: «Хочу вас предупредить… Рейхсканцлер, возможно, перед выборами будет в своих речах резок по отношению к вам, но это, увы, реальности предвыборной тактики. Как только будет созван рейхстаг, фюрер сделает декларацию в дружественном для вас духе». Крестинский из наркомата иностранных дел также уверял советского полпреда в Германии: «Я убежден в том, что после выборов Гитлер, его приближенные и его пресса прекратят или, во всяком случае, ослабят свои нападки на СССР»[446].

И действительно, 23 марта прозвучала речь Гитлера, в которой он выступил за «культивирование хороших отношений с Россией при одновременной борьбе против коммунизма в Германии». Заявление Гитлера полностью совпадало с мнением представителей Союза германской промышленности: «…Борьба с немецкими коммунистами не испортит наших взаимоотношений с СССР. Русские в нас экономически слишком заинтересованы, и кроме этого… Экономически мы слишком связаны с СССР»[447].

Об одном из первых контактов с Гитлером советский полпред в Берлине Л. М. Хинчук писал в наркомат иностранных дел: «Гитлер произнес большую речь, в которой он говорил о том, что правительство в Германии теперь твердо и устойчиво и тот сделает ошибку, кто станет предполагать, что в Германии может быть речь о каких-нибудь дальнейших политических переменах… Гитлер продолжал, что существование национал-социалистов установлено раз и навсегда… Он сказал, что независимо от разности миросозерцания обеих стран, их связывают взаимные интересы, и эта связь носит длительный характер. Это верно и для экономической области, и политической, потому что трудности и враги у них одни и те же. Советы, например, должны заботиться о своей западной границе, Германия же должна заботиться о своей восточной границе. У Германии тяжелое экономическое положение, но и у Советов оно нелегкое… В трудном положении настоящей эпохи Гитлер считает, что падение национал-социалистического строительства для Германии явилось бы такой же катастрофой, как, например, падение советской власти для России»[448]. Это было сказано 28 апреля 1933 г.

5 мая 1933 г. Гитлер ратифицировал Московский протокол[449], с чем тянули до него все предыдущие канцлеры. Центральный печатный орган нацистов «Фолькишер беобахтер» откликнулась на ратификацию громадной редакционной статьей в двух номерах. Геббельс провозглашал: «Этим актом национальное правительство Германии продемонстрировало, что оно намерено сохранять и развивать в дружественном духе политические и экономические отношения с Советским правительством»[450].

Показательна реакция Гитлера на выступление его ближайшего сподвижника, министра экономики А. Гугенберга на Международной экономической конференции в Лондоне 17 июня. В меморандуме министра речь шла об утраченных рейхом колониях, о необходимости новых земель «для энергичной немецкой расы», а также, кроме критики в адрес СССР, о его расчленении и должной эксплуатации богатств Украины[451]. Лондонская «Дейли геральд» назвала меморандум прямой угрозой германской агрессии против СССР. Официальный германский МИД в ответе на запрос советской стороны отверг подобный подтекст. Бюлов, представитель германского МИДа, убеждал советскую сторону, что, говоря о новых поселениях, Гугенберг имел в виду Канаду, Чили и вообще Южную Америку. Говоря о колониях – Африку. А Россию он попрекал низкой покупательной способностью[452]. Тем не менее, Гитлер немедленно отозвал Гугенберга из Лондона и к крайнему неудовольствию вице-канцлера Ф. Папена демонстративно вынудил министра уйти в отставку[453].

Относительно «планов строительства Великой Германии Розенберга», предусматривающих «крестовый поход» против России и ее расчленение, Бюлов заявлял советскому полпреду: «Розенберг не имеет государственного статуса. Позвольте начистоту, господин Хинчук. Что бы вы сказали, если бы мы начали цитировать вам рассуждени я основателя СССР Ленина о мировой революции? Или статьи из журнала Коминтерна? Ведь если бы мы исходили в своей практической политике из буквального их анализа, то нам бы уже давно следовало сойтись с Россией в смертельной схватке. А мы покупаем у вас рожь и продаем вам краны, трубы и турбины… Германия в отношении СССР стоит на точке зрения традиционных дружественных отношений и никогда не примет того участия в интервенции Антанты против вас, к которой нас кое-кто подталкивает»[454].

Тем не менее, по мнению Гитлера, союз России с Германией был невозможен:

«Между Германией и Россией расположено Польское государство, целиком находящееся в руках Франции. В случае войны Германии-России против Западной Европы Россия раньше, чем отправить хоть одного солдата на немецкий фронт, должна была бы выдержать победоносную борьбу с Польшей»[455].

Во внутрипартийных и правительственных кругах (по сути становившихся в Германии единым целым) уже с первых дней установления власти нацистов их лояльность в отношении СССР стала заменяться неприкрытой агрессией. Выступая 3 февраля 1933 г. на секретном совещании с руководством рейхсвера, Гитлер следующим образом определил перспективную внешнеполитическую цель: «Захват нового жизненного пространства на востоке и его беспощадная германизация»[456]. Тем не менее, ряд высокопоставленных деятелей нацистского режима призывал не повторять ошибки одновременного выступления против Англии, Франции и России[457].

Таким образом, приход нацистов к власти должен был означать, что период тесного военно-политического сотрудничества двух стран закончился: этого требовали прежние жесткие антифашистские декларации советских лидеров, парирующие антисоветские и антирусские настроения верхушки НСДАП и нового германского рейхсканцлера – Гитлера.

СССР оставался в одиночестве против Англии и Франции, доминировавших в Европе. Кроме того, он получал еще более опасного потенциального противника – Германию. Возникла и серьезная угроза экономической безопасности страны: Германия к началу 30-х гг. являлась первым по значимости торговым партнером СССР.

В то же время советское партийное и государственное руководство осознавало, что отношения СССР с Германией – главным образом в военной области – имели свою традицию, по крайней мере, с 1921 г. Отношения же с Англией и Францией, учитывая их последовательный антисоветский курс, не приносили заметных позитивных результатов, во всяком случае таких, которые обещало продолжение сотрудничества с Германией.

Отсюда стремление Сталина и после 30 января 1933 г. сохранять нормальные отношения с Германией. Если абстрагироваться от возможной военной угрозы со стороны Третьего рейха, то национал-социализм как идеология отнюдь не вызывал антагонизма у партийно-правительственной верхушки СССР, являясь по сути своей родственной большевизму системой. В связи с этим представляется реалистичным утверждение западногерманских исследователей, что за 48 часов до 30 января 1933 г. вождь немецких коммунистов Эрнст Тельман тайно приехал в Москву, и ему было рекомендовано в случае прихода Гитлера к власти не поднимать восстания немедленно[458].

Несомненно сыграло свою роль и то обстоятельство, что политические традиции Германии и СССР были тесно связаны с авторитарными формами правления, и в этом смысле Германия была гораздо более привлекательна для Сталина, чем Англия и Франция с их традиционной буржуазно-демократической системой.

Постепенно Сталин и его окружение переходили от политики сдерживания агрессора и создания системы коллективной безопасности к политике активного участия в силовом переделе мира.

Сталин, очевидно, полагал, что военная схватка неизбежна прежде всего внутри капиталистического сообщества. На XVII съезде ВКП(б) концепция предстоящей войны, исходя из тезиса о неравномерности развития капитализма, получила дальнейшее уточнение. Она рассматривалась как средство нового передела мира и сфер влияния в пользу более сильных государств.

Не прошло и месяца после прихода Гитлера к власти, как П. Кот, французский министр авиации, после посещения СССР в сентябре, докладывал: «Через несколько лет, в ходе конфликта, который продлился бы более 1 месяца, индустриальная мощь Франции была бы равной 1, мощь Германии выражалась бы коэффициентом 2, России – коэффициентом 4 или 5. В таких условиях соглашение между Германией и Францией привело бы к разгрому Франции, а прямой союз Франции и России дал бы победу нашей стране»[459].

Французы уже ощущали дыхание приближающейся войны. В конце 1933 г. посол Великобритании У. Додд записывал слова французского посла: «Англичане вновь склоняются к признанию того, что Германия угрожает миру в Европе… если Соединенные Штаты и Англия не придут на помощь Франции, мир опять будет вовлечен в большую войну»[460]. Англия и США особо не торопились, и тогда взоры Франции вновь обратились к России. Так, один из шефов французского МИДа А. Леже заявлял, что его «руководящей мыслью было найти наиболее эффективную формулу для сотрудничества СССР и Франции против Германии»[461].

Литвинова, ставшего наркомом иностранных дел в 30-м г. и не скрывавшего опасений по поводу милитаризации и «гитлеризации» Германии, не надо было уговаривать. «Всего через месяц после прихода Гитлера к власти, – отмечал Г. Дирксен, – стал очевиден уклон политики Литвинова в сторону Франции»[462]. Советско-французские переговоры начались в июле 1933 г. Германию не могли не волновать происходившие перемены. Официальное заявление немецкого правительства гласило:

«Мы можем усмотреть действительную причину, вызвавшую прискорбное отчуждение в германо-советских отношениях, только в установке Советского Правительства по отношению к национал-социалистскому режиму в Германии. Поэтому мы можем лишь снова подчеркивать, что различие во внутреннем устройстве обоих государств, по нашему твердому убеждению, не должно затрагивать их международные отношения. Успешное развитие этих отношений является в конечном итоге вопросом политического желания. В области внешней политики не имеется каких-либо реальных явлений, которые препятствовали бы этому желанию; наоборот многочисленные общие интересы обоих государств указывают это направление»[463].

Германский посол в Москве Надольный, обращаясь к Литвинову в то время, отмечал, что «основная причина ухудшения советско-германских отношений – антигерманская установка вашей прессы. Собственно, лично мне непонятен и смысл заключения вами пакта о ненападении с Польшей. Но это – неофициально и к слову. А возвращаясь к теме, скажу, что после прихода Гитлера к власти ваша пресса начала систематическую травлю Германии»[464].

Литвинов был вынужден объяснить свою позицию в разговоре с Муссолини в декабре 1933 г.: «С Германией мы желаем иметь наилучшие отношения», однако СССР боится союза Германии и с Францией и пытается парировать его собственным сближением с Францией. Спустя неделю Литвинов повторил Надольному: «Мы ничего против Германии не затеваем… Мы не намерены участвовать ни в каких интригах против Германии»[465]. Речь шла только о торговых соглашениях, которые и были подписаны в январе 1934 г. с Францией, а в феврале – с Великобританией».

Спустя полгода, на Лондонских переговорах Л. Барту уже заявлял: «География определяет историю… Французская республика и монархическая Россия, несмотря на различие их форм правления, пошли на установление союзных отношений»[466]. П. Рейно, вицепредседатель Демократического союза, высказывался в том же ключе: «География определила союз между Третьей республикой и царской Россией перед лицом кайзеровской Германии. География диктует союз Третьей республики и большевистской России перед лицом гитлеровской Германии»[467].

18 сентября 1934 г. СССР вступил в Лигу Наций. Л. Барту в связи с этим заявил: «Моя главная задача достигнута – правительство СССР теперь будет сотрудничать с Европой»[468]. И. Сталин пять лет спустя, говоря о причинах этого шага, отмечал: «наша страна вступила в Лигу Наций, исходя из того что, несмотря на ее слабость, она все же может пригодиться, как место разоблачения агрессоров и как некоторый, хотя и слабый, инструмент мира, могущий тормозить развязывание войны»[469]. Литвинов стал наиболее заметным советским сторонником новой политики, которую назвали «коллективной безопасностью». Мир, как он утверждал, неделим[470].

Сталин придерживался иной точки зрения: он достаточно отчетливо высказался о новых ориентирах в германской политике СССР на XVII съезде партии в январе – феврале 1934 г. Сталин ясно дал понять, что Советский Союз при определенных условиях не против продолжения и развития отношений с Германией, несмотря на приход к власти в этой стране нацистов. При этом он выдвинул несколько аргументов. Во-первых, для СССР не является препятствием установления нормальных отношений со страной господствующий в ней фашистский режим. Сталин многозначительно подчеркнул: «Конечно, мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной»[471]. Во-вторых, он отрицал, что Советский Союз из противника Версальского договора превратился в его сторонника, дав тем самым понять новым германским руководителям, что он отнюдь не против продолжения известных традиций версальской политики в отношениях между СССР и Германией. В-третьих, Сталин отвел упреки в том, что Советский Союз ориентируется ныне на Польшу и Францию. При этом он опровергал, впрочем, и то, что ранее СССР ориентировался на Германию. На первый план Сталин выдвинул собственные интересы Советского Союза, заявив, что «если интересы СССР требуют сближения с теми или иными странами…. мы идем на это дело без колебаний»[472].

Главным же препятствием на пути улучшения отношений с Германией Сталин назвал тот факт, что в самой Германии верх взяли сторонники «новой» стратегии в отношении СССР, напоминающей в основном антисоветскую политику бывшего германского кайзера, а сторонники послевоенной, проводимой при Гинденбурге политики оказались в опале.

В выступлении Сталина прозвучали и «превентивно» угрожающие ноты: «…те, которые пытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород»[473].

Видимо, под воздействием такого фактора, как реальное соотношение сил, которое пока было не в пользу Германии, своеобразная установка по отношению к СССР складывалась и у Гитлера. Она предполагала ожесточенную идеологическую конфронтацию с кремлевскими лидерами и в то же время не исключала отдельных, выгодных для Германии шагов в развитии советско-германских отношений. «Советская Россия, – говорил Гитлер, – трудная задача. Вряд ли я смогу начать с нее»[474]. На определенном этапе Германии гораздо полезнее было обезопасить себя с Востока и использовать все выгоды, которые сулило поддержание военно-политических и военно-экономических контактов с СССР. Хотя конечная цель гитлеровской политики оставалась прежней – «сокрушение большевизма».

Уже в 1934 г. официальная нацистская пропаганда развернула политическую кампанию против «еврейско-большевистского режима». В частности, военно-политический курс СССР на международной арене характеризовался ею следующим образом: «Так называемая мирная политика Советского Союза имеет своей целью революционные происки во всех странах, она направлена к сознательному разжиганию межгосударственных конфликтов и связана с фантастическими вооружениями для агрессивных войн»[475].

В том же 1934 г. произошел новый резкий спад советско-германской торговли, доля Германии в советском импорте снизилась почти в два раза по сравнению с 1932 г. Под угрозой оказалось выполнение даже текущих торговых соглашений. Однако Советский Союз не собирался порывать своих отношений с Германией. К. Радек в то время говорил руководителю военной разведки в Европе В. Кривицкому: «Только дураки могут вообразить, что мы когда-нибудь порвем с Германией. То, что я пишу, – это не может дать нам того, что дает Германия. Для нас порвать с Германией просто невозможно»[476]. Радек имел в виду не только военное сотрудничество, но и большую техническую и экономическую помощь, полученную из Германии в годы первой пятилетки» В то время Калинин при вручении Шуленбургом верительных грамот в Москве заявлял: «Не следует придавать слишком большого значения выкрикам прессы. Народы Германии и Советского Союза связаны между собой многими различными линиями и во многом зависят один от другого»[477].

Весьма болезненно в руководстве СССР восприняли юридическое оформление союза Германии и Польши. После посещения Варшавы министром пропаганды рейха Геббельсом и его переговоров с председателем правительства Польши Ю. Пилсудским (из-за которого в 1920 г. польская кампания РККА потерпела сокрушительное поражение) был заключен германо-польский договор о ненападении.

26 января 1934 г. министром иностранных дел рейха К. фон Нейратом и польским послом в Берлине Липским была подписана декларация о «Неприменении силы», имевшая характер формального международного договора. В ней была обозначена новая фаза польско-германских контактов, предусматривавшая непосредственные сношения между польским и германским правительствами по всем вопросам, включая мирное улаживание польско-германских разногласий. Документ провозглашал это гарантией мира, облегчающей нахождение решений политических, экономических и культурных вопросов на основе координации интересов обеих сторон, и рассматривал подобное укрепление их добрососедских отношений как благотворное также и для других народов Европы. Декларация имела десятилетний срок действия.

После ее ратификации 26 февраля 1934 г. было опубликовано коммюнике о состоявшемся соглашении заведующих бюро печати германского и польского МИДов о мерах воздействия на общественное мнение их стран для создания дружественной атмосферы[478]. Несколько дней спустя было заключено и польско-германское экономическое соглашение.

Такое «усиление» Польши вызвало активное раздражение советского руководства и, возможно, явилось важным аргументом для хоть и временного, но смещения акцентов – с позитивного на негативный – в отношении гитлеровской Германии. Мнение же польского руководства о Советском Союзе в этот период недвусмысленно выразил министр иностранных дел Польши Ю. Бек: «Что касается России, – заявил он, – то я не нахожу достаточно эпитетов, чтобы охарактеризовать ненависть, какую у нас питают по отношению к ней!»[479].

На балтийском направлении дипломатическая активность СССР также на практике ограничивалась главным образом борьбой с польским влиянием. Добившись от Латвии и отчасти Эстонии дистанцирования от Польши, Москва в 1934 г. сняла возражения против образования так называемого Малого Прибалтийского союза. Участие в нем Литвы, отказывавшейся от урегулирования отношений с Польшей, служило залогом того, что Варшава не сможет использовать создаваемую комбинацию в своих интересах. При этом Наркомат иностранных дел устранился от переговоров о заключении договоров о взаимной помощи с Литвой и Латвией. Полученное от Риги предложение на этот счет было оставлено без ответа[480].

Согласно разъяснению заместителя наркома по иностранным делам Б. Стомонякова, договор о взаимной помощи с той или иной прибалтийской страной, «не давая нам материально ничего или почти ничего, односторонне связывал бы нам руки обязательством по оказанию материальной помощи в случае нападения на них Германии или Польши. Когда такое нападение случится, мы и без того сможем, если сочтем выгодным, оказать им помощь»[481]. С 1936 г. вслед за Польшей балтийские государства склонялись к необходимости расширить сферу своей международной политики за счет отношений с западноевропейскими державами, и в первую очередь с Германией.

Для военного руководства СССР провозглашение открытой ремилитаризации Германии и ее сближение с Польшей означали необходимость крупной ревизии плана войны на Западе и общих мобилизационных проектировок. При поддержке замнаркома обороны, начальника вооружений Тухачевского командующий Белорусским военным округом Уборевич еще в феврале 1935 г. предложил внести в план гипотетической войны изменения, поскольку основная опасность для СССР отныне исходит со стороны Германии и Польши, которых поддержит Финляндия. В то время как последняя создаст угрозу Ленинграду, 25–30 польско-немецких дивизий могут быть двинуты через Литву и Латвию (Уборевич, впрочем, допускал, что удар по Советскому Союзу может быть нанесен также Великобританией, Эстонией и Латвией). Ввиду «гигантских производственных возможностей» германской экономики залогом успеха объявлялся разгром Польши уже в первые дни войны – прежде чем Германия успеет полностью отмобилизоваться[482].

В Москве в эти годы постепенно стал складываться новый общий подход в отношении стран Восточной и Центральной Европы. На первом этапе Германия рассматривалась как некий суррогат потенциального противника – как сила, не способная к самостоятельному военному выступлению, и одновременно как возможный партнер СССР. Восстановление всеобщей воинской повинности в Германии в марте 1935 г. дало мощный толчок советской дипломатии и военным приготовлениям. «До сих пор мы считали, – констатировал заведующий 2-м Западным отделом НКИД Д. Штерн, – что Германия будет выжидать военного взрыва на Д[альнем] Востоке и лишь потом постарается его использовать. Мне кажется, что вскоре создастся положение, когда Германия… попытается сама перенять инициативу в смысле осуществления военного передела карты Европы»[483].

Новая программа подготовки к войне, представленная советским Генштабом в апреле 1935 г., исходила из утверждения: «Явно выявившийся немецко-польский блок, направленный в первую очередь против нас, и большой рост вооружений во всем буржуазном лагере делают западный театр вновь в качестве актуального фронта»[484]. Решения, принятые Комиссией обороны и Политбюро ЦК ВКП(б) в апреле – мае 1935 г., фактически означали вступление Советского Союза в предмобилизационный период[485].

Примечательно выступление наркома иностранных дел М. М. Литвинова на заседании Совета Лиги Наций 17 апреля 1935 г. по поводу принятия Германией закона о воссоздании вооруженных сил, по сути отменяющего положения Версальского договора.

«Вчера мы выслушали заявления представителей государств, которые в качестве подписавших Версальский договор прямо задеты нарушением обязательств, принятых в отношении их. Теперь я обращаюсь к вам от имени страны, которая не только не ответственна за Версальский договор, но которая никогда и не скрывала своего отрицательного отношения к этому договору… Как быть, если в определенном случае такое предположение представляется сомнительным и когда имеются основания опасаться, что вооружения предназначены не для охраны, а для нарушения границ, для осуществления насильственными методами реванша, для нарушения безопасности соседних или отдаленных государств или для нарушения всеобщего мира со всеми его пагубными последствиями? Как быть, спрашиваю я, если государством, требующим или присваивающим право на вооружение, руководят люди, объявившие всему миру программу внешней политики, состоящую не только в политике реванша, но и безграничного завоевания чужих территорий и уничтожения независимости целых государств, люди, которые открыто провозгласив такую программу, не только не отрекаются от нее, но непрестанно ее распространяют и воспитывают свою страну в этом духе? Как быть в тех случаях, когда государство, вожди которого придерживаются такой программы отказывается давать какие бы то ни было гарантии, что она не будет осуществлена, давать какие бы то ни было гарантии безопасности соседних государств, гарантии, которые готовы дать другие государства, даже свободные от всяких подозрении в агрессивности?»[486]

Подчеркнуто дистанцируясь от стран, «подписавших Версальский договор», а впоследствии вошедших в Лигу Наций, Литвинов однако занял негативную позицию в отношении ремилитаризации Германии.

«Мы были бы рады обсуждать стоящий перед нами вопрос в присутствии и с участием представителей заинтересованного государства. Мы были бы рады получить от этого государства официальное заявление об отказе от программ реванша и завоеваний и о готовности сотрудничать вместе с нами в коллективном обеспечении безопасности всех государств, включая и его самого, в общих эффективных гарантиях ненарушения всеобщего мира. Однако, к сожалению, это пока лишь неосуществимая надежда и из данного факта мы должны сделать соответственные выводы. Эти выводы, а не только формальные мотивы, определяют мое отношение к резолюции, предложенной тремя державами. Это отношение ни в коей мере не является оправданием Версальского договора, который нарушен. Нет! Оно выражает стремление моего правительства к сотрудничеству в создании такого международного порядка, при котором максимально было бы затруднено нарушение мира, неизбежно влекущее за собою подобного рода договоры»[487].

Надо заметить, что гитлеровский МИД в категорической форме отверг резолюцию Лиги Наций:

«Германское правительство оспаривает право выступать судьями над Германией за правительствами, которые в Совете Лиги наций приняли резолюцию минувшего 17 числа. Оно считает, что резолюция, принятая Советом Лиги наций, составляет новую попытку дискриминировать Германию. Поэтому оно самым категорическим образом отвергает эту резолюцию. Оно сохраняет за собой право в ближайшее время сообщить свою точку зрения по поводу различных вопросов, составляющих предмет этой резолюции»[488].

Выступая на партийном съезде НСДАП в сентябре 1935 г. в Нюрнберге, Гитлер заявил о миллионах людей, ставших жертвами голода в СССР. Годом позже Геббельс, говоря о миллионах расстрелянных в Советском Союзе, охарактеризовал внутреннюю политику ВКП(б) как «кровавую практику истерического и преступного политического безумия»[489].

К 1936 г. агрессивный тон и намерения в отношении Советского Союза стали не просто главенствующими, а единственными внутри партийно-правительственной верхушки рейха.

«Там, где большевизм уже захватил власть, – цитировала газета «Фелькишер Беобахтер» от И сентября 1936 г. речь Геббельса, – он не беспокоится о противоречиях между своей теорией и практикой, здесь он правит с помощью военной диктатуры. В буржуазных же странах он применяет обман и ведет коварную пропаганду»[490].

В речи на ежегодном собрании немецкого Трудового фронта в Нюрнберге 12 сентября 1936 г. Гитлер недвусмысленно обозначил наличие немецкого интереса к природным ресурсам Украины, Урала и Сибири: «Если бы Урал с его неисчислимыми сырьевыми богатствами, Сибирь с ее лесами и Украина с необозримыми плодородными землями находились в Германии, то под национал-социалистическим руководством наступило бы изобилие. Мы будем производить столько, что каждый отдельный немецкий гражданин будет иметь больше, чем нужно для жизни»[491].

Выступая в «Партийном дне» 14 сентября 1936 г., он фактически объявил долгосрочный план действий: «Нет никаких сомнений в том, что национал-социализм везде и при любых обстоятельствах заставит большевизм перейти к обороне, разобьет его и уничтожит. Мы идем навстречу большим историческим эпохам, в которых восторжествует не одно мудрствование, а мужество… Горе тому, кто не верит Адольфу Гитлеру»[492].

По сути, в этом выступлении Гитлер подтверждал тезисы «Майн Кампф» – книги, которую еще в начале 30-х гг. мало кто из европейских политиков принимал всерьез: до тех пор пока НСДАП не пришла к власти и не начала проводить изложенную в книге политическую доктрину. Ее доминантой стал тезис: «Мы кладем конец извечным походам германцев на юг и запад Европы и обращаем взоры к землям на востоке. Мы подведем, наконец, черту под колониальной и торговой политикой довоенной эпохи и перейдем к политике будущего – политике приобретения земель. А когда сегодня мы говорим о новых землях в Европе, речь может идти в первую очередь лишь о России и подчиненных ей окраинных государствах»[493].

Разумеется, в руководстве СССР эти заявления игнорировать не могли. Наша страна искала союзников, способных вместе с ней оказать эффективное военно-политическое давление на Германию в случае возникновения кризиса, что предполагало тесные доверительные отношения СССР со своими западными соседями. Напряженные отношения с Польшей не только закрывали СССР прямой путь к границам Германии и возможность оказания помощи Чехословакии, но и блокировали румыно-советское сближение. В 1934–1936 гг., несмотря на сложность внутриполитического пейзажа, министр иностранных дел Румынии Н. Титулеску неоднократно пытался добиться продления полномочий на ведение переговоров о пакте взаимопомощи с Советами. Но Москва не только не желала пойти на символические уступки в отношении статуса границы между СССР и Румынией, но и сделала разрыв союза Румынии с Польшей условием подписания пакта о взаимной помощи.

После окончательного отказа Литвинова в июле 1936 г. согласиться на сохранение оборонительного союза Бухареста и Варшавы[494] падение Титулеску и постепенная переориентация Румынии стали делом нескольких недель.

Стратегические предложения руководства РККА шли «рука об руку» с отчужденностью и настороженностью советской дипломатии в отношении западных соседей. В январе 1936 г. нарком Ворошилов и начальник Генштаба Егоров издали директивы об отработке проблем начального периода войны на западном театре и проведении соответствующих маневров, штабных игр и др.

Основной сценарий предусматривал, что против СССР выступят соединенные силы Германии, Польши, Эстонии и Финляндии. К числу возможных союзников Германии были отнесены также Румыния и Латвия[495]. Запоздалые попытки французских военных поколебать сложившееся в руководстве РККА мнение о Польше как неизбежном противнике, успеха, разумеется, не имели. В качестве потенциального противника советские военные рассматривали не только Польшу, но и все остальные соседние западные государства. «Наши ближайшие соседи ведут себя по-прежнему далеко не добрососедски и, разумеется, ждать добра от них также не приходится», – отмечал нарком Ворошилов, закрывая заседание Военного совета при Наркомате обороны в октябре 1936 г.[496]. О союзе с Францией и Чехословакией никто из высших командиров, на протяжении целой недели обсуждавших задачи Красной армии, не вспомнил.

Поскольку акции гитлеровского правительства начиная с 1935 г. не наталкивались на сколько-нибудь значительное сопротивление европейских держав, оно действовало все откровеннее: восстановление всеобщей воинской повинности и ремилитаризация Рейнской области в сочетании с форсированным вооружением страны – таковы были первые этапы. Вместо того чтобы изначально ограничить данные процессы, что при военном превосходстве западных держав в первые годы национал-социалистического господства было еще возможно, Англия и Франция (недооценивая методы и динамику формирования тоталитарной гитлеровской системы) считали, что смогут успешнее способствовать решению всех спорных вопросов политикой умиротворения.

В 1936 г. Гитлер де-юре осуществил сближение с Италией, («ось» Берлин – Рим), а также укрепил позицию Германии как бастиона против большевизма, заключив с Японией Антикоминтерновский пакт. Год спустя он на секретном совещании 5 ноября 1937 г. в самом узком кругу заявил, что для него в решении вопроса о германском жизненном пространстве есть только один путь силы, а без риска этот путь немыслим[497].

Отстаивая свое убеждение о необходимости поставить заслон агрессивным устремлениям Гитлера, Литвинов немало способствовал тому, чтобы укрепить военно-политические позиции СССР. В его активе было вступление СССР в Лигу Наций, заключение советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимной помощи. Его не могли вдохновлять сталинские «игры» с нацистами. Так, в письме Сталину он предлагал незамедлительно начать широкую кампанию по разоблачению агрессивной, антисоветской политики германского фашизма[498]. Однако услышан не был – советское руководство по-прежнему предпочитало обтекаемые формулировки в оценках курса гитлеровской Германии и рассчитывало на сближение.

Характерен в этом смысле меморандум советника немецкого посольства в Москве Твардовского, направленный в МИД Германии:

«В отношении Германии отмечается явное колебание. Против политики Литвинова, стремящегося к окружению национал-социализма и его уничтожению, выступают другие круги, стремящиеся к созданию «модус вивенди» с Германией; они придерживаются того взгляда, что сожжение всех мостов, ведущих в Германию, сопряжено с большими опасностями для Советского Союза. Так как в настоящее время не ожидается никаких встречных шагов со стороны Германии в политической области, то пытаются поддерживать нить экономических отношений с ней, чтобы выиграть время. Каждый год мира считается большим плюсом для внутреннего, экономического и военного усиления СССР»[499].

Во исполнение политики «осторожного, но неуклонного сближения» был утвержден проект устного отчета советского торгпреда в Берлине Д. Канделаки Я. Шахту. Проект завизировали члены Политбюро: Сталин, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов[500]. По существу это было послание советского руководства германскому правительству. 29 января 1937 г. послание было получено Я. Шахтом. Оно звучало следующим образом:

«Советское правительство не только никогда не уклонялось от политических переговоров с германским правительством, но в свое время даже делало ему определенные политические предложения. Советское правительство отнюдь не считает, что его политика должна быть направлена против интересов германского народа. Оно поэтому не прочь и теперь вступить в переговоры с германским правительством в интересах улучшения взаимоотношений и всеобщего мира. Советское правительство не отказывается и от прямых переговоров через официальных дипломатических представителей: оно согласно также считать конфиденциальными и не предавать огласке как наши последние беседы, так и дальнейшие разговоры, если германское правительство настаивает на этом»[501].

Шахт отправил документ о встрече министру иностранных дел Германии К. фон Нейрату. Однако советские предложения были негативно оценены Гитлером, и контакты в Берлине не дали тех результатов, на которые рассчитывали в Москве. В личном письме от И февраля 1937 г. Нейрат писал Шахту: «Я согласен с фюрером, что в настоящее время переговоры с русскими не приведут ни к какому результату… Совсем другое дело, если ситуация в России будет развиваться дальше в направлении абсолютного деспотизма на военной основе. В этом случае мы, конечно, не упустим момент снова вступить в контакты с Россией»[502].

Очевидно, нацисты уже тогда решили дать отрицательный ответ. А в Кремле и в советском полпредстве в Берлине продолжали рассчитывать на достижение позитивных сдвигов в советско-германских делах. Строго говоря, военно-политические претензии рейха к Советскому Союзу не были тайной для советских дипломатов. В частности, Шахт в беседах с Канделаки и его помощником по торгпредству Л. X. Фридрихсоном потребовал «ухода» СССР из Испании, Чехословакии, отказа от поддержки Народного фронта во Франции и прекращения политики окружения Германии кольцом квазисоветизированных стран.

Во второй половине 30-х гг. (как и в конце 20-х – начале 30-х) в политическом руководстве СССР все еще имелись, как минимум, два подхода к контактам с Германией. Если первый, направленный на максимальный альянс, олицетворяли Сталин, Молотов и осуществлявшие их линию Радек, Канделаки и другие, то второй был представлен прежде всего наркомом иностранных дел Литвиновым, считавшим, что компромисс с Германией должен все-таки иметь определенные границы, и группой военачальников во главе с Тухачевским. В советском руководстве не было четко оформленной альтернативной – «антигитлеровской» – линии, но были люди, исповедовавшие иные, чем Сталин, подходы и принципы в международных делах.

Однако в тоталитарных условиях сталинской системы никто, кроме самого Генсека ВКП(б), не мог реально воздействовать на советский курс в отношении Германии (как и в целом на советскую внешнюю политику). Молотов и Ворошилов являлись по сути лишь проводниками его воли.

С начала 1937 г. советская дипломатия начала дрейф в сторону изоляционизма. В марте 1938 г. эта линия безусловно возобладала. «Через очень короткое время европейский континент будет принадлежать немцам, которым будут противостоять лишь Англия и Советский Союз», предсказывал нарком М. Литвинов[503].

4 февраля 1938 г. Гитлер сместил с занимаемых постов имперского военного министра генерал-фельдмаршала фон Бломберга и начальника Генерального штаба сухопутных сил барона фон Фрича и принял командование вермахтом непосредственно на себя. Так сильнейший институт государства потерял свою профессиональную – военную самостоятельность. Под непосредственным влиянием рейхсканцлера оказалась и дипломатия: в 1938 г. он, начав захватнические действия против соседних стран, назначил имперским министром иностранных дел «радикала» Риббентропа вместо «умеренного» барона фон Нейрата. После аншлюса Австрии в 1938 г. Гитлер стал стремиться к ликвидации Чехословакии как самостоятельного государства. «Гитлеризация Австрии предрешила судьбу Чехословакии»[504], – ориентировал Литвинов полпреда в Праге. «Судьбу Чехословакии можно считать предрешенной», – соглашался тот[505].

Сначала Гитлеру пришлось довольствоваться частичным решением: Германия получила Судетскую область, которая была занята 1 октября 1938 г. Вскоре чешские Богемия и Моравия были оккупированы и превратились в так называемый протекторат рейха[506].

Гитлер в конце 1938 г. не оставил ни йоты сомнений по поводу перспектив отношений с СССР: «Особенно важен для разгрома России вопрос времени… Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена и когда русским приходится преодолевать большие трудности в военной промышленности, созданной с посторонней помощью»[507].

«Тем не менее и сейчас нельзя недооценивать русских. Поэтому немецкое наступление должно вестись максимальными силами. Ни в коем случае нельзя допустить фронтального оттеснения русских. Поэтому необходимы самые решительные прорывы»[508].

Характерно, что и в советском внешнеполитическом ведомстве произошли принципиальные изменения. Сталин не остановился перед снятием Литвинова с поста наркома по иностранным делам и заменой его Молотовым, до этого назначения возглавлявшим Комиссию обороны Политбюро. Это случилось в начале мая 1939 г.

Позиция советского военного ведомства основывалась на двух, молчаливо принимаемых, допущениях. Во-первых, военное планирование исходило из предпосылки, что хотя потенциальным противником может оказаться любая комбинация империалистических держав, реальными мишенями для Красной армии могут быть только лимитрофы и ей нужно готовиться пройти их «крест накрест»[509].

Таким образом, наркомат обороны был ориентирован (и ориентировал других участников выработки внешнеполитических решений) на подыскивание оправданий для своей агрессивной позиции в отношении соседних стран. Во-вторых, военные исходили из того, что любая неподконтрольная им сила может оказаться враждебной. Стремление Польши избежать преждевременной конфронтации с Германией и СССР и превращения своей земли в поле их столкновения оказывалось достаточным основанием для того, чтобы считать ее разгром первоочередной задачей Красной Армии.

Наконец, основой военных приготовлений являлся изоляционизм, исключавший учет интересов других государств: «Войне противостоит только Советский Союз, только мы и наша славная Рабоче-Крестьянская Красная армия»[510], – постулировал нарком обороны Ворошилов.

Смыслом деятельности молотовского Наркоминдела стало выяснение наиболее благоприятных внешнеполитических условий для военного насилия, с которым отныне отождествлялись интересы СССР. Понятие «безопасность» утратило свою соотносимость с интересами других участников международной жизни: согласно сталинскому определению, «безопасность есть безопасность СССР»[511]. В отношениях военного ведомства и НКИД установился альянс совместного противостояния всему миру в интересах извлечения скорых выгод – альянс, поддерживаемый непосредственным контролем Сталина и его директивами.

Этот политико-военный симбиоз отчетливо проявился летом 1939 г. в «торге» СССР с европейскими державами, когда эстафета ведения переговоров передавалась от НКИД к НКО и обратно, Ворошилов вел диалог с англо-французской делегацией, а Молотов с МИД Германии. Осью, вокруг которой вращались эти переговоры, являлась отнюдь не проблема участия СССР в мировом конфликте против Германии, а обеспечение условий для советской оккупации соседних государств силами возможных партнеров Москвы.

Итак, во второй половине 30-х гг. у Сталина оставалось все меньше возможностей для политических игр с Германией. Точнее, какого-либо выбора у него уже не было. Отношения двух стран, претерпевшие значительные изменения – от военно-политического и промышленно-технологического сотрудничества до противостояния, – нуждались в радикализации.

Агрессор захватывал страны одну за другой, и Сталин все-таки должен был сделать окончательный выбор в своей германской политике. Нацистская Германия превратилась в основной очаг военной угрозы для СССР. Между обеими странами велась усиленная идеологическая и пропагандистская война. В то же время обе стороны пытались найти взаимоприемлемую формулу временного сосуществования – Гитлеру важно было развязать себе руки для начала военных действий на территориях, расположенных западнее России.

Советско-германские переговоры лета 1939 г. свидетельствуют, что главенствующей заботой Москвы являлась реализация ближайших военно-территориальных интересов, понимаемых как расширение периметра своего контроля. Политическая же проблема выбора союзника определялась в первую очередь тем, какая из противостоящих группировок предоставит СССР карт-бланш на осуществление диктата и насилия в отношении сопредельных стран.

Именно потому был найден выход – подписание пакта о дружбе и ненападении между СССР и фашисткой Германией, положившего начало Второй мировой войне и вошедшего в историю как Пакт Молотова-Риббентропа.

После переговоров на уровне послов и министров Гитлер и Сталин обменялись телеграммами.

Телеграмма Гитлера от 20 августа 1939 г.:

«Господину Сталину, Москва

1. Я искренне приветствую подписание нового германо-советского торгового соглашения как первую ступень в перестройке германо-советских отношений.

2. Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение прошлых столетий. В этой ситуации имперское правительство решило действовать в полном соответствии с такими далеко идущими изменениями.

3. Я принимаю проект пакта о ненападении, который передал мне ваш министр иностранных дел, господин Молотов, и считаю крайне необходимым как можно более скорое выяснение связанных с этим вопросов.

4. Я убежден, что дополнительный протокол, желаемый советским правительством, может быть выработан в возможно короткое время…

5. Напряженность между Германией и Польшей стала невыносимой. Поведение Польши по отношению к великим державам таково, что кризис может разразиться в любой день. Перед лицом такой вероятности Германия в любом случае намерена защищать интересы государства всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

6. По моему мнению, желательно, ввиду намерений обеих сторон, не теряя времени вступить в новую фазу отношений друг с другом. Поэтому я еще раз предлагаю принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, самое позднее в среду, 23 августа….

Адольф Гитлер»[512]

21 августа 1939 г., Сталин лаконично ответил Гитлеру:

«Канцлеру Германского государства господину А. Гитлеру Я благодарю вас за письмо.

Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами.

Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом. Согласие германского правительства на заключение пакта о ненападении создает фундамент для ликвидации политической напряженности и для установления мира и сотрудничества между нашими странами.

Советское правительство уполномочило меня информировать вас, что оно согласно на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа.

И. Сталин»[513]

23 августа 1939 г. Риббентроп прибыл в Москву. В тот же день состоялась его первая трехчасовая беседа со Сталиным и Молотовым в присутствии германского посла фон Шуленбурга. Ее результатом стала ратификация на внеочередной сессии Верховного Совета СССР (31 августа) советско-германского договора о ненападении.

Сталину было важно оттянуть начало войны. «Мы знали, что война не за горами, что мы слабее Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали…»[514], – уже после войны признался Молотов. При разборе дела Берии в 1953 г. выяснилось, что Сталин, Берия и Молотов обсуждали вопрос о капитуляции. Они договорились между собой отдать немцам Прибалтику Молдавию и часть других республик[515].

Выступая на сессии, Молотов заявил:

«…Всем известно, что на протяжении последних шести лет, с приходом национал-социалистов к власти, политические отношения между Германией и СССР были натянутыми. Известно также, что, несмотря на различие мировоззрений и политических систем, Советское правительство стремилось поддерживать нормальные деловые и политические отношения с Германией… Следует… напомнить о том разъяснении нашей внешней политики, которое было сделано несколько месяцев тому назад на XVIII партийном съезде… Товарищ Сталин предупреждал против провокаторов войны, желающих в своих интересах втянуть нашу страну в конфликт с другими странами. Разоблачая шум, поднятый англо-французской и североамериканской прессой по поводу германских «планов» захвата… товарищ Сталин говорил тогда: «Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых к тому оснований». Как видите, товарищ Сталин бил в самую точку, разоблачая происки западноевропейских политиков, стремящихся столкнуть лбами Германию и Советский Союз… Заключение советско-германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение товарища Сталина блестяще оправдалось»[516].

Вот что писала нацистская газета «Мюнхенер нойсте Нахрихтен»:

«С момента заключения этого пакта Германия создала себе свободный тыл. Опыт мировой войны, когда Германия сражалась на нескольких фронтах, на этот раз был учтен. Победоносный поход в Польше, Норвегии, Голландии и Бельгии и, наконец, в Северной Франции был бы значительно более трудным, если бы в свое время не было достигнуто германо-советское соглашение. Благодаря договору успешно развивается германское наступление на западе»[517].

2 сентября 1939 г. в «Правде» было опубликовано сообщение ТАСС:

«Берлин, 1 сентября (ТАСС). По сообщению Германского информационного бюро, сегодня утром германские войска в соответствии с приказом верховного командования перешли германо-польскую границу в различных местах. Соединения германских военно-воздушных сил также отправились бомбить военные объекты в Польше»[518]. 9 сентября Молотов послал Риббентропу телефонограмму:»Я получил Ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству Германской Империи. Молотов»[519].

Германский посол в Москве фон Шуленбург докладывал в Министерство иностранных дел Германии о заинтересованности Москвы в знании точной даты захвата Варшавы. Советский Союз также просил Германию проследить за тем, чтобы германские самолеты, «начиная с сегодняшнего дня», не залетали восточнее линии Белосток-Брест-Литовск-Лемберг (Львов): советская авиация планировала начать бомбардировать районы восточнее Львова[520].

Текст правительственной ноты от 17 сентября 1939 г., разосланной всем послам и посланникам государств, имеющих дипломатические отношения с СССР, лицемерен до цинизма:

«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства… Предоставленная самой себе и оставленная без руководства Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более относиться к этим фактам безразлично.

Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Одновременно советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Примите, господин посол, уверение в совершенном к вам почтении. Народный Комиссар Иностранных дел СССР В. Молотов»[521]

27 сентября Риббентроп снова прилетел в Москву и 28 сентября им и Молотовым был подписан новый германо-советский «Договор о дружбе и границе между СССР и Германией». Этот договор официально и юридически закреплял раздел территории Польши между Германией и Советским Союзом, к нему прилагалась соответствующая карта, на которой была указана новая граница, и эту карту подписали Сталин и Риббентроп. Кроме того, днем позже состоялись секретные переговоры между НКО СССР и представителями немецкого командования сухопутных сил.

С советской стороны в переговорах приняли участие нарком обороны маршал Ворошилов, начальник Генерального Штаба Красной Армии командарм I ранга Шапошников. С немецкой стороны – генерал Кёстринг, полковник Ашенбреннер и старший лейтенант Кребс. Была согласована дислокация войск обеих армий на западной границе Польши, график их перемещений (по датам сентября и далее), режим пребывания армий на занятых в будущем территориях[522]. А потом был советско-нацистский парад 1939 г. в Бресте под руководством С. М. Кривошеина и Г. Гудериана.

От имени правительства, анализируя международную ситуацию в контексте подписания пакта, Молотов заявил:

«Известно, что за последние несколько месяцев такие понятия, как “агрессия”, “агрессор”, получили новое конкретное содержание, приобрели новый смысл… Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются… Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов… не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”»[523].

Оказав неоценимую помощь Гитлеру сначала уничтожением практически всей армейской вертикали и деморализацией собственных вооруженных сил, СССР затем отказался от сопротивления национал-социализму и на идеологическом уровне.

Была не только прекращена антифашистская пропаганда внутри страны, но и через Коминтерн оказано давление на компартии западных стран. Им была направлена обязательная для выполнения директива: свернуть борьбу против немецкого фашизма. В ней агрессором объявлялся англо-французский империализм, именно против него требовалось направить пропаганду и агитацию всех коммунистических партий.

Доверие к «друзьям» было столь сильным, что заслоняло даже очевидность. Не принимая во внимание информацию Р. Зорге, пославшего более 40 шифровок с датой нападения на СССР, советское руководство не доверяло и собственным зарубежным представителям. Один из многочисленных примеров такого рода – записка Берии Сталину, датированная 21 июня 1941 г.:

«Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра»[524].

§ 2. Промышленная технология двойных стандартов

Годовой отчет полпредства СССР в Германии в 1934 г. был полон пессимизма: «1933 г. был переломным годом в развитии советско-германских отношений. Приход фашистов к власти в Германии поставил в порядок дня германской внешней политики осуществление давнишних антисоветских планов Гитлера и Розенберга. Конечная цель этих планов состояла в создании антисоветского блока стран Западной Европы под руководством Германии для похода на СССР»[525]. Советско-германский товарооборот в первые девять месяцев 1933 г., по сравнению с тем же периодом 1932 г., уменьшился на 45,7 %… Значительное сокращение всего товарооборота и особенно сокращение германского экспорта в СССР обусловили резкое сокращение (на 61,1 %) активного для Германии сальдо советско-германского торгового баланса[526].

Советские специалисты изучали германскую авиационную промышленность, исследовали прокатку стальной проволоки на заводах Круппа и т. д. В начале января 1934 г. Радек говорил немецким журналистам: «Мы ничего не сделаем такого, что связывало бы нас на долгое время. Ничего не случится такого, что постоянно блокировало бы наш путь достижения общей политики с Германией. Вы знаете, какую линию политики представляет Литвинов. Но над ним стоит твердый, осмотрительный и недоверчивый человек, наделенный сильной волей. Сталин не знает, каковы реальные отношения с Германией. Он сомневается. Ничего другого и не могло быть. Мы не можем относиться к нацистам без недоверия»[527].

В условиях мирового экономического кризиса и растущей напряженности в Европе Германия сама была крайне заинтересована в развитии экономических отношений с СССР. Американский посол в 1934 г. отмечал: «рейхсвер, министерство иностранных дел и сторонники империи все дружно настаивают, чтобы Гитлер заключил пакт с Россией, как это было сделано с Польшей в 1933 г., что удивило весь мир. Их цель – изолировать Францию и приобрести рынок для сбыта немецких товаров, как уже сделала однажды Германия при прежнем режиме… Все это, – по мнению У. Додда, – предвещает мир на несколько лет, то есть до тех пор, пока Германия не будет готова занять господствующее положение в Европе»[528].

В Советском Союзе, очевидно, придерживались аналогичной точки зрения. Неслучайно в том же 1934 г. Литвинов вместе с Л. Барту предложил заключить «Восточный пакт» – вошедший в историю как «Восточное Локарно». Советско-франко-чехословацкий пакт был подписан в мае 1935 г. Характерно, что Сталин надеялся на присоединение к пакту и Германии. В апреле 1935 г. У. Додд в очередной раз отмечал: «Генералы рейхсвера требуют заключения договора с Россией именно теперь, когда Франция понемногу сближается с Советским Союзом. Такова единственная возможность ликвидировать окружение Германии, создаваемое Францией, Англией и Италией. Гитлер сильно обеспокоен и очень боится вести переговоры с Россией – единственным своим врагом, с которым он предпочел бы никогда не иметь дела. Однако, как говорит Рейхенау, он сказал одному из представителей рейхсвера: «Что ж, ради Германии я готов заключить договор с самим дьяволом»[529].

29 марта 1935 г. состоялся весьма примечательный разговор Сталина с Иденом:

«Иден: Как вы себе мыслите пакт взаимной помощи – с Германией или без Германии?

Сталин: С Германией, конечно, с Германией… Мы хотим жить с Германией в дружеских отношениях. Германцы – великий и храбрый народ. Этот народ нельзя было долго удерживать в цепях Версальского договора… Повторяю, такой великий народ, как германцы, должен был вырваться из цепей Версаля. Однако формы и обстоятельства этого освобождения таковы, что способны вызвать у нас серьезную тревогу… Страховкой является Восточный пакт, конечно, с Германией, если к тому имеется какая-то возможность. Вот вы, господин Иден, только что были в Берлине, каковы ваши впечатления?

Иден: Я ответил бы на этот вопрос одним английским изречением: я удовлетворен, но не обрадован… Да, Гитлер (еще) заявлял, что он очень обеспокоен могуществом вашей Красной армии и угрозой нападения на него с востока.

Сталин: А знаете ли вы, что одновременно германское правительство согласилось нам поставлять в счет займа такие продукты, о которых как-то даже неловко открыто говорить, – вооружение, химию и т. д.

Иден: Как? Неужели германское правительство согласилось поставлять оружие для вашей Красной армии?

Сталин: Да, согласилось, и мы, вероятно, в ближайшее время подпишем договор о займе.

Иден: Это поразительно. Такое поведение не свидетельствует в пользу искренности Гитлера, когда он говорит другим о военной угрозе со стороны СССР…»[530]

В июле 1935 г. Сталин настойчиво пытался улучшить советско-германские отношения. Путь предлагал посол в Германии Суриц: «Единственным средством смягчения антисоветского курса является заинтересованность Германии в установлении нормальных экономических отношений с нами. Нам, по-видимому, ничего другого действительно не остается, как терпеливо выжидать и продолжать усиливать и развивать нашу экономическую работу. Усиление ее на базе последних предложений Шахта выгодно обеим сторонам…»[531].

Вскоре после прихода Гитлера к власти начал осуществляться план по замене нескольких стратегически важных видов сырья на синтетические аналоги: с целью превращения рейха в государство, способное обходиться без импорта отдельных видов сырья и продовольствия. В нацистской Германии за счет масштабных государственных инвестиций в химическую промышленность было развернуто производство синтетического каучука и синтетического бензина.

Документы дают основания «разрушить» образ Германии как страны, испытывавшей тотальную нехватку всех видов природных ресурсов. Полное обеспечение внутренних потребностей углем к середине 30-х гг. позволяло тратить большие объемы этого топлива на производство синтетического горючего. Кроме того, ситуация значительно изменилась по сравнению с периодом после Первой мировой войны, не в последнюю очередь благодаря прогрессу в сфере разработки технических средств ведения войны. В отличие от СССР, Германия не только покрывала свои потребности в алюминии и магнии, но даже имела возможность экспортировать эти важнейшие для авиапромышленности материалы.

В 1930-1940-х гг. авиация стала одним из важнейших инструментов ведения войны. Природные ресурсы Германии создавали все возможности для производства высококачественных боевых самолетов. И терроризировавшие впоследствии европейские города «хейнкели», и ставшие символом блицкрига пикирующие бомбардировщики «Ю-87», «Штука» и «Мессершмиты» были построены из «крылатого металла».

Следует указать, что в Советском Союзе нехватка месторождений бокситов привела к широкому использованию дерева в качестве материала для производства самолетов. Пример тому – знаменитый У-2, с которым СССР вошел в Великую Отечественную войну.

Цельнометаллические немецкие самолеты обладали несомненными преимуществами перед советскими машинами, в конструкции которых базовым материалом являлось дерево. Попадание 20 мм снаряда авиапушки в металлическое крыло не приводило к повреждениям, грозящим разрушением всей конструкции. Для деревянного же крыла отечественного самолета времен войны такое же попадание было чревато весьма серьезными последствиями. Оно оказывалось тяжелее сопоставимого по прочности металлического, в условиях военного времени было тяжело выдерживать его геометрию и качество отделки[532]. Все эти факторы сыграли свою роль в воздушной войне на Восточном фронте во время Великой Отечественной.

Немецкие же конструкторы могли позволить себе использование алюминиевых сплавов не только в самолетостроении, но даже заменять ими сталь в лафетах орудий и производить из «крылатого металла» массивные понтоны для строительства наплавных мостов.

Законодательные основы для «упорядочения» снабжения сырьем и рационирования предметов потребления были созданы нацистским правительством уже в 1934 г. 22 марта 1934 г. был издан закон о сделках по промышленному сырью и полуфабрикатам, которые были важны для промышленного производства. Главной целью закона было регулирование импорта и экспорта[533].

4 сентября 1934 г. этот закон был заменен «Распоряжением о товарном обращении». Ограничение регламентации товарного обращения одним промышленным сырьем и полуфабрикатами было отменено. Отныне все товары в сфере промышленности, продовольственного снабжения, сельского и лесного хозяйства на пути от производителя к потребителю контролировались фашистскими властями.

Как «упорядочение» сырьевого обращения, так и рационирование продуктов потребления возникли одновременно с процессом милитаризации экономики в фашистской Германии и явились его следствием. Обе меры наряду с государственными заказами на вооружение обеспечивали в области товарного обращения перераспределение капитала в пользу форсированного развития военной экономики монополий.

Достижение этой цели состояло в том, чтобы в первую очередь удовлетворить огромный спрос военной промышленности и таким образом помочь монополистам присвоить огромные прибыли, полученные на гонке вооружений. (На это, в частности, обращал внимание и Совет Лиги Наций, принявший соответствующий меморандум 9 апреля 1935 г.) Это осуществлялось за счет менее важных в военном отношении отраслей промышленности, которые либо в недостаточном количестве снабжались сырьем, либо вообще не получали его. В результате их производство переживало застой или свертывалось. Это ограничивало накопление капитала в данных отраслях промышленности и тем самым высвобождало капитал, который тем или иным способом отнимался у владельца и передавался монополиям для развития военной промышленности. Так, к примеру, средний капитал акционерных обществ за период с 1933 по 1942 г. вырос с 2,3 млн до почти 5,4 млн марок[534].

От «упорядочения» снабжения сырьем особенно пострадали ремесленники, мелкие и средние капиталисты. В период с 1933 по 1939 г., по статистическим данным, обанкротилось или было принудительно закрыто 700 тыс. ремесленных предприятий[535]. С началом войны, а особенно с введением «тотальной мобилизации» ликвидации подверглись еще сотни тысяч мелких и средних фирм. Газета «Франкфуртер цайтунг» была вынуждена тогда сделать следующее признание:

«Нельзя отрицать, что закрытие предприятий является для их владельцев чрезвычайно тяжелой жертвой. Не только сами владельцы, но и помещения предприятий, наличные запасы товаров, орудия производства и все остальное передается для использования по другому назначению. Контингенты рабочей силы и круг клиентуры, завоеванный нередко ценой больших многолетних усилий, оказываются в распоряжении других предприятий. Необходимо со всей определенностью подчеркнуть, что подобного рода мероприятия означают чрезвычайно далеко идущее вмешательство…»[536].

Что касается рационирования предметов потребления, то оно явилось следствием принудительного ограничения накопления капитала в легкой промышленности в пользу военной промышленности. Тем самым было сокращено предложение предметов массового потребления по сравнению со спросом. Цены начали ползти вверх, а уровень жизни понизился.

Несмотря на усилия по переходу на искусственное сырье, зависимость Германии от импорта иностранного сырья и продовольствия привела к тому, что в ходе милитаризации экономики, начатой непосредственно после установления нацистской диктатуры, в области внешней торговли был принят ряд мер специфически государственно-монополистического характера. Следует иметь в виду, что в 1933 г., когда была установлена фашистская диктатура, эта сфера находилась в катастрофическом положении. Мировой экономический кризис 1929–1933 гг. привел к почти полному ее параличу. Отягчающим обстоятельством являлось и то, что Германии пришлось фактически объявить банкротство перед своими иностранными кредиторами.

Важнейшим фактором в этом отношении была трата валюты на скупку иностранных долгов крупных немецких монополий. Отрицательно сказалось на германской внешней торговле преследование евреев в Германии, ибо в ответ на это в целом ряде стран начался бойкот немецких товаров.

Осознание того, что достижение Германией положения мировой державы возможно лишь при условии захвата российского экономического пространства, главным образом определило принятие решения, подготовку и проведение плана «Барбаросса». Никогда прежде экономические цели не оказывали столь большого влияния на планирование войны[537].

Проекты индустриализации первого сталинского пятилетнего плана расценивались в Германии отнюдь не как доказательство эффективности коммунистической экономической системы, а как ошибочные инвестиции гигантских размеров. Предприниматели, по оценкам западных ученых, испытывали значительную «усталость от России», а сторонники делового сотрудничества с СССР в кругах политики и бюрократии с конца 20-х гг. все более оттеснялись на задний план[538].

Поездки в Советский Союз групп ведущих германских промышленников в начале 30-х гг. приносили лишь незначительные результаты. Они хоть и способствовали получению личных впечатлений 0 возможностях развития страны и ее ресурсах, но мнения относительно германского участия в ее экономике разделились. В то время как одни хотели бы видеть в экспортных возможностях, в первую очередь в машиностроении, шанс выживания для Германии, большинство осталось настроено скептически, а то и враждебно в отношении индустриализации России. Для этого раскола среди экономической элиты, с одной стороны, был характерен краткосрочный экспортный бум в немногих отраслях промышленности, а с другой – слухи о разрушительном демпинге ответных советских поставок в сельскохозяйственной области[539].

Установление национал-социалистической диктатуры в Германии, как упоминалось, привело к радикальным переменам в экономической и торговой политике. Интересы экспортной и инвестиционной промышленности, занятой до сих пор делами с Востоком, а также крупных ведущих банков обратились к вооружению и в возрастающем объеме развивались в направлении автаркии в рамках расширенного крупномасштабного экономического пространства[540]. Торговля с Россией быстро сократилась. Если в «эпоху Рапалло» политика подталкивала экономику к вовлечению в сотрудничество с Россией, то с 1933 г. политические установки в отношении Москвы стали враждебными. Попытка Я. Шахта, национал-консервативного министра экономики до 1938 г., удерживать внешнеэкономическую политику в стороне от политико-идеологических трений провалилась вследствие протеста Гитлера[541].

Лишь немногие лидеры германской экономики после прихода к власти Гитлера сохранили свое положительное представление о России времен Рапалльского договора. К ним принадлежал деятель авиапромышленности Г. Юнкере. В качестве первопроходца сотрудничества с нашей страной при строительстве авиазаводов и в развитии гражданского воздушного флота в Советской России он вначале получал поддержку со стороны рейхсвера, но затем она была прекращена в результате громкого конфликта. Юнкере умер в 1935 г., а уже два года спустя в цехах его завода в Дессау строились бомбардировщики для «воздушного блицкрига».

В предложениях по дальнейшему развертыванию вооружений, направленных Гитлеру в 1936 г. одним из влиятельнейших представителей тяжелой индустрии Г. Рехлингом, принципиальное положение о «категорической враждебности по отношению к Советскому Союзу» было зафиксировано открыто, без эвфемизмов[542]. Для одного из виднейших деятелей крупной промышленности, председателя наблюдательного совета концерна «ИГ Фарбен» и руководителя имперского ведомства экономического развития К. Крауха Россия также находилась в центре внимания, о чем свидетельствуют «Памятные записки», которые по его указанию готовились для Гитлера и Геринга в канун Второй мировой войны. Политические соображения в них играли меньшую роль, чем экономико-стратегические выводы с учетом предстоящей войны в условиях блокады. По мнению Крауха, которое совпало с оценкой большинства немецких экономических экспертов того времени, захват ресурсов России являл собой непременное условие для успешного ведения войны Германией[543].

Несмотря на значительные успехи советского народного хозяйства, достигнутые за две первые пятилетки, СССР был недостаточно развит в сфере наукоемких, высокотехнологических отраслей экономики. (К ним традиционно относятся такие отрасли промышленности, как оптическая, химическая, авиационная, точное машиностроение, производство электро– и радиооборудования и прочие.) Качество производимой в СССР промышленной продукции далеко не всегда удовлетворяло потребителей.

Технологический прорыв мог бы быть осуществлен в равной мере как за счет развития отечественных науки и технического производства, так и за счет заимствования высоких технологий у ведущих капиталистических стран. Последнее обстоятельство учитывалось немецкой стороной в ее экономической политике по отношению к СССР.

В закрытом докладе «Русского комитета германской экономики», подготовленном в октябре 1935 г., отмечалось:

«Под давлением необходимости русская тяжелая промышленность…будет вынуждена в ближайшее время импортировать высококачественные германские изделия, которые высоко ценятся Советами»[544].

В докладе раскрывались и причины такой зависимости СССР:

«Освоение и копирование типов конструкций, имеющихся на мировом рынке, а затем дальнейшее усовершенствование их» – эти слова являются руководящими для отечественного машиностроения. «Основная тенденция советской экономической политики состоит в том, чтобы ввозить стандартные типы заграничных станков с целью точного копирования и изготовления их на советских заводах»[545].

Торговый представитель СССР в Германии Канделаки подтверждал, что в 1935–1936 гг. большинство объектов германской промышленности заказывалось в одном экземпляре, как образцы для изучения и возможного копирования. Немецкие поставки, резко сократившись по сравнению с «рапалльским периодом», по своей сути теряли инвестиционное значение и большей частью фактически только информировали о состоянии германских технологий. По данным советской таможенной статистики и НКВТ, подобная тенденция отбора оборудования сохранилась вплоть до начала 1940 г.

До 1935 г. экспорт германской высокотехнологической продукции был минимален. Тем не менее, несмотря на существовавшие трудности политического характера, советским техническим специалистам в определенной мере удалось познакомиться со многими интересующими их вопросами. Для этого применялись самые различные способы: направление в Германию представителей для изучения соответствующих отраслей производства и подписание контрактов на поставку отдельных образцов, заключение лицензионных договоров и соглашений об оказании технической помощи, а также использование «неофициальных» каналов для получения тех видов оборудования, которые немецкая сторона не желала продавать СССР.

Некоторые германские фирмы были настроены достаточно доброжелательно к сотрудничеству с советскими организациями. Так, в ответ на просьбу уполномоченного наркомата тяжелой промышленности при торгпредстве СССР в Германии от 2 января 1934 г. допустить двух советских инженеров к посещению заводов фирмы «Адам Опель», немедленно был получен положительный ответ. «…Мы охотно готовы…показывать наш труд. Мы делаем это во многом для того, чтобы показать Вашим господам, как это происходит у нас в действительности, особенно после того как мы заметили, к сожалению, что в сообщениях русских газет о немецких автомобильных заводах пишется некорректное и не соответствующее действительности»[546].

В 1933–1934 гг. в Германии побывали конструкторы-моторостроители Харьковского паровозостроительного завода, занимавшиеся разработкой нового танкового двигателя. С немецкими техническими достижениями в этой области ознакомились Я. Е. Вихман и К. Ф. Челпан. А. А. Микулин изучал производство фирмы «БМВ» в сравнении с разработками «Роллс-Ройса», «Испано-Сюизы» и «Фиата». В результате этой работы была закуплена лицензия на производство в СССР двигателя «БМВ» мощностью в 500 л. с. Уже в 1934 г. было развернуто производство среднего танка Т-28 с мотором этого типа[547]. Германскую авиационную промышленность осенью 1934 г. изучал начальник Главного управления Гражданского воздушного флота И. Ф. Ткачев.

Советские специалисты исследовали прокатку стальной проволоки на заводах Круппа, о чем они составили подробный отчет с указанием технологических особенностей производства и объемах используемых ресурсов. В сопроводительной записке к отчету указывалось, что этот документ «…представляет собой практическую ценность для наших проволочно-прокатных заводов как описание и сравнение работы заграничных заводов с нашими в смысле оборудования, производительности и себестоимости…Некоторые виды конструкций могут быть использованы для применения в наших условиях»[548].

К середине 30-х гг. перед Советским Союзом встала проблема производства судовой брони, необходимой для строительства крупнотоннажного военно-морского флота. Требовалось создать большие производственные мощности, освоить и наладить технологию. Так, для изготовления одной готовой броневой плиты весом около 70 тонн для линкора необходимо было отлить стальной слиток весом более полутораста тонн, после чего надо было эти слитки ковать при помощи прессов мощностью до 15 тыс. тонн. Советский Союз не обладал техникой, необходимой для отливки и ковки таких крупных слитков, не имел таких мощных прессов. Для изучения немецкого опыта производства стальной брони военного назначения в 1936 г. в Германию была откомандирована группа советских специалистов под руководством И. Ф. Тевосяна[549].

9 апреля 1935 г. было подписано «Соглашение между правительством СССР и правительством Германии о дополнительных заказах СССР в Германии и финансировании этих заказов Германией». Под гарантию правительства рейха должны были размещаться соответствующие заказы советского правительства на 200 млн рейхсмарок в ряде германских фирм. Эти заказы должны были иметь только инвестиционный характер, представляя собой оборудование для фабрик, машины, аппараты, изделия электропромышленности, оборудование нефтяной и химической индустрии, транспортные средства, оборудование лабораторий и т. д. Сюда же входила и техническая помощь. По этому кредиту СССР получил из Германии заводского оборудования и других товаров на 151,2 млн марок. В 1936 г. Советский Союз закупил у Германии почти 56 % от всего своего импорта станков[550]. (В 1941 г. наступал срок погашения этого кредита, однако в связи с начавшейся Великой Отечественной войной советской стороной он не был оплачен.)

В январе 1936 г. Гитлер наложил вето на экспорт вооружений в Советский Союз, но уже осенью оно было снято[551]. Можно утверждать, что и в период своего действия оно носило достаточно формальный характер. Так, изделия, поставляемые предприятиями Карла Цейсса не были непосредственно военными устройствами, но могли быть использованы в военных целях. Следовательно, экспорт продукции военного назначения мог быть разрешен и ранее конца 1936 г., согласно договору 1935 г. Кроме того, в связи с государственными постановлениями к особому договору о 200-миллионном кредите, уже в феврале 1936 г. между предприятием Карла Цейсса и Советским Союзом был заключен договор о поставке дальномеров и перископов на сумму около 1,9 млн рейхсмарок. Поставки были эшелонированы между июнем 1937 и июнем 1938 гг.[552].

Однако для 1933–1938 гг. были характерны запреты на отправку немецких товаров за границу, если это «не отвечало интересам немецкого народа». И в марте 1937 г., вопреки выданному разрешению на экспорт, имперское военное министерство требовало от фирмы Карла Цейсса отказаться от поставки дальномеров в Советский Союз. Представителям концерна пришлось добиваться разрешения выполнить свои обязательства перед советскими партнерами, отмечая различия между дальномерами, поставляемыми в Советский Союз и изготовляемыми для нужд вермахта[553].

Наличие государственных гарантированных кредитов по экспорту из Германии в Советский Союз оказывало положительное влияние на импорт СССР из этой страны. По данным Исторического архива Круппа, за 1936, 1937 и 1938 гг., его фирма продала СССР товаров военного характера на сумму соответственно в 3,5, 0,3 и 1,3 млн марок[554].

В 1933–1938 гг. советско-германские торгово-экономические отношения основывались на ежегодно пролонгируемых торговых соглашениях. В этот период Советский Союз и Германия определялись с экономическим и политическим курсами в отношении друг друга. Если в 1933 г. и, частично, в 1934 г. Германия придерживалась тактики «внешнеэкономической осторожности», то позднее автаркические тенденции германской экономики сильно изменили традиционные торговые связи двух стран. В то же время, если в 1933 и 1934 гг. СССР, имевший огромное отрицательное сальдо в торгово-экономических отношениях с Германией, был заинтересован в расширении своего экспорта в эту страну, то после погашения этой задолженности уже Третий рейх был вынужден предпринимать меры для сохранения и увеличения советских поставок[555]. За период с 1933 по 1938 г. удельный вес Германии в товарообороте Советского Союза сократился в 5 раз[556]. Среди причин его резкого сокращения нарком внешней торговли А. П. Розенгольц в мае 1937 г. указывал, что при заказе высокотехнологичного оборудования советские импортные объединения «не всегда имеют возможность получить наиболее совершенные в техническом отношении объекты». Нарком утверждал также, что «возникали препятствия к исполнению заключенных договоров о поставках в СССР»[557].

Используя современные немецкие технологии, СССР в значительной степени компенсировал нехватку собственного высокотехнологического оборудования, научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок. На переговорах с Германией на государственном уровне советская сторона постоянно требовала тесного научного и экономического сотрудничества с такими высокотехнологичными фирмами, как «ИГ Фарбен», «Карл Цейсс», «Сименс» и другие. По абсолютному объему, особенно в 1935 и 1938 гг., закупки продукции этих компаний были относительно невелики. Однако их значение для технического оснащения советской экономики, а также для вооруженных сил было весьма существенным.

Советское руководство, оказавшись под угрозой прямой германской агрессии, а также придя к выводу о несоответствии экономических возможностей нашей страны потребностям современной войны, пошло на улучшение отношений с нацистским руководством. Этому способствовал номинальный отказ обоих государств от экспорта своих идеологий и прекращение пропагандистской борьбы.

Благодаря этому стало возможным заключение известных договоров и конфиденциальных соглашений августа – сентября 1939 г. Экономика Советского Союза по-прежнему испытывала острый недостаток в передовых технологиях и высокопроизводительном оборудовании. Так, в «Техно-экономическом анализе импорта металлорежущих станков за 1932–1938 гг.» были определены виды оборудования, потребность в которых для наркомата тяжелой промышленности была высока, а производство их в СССР было не развито совсем или было недостаточным по количеству. «…Тяжелые токарные станки, лоботокарные, продольно-строгальные, крупные зуборезные станки и расточные необходимых размеров вовсе не изготавливаются. Кругло-шлифовальные, карусельные и вальцетокарные станки изготовляются единицами. Рассчитывать на более или менее удовлетворительное отечественное снабжение этими станками тяжелой промышленности на ближайшие 2–3 года не приходится»[558]. Далее прямо говорилось, что «…потребность в этих видах станков может быть удовлетворена в 1939 и отчасти в 1940 г. в основном за счет импорта… ибо организация и освоение производства названных выше станков в лучшем случае потребует не менее двух лет»[559]. Советский Союз намеревался использовать намечавшееся сближение с Германией, прежде всего, для удовлетворения потребностей своей экономики в высокотехнологичном оборудовании. В постановлении Политбюро ЦК ВКП (б) от 21 января 1939 г. за № 67/182 говорилось: «Обязать тт. Микояна, Кагановича Л. М., Кагановича М. М., Тевосяна, Сергеева, Ванникова и Львова[560] к 24 января 1939 года представить список абсолютно необходимых станков и других видов оборудования, могущих быть заказанными по германскому кредиту»[561].

В мае 1939 г. германское правительство согласилось на выполнение заводом «Шкода» советских заказов военного назначения[562], из германской прессы исчезла антисоветская пропаганда, таким образом сложилась благоприятная обстановка для советско-германских торгово-экономических переговоров. В Германию была отправлена специальная комиссия во главе с наркомом черной металлургии И. Ф. Тевосяном для выяснения экспортных мощностей германской промышленности и отбора качественной продукции. С 25 октября по 15 ноября 1939 г. 48 ее членов побывали на крупнейших германских предприятиях: заводах, судоверфях, полигонах. Они ознакомились с производством, оборудованием, управленческими отношениями[563]. Технологии и организация производства, с которыми ознакомилась комиссия в Германии, удостоились высокой оценки советских инженеров. К примеру, по мнению известного авиаконструктора H. Н. Поликарпова, высказанному им на заседании Технического совета народного комиссариата авиационной промышленности (НКАП) 27 декабря 1939 г., «…германское самолетостроение шагнуло весьма далеко и вышло на первое место мировой авиационной промышленности»[564]. В выступлении H. Н. Поликарпова утверждалось, что определенность доктрины, разработанной на длительное время, давала возможность фирмам и конструкторам очень серьезно заниматься исследовательскими работами, «потому что такие исследовательские работы, очень дорого стоящие, проведенные для разрешения длительного плана опытных работ, конечно, окупятся… Авиационное министерство прорабатывает планы опытного строительства, утверждает их и дает отдельным фирмам на разработку и осуществление. Как правило, эти планы даются на 2–3 года вперед. Такая постановка вопроса позволяет конструкторам продумать данную тему, заблаговременно проработать те или другие исследовательские работы и с этим научным багажом приступать к поставленной задаче».[565] Кроме того, он упомянул, что в авиационную промышленность Германии вкладывались огромные суммы, что привело к развитию как производства, так и научно-экспериментальной базы.

Особо отмечалась и система взаимодействия структур военного ведомства и производителей и разработчиков машин: «…Научно-исследовательский институт военно-воздушных сил предъявляет технические требования и дает их фирме. Эскизный проект никем не утверждается, утверждается только макет. Никакой приемки и осмотра машины во время поставки со стороны военведа не ведется, имеется только выделенный инженер от НИИ УВВС, который еженедельно посещает данный завод и знакомится с состоянием завода. Военное ведомство, принимающее ее серийную машину, не имеет отношения к опытному строительству»[566].

Другой член комиссии А. С. Яковлев на том же заседании обратил внимание на отличную организацию научно-исследовательской работы в Германии и недостатки деятельности форпоста советской авиационной науки – ЦАГИ. Среди немецких преимуществ он назвал такие элементы, как индивидуальные конструкторские лаборатории прочности и вибрации, аэродинамические и дымовые трубы, имевшиеся у германских специалистов и рационализирующие их работу. Он выступал за расширение номенклатуры материалов, деталей, механизмов и систем, необходимых для конструирования, а также за их постоянное совершенствование. Им были названы такие особенности немецкой авиационной промышленности, как унифицированность деталей, специфика применения норм прочности, системы рассредоточения производства и внутриотраслевого обмена технологиями[567]. Поездки в Германию, пополнившие представление советских специалистов о немецкой авиации и авиапромышленности, привели их к важным выводам: немцы имеют значительно более мощную авиапромышленность, чем СССР, и могут еще расширить производство авиационной техники[568].

Кроме промышленного оборудования, СССР закупал новейшие образцы немецкой техники. До 22 июня 1941 г. немцами было поставлено 30 новейших самолетов – целый авиационный полк. Эти самолеты представляли собой типичные машины, стоящие на вооружении у «Люфтваффе», и вместе с другим «специальным оборудованием» тщательно изучались советскими инженерами.

«Заимствование» немецких технологий СССР носило интенсивный характер и происходило путем передачи вещественных элементов, документации, обучения, командирования персонала и т. п. Советский Союз вел активное изучение немецких «высоких технологий» и широко использовал их для развития своей экономики и обороноспособности. Наиболее ярко это просматривается в области самолетостроения[569].

В отчете НИИ ВВС отмечалась такая характерная особенность всех немецких самолетов, как максимальное облегчение их эксплуатации в полевых условиях и удобства выполнения боевых заданий. С этой целью в конструкции самолета предусматривался ряд автоматов, облегчающих работу летчика. Второй неотъемлемой особенностью немецких самолетов было широкое внедрение стандартных образцов вооружения, спецоборудования, агрегатов винтомоторной группы, деталей самолета и материалов. Эти мероприятия приводили к значительному упрощению проектирования опытных самолетов, их эксплуатации, снабжения запчастями и обучения летно-технического состава ВВС.

Все немецкие самолеты резко отличались от советских большими запасами устойчивости. Это значительно повышало безопасность полета, прочность самолета, упрощало технику его пилотирования и освоения строевыми летчиками низкой квалификации. Типичным являлось и то, что все боевые немецкие самолеты имели значительное количество литых деталей из магниевых сплавов, причем эти сплавы были широко применены в высоконагруженных силовых элементах конструкции самолета и мотора. Положительную оценку заслужили устройство механизации крыла, схема расположения оружия, пилотажно-навигационное и радиосвязное оборудование и т. п.[570]. Были предприняты шаги по внедрению некоторых немецких технических решений в советскую авиапромышленность. Так, важным было освоение производства на заводе № 213 в Москве автомата ввода и вывода самолета из пикирования, установленного на Ju-88. Эти устройства впоследствии были применены на советских самолетах СБ и Пе-2. Прогрессивным оказалось и применение фибровых протестированных бензобаков вместо металлических сварных. Было изготовлено 100 облегченных баков для СБ-30 – для Су-2 и столько же – для Як-1[571].

Подобное стремление использовать германские высокие технологии было характерно и для других областей советской промышленности. Немецкие разработки применялись в сфере производства вооружений и боеприпасов, машиностроении и оптики, химии и металлургии. Закупаемые в Германии высокотехнологичные изделия подвергались скрупулезной экспертизе в СССР. Кроме того, советские инженеры совмещали обязанности приемщиков изготовленной по советским заказам продукции с практическим изучением технологических процессов на немецких заводах.

Из Германии СССР получил разработанные на основе передовых достижений науки и техники технологические и производственные образцы современных машин, механизмов и инструментов. На условиях лицензионных соглашений (а иногда и без таковых) наша страна имела возможность использования изобретений и соответствующей технической документации. Советский Союз получил своевременную техническую помощь и инжиниринговые услуги. Ему поставлялись машины и различное промышленное оборудование. Управленческий состав советской экономики смог познакомиться с менеджментом и особенностями хозяйства Германии.

Благодаря этому фактору СССР экономил огромные средства на разработку аналогов высоких технологий собственными силами. Среди них: время, материальные ресурсы, затрачиваемые на содержание научно-технических комплексов, интеллектуальный, научно-технический потенциал, людской персонал.

В результате применения высоких технологий, импортированных из Германии, резко увеличивалась производительность персонала, увеличивался удельный вес продукции на единицу рабочей площади цеха, и, следовательно, освобождалось значительное количество людских и временных ресурсов.

Исходя из анализа номенклатуры и объема поставок германских товаров в Советский Союз, можно утверждать, что в 1933–1937 гг. эти сделки носили инвестиционный характер, так как имели форму долгосрочных вложений производительного капитала в промышленность и другие отрасли экономики. Однако учитывая, что в 1935, 1938 и 1939 гг. немецкое оборудование заказывалось советскими внешнеторговыми организациями, как правило, в единичных экземплярах, можно говорить только об информационном характере германских поставок в эти годы.

§ 3. От 1933 к 1939: счетчик включен

В годы резкого идеологического и политического противостояния СССР и Германии экономические связи, в том числе и военного характера, во многом стали фактором, удерживающим политиков и той, и другой стороны от крайних шагов. Эти контакты объективно отражали высокую степень взаимозависимости военной экономики обоих государств и имели существенное значение в подготовке обеих сторон к надвигающейся Второй мировой войне.

Военное сотрудничество двух государств в «рапалльский период» сыграло определенную роль в техническом и собственно войсковом становлении Красной Армии. Оно завершилось к сентябрю 1933 г. окончательной ликвидацией всех объектов рейхсвера на территории СССР и приостановкой работы по совместной подготовке военных кадров. Причиной этого было общее ухудшение политических отношений между двумя странами после прихода Гитлера к власти.

Вывод из специального доклада о состоянии Красной Армии, сделанного германским Генеральным штабом Гитлеру в 1935 г. был таков:

«Остается в силе следующий факт – через 17 лет после военного и морального краха прежней царской империи СССР принадлежит к самым сильным державам мира… Красная Армия – одна из самых страшных военных сил, на дальнейшее развитие и усовершенствование которой советские правители не жалеют никаких средств и жертв»[572].

В середине 30-х гг. динамику развития боевых возможностей Красной Армии и СССР в целом многие высокопоставленные немецкие офицеры оценивали как положительную. Так, в частности, летом 1935 г. в беседе с берлинским корреспондентом газеты «Правда» В. фон Бломберг, в то время военный министр Германии, заявил, что «в строительстве новой германской армии в большой степени учитывается опыт Красной Армии, высокие качества которой известны германскому командованию очень хорошо. У Красной Армии заимствован, например, территориальный принцип формирования рейхсвера». А его адъютант полковник Декен, касаясь оценки положения дел в Прибалтике, высказал полное понимание политических в военных интересов СССР в этом районе. И, видимо, не случайно, в числе тех представителей рейхсвера, кто желал бы «по-хорошему договориться с Красной Армией», в конфиденциальной информации назывались имена генералов Гаммерштейна, Фрича, Рейхенау, Бека, адмирала Редера и самого Бломберга.

«Человек номер 2» в рейхсвере, командующий сухопутными силами генерал-полковник Фрич еще в ноябре 1934 г. оценивал ситуацию следующим образом:

«Часы бьют уже “13”, и нельзя больше терять время. Еще в русской армии сохранились симпатии к немецким солдатам, но как долго продолжится это, пока не закроется и последняя дверь в Россию? Право, не следует удивляться, если мы не находим больше доверия у политического руководства России»[573].

Не менее убедительна аргументация генерала фон Секта (стоявшего в начале 20-х гг. у истоков российско-германского военного сотрудничества), которой он обосновывал свою просоветскую в военном отношении позицию. Она выражена в отчете о содержании завещания фон Секта, врученного в день его похорон в декабре 1936 г. лично Гитлеру генералами фон Бломбергом и фон Фричем. Вот некоторые из принципиальных тезисов этого документа:

– рейхсканцлер не должен с предубеждением относиться к русским, тогда можно договориться с ними;

– у Германии и России нет общей границы и связанных с этим фактором противоречий;

– СССР не является автором и участником унизительного для Германии Версальского договора;

– СССР активно поддерживал восстановление боевой мощи Германии;

– СССР не требовал от Германии репараций;

– СССР не является соперником Германии в колониальном вопросе;

– с точки зрения внутренней безопасности Германия вполне застраховала себя от опасности большевизма;

– Германия и СССР автаркичны, у них гораздо больше общего друг с другом, чем с западными демократиями;

– дружба с СССР избавляет Германию от опасности войны на два фронта.

Примечательно и резюме наркома Ворошилова, сделанное на полях отчета в феврале 1937 г.: «Очень интересный, почти правдивый документ. Умные немцы, даже фашисты, иначе и не могут рассуждать»[574].

Особенно усилились разговоры о «военной оппозиции» Гитлеру по «русскому вопросу» в 1937 г. В сводке разведуправления, направленной Сталину, Ворошилову, Ежову и Молотову 10 августа 1937 г., говорилось о существовании в Германии антигитлеровской «просоветской» офицерской группы, часть которой в количестве 60 человек во главе с полковником ВВС фон Бентхаймом будто бы была арестована гестапо. По заданию этих кругов, говорилось в сообщении, немецкий журналист К. Менерт[575], работавший в Москве, якобы вел переговоры с маршалом Тухачевским и комкором Эйдеманом.

Оценивая настроения такого рода в среде германского генералитета, немецкий советолог Р.-Д. Мюллер отмечает, что позиция части военных была обусловлена в первую очередь заинтересованностью рейхсвера в получении стратегического сырья из СССР для осуществления программы перевооружения, то есть чисто прагматическими соображениями[576]. Отсюда и тактические разногласия с руководством НСДАП и Гитлером по вопросу об отношении к России. Когда военные смогли убедиться, что гитлеровская агрессивная внешняя политика и тотальная мобилизация Германии не только соответствуют их пожеланиям, но и превосходят их, то разногласия закончились.

О серьезности намерений нового рейхсканцлера свидетельствовал и абсолютный рост расходов на вооружение Германии. Если в 1933 г. расходы на вооружение рейхсвера и ВМС составили 674 млн рейхсмарок, то в 1934 г. – уже 894 млн рейхсмарок. Ассигнования на военную авиацию увеличились за год почти в три раза. В 1934 г. общие военные расходы Германии составили почти 2 млрд марок, то есть одну треть общегосударственного бюджета. Если в 1933 г. в Германии насчитывалось 50 военных заводов, то в 1935 г. их было уже 180 с общим числом занятых на них рабочих в 220 тыс. человек. К 1936 г. на 20 авиационных заводах было развернуто массовое производство боевых самолетов, на 15 заводах – автобронетанковой техники[577].

Численность Вооруженных сил Германии с приходом к власти Гитлера непрерывно увеличивалась. Еще в 1932 г. был разработан пятилетний план увеличения численности дивизий с 10, разрешенных Версальским договором, до 24. В 1934 г. Гитлер потребовал сократить срок выполнения этого плана на три года. В результате к осени 1934 г. дивизии были созданы, и рейхсвер насчитывал 250 тыс. человек[578]. К весне 1935 г., то есть через два года после прихода к власти, нацистское руководство сформировало 22 новых дивизии, численность вооруженных сил превысила 300 тыс. человек. Были образованы 2 новых военных округа. 16 марта 1935 г. в Германии была введена всеобщая воинская повинность. Из резерва было призвано на военную службу 6 тыс. офицеров запаса. С этого времени рейхсвер стал именоваться «вермахтом». Немецкий филолог В. Клемперер указывал на то, что слово «рейхсвер» указывает более на пассивный, оборонительный характер вооруженных сил, а «вермахт» – на активный, агрессивный[579]. К концу 1936 г. общая численность вермахта составила уже 900 тыс. человек.

Не вызывало больших сомнений и то, что одной из целей военных приготовлений Германии являлся Советский Союз.

В донесении разведуправления РККА наркому Ворошилову от 17 марта 1936 г. упоминалось о том, что гитлеровский министр ВВС Г. Геринг во время встречи с польским министром иностранных дел Беком подтвердил факт встречи с Тухачевским в Берлине, заявив, что сделанное последним предложение о возобновлении военного сотрудничества между Германией и СССР было отклонено немецкой стороной[580].

В докладной разведуправления РККА на имя Ворошилова от 23 августа 1936 г. говорилось о встрече в Бреславле агента РУ РККА с руководством разведывательного и контрразведывательного отделов штаба 8 корпуса германской армии. На встрече обсуждались вопросы германо-польских отношений и возможности войны между Германией и СССР[581]. Германские разведчики заверили советского представителя в том, что немецкое военное ведомство и после декларации о ненападении между Германией и Польшей относится к Польше как к врагу. Что же касается СССР, отметил майор Биллинг, то планы интервенции против Советского Союза имеет только верхушка НСДАП, а вермахт в этом не заинтересован[582].

В декабре 1936 г. немецкий Генеральный штаб направил в СССР под видом туристов группу из 30 офицеров инженерных войск для «ознакомления» с состоянием железнодорожной сети СССР. Аналогичные «маневры» предпринимались и в период рапалльского альянса, но в условиях существенно осложнившихся в политическом смысле отношений между Советским Союзом и гитлеровской Германией, эта «туристическая вылазка» де-факто была разведывательной.

С приближением войны Гитлер решил основательно перетасовать руководящие военные кадры и избавиться от неустраивавших его генералов. Как установлено, на следующий день после «ночи длинных ножей»[583] «СС» завело досье на генерал-полковника Фрича. 26 января 1938 г. он был вызван к фюреру, который в присутствии Геринга и Гиммлера предъявил ему обвинение в гомосексуальной связи и нарушении кодекса чести. 4 февраля Фрич ушел в отставку, его преемником стал генерал В. фон Браухич. Позднее суд чести установил ложность обвинения, однако публичной реабилитации не последовало[584].

Одновременно были сфабрикованы обвинения морального порядка против военного министра генерал-фельдмаршала В. фон Бломберга[585]. После ухода Бломберга в отставку его пост был преобразован: верховным главнокомандующим вермахта стал сам Гитлер. (Трудно не заметить идентичность методов Сталина и Гитлера, которые во второй половине 30-х гг., укрепляя свою личную власть, поспешили устранить явных и гипотетических оппонентов в военной среде.)

В Советском Союзе адекватная оценка военной опасности, исходившей от гитлеровской Германии давалась далеко не всеми. Лидировавшая группа политических военных руководителей: Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов, Каганович, Маленков, Берия и др. исходила из тезиса, во всяком случае на уровне официальной политики, что все капиталистическое окружение одинаково враждебно Советскому Союзу. Однако политические реалии, связанные с общим историческим прошлым, а главное – определенное духовное родство обоих режимов подсказывало этим политикам, что с Гитлером можно каким-то образом договориться[586].

Другое направление в политическом и военном мышлении представляли Литвинов, Тухачевский, Уборевич, Егоров, Берзин и др. Они оценивали нацистскую Германию как будущего военного противника СССР и видели гарантии безопасности страны в тесном военно-политическом союзе с демократиями Запада, прежде всего с Францией. И именно они – почти все – стали жертвами сталинской карательной политики, ложно обвиненные в пособничестве гитлеровскому режиму.

Являясь начальником вооружений РККА, заместителем наркома обороны, Тухачевский не только направлял деятельность конструкторских и научно-исследовательских учреждений, но и глубоко вникал в их технические разработки, присутствовал на испытаниях новой военной техники и поддерживал связь со многими ведущими конструкторами и испытателями. В «Новых вопросах войны» он отмечал: «Самой сильной в будущей войне будет та страна, которая будет иметь наиболее мощную гражданскую авиацию и авиационную промышленность»[587]. За два с лишним десятилетия до первого полета в космос он проявлял профессиональный интерес к этой сфере. «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, – писал Тухачевский, – не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами»[588]. В 1932 г. он поставил начальнику ВВС Я. И. Алкснису задачу: «Ко времени полетов на стратосферных самолетах надо уже изучить стратосферу. В срочном порядке представьте Ваши соображения об организации этого дела»[589]. В октябре 1933 г. состоялся первый полет на стратостате «СССР».

Тогда же была выдвинута идея создания самолета-штурмовика, воплощенная в жизнь авиаконструктором С. В. Ильюшиным, «отцом» знаменитого Ил-2. Тухачевский поддержал и предложение С. П. Королева о создании специального Института для проведения исследований в области реактивного и ракетостроения[590]. Тухачевский активно «продвигал» разработки по конструированию ракетных двигателей на жидком топливе. Реактивный научно-исследовательский институт под руководством И. Т. Клейменова, курировавшийся замнаркома обороны, начал работать уже в сентябре 1933 г. Важное место в будущей войне Тухачевский отводил радиотехнике, которую он считал не только средством связи, но и способом управления механизмами на расстоянии[591]. Потому он энергично поддержал талантливого инженера П. К. Ощепкова, создавшего в середине 1934 г. экспериментальную установку для радиообнаружения самолетов.

По инициативе начальника вооружений тема «Проблема радиообнаружения самолетов» была внесена в план работы Наркомата обороны[592]. Уже в середине 1934 г. Советский Союз имел опытные электромагнитные станции. 7 октября 1934 г. Тухачевский обратился с письмом к первому секретарю Ленинградского обкома партии С. М. Кирову, которого отлично знал по работе в ЛВО.

«Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Кирову.

Уважаемый Сергей Миронович!

Проведенные опыты по обнаружению самолетов с помощью электромагнитного луча подтвердили правильность положенного в основу принципа. Итоги проведенной научно-исследовательской работы в этой части делают возможным приступить к сооружению опытной разведывательной станции ПВО, обслуживающей обнаружение самолетов в условиях плохой видимости, ночью, а также на больших высотах (до

10 тыс. м и выше) и дальностью (до 50-200 км). Ввиду крайней актуальности для современной противовоздушной обороны развития названного вопроса очень прошу Вас не отказать помочь инженеру-изобретателю тов. Ощепкову в продвижении и всемерном ускорении его заказов на ленинградских заводах… Более детально вопрос Вам доложит тов. Ощепков в Ленинграде.

Заместитель народного комиссара обороны Союза ССР

Тухачевский М. Н.»[593]

Таким образом, СССР стал первооткрывателем крупного военного изобретения XX в. – радиолокации.

В середине 30-х годов в РККА насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов[594]. Она стала одной их крупнейших в мире.

Немецкий исследователь советско-германских отношений 20-х – начала 30-х гг. М. Цайдлер обращает внимание на то, что уже в конце октября 1933 г. на дипломатическом рауте Тухачевский упоминал об изменении советской линии в отношениях с Германией, и в частности – о свертывании советско-немецких военных школ и баз: «после того как Советский Союз убедился в том, что немецкое правительство взяло враждебный Советскому Союзу политический курс»[595].

Тогда же Тухачевский говорил советнику немецкого посольства Ф. фон Твардовскому: «Если начнется война между Германией и СССР, это будет страшнейшим несчастьем для обоих народов. Тогда Германия не будет иметь перед собой прежнюю Россию. Красная Армия многому научилась и многое наработала»[596]. Он подчеркивал, что расхождения носят политический характер: «Нас разлучает ваша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной Армии к рейхсверу». Ворошилов же оптимистически добавил, «транслируя» мнение Сталина: «Два слова, произнесенные публично, достаточны для того, чтобы дезавуировать враждебные тенденции, звучащие в «Майн Кампф»[597]. Этих «двух слов» не последовало. (Кстати, впервые «Майн Кампф» на русский язык перевел – для членов Политбюро – Карл Радек еще в конце 20-х гг., до прихода Гитлера к власти.)

На XVII съезде ВКП(б), вошедшем в историю как печально известный «Съезд победителей» (к XVIII съезду практически никого из его участников уже не было в живых), Тухачевский выступил с программной речью. В первых строках, как и положено, – славословия в адрес вождя (они, впрочем, звучат рефреном всего выступления – в 1934-м уже нельзя было иначе) и завоеваний социализма.

«Товарищи, победоносное осуществление задачи, поставленной товарищем Сталиным, – задачи превращения нашей страны из аграрной в индустриальную, позволило нам не только производить все средства производства, но и позволило нам производить и все необходимые орудия обороны.

Победа на фронте коллективизации, построение фундамента социалистического общества создали для строительства Красной армии такой социальный базис, какого мы не имели еще до сих пор и о котором мы только мечтать могли во время гражданской войны, во время первой интервенции империалистов. И само собой понятно, что по мере построения бесклассового общества мощность, монолитность Красной армии будет все больше и больше возрастать.

Товарищи, само собой понятно, что вместе с техническим ростом индустрии будет развиваться и в дальнейшем техническая мощь Красной армии. Точно так же понятно, что в случае войны потребность в снабжении техническим имуществом, снаряжением, орудиями, самолетами, танками будет гигантски возрастать.

Растущая наша индустриальная мощь дает возможность полностью разрешить эту задачу. Но задача эта чрезвычайно сложная. Мало еще иметь гигантский индустриальный базис – надо суметь его взять, надо суметь перевести его с мирной продукции на дело снабжения фронта.

Вот это дело снабжения фронтов, перевод мирной продукции на военную, или – как называем мы – мобилизация промышленности, должна привлечь к себе особое внимание, и я хотел бы на этом вопросе остановиться»[598].

На VII съезде Советов СССР Тухачевский снова делал акцент на необходимости увеличения ассигнований на военные нужды.

«Вы знаете, что за последние годы наша техника очень значительно выросла, и наша партия, и в первую очередь товарищ Сталин, который лично руководил развитием нашей военной техники, выдвинули задачу создания мощной не только по числу, но и мощной по качеству авиации; задачу усиления нашей армии многочисленными танковыми средствами, задачу усиления нашей армии, в первую очередь, конечно, авиации и танковых войск, могучей современной артиллерией»[599].

Дав в докладе детальный анализ роста советских вооружений, заместитель наркома резюмировал: «Опасность будущей войны со стороны капиталистических государств для нас является несомненной»[600].

Сталин лично редактировал, смягчая тон по отношению к Германии, статью Тухачевского «Военные планы нынешней Германии»[601]. В этой статье, опубликованной весной 1935 г., Тухачевский приводил данные о численном росте германской армии, предупреждая, что военные планы нацистов имеют не только антисоветскую, но и антизападную направленность. В статье отмечалось:

«Придя в январе 1933-го г. к власти, Гитлер заявил, что ему потребуются четыре года для уничтожения кризиса и безработицы в Германии. Эта национал-социалистическая демагогия так и осталась пустой демагогией. Зато, как теперь становится ясным, за этим демагогическим планом скрывался другой, гораздо более реальный, четырехлетний план создания гигантских вооруженных сил. На самом деле, уже на второй год власти национал-социалистов число дивизий, разрешенных Германии Версальским договором, было утроено, достигнув 21-й. Была создана, запрещенная тем же договором, военная авиация. Германская военная промышленность практически вступила на путь все прогрессирующей мобилизации. Возможная продукция мобилизованной германской военной промышленности общеизвестна. В один-два года она может вооружить армию, какая была у кайзера к концу империалистической войны. Практическим завершением этой программы является объявленный национал-социалистическим правительством закон о всеобщей воинской повинности и о сформировании 36 дивизий мирного времени. Таким образом, уже на третий год власти Гитлера вооруженные силы Германии, только сухопутные, достигают мощности довоенной Германии, если учесть, что мобилизационное развертывание в Германии теперь производят утроением, а не удвоением (из 7 дивизий развернуты 21). Наличие сильной авиации делает эту армию еще более сильной»[602].

Тухачевский детально, ссылаясь, помимо собственных выкладок, на немецкие (Людендорф, Неринг, Метш, Кохенгаузен и Гитлер), французские (Петен) и английские (Скурейтор) источники, анализировал перспективы немецкой милитаризации. Он делал однозначный вывод:

«Стратегическая цель сильно вооруженного государства заключается в перенесении военных действий на территорию противника, чтобы с самого начала войны расстроить его военную организацию… В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начавшуюся приемами, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизующими его мобилизацию и разрушающими жизненные центры его мощи… Итак, Германия организует громадные вооруженные силы и в первую очередь готовит те из них, которые могут составить могучую армию вторжения»[603].

Он завершал статью так:

«Неистовая, исступленная политика германского национал-социализма толкает мир в новую войну. Но в этой своей неистовой милитаристской политике национал-социализм наталкивается на твердую политику мира Советского Союза»[604].

Эти два предложения Сталин вычеркнул, и статья увидела свет без них. Несмотря на «смягченность», статья немедленно вызвала официальный протест Германии как по линии министерства иностранных дел, так и по линии рейхсвера.

Эти протесты были дезавуированы резкими заявлениями Гитлера: «Германии необходимо иметь 36 дивизий, численностью не свыше 550 000 человек всех родов оружия, включая дивизии СС и военизированной полиции»[605].

Чуть позже, 16 марта 1935 г. был официально опубликован новый Германский закон о воссоздании вооруженных сил от 16 марта 1935 г., предусматривавший, что:

Ст. 1. Служба в вооруженных силах производится на основе всеобщей обязательной воинской повинности.

Ст. 2. Германская армия мирного времени, включая отнесенные к ней полицейские части, распределяется на 12 корпусов или 36 дивизий.

Стр. 3. Дополнительные законы о регламентации всеобщей обязательной воинской повинности должны быть представлены в наикратчайший срок военным министром[606].

Германия требовала себе 300 000 армии с коротким сроком службы (дающим возможность образовывать обученные резервы) против 200 000 краткосрочнослужащей армии согласно плану Макдональда и 100 000 долгосрочнослужащей армии по Версальскому договору; Германия предлагала доказать, когда начнет осуществляться контроль, что СА и СС (фашистские штурмовые отряды и охранная гвардия) не носят военного характера и имеют целью только борьбу с коммунизмом.

Германия требовала параллельно с реорганизацией рейхсвера предоставления ему нормального вооружения современных оборонительных армий (имелись в виду в первую очередь танки и дальнобойная подвижная артиллерия).

В 1936 г. Тухачевский воспринимался партийным руководством как военный стратег номер один. Не случайно именно ему было поручено выступить на Второй сессии ЦИК Союза ССР 15 января 1936 г. с программным докладом, посвященным задачам обороны СССР. Намекнув на наличие между СССР и Германией «кое-каких государств, которые с немцами находятся в особых отношениях»[607], маршал постулировал, что германская армия, «при очень большом желании», найдет пути для вторжения на советскую территорию.

Тухачевский останавливался на теме грандиозной подготовки Германии к войне на суше, в воздухе и на море, которая при наличии национал-социалистских политических установок не может не заставить СССР серьезно взглянуть на защиту западных границ[608]. Стажировавшиеся в Германии и курировавшие взаимоотношения рейхсвера и РККА советские военные отлично понимали тенденции милитаризации гитлеровского вермахта. Его доминирующие направления (авиация и танкостроение) были точно угаданы руководителями РККА.

По убеждению Тухачевского,

«Германия, подготовляя свои империалистические планы, проводит очень серьезную военную работу… Изготовление самолетов проводится свыше чем на 50 заводах. Кроме того, имеется несколько десятков заводов, на которых готовят отдельные детали для самолетов. Свыше 20 заводов готовят авиационные моторы и детали к ним, и около 20 заводов занимаются постройкой разного рода приборов и аппаратов для воздушных кораблей. Таким образом, – подытоживал Тухачевский, – Германия полностью загрузила свою громадную авиационную промышленность, и, вследствие этого, развитие германского воздушного флота гигантскими шагами идет вперед»[609].

Маршал, давая такие оценки, исходил из того, что еще в 1934 г. Геринг создал замаскированное под имперский комиссариат военно-воздушное министерство. В нем под видом гражданских лиц работали полковники рейхсвера Вевер, Штумпф, подполковник Виммер. Уже тогда были разработаны модели военных самолетов «Дорнье-11», «Хейнкель-51»[610]. Программа строительства военно-воздушных сил предусматривала создание к осени 1935 г. 51 эскадрильи боевой авиации общей численностью 600 самолетов[611].

Из этих данных следует, что в годы запрета авиапромышленность и авиационная наука в Германии своей деятельности не свернули, был только сокращен выпуск самолетов, а когда потребовалось, он был восстановлен до необходимого уровня. Не последнюю роль в успехе интенсивного развития авиапромышленности рейха сыграло и «рапалльское» сотрудничество Германии и Советского Союза: по сути, была передана эстафета от авиашколы в Липецке, закрытой в 1932 г. и соответствующих концессионных предприятий на территории СССР к уже самостоятельно возникшим предприятиям в гитлеровской Германии.

Германия, анализировал начальник вооружений, заместитель наркома обороны Тухачевский, усиленно вооружает не только свои стрелковые и кавалерийские соединения, но и создает могущественные танковые силы. «В соответствии с данными о производстве орудий и некоторыми другими, имеющими место в мировой печати, мы можем ожидать производства в Германии не менее 200 танков в месяц. Программа развития 12 корпусов и 36 дивизий осуществляется бешеными темпами и гораздо быстрее, чем это было задумано»[612].

Весной 1934 г. было создано командование мотомеханизированных войск. В 1936 г. генерал Г. Гудериан опубликовал работу «Мотомеханизированные войска», в которой широко использовал опыт Советского Союза и других армий по созданию и применению танковых войск. Он считал, что танковые силы целесообразно свести в корпуса, как в Англии и Советском Союзе, а не поступать как во Франции, где они в виде танковых батальонов и групп батальонов придавались общевойсковым дивизиям и корпусам. Танки и авиация должны применяться совместно и массированно.

Гудериан дал достаточно четкое определение характера будущей войны, которая будет маневренной, а не позиционной[613]. Он писал: «Наступающий сделает свою массовую армию мобильной. Он будет располагать возможностью выбора места и времени для… решающего удара… Танковые соединения больше не будут останавливаться после достижения первой цели наступления… они будут стремиться путем полного использования своей скорости и запаса хода вести прорыв через оборонительную зону до полного завершения»[614].

Гитлер проявил большой интерес к моторизации армии и созданию бронетанковых войск, которые в наибольшей степени отвечали его целям. Для ознакомления рейхсканцлера с этими войсками был приглашен Гудериан, который продемонстрировал фюреру действия механизированных войск, после чего тот воскликнул: «Вот это мне и нужно!»[615].

Немаловажно, что не менее интенсивная подготовка велась в области использования автомобильного транспорта. Гитлер стал создавать автострады, дающие громадные возможности для бесперебойных и беспрепятственных перевозок. (В Австрии и Чехии эти автострады в просторечье до сих пор называют «гитлеровскими дорогами».) С 1935 по 1937 г. было построено 7 тыс. км автострад. Три крупнейшие из них – с запада на восток.

Значительному увеличению состава флота в Германии способствовало заключенное к этому времени соглашение между Германией и Великобританией, подписанное 18 июня 1935 г. Оно разрешало Третьему рейху иметь в своем распоряжении военно-морской флот, равный по тоннажу 35 % совокупной морской мощи Британской империи. Англия в одностороннем порядке этим соглашением нарушила Версальский договор, чем создала условия для возрождения военно-морского флота своего будущего противника. В результате этого в течение двух лет германский флот увеличился более чем в четыре раза. В его составе вновь появились подводные лодки.

Именно результаты этих соглашений и комментировал замнаркома обороны, выступая на заседании сессии ЦИК Союза ССР:

«После соглашения о морских вооружениях Великобритании и Германии последняя закладывает большое количество кораблей, и в 1937 г. ее морской флот должен увеличиться по сравнению с 1935 г. в два раза. Но это будет лишь половина того, что предусмотрено программой. Особенно обращает на себя внимание то, что Германия строит теперь такие корабли, которые ей раньше были запрещены версальским договором»[616].

В 1937 г. высшее командование германского флота издало книгу под названием «Борьба флота против Версальского договора с 1919 по 1935 г.». В ней описаны мероприятия по уклонению от выполнения требований договора и, в частности, сказано: «Освободившись от препятствий, которые мешали нашей свободе действий в воздухе, на земле и под водой в течение 15 лет, вдохновленные пробудившимся боевым духом всего народа, вооруженные силы и, как их часть, флот, смогут теперь полностью выполнить программу вооружения»[617].

Американский исследователь И. Дойчер в работе «Сталин» так анализировал цитированное выше выступление Тухачевского ЦИКу: «Его речь привлекла внимание своим глубоким опасением гитлеровских приемов ведения войны и необычайной направленностью на обличение опасности Третьего рейха. Подчеркнутая настороженность Тухачевского резко контрастировала с неопределенностью Сталина»[618]. Это обстоятельство не могло не беспокоить «коричневый» Берлин.

Военный атташе посольства Германии в Москве Э. Кестринг писал в немецкий МИД:

«Большинство выступлений проходило под лозунгом «жить стало лучше, жить стало веселей», под импульсом стахановского движения, под знаком гордости, которая господствует в «бесклассовом» государстве социального строительства.

Из солдат выступили два юных старших лейтенанта. Их речи были бессодержательны, полны хвалы и благодарности правительству за поставку прекрасной материальной части для самолетов и танков. Это была преамбула перед выступлением Тухачевского. Военный бюджет на 1936 г. увеличился на 6,6 млрд руб. (по сравнению с 1935 г. и составил 14,8 млрд руб. (Сумма всего бюджета страны – 18,5 млрд руб.)»[619].

Рост военного бюджета, полагал Кестринг, является следствием болезненного страха Советского Союза перед нападением, вызванного завышенной оценкой наших возможностей вооружения. Сравнение советского бюджета с бюджетами других стран невозможно: он состоит из данных государственной экономики, так как частное хозяйство отсутствует. Сопоставление невозможно еще и потому, что экономика СССР оперирует бумажными рублями, соотношение которых с золотым рублем и фактическая покупательная способность которых не определены[620].

Кестринг, будучи допущенным на некоторые советские партийно-правительственные мероприятия, скрупулезно фиксировал с целью отправки в германский Генштаб данные о состоянии и тенденциях роста советских вооружений. Так он вполне легально получал ценнейшие для вермахта сведения, к которым должен был иметь доступ только узкий круг советского руководства. Таким образом германский Генштаб был информирован о росте численности сухопутных войск и совершенствовании РККА:

«С учетом опасности ситуации на Западе и Востоке необходимо изменить соотношение кадровых и территориальных сил с нынешнего 77 %: 23 % на 26 %: 74 % Мобилизационная готовность наступает путем приближения затрат мирного бюджета к военным и путем лучшей дислокации войск, то есть расположения на границе. Для этого будет осуществлен рост числа механических подразделений и кавалерии на границе.

Названная численность сухопутных войск в мирное время – 1,3 млн чел. Происходит перегруппировка в западных военных округах.

В авиации наряду со значительным расширением и ростом учебной и вспомогательной авиации предусматривается особое увеличение ВВС. Под школами летчиков и вспомогательного состава подразумевалась подготовка летного состава в системе ОСОАВИАХИМа.

После того как первые усилия по созданию подводного флота были оценены, сейчас безусловно необходимо возникновение надводного военно-морского флота»[621].

К. Шпальке после окончания Второй мировой войны вспоминал: «Весной или осенью 1936 г. на сессии Верховного Совета одной из важнейших тем были внешнеполитические отношения с Германией. По этому вопросу выступили Молотов, Литвинов и Тухачевский. В то время как выступления Молотова и Литвинова были сдержанными и сбалансированными, если сравнивать их с массой оскорблений в предшествовавших речах Гитлера, тон и содержание речи Тухачевского были почти враждебными и угрожающими. Как бы то ни было, но лояльности по отношению к Германии в ней совершенно не чувствовалось… Тухачевский превратился в рупор тех офицеров, которые больше ничего и слышать не желали о прежнем многолетнем сотрудничестве с германской армией…»[622]

Шпальке отмечал: «…Меня неприятно поразил недружественный тон Тухачевского против Германии в его последней речи. Это наводит на мысль о том, что смена настроения есть и у командиров старшего поколения. Раньше Тухачевский охотно лично участвовал в маневрах и учениях рейхсвера…Тухачевский всегда был для меня непонятной персоной. И для меня была чужда, но не удивительна, смена его политического настроения»[623]. Между тем причина этой «смены настроений» очевидна.

Кестринг же заметил некоторые ностальгические ноты в высказываниях ряда советских военных чиновников, касающихся прежних, «рапалльских», отношений двух стран. Он «имел возможность беседовать с большинством руководящих лиц армии» и заметил «глубочайшее уважение к немецкой армии». «О возможностях нашего военного строительства часто существуют гротескные представления. По мнению многих, наша армия сейчас находится уже в той готовности, которая была запланирована»[624].

Почти все, пишет Кестринг, выражали сожаление в связи с изменившимися отношениями между обеими армиями. Ощущались опасения военных замыслов Гитлера, обсуждалась ненужность войны между СССР и Германией. В связи с этим находили свое выражение ссылки на достижения и успехи русского строительства, материальной мощи Красной Армии – «она становится могучей». И следовательно, сможет дать отпор даже стремительно набирающей силу германской армии. Политической темы не касались, за исключением деклараций типа «мы снова вместе». Как весьма многозначительное он приводит высказывание командарма танковых войск: «Никогда не забуду благодарность, которую испытываю за все, чему я в нашем сотрудничестве научился, и многих друзей, которых я приобрел»[625].

В ходе беседы в октябре 1935 г. в немецком посольстве Тухачевский подчеркивал, что даже в этот период в среде «красных офицеров» оставалась громадная симпатия к германской армии. «Если бы только обе страны могли поддерживать дружбу и политические отношения, как это было в прошлом, – передает Дж. Эриксон слова Тухачевского, – они могли бы диктовать условия мира всем остальным»[626]. Находясь на официальной встрече, Тухачевский выступал в роли проводника правительственной линии, был «рупором официальной политики», согласно которой Советский Союз был готов к возобновлению прежних отношений с Германией, но на определенных условиях. Немецкие участники встречи особо выделили фразу Тухачевского, обращенную к ним: «Мы – коммунисты, и вы не должны забывать, что мы должны и дальше оставаться коммунистами»[627].

Во внутренних же кругах Тухачевский к этому времени был предельно внятен: «Германия фактически превращена сейчас в военный лагерь… Необходимо… обратить внимание на то, что эта вооруженная сила содержится в очень больших кадрах, а это говорит о том, что германская армия будет постоянно готова к производству неожиданных вторжений. Ее мобилизационная готовность очень велика»[628].

В январе 1936 г. Тухачевский вошел в состав советской делегации на похоронах английского короля Георга V. «Мы тогда считали, что это продуманный шаг советской дипломатии. Газеты писали, какой фурор Тухачевский произвел на международном паркете и как уверенно, легко, он сделал так, чтобы немцы выглядели плохо»[629], – это признание работавшей на Советский Союз немецкой разведчицы Р. фон Мауенбург. Ее наблюдения верны – расчет советского правительства, посылавшего Тухачевского главным образом на неформальные переговоры с англичанами и французами об антигитлеровской коалиции, себя оправдал.

В «Журнале посещений И. Сталина в Кремле» зафиксировано, что 23 января 1936 г., то есть непосредственно накануне отъезда в Лондон, Тухачевский был на приеме у вождя, где присутствовали также Ворошилов, Молотов, Ягода и начальник Иностранного отдела ГУГБ НКВД Слуцкий[630]. Тухачевский получал в Кремле инструкции от Сталина перед ответственейшим вояжем. Ему предстояло после Лондона посетить и Париж – для переговоров с руководством французского Генштаба. Тухачевскому удалось в Москве «продавить» свою линию на укрепление советско-французских контактов в противовес Гитлеру. «Тухачевский более чем кто-либо другой из советских полководцев ассоциировался с непобедимостью Красной Армии», – писала Мауенбург[631]. Современные немецкие историки также убеждены в том, что главной целью поездки Тухачевского в Лондон и Париж было «выполнение важнейшего задания в западных странах, связанного с вопросами безопасности, – обсуждение темы военного сотрудничества против гитлеровской Германии»[632].

Небезынтересны в этом отношении сообщения «Красной Звезды» о пребывании Тухачевского в Лондоне и Париже. Они характеризуют динамичный, насыщенный график официальных встреч Тухачевского с представителями английской и французской военной элиты.

«Лондон. 27 января. Сегодня прибыл в Лондон для участия в похоронах короля Георга V заместитель народного комиссара обороны, маршал Советского Союза М. Н. Тухачевский. Товарища Тухачевского встречали представители министерства иностранных дел и военных министерств, полпред СССР в Англии т. Майский и многочисленные члены советской колонии. Сегодня вечером народный комиссар по иностранным делам СССР т. Литвинов, Тухачевский, Майский примут участие в обеде в Букингемском дворце, устраиваемом королем Эдуардом для членов иностранных правительственных делегаций»[633].

«3 февраля. Тухачевский сегодня посетил начальника штаба военных сил Англии адмирала Четфилда»[634].

«9 февраля. Тухачевский сегодня утром выехал из Лондона в Москву. На вокзале тов. Тухачевского провожали представители английских военных министерств, полпред СССР тов. Майский, торгпред СССР тов. Озерский, представители советской колонии»[635].

В парижском вояже, даже судя по сугубо официальным сообщениям информагентств, прослеживается военный вектор: Тухачевский встречался с военно-политическим руководством Франции, стремясь прозондировать возможность создания антигитлеровской коалиции.

«Агентство Гавас сообщает: Париж 10 февраля. Вчера в Париж прибыл из Лондона замнаркома Тухачевский. На вокзале тов. Тухачевского встречали помощник начальника Генштаба генерал Жеродиа, представитель начальника штаба воздушных сил ген. Келлер, начальник второго бюро генштаба полковник Гоше и полковник Дювернуа, ряд чинов французского военного министерства, представители полпредства СССР и многочисленные журналисты и кинооператоры.

Замнаркома Тухачевский пробудет в Париже 1 или 2 дня, в течение которых посетит военного министра авиации и министра морского флота Франции. Сегодня Тухачевский имел встречу с начальником генштаба французской армии генералом Гамеленом, который устроил в его честь завтрак. Завтра Тухачевский встретится с начальником генштаба морского флота вице-адмиралом Дюран Вилем и начальником генштаба авиации генералом Пюжо.

Сегодня Тухачевский посетил военного министра генерала Морена, с которым беседовал около получаса. На завтраке, устроенном Гамеленом в честь Тухачевского, присутствовал весь руководящий состав французского генерального штаба, а также военный атташе СССР товарищ Венцов и военно-воздушный атташе СССР Васильченко»[636].

«11 февраля. Находящийся в Париже Тухачевский был вчера принят морским министром Франции Пьетри и министром авиации Деа. Агентство Гавас сообщает: Тухачевский посетил сегодня утром авиационное предприятие. Тухачевский продлил срок своего пребывания во Франции до конца недели»[637].

В Париже, после встреч с начальником французского Генштаба генералом Гамеленом, Тухачевский побывал на нескольких дипломатических раутах, встретился с советскими военными атташе. В Париж с ним приехал и В. К. Путна – военный атташе СССР в Великобритании. Из Москвы в Париж также прибыл командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич.

«Париж 12 февраля. Посетил «Центр технических испытаний французской авиации» и завод «Алькан», выпускающий авиационное вооружение. В честь Тухачевского генерал Пикар, начальник генерального штаба французской авиации дал завтрак. После завтрака Тухачевский посетил завод «Испано Суиза». Тухачевского сопровождали Венцов с помощником Кирилловым, Васильченко и Путна, военный атташе в Англии.

Тухачевский посетил военный аэродром в Шартре, наблюдал испытания.

Париж 14 февраля. Вчера Тухачевский посетил инспектора артиллерии, а затем выехал в Фонтенбло.

16 февраля. На ответном завтраке данном вчера Тухачевским французским военным кругам Гамелен, его зам Кольсон, Пикар, Гоше и др.

С нашей стороны Уборевич, Венцов и Васильченко. Завтрак, длившийся более двух часов, происходил в дружеской атмосфере.

17 февраля Тухачевский и Путна выехали в Москву. На вокзале их провожали полпред СССР Потемкин и сотрудники полпредства генералы Жеродия и Келлер»[638].

За рамками официальных сообщений осталось содержание переговоров. К. Шпальке высказал точку зрения гитлеровского генералитета на поездку Тухачевского в Лондон и Париж:

«За несколько месяцев до расстрела он представлял Советский Союз в Лондоне на торжествах коронации, потом отправился в Париж. Поездка в Лондон, а еще больше остановка в Париже задала нам… загадку. Советский Союз представляет на коронации маршал, потом этот Тухачевский, знакомый нам своими недружественными речами, едет еще и в Париж! Короче говоря, ничего хорошего за этим мы не видели… Тухачевский в Лондоне и Париже – сигнал, дававший пищу для размышлений. Разве этот визит не означал… что и Советский Союз намеревался перейти на сторону становившегося все более отчетливым на Западе фронта окружения национал-социалистской Германии? Однако наиболее близкой была все же мысль, что Советы хотели воспользоваться видимой и единственной возможностью в союзе с западными державами разрушить все более крепнущую и идеологически абсолютно враждебную Германию, причем без особого риска»[639].

Шпальке констатировал: «У Тухачевского… можно было предполагать гораздо больше симпатий по отношению к Парижу нежели к Берлину да и всем своим типом он больше соответствовал идеалу элегантного и остроумного офицера французского Генштаба, чем солидного германского генштабиста. Он пошел на дистанцию к Германии, был за войну с Германией на стороне западных держав»[640].

Кестринг в свою очередь также отметил в сообщении в Генштаб Германии: «То, что в его (Тухачевского. – Ю. К.) честь был дан обед шефом французского Генштаба и министром авиации, само собой разумеется, вполне естественно. Заслуживает внимания то, что Тухачевского “сопровождал” военный атташе в Лондоне комкор Путна – еще одна известная нам выдающаяся персона Красной Армии, который много лет был командующим Укр. В. О. Позднее прибыл в Париж и принял участие в завтраке, данном французским военным главой в честь Тухачевского, командарм Уборевич, командующий Белорусским В. О. – предшественник Тухачевского в Управлении вооружений. По циркулирующим слухам, в этом качестве он прибыл в Париж для поддержки Тухачевского. Одновременное прибытие представителя НКО Тухачевского и известного специалиста по военным вопросам приводит к выводу, что речь идет о последующих переговорах советского и французского Генштабов»[641]. Эти переговоры были отложены «на неопределенное время» вследствие «Дела военных».

Все парижские встречи маршала проходили под пристальным взором сотрудников НКВД. Генерал де Гойе, один из руководителей французского Генштаба, позднее вспоминал: «Я в течение вечера ощущал за Тухачевским, моим лучшим другом в течение длинных дней плена[642], стремление к открытости. Несколько раз он пытался поговорить со мной наедине… Однако его охраняли два советских военных, которые его постоянно сопровождали, и все мои попытки остаться с ним с глазу на глаз были безуспешными… Один из них всегда был там, перед нами, между нами. Раздраженный, я покинул ресторан раньше положенного»[643].

Воспоминания о постоянном «сопровождении» советской делегации оставил и знаменитый французский публицист Р. Рур, участвовавший во встрече. Тухачевский предложил ему прогуляться по Монмартру. «Мы торопливо спустились по узкой лестнице вниз… и позвали такси. Однако нас догнал запыхавшийся военный атташе. Он ни на мгновение не спускал глаз со своего маршала…»[644] Кстати, Тухачевский во время поездки во Францию жил не в посольстве СССР и не у советского посла В. П. Потемкина: он остановился у военного атташе СССР во Франции С. И. Венцова-Кранца. И пользовался только его автомобилем. В посольстве присутствовал только на официальных приемах[645]. Прощаясь, Тухачевский сказал:

«Страшный враг выстраивается перед нашими странами, враг, который за несколько лет получил в распоряжение могучую армию с ультрасовременным вооружением. Мы должны сделать все, чтобы подавить его прежде, чем он раздавит нас… Теперь перед нами Гитлер»[646].

Тухачевский виделся с французскими коллегами еще один раз: «Последний, кто его видел, был генерал Виллелюм, который с делегацией офицеров был приглашен на весенние маневры Красной Армии 1937 г. Тухачевский был один… изолирован, держался отстраненно, как прокаженный»[647]. Это было накануне «Дела военных».

В конце 1936 г. Геббельс обсуждал с Гитлером мобилизационную готовность Германии. Вот запись из его дневника от 15 ноября: «После еды я основательно говорил с фюрером. Он очень доволен ситуацией. Вооружение идет дальше. Мы в это вкладываем сказочные средства. К 1938 г. мы будем готовы. Противоречия с большевиками настанут. Тогда мы должны быть готовы»[648].

В 1936 г. советский Генштаб провел большую стратегическую военную игру, чтобы проработать меры и способы активного отражения нападения гитлеровской армии на Советский Союз. Командовать «красным Западным фронтом» был назначен комвойсками Белорусского военокруга И. П. Уборевич. «Германской стороной» командовал Тухачевский, «Армией буржуазной Польши» – союзника Германии командовал комвойсками Украинского военного округа И. Э. Якир.

Считая, что Германия может выставить вообще всего около 100 отмобилизованных дивизий, Генштаб принял численность «фашистских сил» на востоке, к северу от Полесья, в 50 дивизий плюс 30 «польских». Этой армии ставилась задача нанести поражение «красным» к северу от Полесья и овладеть Смоленском – как исходным районом для наступления на Москву. Тухачевский возразил против такого расчета, полагая, что немцы смогут выставить всего примерно 200 дивизий, так что к северу от Полесья будет одних «немецких» не менее 80. Кроме того, Тухачевский считал, что немцы, сосредоточив войска, начнут войну первыми, чтобы обеспечить внезапность нападения[649]. Прогнозы Тухачевского оправдались: в 1941 г. фашисты вместе со своими союзниками выдвинули против СССР 190 дивизий, начав войну без официального объявления.

В 1937 г., на Лубянке, арестованный Тухачевский давал показания об этой игре.

«Изучение обстановки на наших границах с Польшей и условия развития оперативного штаба РККА показали нам, что стратегический план обладает существенными недочетами и, безусловно, может повлечь за собой обеспеченное поражение. Основным недостатком оперативного плана РККА на западе является то, что он и сейчас преследует те же активные цели, которые были поставлены раньше, до прихода Гитлера к власти, когда задачей Красной Армии являлось поражение Польши, лишенной непосредственной поддержки ее союзников… После прихода Гитлера к власти, создания большой германской армии и установления дружественных отношений между Германией и Польшей, – эта картина резко изменилась. 36 дивизий мирного времени Германия быстро разворачивает по мобилизации в 108 пехотных дивизий, имея сверх того несколько моторизованных и до 5 механизированных дивизий, чрезвычайно мощных по своему танковому составу (германская механизированная дивизия, примерно, равняется механизированному корпусу РККА.)… Красная армия на 50–60 дивизий оказывалась слабее противника.

Расчеты Генерального штаба РККА на то, что СССР сильнее Германии… в отношении авиации, механизированных войск и конницы, не вполне обоснованы»[650].

Справедливость этих выкладок подтвердили события лета и осени 1941 г.

§ 4. Нацистский «остфоршунг» – шаги на ощупь

В Министерстве иностранных дел Третьего рейха, в имперском министерстве экономики, в институтах и других учреждениях, к концу 30-х гг. все большую силу набирали сторонники радикальной программы «жизненного пространства».

Еще в начале 30-х годов, когда эта тенденция была латентной, ограниченные возможности подготовки будущих немецких кадров для новой войны в организованных в Советской России совместных советско-немецких школах (танковой под Казанью и летной в Липецке) уже не удовлетворяли растущую потребность в милитаризации.

В связи с этим немецким Генштабом было принято решение организовать при общеобразовательных школах и высших учебных заведениях кафедры военного дела. Разумеется, в сковывающих Германию в военном отношении условиях Версальского договора преподавание военного дела в университетах производилось скрытно. Эти кафедры существовали под видом географических, исторических и других дисциплин[651].

Пришедший к власти национал-социализм окончательно порвал сдерживающие подготовку к войне условия Версальского мирного договора, и с этого времени проводимые секретно военные мероприятия в Германии получили возможность открытого существования. Взгляды идеологов НСДАП совпадали к концу 30-х гг. с воззрениями руководства немецкого Генштаба. По этой причине хозяйственные и политические мероприятия, проводимые в стране, оценивались с точки зрения полезности их делу милитаризации. Наука также была поставлена на службу этой цели.

О. Нидермайер, бывший сотрудник учебного отдела Генштаба, в 1945 г. показал, что в 1936 г. по распоряжению Верховного Главнокомандующего Бломберга при Берлинском университете был организован Научно-исследовательский институт по военной географии и политике[652]. Задача Института военной географии и политики, сообщил он, воспитать германскую молодежь в военном духе. Институт состоял из 4 отделений: 1) военной истории; 2) военной географии; 3) военной политики и 4) военной экономики.

Институт вел преподавание этих дисциплин в университете и, кроме того, издавал большое количество литературы, популяризирующей военные знания среди населения и призванной стимулировать интерес к военному делу у молодежи.

Кроме него был создан Институт исследования родины и славянского вопроса, имевший несколько отделений: 1. История и этнография. 2. Экономика. 3. Славянская история. 4. Предыстория[653].

В его идеологические задачи входили: борьба против польских научно-исследовательских институтов, доказывающих принадлежность в прошлом некоторых территорий восточной Германии к Польше. Институт должен был противопоставить политическим позициям и работам поляков свои «научные» изыскания, которые в случае необходимости должны были быть опубликованы. «Мы наметили произвести исследования поселений древних готов и бургундов на территории Западной Польши и тем самым доказать принадлежность этих территорий к Германии». Они велись с целью оправдания захватнических планов фашистской Германии[654].

К моменту захвата власти нацисты уже обладали программой экспансии, разработанной деятелями «остфоршунга» – исследований восточных территорий для расширения жизненного пространства рейха – и других «научных дисциплин». В первую очередь отрабатывались и «аргументировались» тезисы о «большевистской угрозе» и «миссии немцев на Востоке», которые, несколько варьируясь, стали лейтмотивом гитлеровской пропаганды. Кроме того, она могла опираться на плоды деятельности различных отраслей науки, в большой мере вдохновленной «остфоршунгом»[655], по сути подменившим краеведение, археологию и антропологию.

Библиотеки пополнялись «научными» статьями о «русской душе», об «Азии или Европе», антисоветскими и антикоммунистическими изданиями. Нацистская доктрина о роли немцев в исполнении «культурной миссии в Восточной Европе» чрезвычайно подходила для того, чтобы замаскировать требование «жизненного пространства» видимостью научности. Под влиянием этих фашистских тезисов, ставших основой для выработки человеконенавистнической политики на оккупированных территориях СССР, находились и даже относительно прагматичные немецкие военные аналитики, непосредственно соприкасавшиеся с советской действительностью, – в их числе немецкий военный атташе в Москве Э. Кестринг и сотрудник Генштаба К. Шпальке.

После смерти президента Гинденбурга (1934) Гитлера уже ничто не останавливало в проведении агрессивной политики и, в первую очередь, все усиливавшейся пропаганды против Советского Союза и коммунизма. Она «натворила много бед и путаницы в германских военных кругах и даже в головах старых офицеров Генштаба»[656].

Шпальке, считая целесообразным деполитизировать информацию, предлагал противопоставить этой пропаганде в его представлении объективный обзор, составленный на базе многолетней работы 5-й группы отдела Т-3 (Этот отдел занимался сбором информации об иностранных армиях).

«Вскоре не проходил ни один день, чтобы не приходилось давать оценку той или иной фальшивке… Я должен был информировать начальника Т-3, начальника Генштаба… о развитии советской внешней политики, что имело большое военное значение»[657].

При подготовке экспансионистских планов руководящие круги гитлеровской Германии опирались на «остфоршунг». Так, например, Кенигсбергский институт по экономике России и восточных государств регулярно посылал по несколько экземпляров своих «доверительных особых докладов» руководству МИДа.

Свидетельством тесного сотрудничества исследователей «остфоршунга» с германским внешнеполитическим ведомством является также финансирование министерством иностранных дел важных «научных» центров[658]. Зафиксированы мнения видных деятелей этого профиля. Так, 25 февраля 1931 г. Фридрих Шмидт-Отт писал: «Будучи свыше десяти лет руководителем Немецкого общества по изучению Восточной Европы[659], я всегда полагал, что имею право рассматривать всю деятельность общества как содействие развитию наших отношений с Россией, как служение министерству иностранных дел»[660].

Еще точнее задачи общества были сформулированы его руководством в памятной записке, датированной апрелем 1933 г.:

«В своей научной и практической деятельности общество постоянно руководствовалось исключительно национальными соображениями и тщательно избегало всякого влияния партий. По отношению к Советскому Союзу общество – как его ответственные руководители, так и рядовые сотрудники – занимало позицию, в точности соответствующую линии, сформулированной в речи г-на рейхсканцлера Гитлера, произнесенной в рейхстаге 23 марта 1933 г.: культивирование хороших отношений с Россией при одновременной борьбе против коммунизма в Германии. Именно уничтожение коммунизма в Германии расчистило путь к хорошим отношениям с Россией, которым не мешают более препятствия внутриполитического порядка»[661].

В рамках «остфоршунга» Шпальке, как один из крупнейших во второй половине 30-х гг. специалистов по военной политической ситуации в СССР проводил следующую работу:

«1. Доклады о Красной Армии, которые я читал в Берлине, Лейпциге и Мюнхене… Доклады производили повсюду сильнейшее впечатление. Позднее в начале или в конце 1936 г. организацию подобных докладов пришлось прекратить в связи с нападками со стороны партийных кругов, квалифицировавших их как пропаганду в пользу Советского Союза. Генерал Бек приказал мне представить тезисы моего доклада, просмотрел их и ответил на жалобы Внешнеполитического управления партии, что он не видит никаких погрешностей… В связи с произошедшим он вообще запретил всем офицерам Генштаба читать публичные лекции, заявив: «Если офицеру больше не разрешено докладывать правдиво, то нечего ему вообще заниматься докладами».

2. Большие поквартальные обзоры о военно-политическом положении Советского Союза.

3. Различные «докладные записки» по поводу политических договоров периода 1933–1937 гг.

4. Меморандум по поводу значительных внешнеполитических выступлений советских государственных деятелей (например, речи Молотова и Литвинова в 1935–1936) которые либо замалчивались, либо извращались германской прессой и МИДом.

5. Докладная записка по вопросу вступления Советского Союза в Лигу Наций».[662]

Шпальке также написал объемное исследование на тему «Приведет ли война между Японией и Россией к существенному ослаблению советских вооруженных сил на западной границе». Эта разработка была поручена ему начальником III разведывательного отдела (Т-3) немецкого Генштаба генералом Штюльпнагелем вскоре после подписания тройственного пакта (Германия, Италия, Япония). «После тщательной работы я пришел к выводу, что у России достаточно сил на востоке и вооруженные силы на западе не потерпят существенного ослабления»[663].

Немцы собирали и текущую информацию об имевшем тогда место упадке торговых отношений между Германией и Россией, например, уменьшении германских поставок, оплате русских вексельных долгов, достигших 4,5 млрд марок, уменьшение поставок из России, в особенности товаров оборонного значения, таких как лес, марганец и т. д.

Материалы для этих сообщений Шпальке получал от председателя «Русского комитета германской промышленности» – Ф. Чунке, с которым был тесно связан. «Русский комитет» был органом «Имперского объединения германской промышленности», который практически осуществлял и регулировал экономическое сотрудничество с СССР. В «Комитете» были представлены все значительные германские фирмы, торговавшие с Россией. «Русский комитет» работал в тесном контакте с советским торгпредством в Берлине[664].

Чунке посещал берлинский «Русский кружок». Это был один из «оазисов», где собирались, по информации Шпальке, люди, оппозиционные гитлеровскому курсу, заинтересованные в сотрудничестве с Россией. Шпальке спрашивали: «Неужели вы в ОКВ (объединенном командовании вермахта. – Ю. К.) ничего не можете предпринять против этого безумия?» Он отвечал, что Штюльпнагель, Фрич и Бек делают все, что в их силах, но Бломберг, «гитлеровский молодчик», слишком слаб, чтобы добиться перемен. После пакта 1939 г. стол Чунке был завален подарками от «Русского комитета», где праздновали это событие[665].

Немецкий Генштаб анализировал следующие аспекты предстоящего «пути на восток»:

а) «Может ли Германия в настоящий период времени позволить себе ведение политической борьбы за мировоззрение и соотношение такой политики с реальными факторами».

б) «Может ли Генеральный штаб взять на себя ответственность за ведение бесперспективной войны с превосходящими силами вражеской коалиции».

в) «Политика сотрудничества с Польшей в борьбе против России». Шпальке в аналитических докладах руководству Генштаба отвечал отрицательно на все три вышеназванных вопроса. Работа, выполненная по пункту «а», была направлена командующему вермахтом В. фон Бломбергу. Показательна резолюция последнего: «Очень интересно, для дальнейшего распространения не пригодно»[666].

В 1936 г., по возвращении из Москвы, Шпальке сделал доклад для Бломберга, указав при этом на опасности, связанные с отходом от прежней политики по отношению к России. «Одновременно я намекнул на желательность изменения гитлеровского курса. Мой доклад Бломберг отстранил без всякой деловой мотивировки»[667].

«Остфоршунг» теснейшим образом был связан с разведкой. Уже с апреля 1933 г. в отделе Т-3 (занимавшемся сбором информации об иностранных армиях) появилась референтура по вопросам Красной Армии. Она занималась сбором и обработкой материалов о государственном устройстве и внутреннем положении Советского Союза, о развитии тяжелой промышленности как базы оснащения Красной Армии, а также о структуре политорганов Красной Армии и организации политработы… Ставилась задача «иметь точную картину хозяйственного развития России, особенно успехов пятилетних планов, что влияет на рост военного потенциала (тяжелая и оборонная промышленность)»[668]. Советский Союз стоял на первом месте в работе отдела по сравнению с другими, более мелкими странами[669]. Данные брались из официальных печатных изданий, выходящих в Советском Союзе и поступающих в Германию, – газет и брошюр. Кроме того, активно использовались доклады германского военного атташе в СССР Кестринга. Он был ключевой фигурой среди сотрудников посольства Третьего рейха, осуществлявших активную разведывательную деятельность.

Кестринг (как, вероятно, и другие сотрудники военного, морского и авиационного атташатов), использовал любую возможность для сбора сведений по широкому кругу военно-экономических вопросов, так или иначе связанных с обороноспособностью СССР[670].

Нацистов интересовали, прежде всего, стратегический военный потенциал Советского Союза, дислокация военных объектов, транспортных узлов, электростанций, мостов и дорог – то есть все, что с началом военных действий могло стать объектом бомбардировок и диверсий. Однако возможностей для ведения активной разведывательной работы внутри нашей страны у немецкой разведки было относительно немного. Этому способствовал жесточайший контрразведывательный режим, установившийся на территории СССР к середине 30-х гг., который, ко всему прочему, находил массовую поддержку среди населения. Любой иностранец, а тем более немец, появившийся в стране, оказывался в своеобразном информационном вакууме, поскольку вступить в контакт с чужеземцем в те годы отваживался далеко не каждый. За этот «контакт» можно было поплатиться несколькими годами лагерей. Сам Кестринг в одном из писем в Берлин весной 1937 г. иронизировал: «Проехался немного по городу, вышел из автомобиля и прогуливаюсь. Приближается одна группа, как я впоследствии установил, Гамарник, Микоян и два полных начальника ГПУ, то есть властители высочайшей крови. Один останавливается около моего автомобиля, который здесь слывет как произведение чуда. Как позднее выяснилось, при начавшемся объяснении было сказано, что автомобиль принадлежит немецкому военному атташе. Услыхав такое страшное имя, сотрудник ГПУ повернулся и поспешно удалился»[671].

В этих условиях германские спецслужбы сделали основную ставку на легальную разведку. Об устремлениях германских разведчиков, работавших «под крышей» посольств, был информирован НКВД.

Довольно часто Кестринг практиковал такой вид разведки, как туристические поездки по стране. Он старался активно использовать случайные источники – местное население и попутчиков. Ну и, конечно, наметанный взгляд опытного разведчика фиксировал все, что встречалось на его пути и могло представлять военный интерес: мосты, переправы, разветвленность и качество дорог, сезонное количество осадков и другие характеристики местности, предполагаемой под будущий театр военных действий.

Поведение Кестринга во время этих поездок колоритно описал один из секретных сотрудников НКВД, который под видом журналиста стал «случайным попутчиком» генерала во время его продолжительного путешествия по СССР по железной дороге.

«Генерал Кестринг, – отмечал он в своем отчете, – человек умный, хитрый, чрезвычайно наблюдательный и обладающий хорошей памятью. По-видимому, он от природы общителен, но общительность его и разговорчивость искусственно им усиливаются и служат особым видом прикрытия, чтобы усыпить бдительность собеседника. Он задает не один, а десятки вопросов самых разнообразных, чтобы скрыть между ними те два или три единственно существенных для него вопросов, ради которых он затевает разговор. Он прекрасный рассказчик, но и то, что он говорит, обычно ведет к совершенно определенной цели, причем так, что собеседник не замечает этого. В течение часа или двух он может засыпать собеседника вопросами, рассказами, замечаниями и опять вопросами. По первому впечатлению это кажется совершенно непринужденной беседой и только потом становится ясным, что вся эта непринужденность и видимая случайность на самом деле вели к какой-то определенной цели»[672].

В одну из самых серьезных и продолжительных поездок по СССР Кестринг отправился на своем автомобиле в мае 1937 г. Маршрут путешествия – российское Черноземье, Украина, Крым, Донбасс, Кубань и Кавказ. Цель заключалась в том, чтобы лично ознакомиться с жизнью названных регионов Советского Союза.

«Еще за восемь дней до моего отъезда, – записал позже Кестринг в своем докладе, – два каких-то подозрительных автомобиля все время стояли у моей квартиры. Через несколько километров по выезде из пределов Москвы мне стало ясно, что впервые за мной, так же как и за всеми другими атташе, гонится по пятам НКВД. На вопрос, кто они, они ответили, что едут для моей охраны. Разумеется, они ехали для того, чтобы лишить меня возможностей всякого общения с населением и использования моего фотоаппарата. Однако, во вторую очередь, они предназначались действительно также для охраны, ведь если б что-нибудь случилось со мной, глава НКВД не захотел бы дать в руки нашей прессы такое хорошее средство пропаганды»[673].

В письме заместителю посла Германии в СССР Типпельскирху от 21 июня 1937 г. Кестринг писал об этой поездке: «В течение 9 дней я ехал в Тифлис, лучше сказать – я боролся с ужасной дорогой. Никакая другая автомашина, кроме моего “Хорьха”, не смогла бы одолеть эти 3000 км, из которых 2,5 тыс. просто невозможно описать. Несмотря на сопровождавших меня днем и ночью работников ГПУ, я смог сделать ценные наблюдения. Они, естественно, имели задачей «охранять» меня. Эти оковы все время опоясывали меня, «были назойливыми», но часто оказывали помощь. В этой стране это главное. Здесь можно получить иные впечатления, нежели в Москве, где все ограничивается газетами и дипломатическими сплетнями»[674].

Отчет о поездке Кестринг написал для последующей отправки в немецкий Генштаб. Однако доклад прочитали сначала на Лубянке, а потом – в Берлине. В один из летних вечеров, когда он наслаждался балетом Большого театра, а прислуга ушла из особняка домой, содержимое его сейфа пересняли на фотопленку советские контрразведчики[675].

В докладе Кестринга о поездке по Волге летом 1937 г. содержатся отнюдь не только сугубо военные наблюдения, но и описание социально-бытовых картин «русской жизни».

«Невыносимо радио, которое гудит постоянно, что жизнь была бы счастливой, если бы не было троцкистских фашистских шпионов и вредителей. Это весьма действовало на нервы. Кажется, и народу это действовало на нервы… Везде лозунги, лозунги, но восторга народа нет. В Екатеринограде (там размещалась большая немецкая колония. – Ю. К.) – большевистские лозунги на немецком языке. Кормят обильно, но невкусно. Типично и показательно для плановой советской экономики: мы плыли по рекам, где много рыбы, но на столе ни разу свежей рыбы не было. Даже в Астрахани, когда-то снабжавшей рыбой всю Россию, только сельдь на рынках и огромные рыбоконсервные фабрики»[676].

Кестринг отмечал, что советская экономика «все еще» зависит от урожайности. В 1937 г. урожай был очень хорошим. Очереди в хлебные магазины почти исчезли. И 1938 г. обещает тоже быть хорошим. Зато, фиксировал атташе в докладе, очереди в магазины за товарами и одеждой. В больших городах – очереди всю ночь. Либо этих товаров недостаточно, либо их плохо распределяют.

«Везде дворцы партии. Но пройдут еще десятилетия, пока все горожане получат квартиры. Что касается деревень: с 1914 г. тут не вбит ни один гвоздь. Бедность, бедность… Еще многие десятилетия ничего меняться не будет… Церкви разрушены, дома запущены, единственное украшение – площади с хилыми кустами и очередным Лениным из поддельной бронзы. Живут плохо»[677], – резюмировал он.

Специфические в военном отношении штрихи – рефрен доклада.

«Сообщения о якобы стопроцентной электрификации СССР не соответствуют действительности… Состояние дорог: когда сухо, можно проехать с любой скоростью, но когда дождь, движение невозможно. Таким образом возникают сложности с передвижением моторизованных войск. Мало самолетов в воздухе. Японские источники говорят, что близ Куйбышева расположено много складов. Если есть, то недалеко от железной дороги. И даже при удачной маскировке они должны быть заметны. Везде много элеваторов, это склады для хлеба. Когда в прошлом году ездил по Украине, этого не видел[678].

Немецкий дипломат-разведчик фиксировал:

«В крупных городах улицы красивы, дома в хорошем состоянии. Появляются многоэтажные здания: Горький, Куйбышев, Саратов, Астрахань, Рязань. Особенно Сталинград. Цель – показать Сталина как великого стратега Гражданской войны. Вокруг тракторного завода – новый фабричный город с казармами для рабочих и отдельными домами. Это соответствует западно-европейским представлениям»[679].

«О настроениях в народе судить сложно. В 1 и 2 классах путешествует состоятельная публика. Она особенно осторожна в высказываниях… Здесь царствует страх, особенно по отношению к иностранцам. Хлеб, огурец, чай с сахаром уже удовлетворяют массу людей. Если правительство может этим людям при хорошем урожае дать одежду и кастрюлю, то ему не нужно бояться ста миллионов населения. Это будет продолжаться до тех пор, пока у них нет потребностей выше покупки граммофона»[680].

В Генштаб и МИД Германии шли информационные и аналитические сообщения о военных парадах, о введении знаков различия в РККА в 1935 г., о стахановском движении в армии, о внутрипартийной борьбе и, конечно, о репрессиях. Колоритен отчет немецкого посольства в Москве в Берлин о параде 7 ноября 1935 г.

«Непосредственно на параде делать какие-либо заметки, как всегда, было нельзя. Однако дружественные лица обещали дать кино– и фотопленку. По единодушному мнению всех военных атташе, что-либо нового в отношении конструкций на параде показано не было, однако были чрезвычайно длинные орудия, о которых никому ничего конкретного известно не было. Речь Ворошилова была выдержана в духе восхваления достижений во всех областях. Успехи колхозов были особо выдающимися, и лишь известная недостаточность транспорта требовала мощного прорыва вперед. Речь содержала старые непреклонные заверения в миролюбии в противоположность всему миру. Наибольшую резкость речь приобрела лишь тогда, когда он стал грозить врагу, который «священные рубежи пролетарского государства» рискует преступить. Армия отшвырнет его туда, откуда он пришел!»[681].

В 1936 г. германская дипломатия фиксировала еще одну, ранее неприемлемую для СССР тенденцию – возрождение казачества. Это трактовалось как «ослабление большевистских позиций и боязнь недовольства». И – как одно из новых направлений милитаризации советской России. В различных газетах (например, «Правда» от 05.03.36.) тогда появились статьи о целесообразности восстановления старого казачества.

«Это особо примечательно, так как казаки Дона, Кубани и Оренбурга с давних пор считались заклятыми врагами Советской власти, – отмечалось в немецкой сводке. – Казаки были старой властью наделены землей, были все единоличниками и, в отличие от крестьян севера России, были объединены в общины, которым и принадлежала земля. В 1932-33 гг. возникло сопротивление казачества в форме саботажа полевых работ и всех коллективизационных мероприятий правительства. Как сейчас известно, были и вооруженные выступления. Путем жестоких мер… это сопротивление было подавлено. Напрашивается мысль, что возрождение старого казачества в новом духе является не только политической мерой… Эти мероприятия находятся в соответствии с наблюдаемым усилием кавалерийских частей на западной границе… В области Каменец-Подольска должен быть создан колхозно-кавалерийский корпус»[682].

В целом же, касаясь разведывательной работы в СССР в середине 30-х гг., Кестринг признавал: «Опыт многих месяцев работы здесь показал, что почти исключено получить информацию по военным или отдаленно связанным с оборонной промышленностью вопросам. Это наблюдение, которое мне подтвердили атташе близких СССР государств»[683].

Однако легальная разведка все же собирала информацию и имела приблизительное представление об армии и важнейших военных мероприятиях. «Агентурную работу я сохраняю, как и прежде»[684], – отчитывался Кестриг в Берлин. Немецкое военно-политическое руководство старалось детально исследовать все сферы жизни Советской России. Это способствовало, как представлялось нацистским идеологам и военным, пониманию перспектив эффективности «пути на восток».

* * *

Контакты в военной области оставались важной, хотя и секретной, сферой взаимоотношений СССР и Германии в 1933–1939 гг. Их суть и смысл состояли в сохранении после прекращения военного сотрудничества определенных перспектив для возможного быстрого сближения (что и произошло в 1939 г.). При этом характер военных связей зачастую противоречил официально декларированной политике двух стран по отношению друг к другу, а сами они стали объектом сложной политической игры лидеров СССР и Германии в борьбе за укрепление собственных позиций. Следствием такого вовлечения военных ведомств в «большую политику» стали массовые репрессии в Красной Армии и чистки командного состава вермахта, предпринятые обоими вождями в конце 30-х гг.[685].

Сталин стремился решить с помощью Германии ряд проблем внутреннего и внешнего плана: усилить оборонную мощь СССР, насытить РККА передовой техникой и вооружением, подавить оппозицию своему курсу в военных и партийных кругах страны. Линия на сближение с Гитлером позволяла ему оказывать политическое давление на Англию и Францию, заставлять их учитывать в своей политике советские интересы. По мере приближения Второй мировой войны Сталин, видя увеличивавшуюся мощь Германии, все больше ориентировался на военно-политический союз с Гитлером, но делал это путем «неофициальной» дипломатии, не выступая пока на передний план. Одновременно, как прагматичный политик он учитывал возрастающую угрозу для СССР со стороны Германии и старался максимально укрепить обороноспособность страны, в том числе за счет немецкой стороны.

Нацистское руководство Германии в этот период в своих отношениях с СССР также стремилось достичь целого ряда военно-политических целей. На «внутреннем» фронте оно активизировало борьбу с коммунистами и социал-демократами, и этому способствовала линия Сталина и Коминтерна, которые фактически осуществляли политику раскола единого антифашистского фронта в Германии[686]. Следует отметить, что начиная уже со второй половины 30-х гг., СССР несколько ослабил, а к 1939 г. и вовсе директивно прекратил антифашистскую агитацию через Коминтерн, заявив устами главы МИДа: «Не только бессмысленно, но и преступно вести такую борьбу, как борьба против гитлеризма»[687].

В период 1933–1939 гг. и Советский Союз, и Германия определялись с новой политической линией в отношении друг друга. Тогда особенно активно шел военно-политический зондаж и взаимное «прощупывание» на официальном и неофициальном уровне. В это время были свернуты все формы военного сотрудничества, однако поддерживались эпизодические контакты военных инстанций обеих стран, совершались отдельные сделки военно-экономического характера. Соответственно трансформировалось отношение СССР к Германии в военно-политическом плане. Теперь Германия рассматривалась как вероятный будущий противник Советского Союза.

Военное сотрудничество РККА и рейхсвера в «рапалльский» период и последующие военные и военно-экономические связи двух государств в целом позитивно влияли на развитие Красной Армии, советской военной науки и военно-технической мысли, советской оборонной промышленности. В этом смысле опыт использования передовых достижений Германии в области военного дела можно считать положительным. В первую очередь это касалось подготовки военных кадров, разработки новых образцов вооружения, обмена военно-технической информацией, совместных военно-экономических проектов[688].

Военные отношения СССР и Германии являлись лишь производными военно-политического курса, проводимого руководством этих стран. Их прямая зависимость от геополитических калькуляций и амбициозных планов вождей во многом обесценила в конечном счете практические результаты этих отношений для обеих сторон. Так, постепенная трансформация равноправного и взаимовыгодного военного сотрудничества 20-х гг. в политику силового передела европейских границ в предвоенные годы не принесла выгод ни СССР, ни Германии. Агрессор и его будущая жертва, связанные пактом 1939 г., шли навстречу разрушительной войне.

Приобретенная ценой огромных политических, экономических и моральных издержек оттяжка вступления СССР в войну была перечеркнута грубыми военными просчетами советского руководства. И. В. Сталин и его окружение так и не смогли своевременно подготовить страну к отпору агрессии. Ошибка в определении времени нападения Германии на Советский Союз, опоздание с приведением войск в боевую готовность, половинчатые меры по развертыванию Красной Армии на западных рубежах – все это обеспечило вермахту значительные стратегические преимущества летом 1941 г.

Однако и первоначальные победы Германии в конце концов обернулись для нее самым страшным военным поражением за всю ее многовековую историю.

Заключение

Главным побудительным мотивом возникновения советско-германских контактов в начале 20-х гг. для Советской России явился поиск опоры на Западе, стремление к «революционному расширению границ». Для его реализации в условиях послереволюционной разрухи требовались современное оружие, развитая военная промышленность, новая техника. Ничего этого у России не было – всем этим обладала Германия. Для послевоенной Германии же в этот период первоочередной задачей было освобождение от «версальских оков» и возможность развивать собственные вооруженные силы. Такую возможность давало сотрудничество с Советской Россией.

Ведущая роль в формировании военно-политических отношений с Германией принадлежала политическому руководству Советской России. Эта политика вырабатывалась коллективным образом и, в основном, отражала точку зрения большинства в руководящем ядре партии. Особая роль при этом отводилась наркомвоенмору и председателю РВС республики Л. Д. Троцкому. Сильным побудительным импульсом к военно-политическому сближению обоих государств явилась советско-польская война и особенно ее переломный период – август 1920 г. Существенна роль В. И. Ленина в советско-германском альянсе: принцип использования противоречий в капиталистическом мире для развития военно-политических отношений с Германией полностью соответствовал линии, разработанной ЦК партии во главе с Лениным. На основе неизвестных ранее документов в сопоставлении их с уже введенными в научный оборот сделан вывод о восхождении Сталина к вершинам политической власти в стране одновременно с «расцветом» военного сотрудничества с Германией. С середины 20-х гг. он определял курс СССР по отношению к Германии. С немецкой стороны главным протагонистом сотрудничества был главнокомандующий рейхсвером генерал фон Сект.

Конкретный политический расчет заключался в том, чтобы, использовав имеющиеся противоречия между Антантой и побежденной Германией, расколоть враждебное СССР капиталистическое окружение, прорвать экономическую и дипломатическую блокаду страны, усилить ее оборонную мощь за счет военно-политического и технического сотрудничества с Германией. При этом вопросы обороны выдвигались на первое место. Оба государства руководствовались принципом «дружбы против общего противника».

Для Советского Союза сотрудничество было не только возможностью укрепления собственной обороноспособности, но и проводником экспорта мировой революции. Для германского руководства размещение баз на территории СССР давало не только возможности для латентного формирования военного потенциала, но и перспективу освобождения от «версальских пут».

Версальский договор запрещал Германии иметь танки, тяжелую артиллерию, химическое оружие, военную авиацию и подводные лодки. Кроме того, численность офицеров, количество материальной части, число военных заводов и ряд других деталей были строго регламентированы.

При этом Германия, даже стремясь уйти от Версаля, страховалась от «объятий коммунизма». «Если хотим встать с Россией на дружеский экономический обмен, – полагали немецкие военные, – если хотим помочь ей во внутренней реконструкции, то должны действовать как сильное государство. То есть – абсолютный порядок внутри и борьба против любого переворота»[689].

Прослежена динамика военно-политических отношений Германии и России и установлены принципы принятия внутри– и внешнеполитических решений в сфере военных контактов. Они развивались неравномерно – то интенсифицировались, то затухали. Это было детерминировано и внутриполитическими изменениями в Германии и в СССР, и колебаниями их внешнеполитического курса. Во внутреннем «диалоге» по поводу секретного сотрудничества в равной мере (хотя подчас и с разными точками зрения) участвовали внешнеполитическое и военное ведомство СССР.

И если на первом, «рапалльском» этапе этот диалог носил семантически наполненный характер, то на пострапалльском он приобрел сугубо номинальный характер: и НКО, и НКИД лишь озвучивали позицию Генсека ВКП(б). Внутри Германии в указанные периоды можно проследить ту же тенденцию: при всей противоречивости отношений к альянсу до прихода Гитлера к власти германский Генштаб и МИД находились в системе сдержек и противовесов. С установлением же нацисткой диктатуры все решения в отношении контактов с СССР были прерогативой фюрера.

Сотрудничество имело двоякий эффект – укрепление военно-промышленного комплекса СССР, с одной стороны, и активная ремилитаризация Германии – с другой. Принципиально важными для формирования четких представлений о содержании и формах сотрудничества и об оценках советского и германского военного потенциала являются изученные автором и вводимые в научный оборот отчеты, аналитические записки и мемуары руководителей рейхсвера и РККА.

Контакты в военно-промышленной сфере открывали возможности для легальной разведки – когда интересующая информация, не имеющая характера секретности, однако представляющая интерес для другого государства, черпается из открытых официальных источников и в непосредственном контакте с партнерами. При этом качество получаемой информации нередко пропорционально количеству информаторов – поскольку позволяет из фрагментарных отрывков составить относительно подробное представление по интересующей теме.

Советское военно-политическое руководство было заинтересовано в детальном знании положения дел в германской армии после Первой мировой войны. Партнерство не могло долгое время базироваться на взаимных заверениях о предстоящем прогрессе, но должно было иметь четкую социально-идеологическую подоснову. Положение немецкой армии, ее авторитет в обществе (в разных ее слоях – от рабочих до крупных предпринимателей), перспективы возрождения Германской империи – все эти вопросы закономерно зондировались советской стороной. Потому совершенно логичным и необходимым являлось задание, которое получали руководители групп краскомов, направлявшихся на стажировки или учения в Берлин. Детальные отчеты о настроениях в рейхсвере, о нововведениях, о тенденциях развития германской военной науки регулярно поступали в Разведупр и НКО.

Поле для немецкой легальной разведки было достаточно широким: в описываемый период офицеры рейхсвера и инженеры часто посещали Советский Союз и имели большой доступ к всевозможным промышленным и военным секретам. В гражданской индустрии также было много немецких специалистов. Все они выезжали в Германию и могли давать там самые подробные сведения. Уже в 1924 г. появилось специальное циркулярное письмо начальника КРО ОГПУ А. Артузова «По германской разведке». В нем упоминалось, что в СССР отмечается большой наплыв немецких коммерсантов-концессионеров, промышленников, создающих предприятия и общества, под прикрытием которых ведется разведывательная деятельность.

В книге впервые детально прослежено образование и функционирование специальных структур, курирующих секретное военное и военно-промышленное сотрудничество в обеих странах. «Зондергруппа Р», в советской терминологии – «Вогру», то есть «военная группа» для осуществления деятельности совместных предприятий. Вскоре она превратилась в «Отдел Р». В Москве было создано представительство «Зондергруппы Р» под названием «Московский центр» – «Zentrale Moskau» (сокращенно «Z-Mo» – «Ц-Mo») – служба немецкого Генштаба по русским вопросам. Его сотрудники были формально уволены в отставку, в действительности же состояли на службе в немецком Генштабе. Основными задачами представительства были следующие: контроль за работой немецких военно-промышленных предприятий на территории СССР, организация в СССР школ по обучению немецких офицеров, проведение опытных испытательных работ по новым конструкциям вооружения, постоянное информирование германского Генштаба по актуальным военным вопросам, разрешаемым в Советском Союзе, постоянная связь с Генштабом Красной Армии и ведение всевозможных переговоров, касающихся военных вопросов. В Берлине при Генштабе существовал специальный отдел «Ц-Б» (Бюро по руководству работами в России), которому непосредственно подчинялось «Ц-Мо».

Переходу Советской России к нэпу, провозглашенному на X съезде РКП(б) в марте 1921 г., предшествовало постановление СНК СССР от 11 ноября 1920 г., разрешавшее создание на советской территории иностранных концессий. Оно явилось своего рода сигналом к действию для иностранных предпринимателей, с энтузиазмом взявшихся за дело. Появление смешанных фирм и концессий объективно помогало экономическому развитию Советской России. В то же время они создавали весьма благоприятный фон для советско-германских военно-промышленных предприятий, создававшихся параллельно с ними и маскировавшихся по взаимной договоренности под концессии.

Финансирование и координация их деятельности с немецкой стороны осуществлялась созданным 9 августа 1923 г. военным министерством Германии «Обществом содействия промышленным предприятиям» (ГЕФУ) с местоположением в Берлине и Москве. Оно было обеспечено необходимым производственным капиталом.

Основными направлениями в военно-промышленной сфере стали авиация, производство боеприпасов и отравляющих веществ. Были задействованы авиационный завод в Филях (с участием «Юнкерса»), химзавод «Берсоль» по производству отравляющих веществ близ Самары (с участием «Штольценберга»), организовано (с помощью «Круппа») производство боеприпасов для артиллерии на различных советских заводах (Златоуст, Тула, Петроград, Петрокрепость) «при немецком техническом содействии»[690].

После парафирования в июле 1923 г. договора о реконструкции военных заводов и поставках артиллерийских снарядов рейхсверу фирма «Крупп» помогла советской стороне наладить производство боеприпасов. С деятельностью военно-промышленных предприятий связана и организация трех военных школ рейхсвера на территории Советской России: военно-воздушного центра в Липецке, школы химической войны в Саратовской области и бронетанковой школы в Казани.

Эти объекты были организованы на основе временного соглашения о сотрудничестве между рейхсвером и Красной Армией, подписанного в Москве 11 августа 1922 г. Советская сторона получала ежегодное материальное вознаграждение за предоставление военных баз, кроме того, она участвовала в использовании результатов испытаний и разработок, проводимых на советской территории. Ориентация рейхсвера на авиацию, танки и химическое оружие была закономерной. Именно эти виды вооружения считались наиболее перспективными в 20-е гг. Этой же позиции придерживалось и военно-политическое руководство СССР. РККА, располагавшая ограниченными техническими и финансовыми возможностями, была заинтересована в получении передового опыта в этих областях. Этот опыт предоставлялся рейхсвером.

В период с 1925 по 1933 г. в Липецкой авиационной школе было подготовлено около 120–130 летчиков-истребителей и около 100 летчиков-наблюдателей. Объект «Липецк» был не только самым большим из существовавших на территории СССР центров рейхсвера, но и самым дорогим. Ежегодно на содержание школы выделялось 2 млн марок, а за 10 лет было потрачено около 20 млн марок.

В 1926–1927 гг. была создана «школа химической войны». Она была закодирована как «объект Томка» и являлась наиболее засекреченным рейхсверовским объектом в СССР. Здесь немецкими химиками производились большие опытные работы по использованию отравляющих веществ в боевых условиях.

В 1928 г. в Казани была организована бронетанковая школа рейхсвера, которая получила название «объект Кама». Она включала военный городок, стрельбище и танковый полигон.

В августе 1925 г. группа высокопоставленных офицеров рейхсвера впервые присутствовала на маневрах Красной Армии, открыв тем самым новое направление сотрудничества – наблюдение за учениями армий представителей обеих стран-партнеров.

Во многом благодаря именно немецкой помощи была в общем успешно проведена начатая в СССР в 1925 г. военная реформа. Тухачевский, Уборевич, Якир, Фельдман, Егоров, Левандовский, Тимошенко, Мерецков, Василевский, Тодорский и другие руководители Красной Армии выросли в профессиональном плане благодаря изучению германского военного опыта.

Благодаря сотрудничеству рейхсвера и РККА в «рапалльское десятилетие» СССР смог создать обширную базу по перспективным направлениям вооружения, средствам химической защиты, авиации и танкостроению. Советские военные получили возможность проходить практическое обучение у германских специалистов, владеющих современными знаниями и навыками в летной школе в Липецке, в танковой школе в Казани и на газовой станции «Томка».

Стажировки краскомов в Академии немецкого генштаба и поездки на германские военные учения существенно обогатили советскую военную элиту профессиональными знаниями. Контакты с Советской Россией дали возможность германскому Генштабу разрабатывать новейшие виды оружия и военной техники, имея возможности практического их апробирования. Также возможность строительства заводов по производству самолетов и артиллерии и выпуск соответствующей продукции позволил Германии быть на уровне новейших европейских научно-технических достижений. Практически благодаря советско-германскому «военно-техническому» сотрудничеству были заложены основы ВПК СССР и сформирован немецкий ВПК, ставший базой для милитаризации Германии после прихода нацистов.

На основе архивных материалов подробно проанализирован ход «Дела военных», его предтечи и последствия. На основании изученных документов нет оснований говорить о влиянии сфабрикованного «немецкого досье» – если таковое и существовало в реальности, а не осталось лишь в нереализованных намерениях немецких спецслужб. В немецких архивах не выявлено материалов, подтверждающих наличие такого досье. Кроме того, во вторичных немецких источниках (в частности, воспоминаниях В. Шелленберга время передачи обозначено как весна 1937 г., тогда как некоторые значительные фигуранты процесса – Путна, Примаков и другие были арестованы существенно раньше). В материалах дела нет никаких примет «немецкого следа», как нет и вообще наличия какой-либо аргументированной доказательной базы.

Действия следствия были направлены на получение от арестованных как можно большего количества фамилий мнимых соучастников, преимущественно (но не исключительно) участвовавших в реализации военного сотрудничества с рейхсвером в 1921–1933 гг. Поскольку практически вся военная элита Советского Союза была вовлечена в этот процесс (стажировки в германском Генштабе, поездки на маневры, приемы в России немецких военных руководителей и промышленников, участвовавших в разработке новых образцов техники и химических веществ, и т. д.), вся она стала объектом фальсификации.

Характерно, что на первых этапах обвинение в шпионаже в пользу Германии (как следствие контактов с рейхсвером) отсутствует. Обвиняемым инкриминируется то «правый уклон», то участие в зиновьевской группировке, то в троцкистской. (Следствие в это время шло по аналогии с уже законченными образцово-показательными процессами.)

Все эти обвинения были введены под «крышу» главного – пособничества германскому фашизму и шпионажу. Контакты с рейхсвером были стержнем обвинений против советских военачальников, они выдвигались как синонимичные шпионажу. В условиях тоталитарной сталинской системы понятия «арест» и «вина» были идентичными.

О методах дознания дополнительно свидетельствуют, в частности, психолингвистическая и почерковедческая экспертизы, проведенные по запросу автора исследования.

Только обвинение в шпионаже в пользу Германии, в сочетании с троцкизмом позволяло Сталину, лично курировавшему процесс и направлявшему его ход через следователей и прокурора, избавиться от профессиональной оппозиции в рядах РККА. Речь идет, разумеется, не о «мнимой» изменнической деятельности кого-либо из осужденных, но о недовольстве деятельностью наркомата обороны, о жестко отрицательной позиции в отношении сближения с гитлеровской Германией, о критичном (хоть и не выдаваемом на-гора) отношении к партийно-правительственным мероприятиям в сфере коллективизации и индустриализации.

Массовые репрессии сделали невозможным сохранение незыблемого в армии правила: беспрекословного подчинения приказу. Была прервана связь поколений и, соответственно, возможность передачи практического и теоретического военного опыта, вследствие чего советская военная наука и практика остановились в развитии.

Были заморожены научные разработки, связанные с деятельностью уничтоженных военачальников или курировавшиеся ими. Закрыты (вплоть до 1941 г.) актуальные исследования в авиационной и танковой промышленности, в новых отраслях военной промышленности. Не проводились учения и маневры, основанные на принципах ведения современных войн. Репрессиям подверглись ученые, курировавшие новейшие разработки в области военной техники.

«Дело военных» и последовавшие за ним массовые репрессии в армии дискредитировали СССР в глазах даже относительно толерантных западных держав: уничтожение военной элиты трактовалось Западом как явный признак коллапса государственной системы. Все эти обстоятельства нанесли невосполнимый урон государственной безопасности СССР. «Дело военных» явилось одним из ключевых моментов в осмыслении гитлеровской элитой перспектив экспансии на восток. Истребление в результате репрессий армейской вертикали в значительной мере не только затормозило повышение советской обороноспособности, но и практически свело на нет возможность использования и развития ранее приобретенного немецкого военно-практического и военно-промышленного опыта.

Руководители и участники двустороннего сотрудничества в общении друг с другом, а также в ознакомительных поездках получили представления о социальных и политических реалиях Германии и России. Это явилось одной из форм так называемой легальной разведки, в Германии в дальнейшем давшей существенную базу для так называемого «остфоршунга» гитлеровского периода.

Впервые в отечественной и зарубежной историографии помимо детального анализа деятельности военных школ и предприятий рейхсвера на территории СССР, стажировок советских военных в Германии и взаимных посещений маневров, исследуется проблема легальной разведки немцев в России и зарождения нацистского «остфоршунга». Также впервые углубленно рассмотрены вопросы, связанные с ролью внешнеполитических ведомств обоих государств в развитии и сворачивании контактов, а также об участии органов госбезопасности в различных мероприятиях и акциях в течение указанного периода. В работе представлен и ранее не введенный в научный оборот материал о «периферических» аспектах сотрудничества: подробностях быта, культуре и обычаях российской глубинки глазами немецких стажеров, дающий представление о межличностных контактах и атмосфере повседневности.

Вопреки установившейся в отечественной и зарубежной историографии точке зрения о том, что отношения были прерваны в 1933 г. и отсутствовали фактически до 1938 г. из-за непримиримости систем, на основании документов можно сделать вывод, что эти контакты лишь трансформировались. Обосновывается тезис о продолжении достаточно интенсивных контактов Советского Союза с гитлеровской Германией и, соответственно, о невозможности рассматривать их вне причинно-следственной связи, как самостоятельные фазы развития отношений.

Закрытие совместных военно-учебных предприятий и прекращение стажировок и совместных маневров и учений заменилось сотрудничеством в «околовоенной сфере» – промышленно-производственной, имевшей выход на ВПК. Охлаждению отношений между гитлеровской Германией и сталинской Россией изначально способствовала преимущественно резко антибольшевистская политика Третьего рейха, сталинское же руководство было готово к дальнейшему сближению по аналогии с итало-советским после прихода к власти Муссолини.

Военные отношения СССР и Германии являлись производными военно-политического курса, проводимого руководством этих стран. Поддерживавшиеся в 1933–1938 гг. между СССР и Германией военные, политические и экономические контакты были существенны для обеих сторон, хотя они и не афишировались публично. При этом обе стороны преследовали свои, нередко диаметрально противоположные интересы.

В период 1933–1939 гг. и Советский Союз и Германия определялись с новой политической линией в отношении друг друга. Особенно активно шел военно-политический зондаж и взаимное «прощупывание» на официальном и неофициальном уровне. В это время были свернуты все формы военного сотрудничества, однако поддерживались эпизодические контакты военных инстанций обеих стран, совершались отдельные сделки военно-экономического характера. Соответственно трансформировалось отношение СССР к Германии в военно-политическом плане.

Теперь Германия неизбежно рассматривалась как вероятный будущий противник Советского Союза, что в условиях резкого ослабления армии в сочетании с внешнеполитическими амбициями вынудило сталинское руководство пойти на заключение пакта с гитлеровской Германией. Для рейха же пакт давал возможность, ликвидировав Польшу и получив общую границу с СССР, временно сосредоточить захватнические усилия на Западе. Военные отношения СССР и Германии этого периода являлись прямыми производными военно-политического курса, проводимого руководством этих стран. Их непосредственная обусловленность геополитическими расчетами и амбициозными планами вождей в значительной мере свела на нет безусловную (если абстрагироваться от соображений морально-юридического характера: обе стороны, вступив в секретные военно-политические отношения, нарушали международное законодательство) ценность практических результатов сотрудничества «рапалльского десятилетия» для обеих сторон.

Постепенная трансформация равноправного и взаимовыгодного военного сотрудничества 1920-х гг. в политику силового передела европейских границ в предвоенные годы не принесла выгод ни СССР, ни Германии. Оба государства, связанные пактом 1939 г., шли навстречу самой кровопролитной в истории человечества войне.

Источники и литература

РОССИЙСКИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ И ВЕДОМСТВЕННЫЕ АРХИВЫ

Архив внешней политики РФ (АВП РФ)

Ф. 05. Оп. 9. П. 45. Д. 32.

Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1.

Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146 (Военные вопросы. Секр. арх. НКИД. 1926–1928 гг.); Оп. 7. П. 140. Д. 234 (Военные вопросы); Оп. 2. П. 111. Д. 61.

Ф. 04. Оп. 13. П. 83. Д. 50046; П. 85. Д. 50084 (Кадровая переписка о взаимоотношениях с Германией. 1924 г.); П. 87. Д. 50123 (Военные вопросы. 1925 г.); П. 90. Д. 50186 (Военные вопросы); П. 94. Д. 50283 (Архив Чичерина); П. 76. Д. 1099, Д. 1100, Д. 1001, Д. 1102, Д. 1103 (Переговоры с финансово-промышленными кругами).

Ф. 082. Оп. И. П. 38. Д. 17 (Референтура по Германии 1924–1928 гг.).

Ф. 082. Оп. 12. П. 46. Д. 15 (Советско-германское сотрудничество на Востоке).

Ф. 082. Оп. 22. П. 92. Д. 4 (Письма и беседы наркома и замнаркома НКИД. 1939 г.); П. 172. Д. 959 (Документы о взаимоотношениях между СССР и Германией в 1933 г.).

Ф. 082. Оп. 5. П. 9. Д. 27 (О переговорах с Крупом, Стеннессом), Д. 28 (К переговорам с Круппом), Д. 29 (Об организации Германского отдела на Всероссийской с/х выставке).

Ф. 082. Оп. 17. П. 78. Д. И (Документы о взаимоотношениях с Германией. 1933 г.).

Ф. 09. Оп. 4. П. 38. Д. 31 (Документы о взаимоотношениях с Германией).

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 157. Оп. 2. Д. 159.

Ф. 29. On. 1. Д. 1411 (Доклад командующего Черноморского флота о поездке в Германию. 1930 г.); Оп. 23. Д. 119 (Торгпредство РСФСР в Германии. Эконом, часть).

Ф. 31893. Оп. 2. Д. 103 (Донесения ком. РККА о маневрах в Германии. 1933 г.).

Ф. 33987. On. 1. Д. 539 (Отдел информации и печати. Обзор германской печати); Оп. 1. Д. 534; Оп. 1. Д. 671 (Докладная записка в НКВМ по вопросу о военном сотрудничестве СССР и Германии в области обмена специалистами. 1928 г.); On. 1. Д. 667 (Письмо наркома по военным делам СССР Ворошилова в ЦК ВКП (б) о приезде офицеров Рейхсвера на маневры. 1928 г.); Оп. 3. Д. 4000 (Статья замнаркома обороны М. Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера». 1935 г.), Д. 375 (Письмо нач. войскового упр. рейхсвера В. Адама наркому обороны К. Е. Ворошилову. 1932 г.), Д. 830, Д. 861.

Ф. 33988. On. 1. Д. 409 (Письмо торгпреда РСФСР в Германии о российско-германских торговых отношениях); Оп. 2. Д. 243 (Доклад заместителя начальника Штаба РККА Тухачевского Реввоенсовету СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров. 1925 г.); Оп. 3. Д. 204 (Протокол совещания в РВС РСФСР о предприятиях Рейхсвера. 1931 г.).

Ф. 37605. Оп. 2. Д. 2.

Ф. 4. On. 1. Д. 763 (Протокол заседания РВС СССР по вопросу о покупке у фирмы «Хенкель» 100 истребителей. 14 декабря 1928 г.); Оп. 2. Д. 26 (Докладная записка о работе советско-германского акционерного общества «Берсоль» 1923–1924 гг.); Оп. 14. Д. 393 (Стенограммы заседаний РВС РСФСР. 1928 г.); Оп. 18. Д. 53 (Стенограммы заседаний Военного Совета. 1936 г.).

Ф. 7. On. 1. Д. 166 (Обзор учебного плана подготовки офицеров для штабной службы Рейхсвера).

Ф. 9. Оп. 29. Д. 187 (Доклад об обучении в Военной академии и участиях в занятиях германского рейхсвера предст. РККА. 1933 г.).

Центральный архив ФСБ РФ (ЦА ФСБ РФ)

Материалы на Шпальке К. А. и Нидермайера О. Ф.

АСД № Р-23800 на Блюхера В. К.

АСД № Р-4876 на Енукидзе А. С.

АСД № Р-9000 на Тухачевского М. H., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М, Примакова, В. М. и Путны В. К. Т. «Судебное производство», Т. 1, Т. 4, Т. 4а, Т. 13, Т. 15 «Стенограмма судебного заседания», Т. 17, Т. «Вместо тт. 25–26».

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. 10035. On. 1. АСД № П-63124 на Тухачевского М. Н.

Ф. 1235. Оп. 79. Д. 20, Д. 33.

Ф. 130. Оп. 2. Д. 688.

Ф. Р-1235. Оп. 93. Д. 501.

Ф. 749. On. 1. Д. 39.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Оп. 165. Д. 58, Д. 60, Д. 62.

Ф. 558. Оп. 11. Д. 446, Д. 447.

ИНОСТРАННЫЕ АРХИВЫ

Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin (PA-AA)

Bestand Botschaft Moskau

Bestell-Nr: 331(Mai 1932-Juni 1938).

341 (Apr 1934 – Spt 1935).

340 (Feb 1933 – Marz 1934).

354 (Nov 1933-Jan 1934).

355 (Febl934 – Apr 1934) Bd 2.

380 (Apr 1936-Nov 1938).

358 (Mai 1923-Juni 1928).

353 (Januar 1930 – Okt 1933).

346 (Dez 1928-Juni 1932).

183(1928–1930) Bd. 2–3.

Bestand R (Russland).

Bestell-Nr: 27.853.

101.378.

103.622, 103.623, 104.362.

104.363,104.878.

83656

31682

К, 31683K, 31684, 32908, 35822.

Bayer. Hauptstaatsarchiv – Kriegsarchiv, München (BH-KA)

Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 289, № 119/1.

Bundesarchiv Koblenz (BA)

Joseph Göbbels Tagebuch, 37 NL 118/64,118/63.

Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg (BA-MA)

Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka.

Bestand OKW (Akten 1934–1939).

Blomberg W. v.: Lebenerinnerungen – handschriftlich № 52/2.

Geheime Kommandesache RH2/2214, 2215, 2217, 2224.

Kestring E. Erinnerungen aus meinem Leben Bd № 123/6.

Seeckt H. v. Geheime Kommandesache Bestand № 247 Bd. 186, Bd. 188.

Государственный архив Службы безопасности Украины (ГА СБУ)

Ф. 6. АСД№ 52210-ФП.

ЛИЧНЫЕ АРХИВЫ

Zeidlers М. Privates Archiv

Письмо наркома обороны К. В. Ворошилова советскому полпреду в Берлине Л. М. Хинчуку от 12.03.1932.

Blombergs Р. Privates Archiv

«Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928).

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ДОКУМЕНТЫ

Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы. РОССПЭН, 2008.

К проекту договора о взаимопомощи между Румынией и СССР. Монтре, 21.7.1936 // Советско-румынские отношения 1917–1941. Документы и материалы. – Т. 2. – М., 2000.

Правильная политика правительства решает успех армии // Источник. – 2002. – № 3. – С. 24–28.

Советско-германское военное сотрудничество в 1920–1933 годах (Впервые публикуемые документы) / Публикацию подготовил атташе Историкодипломатического управления МИД СССР С. А. Горлов // Международная жизнь. – 1990. – № 6. – С. 107–124.

18 лет Красной Армии (Материалы для докладов и бесед) // Пропагандист РККА. – 1936. – № 4. – С. 11–16.

1937. Показания маршала Тухачевского // Военно-исторический журнал. – 1991. – № 8. – С. 9, 25–34, 31–39.

VII Всебелорусский съезд Советов, май 1925 г.: Стенографический отчет. – Минск, 1925.

XIII съезд РКП(б): стенографический отчет. – М.: Госполитиздат, 1963.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января – 10 февраля 1934 г.: стенографический отчет. – М.: Партиздат, 1934.

Внешняя торговля СССР: Статистический справочник. 1918–1966. – М., 1967.

Военные условия Версальского договора // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936.-С. 250–251.

Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция к 50-летию со дня нападения Германии на Советский Союз / под ред. Рейнгарда Рюрупа. – 2-е изд. (русский вариант). – Берлин: Stiftung Topographie des Terrors, 1994. – 289 с.

Вокруг пакта о ненападении / Документы о советско-германских отношениях 1939 года // Международная жизнь. – 1989. – № 9. – С. 17–24.

Временный Полевой устав РККА. – М., 1926.

Девятая конференция РКП(б). Сентябрь 1920 года. Протоколы. – М., 1972.

Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10. – С. 22–42.

Директивы Главного командования Красной Армии (1917–1920). – М., 1969.

Директивы командования фронтов Красной Армии. – Т. 4. – М., 1969.

Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам: Сб. документов. – Т. 1. – М.: Госполитиздат, 1957.

Доклад начальника 4-го управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 113–119.

Документы внешней политики СССР. – T. XVI. – М., 1970. – С. 785.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. – Т. 3. – М., 1964.

Дьяков Ю., Бушуева Т. Фашистский меч ковался в СССР. Красная армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество 1922–1933. Неизвестные документы. – М., 1992 – 253 с.

Записка начальника Генштаба РККА Б. Шапошникова наркому обороны К. Ворошилову о наиболее вероятных противниках, 24.3.1938 //1941 год: в 2 кн. – М., 1998.

Запись заседания военных миссий СССР, Англии и Франции, 14.8.1939 // СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 г. – август 1939 г.): Документы и материалы. – М., 1971. – С. 568.

Застольные речи Сталина: документы и материалы / Вст. статья, сост., комм., прил. д. и. н. В. А. Невежина. – М.: АИРО-XX; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

Из доклада заместителя начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров 1925 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 81–90.

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. – М., 1938.

Коминтерн и идея мировой революции. Документы. – М., 1998. – 389 с.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – 9-е изд., доп. и испр. – М.: Политиздат, 1983.

Ленин В. И. Политический отчет ЦК РКП (б). Стенограмма выступления на IX конференции РКП(б) 22 сентября 1920 г. // Исторический архив. – 1992. -№ 1.-С. 201–235.

Ленин В. И. Военная переписка. – М.: Военное издательство, 1987. – 438 с.

Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. – М., 1999.

Международное положение и внешняя политика СССР: Сборник документов и материалов. – М.: Государственное военное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939.

Нюрнбергский процесс. – Т. И. – С. 51.

Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г.: Стенографический отчет. – Вып. 1.

Отчет капитана Штудента о командировке в Советский Союз // Рейхсвер и Красная Армия: документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 25–27.

Отчет о поездке в Германию командира и военного комиссара 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского // Рейхсвер и Красная Армия: документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 99–109.

Партийно-политическая работа в РККА. – 1938. – № 3 – С. 73.

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936 гг.: Сборник документов. – М., 1995.

Письмо Литвинова М. Сталину И. // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 2. – С. 212.

Письмо Литвинова М. М. Сурицу Я., 11.4.1939 // СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 г. – август 1939 г.): Документы и материалы. – М., 1971. – С. 321.

Письмо наркома Литвинова М. полпреду Александровскому С., 26.3.1938 / Случ. С. 3. Польша в политике Советского Союза. 1938–1939 // Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия. – М., 2001. – С. 184.

Письмо полпреда Александровского С. наркому Литвинову М., Прага, 30.3.1938 (заверенная копия, направленная наркому обороны К. Ворошилову) / Случ С. 3. Польша в политике Советского Союза. 1938–1939 // Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия. – М., 2001. – С. 184.

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. Кн. 1–2.

Польско-германские декларации 1933–1934 гг. // Разоружение 1933–1936. Выпуск X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 5–7.

Посетители кабинета Сталина // Исторический архив. – 1998. – № 3–4. – С. 175–177.

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР К. Е. Ворошилова № 072 от 07.06.1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1990. – № 5. – С. 46.

Приказ Полномочной комиссии ВЦИК от И июня 1921 г. // Родина. – 1989.-Хо 10.-С. 32–34.

Протокол совещания в Наркомате Обороны по вопросу о предприятиях Рейхсвера от 3 марта 1931 г. // Рейхсвер и Красная Армия: документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 123–126.

Рапалльский договор // ДВП СССР. – T. VIII. – С. 250–252.

Речь т. Литвинова о довооружении Германии, произнесенная в Совете Лиги Наций 17 апреля 1935 г. // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 274–276.

РККА накануне войны. Новые документы // Советские архивы. – 1991. – № 4. – С. 54–61.

Рукопись статьи М. Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И. В. Сталина // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 1. – С. 161–172.

Совещание при ЦК ВКП (б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 14–17 апреля 1940: Стенограмма // Зимняя война 1939–1940: в 2-х кн. – Кн. 2. И. В. Сталин и финская кампания. – М., 1999. – С. 272.

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 2. – С. 54–62.

СССР – Германия 1939 г.: документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. / Под ред. Ю. Г. Фелыптинского. – Вильнюс, 1989. – С. 89.

Сталин И. В. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. // Соч. – Т. 13. – С. 283–291.

Сталин И. В. Партия до и после взятия власти //Соч. – Т. 5. – С. 111–113.

Сталин И. В. Политический отчет Центрального Комитета 18 декабря. XIV съезд ВКП(б) 18–31 декабря 1925 г. // Соч. – Т. 7. – С. 297.

Сталин И. В. Речь 5 августа. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г. // Соч. – Т. 10. – С. 56–59.

Стенограмма февральско-мартовского (1937) пленума ЦК ВКП(б) 23 февраля – 5 марта 1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 1. – С. 45–49. (С. 61.)

Тухачевский М. Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: Доклад на заседании военной секции при Комакадемии 16.12.1929 г. // Записки Коммунистической академии. – Т. 1. – М., 1930. – С. 54–57.

Тухачевский М. Н. Мощь Красной Армии непреодолима. Речь на VII съезде Советов СССР. 30 января 1935 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. – С. 5–13.

Akten Zurdeutschen Auswärtigen Politik 1918–1945. Aus dem Archiv des Auswärtigen Amts. Baden-Baden. Keppler-Verlag. – S. 372.

Dokumente und Dokumentarphotos zur Geschichte der deutschen Luftwaffe. Aus den Geheimakten des Reichswehrministeriums 1919–1935 und des Reichsluftfahrtministeriums 1933–1939 /Völker K.-H. – Stuttgart, 1968. – S. 68–69.

ДИССЕРТАЦИИ

Алексеева Т. И. Борьба СССР против экспансии нацистской Германии накануне второй мировой войны (1936–1939): Дис…. канд. ист. наук. – М.: МГИМО, 1978.

Гиленсен В. М. Восстановление военной мощи Германии в годы Ваймара (1919–1932): Дис…. канд. ист. наук. – М.: Моск. обл. пед. ин-т имени Н. К. Крупской, 1966.

Журавель В. А. Советско-германские торгово-экономические отношения 1933 – июнь 1941 гг.: Дис…. канд. ист. наук. – М.: МГУ, 1996.

Захаров В. В. Политика советского государства по отношению к Германии в военной области и ее влияние на обороноспособность СССР (1921 – июнь 1941): Дис…. д-ра ист. наук. – М.: МИИР РАН, 1993.

Максимычев И. Ф. Советско-германские отношения в период образования очага фашистской агрессии в Европе (1933–1936): Дис… канд. ист. наук. – М.: МГИМО, 1975.

Муравьев Ю. П. Политика Германии по отношению к СССР в 1929–1932 гг.: Дис…. канд. ист. наук. – М.: МГПИ им. В. И. Ленина, 1965.

Рудченко А. М. История становления и развития советско-германских экономических отношений. 1917–1925 гг.: Дис… канд. ист. наук. – М.: МГИМО, 1972.-241 с.

Шумихин В. С. Деятельность Коммунистической партии по созданию и укреплению Военно-Воздушных сил (октябрь 1917 г. – июнь 1941 г.): Дис…. докт. ист. наук. – М.: ВПА, 1976.

МОНОГРАФИИ

Антонов-Овсеенко А. Портрет тирана. – Изд-во «Грэгори-Пэйдж», 1994.

Антонов-Овсеенко А. Театр Иосифа Сталина. – Изд-во: «Грэгори-Пэйдж», 1995.

Аралов С. И. Ленин вел нас к победе. – Госполитиздат, 1962.

Архив русской революции. – Т. 12, Т. 14. – Берлин, 1924.

Безыменский Л. А. Германские генералы – с Гитлером и без него. – М., 1961.

Безыменский Л. А. Гитлер и Сталин перед схваткой. – М.: Вече, 2002.

Безыменский Л. А. Особая папка «Барбаросса». – М., 1972.

Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть: в 2-х т. – Смоленск: Русич, 1994.

Бухгайт Г. Абвер – щит и меч III рейха / Пер. с нем. Ю. А. Неподаева. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Вопросы стратегии и оперативного искусства в советских военных трудах (1917–1940). – М., 1965.

Галин В. В. Политэкономия войны. Заговор Европы. – М.: Алгоритм, 2007.

Генри Эрнст. Гитлер над Европой? Гитлер против СССР. – М.: ИПЦ «Русский раритет», 2004.

Германия. Обзор вооруженных сил. – М.: Издательство Разведупра РККА, 1923.

Германский рейх и Вторая мировая война. – Т. 4. – Штутгарт, 1983. – С. 99.

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Дирксен фон Г. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики: пер. с англ. Н. Ю. Лихачевой. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Дмитриев В. И. Советское подводное кораблестроение. – М., 1990.

Емельянов В. С. На пороге войны. Годы и люди. – М., 1971.

Зарождение и развитие советской военной историографии 1917–1941. – М., 1985.

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992.

Зданович А. А. Спецслужбы. Интриги разведки. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

Иванов В. М. Маршал М. Н. Тухачевский. – М.: Военное издательство, 1985.

История внешней политики СССР. 1917–1985 / Под ред. А. А. Громыко, Б. Н. Пономарева. – Т. 1. – М.: Наука, 1986.

Кантор Ю. 3. Война и мир Михаила Тухачевского. – М.: Издательский дом «Время», «Огонек», 2005.

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. Конец 1920–середина 1930-х. – СПб., 2002.

Кен О. H., Рупасов А. И. Политбюро ЦК ВКПб и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 20-х – 30-х гг.). Проблемы. Документы. Опыт комментария. – СПб., 2000.

Кларк А. План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945 / пер. с англ. Н. Б. Черных-Кедровой. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2002.

Краснознаменный Приволжский: исторический очерк – 2-е изд. – Куйбышев, 1980.

Кремлев С. Россия и Германия: вместе или порознь? – М.: ACT, 2004.

Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту. Коридоры раздора и пакт надежды: историч. исслед. – М.: ACT; Астрель; ВЗОИ, 2004.

Ленин В. И. Полн. собр. соч. – Т. 37, Т. 38, Т. 39, Т. 41, Т. 42, Т. 45, Т. 51, Т. 54.

Майский И. М. Кто помогал Гитлеру? – М., 1962. – С. 173, 175.

Макмэрри Д. С. Германия и Советский Союз в 1933–1936 гг. – Кёльн – Вена, 1979.

Максимычев И. Ф. Дипломатия мира против дипломатии войны. – М., 1981.

Мартиросян А. Б. Заговор маршалов. Британская разведка против СССР. – М.: Вече, 2003.

Медведев Р. Ближний круг Сталина. Соратники вождя. – 2-е изд-е, доп. и перераб. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Эксмо, Яуза, 2004.

Минаков С. Сталин и заговор генералов. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Млечин Л. М. Иосиф Сталин, его маршалы и генералы. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004.

Млечин Л. М. Русская армия между Троцким и Сталиным. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2002.

Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. – М., 1997.

Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм / Пер. с нем.; послесловие С. Земляного. – М.: Логос, 2003.

Павлов А. Запасная столица. – 2-е изд. – Самара: Самарский Дом печати, 2002.

Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. – М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Папен Ф. Вице-канцлер Третьего рейха. 1933–1947 / пер. с англ. М. Барышникова. – М.: Центрполиграф, 2005.

Парное Е. Заговор против маршалов. – М.: Изд-во политической литературы, 1991.

Промышленность Германии в период войны 1939–1945 гг. / Пер. с нем. – М.: Изд. иностр. лит., 1956.

Проэктор Д. М. Оруженосцы Третьего рейха. Германский милитаризм 1933–1939 гг. – М.: Воениздат, 1971.

Проэктор Д. М. Фашизм: путь агрессии и гибели. – 2-е изд. – М.: Наука, 1989.

Рубцов Ю. В. Маршалы Сталина. – Ростов н/Д.: Феникс, 2002.

Самюэлъсон Л. Красный колосс: Становление советского военно-промышленного комплекса. 1921–1941 гг. – М., 2001.

Свечин А. Стратегия. – М., 1926.

Свирин М. Н. Броня крепка. История советского танка. 1919–1937. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Свищев В. Н. Начало Великой Отечественной войны. – Т. 1. Подготовка Германии и СССР к войне. – Издатель SVN, 2003.

Симонов Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. – М., 1996.

Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. – 2-е изд. – М.: Международные отношения, 1989.

Соболев Д. А. Немецкий след в истории советской авиации. – М., 1996. – 260 с.

Сталин и Гитлер. Пакт против Европы. – Вена, 1973.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. – М., 1996.

Трухнов Г. М. Поучительные уроки истории. Три советско-германских договора (1922–1926). – Минск: БГУ, 1979.

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 1., Т. 2. – М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1964.

Тухачевский, Варфоломеев, Шиловский. Армейская операция. Работа командования и полевого управления. – М.; Л., 1926.

Фрунзе М. В. Избранные произведения. – Т. 2. – М., 1957.

Хохлов Е. В. Военная экономика СССР накануне и в годы Второй мировой войны. – СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2005.

Черемных В. М. На защите завоеваний революции. Военно-организационная деятельность ВЦИК в первые годы революции. – М., 1988.

Черушев Н. С. 1937 год: Элита Красной Армии на Голгофе. – М.: Вече, 2003.

Черушев Н. С. Удар по своим. Красная Армия: 1938–1941. – М.: Вече, 2003.

Шахурин А. И. Крылья победы. – М., 1983.

Шумихин В. С. Советская военная авиация. 1917–1941. – М.: Наука, 1986.

Эренбург И. Г. Война. 1941–1945. – М.: 000 «Агентство «КРПА Олимп»: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2004.

Яров С. В. Горожанин как политик. Революция, «военный коммунизм» и НЭП глазами петроградцев. – СПб.: Институт российской истории РАН, 1999.

Allard Sven. Stalin und Hitler. Die sowjetrussische Außenpolitik 1930–1941. – Bern/München, 1974.

Bagel-Bolan A. Hitlers industrielle Kriegavorbereitung 1936 bis 1939. – Koblens, 1978.

Beitel W. Nötsold J. Deutsch-sowjetische Wirtschaftsbeziehungen in der Zeit der Weimarer Republik. – Baden-Baden, 1979.

Carsten F. L. Reichswehr und Politik. 1918–1933. – Köln-Berlin, 1965.

Coulondre Robert. De Staline Hitler. Souvenirs de deux Ambassades, 1936–1939. – Paris, 1950.

Erickson J. The Soviet High Command.

Frederick L. Schuman. Night over Europe. The Diplomacy of Nemesis, 1939–1940. – New York, 1941.

Frfurth W. Die Geschichte des deutschen Generalstabes, 1918–1945. – Göttingen; Berlin, 1957. – S. 89.

Gerhard L. Weinberg. Germany and the Soviet Union 1939–1941. – Leiden, 1971.

Geyers Michael. Die Reichswehr in der Krise der Machtpolitik. 1924–1936.

Groehler Olaf. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militürbeziehungen 1920–1941. – Berlin, 1992.

Hitler A. Mein Kampf. – München, 1933.

Kleist Peter Zwischen. Hitler und Stalin, 1939–1945. – Bonn, 1950.

Klemperer V. Ich will Zeugniss ablegen dis zum letzten. Tagebücher 1933–1941. – Berlin, 1996.

Krummacher F.-A., Lange H. Krieg und Frieden. Ceschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. Von Brest-Litowsk zum Unternehmen Barbarossa. – München, 1970. – S. 250.

Mayenburg Ruth von Blaues Blut und rote Fahnen. Molden taschenbuch Verlag. – 1977. – 383 s.

Me Murry Dean Scott. Deutschland und die Sowjetunion. 1933–1936. – Köln; Wien, 1979.

Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts – und Rüstungepolitik zwischen den Weltkriegen. – Boppard am Knein, 1984. – S. 218–255.

Nehring W. Die Geschichte der deutschen Panzerwaffe 1916 bis 1945. – Berlin; Frankfurt am Main, 1969.

Nuß K. Militär und Wiederaufrüstung in der Weimarer Republik. Zur politischen Rolle und Entwicklung der Reichswehr. – Berlin, 1977. – S. 340.

Philipp W. Fabry. Der Hitler-Stalin-Pakt 1939–1941. Ein Beitrag zur Methode der sowjetischen Außenpolitik. – Darmstadt, 1962.

Philipp W. Fabry. Die Sowjetunion und das deutsche Reich. Eine dokumentierte Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1933 bis 1941. – Stuttgart, 1971.

Rahn W. Reichsmarine und Zandesverteidigung 1919–1928. – München, 1976.

Rauschning H. Gespräche mit Hitler. – New York, 1940.

Rehberg G. Hitler und die NSDAP in Wort und Tat. – Berlin, 1956. – S. 268.

Rosenfeld Günter. Sowjetrußland und Deutschland. 1917–1922. – Berlin, 1984.

Rüge Wolfgang. Deutschland von 1917 bis 1933. – Berlin, 1978.

Schieder Theodor. Die Probleme des Rapallo-Vertrages. Eine Studie über die deutsch-russischen Beziehungen. 1922–1926. – Köln und Opladen, 1956.

Schmitt Günter. Hugo Junkers und seine Flugzeuge. – Stuttgart, 1986.

Seaton A., Seaton J. The Soviet Army: 1918 to the present. – London, 1986.

Wagner Gerhard. Deutschland und der polnisch-sowjetische Krieg 1920. Wiesbaden, 1979.

Zeidler M. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – 376 s.

ДНЕВНИКИ, МЕМУАРЫ, БИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. – Париж: Третья волна, 1980.

Гудериан Г. Воспоминания солдата / Пер. с нем. – М., 1954.

Дайнес В., Краснов В. Неизвестный Троцкий. – М., 2000.

Димитров Георги. Дневник (9 март 1933 – 6 февруари 1949). – София, 1997.

Кривицкий В. Г. Я был агентом Сталина: записки советского разведчика: Пер. с англ. – М.: «Терра-Тегга», 1991.

Майский И. М. Воспоминания советского посла: в 2 кн. – Кн. 2. – М., 1964.

Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. – М.: Военное издательство Министерства обороны, 1965.

Никулин Л. Тухачевский: биографический очерк. – М., 1964. – С. 194.

Риббентроп И. Мемуары немецкого дипломата. – Смоленск: Русич, 1998.

Ржевская E. М. Геббельс. Портрет на фоне дневника. – М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2004.

Соколов Б. В. Тухачевский. Жизнь и смерть «красного маршала». – М.: Вече, 2003.

Табуи Ж. Ф. Двадцать лет дипломатической борьбы / Пер. с фр. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. – С. 227.

Тодорский А. И. Маршал Тухачевский. – М.: Издательство политической литературы, 1966.

Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары гитлеровского разведчика / Пер. с англ. – М.: СП «Дом Бируни», 1991. – С. 37–38.

Яковлев А. С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. – 5-е изд. – М., 1987. – С. 145–150.

Bücheier H. Carl-Heinrich v. Stülpnagel. Soldat – Philosoph – Verschwörer. – Berlin; Frankfurt am Main, 1989.

Fervacque P. Le chef de Iarmee Rouge – Mikail Tou-chatchevski. – Paris, 1928.

General Emst Köstnng. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965.

Hilger Gustav. Wir und der Kreml. Deutsch-sowijetische Beziehungen, 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. – Frankfurt am Main; Berlin, 1964.

Seidt Hans-Ulrich. Berlin-Kabul-Moskau. Oskar Ritter von Niedermayer und Deutschlands Geopolitik. – Universitas, 2002.

Weizsäcker E. Erinnerungen. – München, 1950. – S. 154.

СТАТЬИ В ПЕРИОДИЧЕСКИХ И СПЕЦИАЛЬНЫХ И1ДАНИЯХ

И впредь беспощадно уничтожать врагов народа. Резолюция митинга рабочих завода «Калибр» // Известия. – 1937. – № 137 (6299). – 12 июня.

Круглый стол: Советский Союз в 30-е годы // Вопросы истории. – 1988. – № 12.

Не дадим житья врагам Советского Союза // Известия. – 1937. – № 137 (6299). – 12 июня.

О событиях на германо-польской границе // Правда. – 1939. – 2 сентября.

Особый путь – наш выбор? // Петербургский курьер. – 2006. – 26 октября.

От Рут Фишер до Чемберлена // Правда. – 1927. – 5 января.

Правильная политика правительства решает успех армии // Источник. – 2002. – № 3.

Провал гранатной травли // Правда. – 1937. – 4 января.

Абрамов Н. Дело Тухачевского: новая версия // Новое время. – 1989. – № 13.

Автобиографические записки В. Н. Павлова (переводчика И. В. Сталина) // Новая и новейшая история. – 2000. – № 4.

Аделман Дж. Р. Россия и Германия в мировых войнах // История СССР. – 1991. – № З.

Ананъич Б. В., Панеях В. М. «Академическое дело» 1929–1931 гг. и средневековые политические процессы в России (сравнительная характеристика) // Россия в X–XVIII веках. Проблемы истории и источниковедения. – М.: РГГУ, 1995.

Андросов И. Ю. Накануне Второй мировой войны // Вопросы истории. – 1972. – № 10.

Ахтамзян А. А. Военное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1933 гг. // Новая и новейшая история. – 1990. – № 5.

Безыменский Л. А. Что же сказал Сталин 5 мая 1941 года? // Новое время. – 1991. – № 19.

Безыменский Л. А. Советско-германские договоры 1939 г.: новые документы и старые проблемы // Новая и новейшая история. – 1998. – № 3.

Бойцов В. Рейхсвер и Красная Армия // Красная Звезда. – 1990. – 25 ноября.

В защиту маршала Тухачевского: перевод из Уоркерсвангард № 321, 14 января 1983 г. с некоторыми исправлениями // Бюллетень Спартаковцев. – 1990. – Осень.

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989. – № 10.

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма // Исторические очерки, документы и материалы: В 2 т. – Т. 1. – М.: Наука, 1973. – С. 57.

Дело генерал-полковника Фрича // Вопросы истории. – 1988. – № 12.

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 42–73.

Драма начиналась в Кремле // Вечерний Минск. – 1998. – № 35 (8844). – 23 февраля.

Ермаченков С. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военно-исторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 61–65.

Ивашутин И. Наши резиденты сообщали… // Военные знания. – 1990. – № 9. – С. 4.

Исаев А. Вступительная статья // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Иссерсон Г. Записки современника о М. Н. Тухачевском // Военно-исторический журнал. – 1963. – № 4.

Иссерсон Г. Судьба полководца // Дружба народов. – 1988. – № 5. – С. 184.

Источники истории о Михаиле Тухачевском // Гутен Таг. – 1988. – № 10.

Кантор Ю. 3. Военно-политические отношения СССР и Германии в 1921–1936 гг. // Исторические записки. – № 9 (127). – М.: Наука, 2006. – С. 203–229.

Кантор Ю. 3. Деятельность М. Н. Тухачевского как командующего Ленинградским военным округом в 1928–1931 гг. // Вестник ИНЖЕКОНа (Сер. «Гуманитарные науки»). – Вып. 1 (10). – 2006. – С. 176–180.

Кантор Ю. 3. М. Н. Тухачевский и советско-германский военный альянс 1923–1933 гг. // Вопросы истории. – 2006. – № 5. – С. 7–24.

Кантор Ю. 3. Неизвестные документы о «Деле военных». Материалы ЦА ФСБ РФ о первых этапах «Дела военных» // История государства и права. – 2006. – № 1. – С. 31–34.

Кантор Ю. 3. Неизвестные документы о «Деле военных». Документы из ЦА ФСБ РФ и РГАСПИ // История государства и права. – 2006. – № 3. – С. 18–22.

Кантор Ю. 3. Неизвестные документы о «Деле военных». Почерковедческая экспертиза о подлинности показаний М. Н. Тухачевского // История государства и права. – 2006. – № 2. – С. 37–40.

Кантор Ю. 3. Неизвестные документы о «Деле военных». Собственноручные показания М. Н. Тухачевского // История государства и права. – 2006. – № 5. – С. 26–30.

Кантор Ю. 3. Подчеркивалось значение сотрудничества для Красной Армии и желание учиться у рейхсвера // Исторический архив. – 2006. – № 3. – С. 79–108.

Кантор Ю. 3. Соль на раны. Так начинала война // Известия. – 2005. – 6 мая.

Кантор Ю. 3. Михаил Тухачевский маршал Советского союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. – 2004. – № 32 (26589). – 21 февраля.

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10.

Кобляков И. К. Борьба Советского Союза против фашистской агрессии за коллективную безопасность накануне Второй мировой войны // История СССР. – 1962. – № 3. – С. 3–25.

Козлов С. Г. Арестованный Туполев направляется для работы… // Исторические чтения на Лубянке 2003. Власть и органы государственной безопасности. – М., 2004. – С. 110–124.

Кораблев Ю. И. Советская власть и военные специалисты // Гражданская война в России: события, мнения, оценки. Раритет. – М., 2002. – С. 306–319.

Коскина И. К. Комментарии к постановлению ЦИК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик» от 01.12.1934 // Военно-исторический журнал. – 1990. – № 5.

Кривошеев Г. Ф. Война брони и моторов // Военно-исторический журнал. – 1991. – № 4.-С. 36–41.

Ленин В. И. К истории вопроса о диктатуре // Полное собр. соч. – Т. 41.

Ленин В. И. Проект постановления В ЦИК по отчету делегации на Генуэзской конференции // Полн. собр. соч. – Т. 45.

Лови вора // Правда. – 1926. – 16 декабря.

Маршал Жуков. Воспоминания (По записям К. Симонова.) // Огонек. – 1986. – № 48.

Мюллер Р.-Д. «План Барбаросса» как война экономического грабежа // План «Барбаросса» 1941 г.: пер. с нем. – Франкфурт-на-Майне, 1991. – С. 129.

Нежинский Л. Н. Была ли военная угроза СССР в конце 20-х – начале 30-х годов? // История СССР. – 1990. – № 6. – С. 14–31.

Ниман Г.-В. Торговые сделки с Россией в эпоху Брюнинга // Ежеквартальник социальной и экономической истории. – 1985. – Вып. 72. – С. 153–174.

Опишня И. Тухачевский и Скоблин. Из истории одного предательства // Возрождение. – Париж, 1955. – Тетрадь № 39.

Орлов Б. М. В поисках союзников: командование Красной Армии и проблемы внешней политики СССР в 30-х годах // Вопросы истории. – 1990. – № 4 – С. 40–53.

Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. – 1991. – № 4–5. – С. 150.

Памятная записка Рехлинга от 17.08.1936 г. Мысли о подготовке к войне и ее ведении // Анатомия войны. – Восточный Берлин, 1969. – № 47, 52.

Поливанов А. Пока не потеряно знамя // Родина. – 1999. – № 1.

Посетители кабинета Сталина // Исторический архив. – 1998. – № 3–4. – С. 175.

Сиполс В. Я. За несколько месяцев до 23 августа 1939 г. // Международная жизнь. – 1989. – № 5. – С. 128–141.

Спирин Л. М. В. И. Ленин и создание командных кадров // Военно-исторический журнал. – 1965. – № 4.

Сталин И. Речь на Пленуме ЦК РКП(б) 19 января 1925 г. // Собр. соч. – Т. 7. – С. 13–14.

Сувениров О. Ф. Всеармейская трагедия // Военно-исторический журнал. – 1989. – № З.

Сьянова Е. Сильный зверь азиатской породы // Известия. – 2004. – 22 декабря.

Сьянова Е. Они хотели создать за Уралом 9 тысяч лагерей уничтожения // Известия. – 2003. – 21 июня.

Тухачевский М. Н. К вопросу о современной стратегии // Война и военное искусство в свете исторического материализма. – М., 1927. – С. 126–127.

Тухачевский М. Н. Красная Армия на 6-м году Революции // Красная присяга. – 1923. – № 18. – С. 22–23.

Тухачевский М. Н. Задачи обороны СССР. Речь 15 января 1936 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1936.

Тухачевский М. Н. Популяризация военных знаний // Военный вестник. – 1925. – № 1.

Утреннее заседание 11 июня // Волжская коммуна. – 1937. – № 133. – 12 июня.

Фалин В. Почему в 1939-м? / Новое время. – 1987. – № 38–41.

Фойхт Герд. К вопросу о роли фашистского «остфоршунга» перед Второй мировой войной // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Фолькман Ганс-Эрих. Советский Союз в экономическом расчете «Третьего рейха» в 1933–1941 гг. // План «Барбаросса». О месте германосоветских отношений с 1933 до осени 1941 г. в истории. – Мюнхен, 1993. – С. 89–107.

Фрунзе М. В. Задачи академиков в армии: Речь на торжественном заседании Военной академии РККА 1 августа 1924 г. // Фрунзе М. В. Избранные произведения. – М., 1957.

Хембергер X. Экономика и промышленность фашистской Германии накануне и в ходе Второй мировой войны // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005. – С. 13.

Хорев А. Маршал Тухачевский // Красная звезда. – 1988. – 4 июня.

Шарикова Э. Замечательный полководец // Волжская коммуна (Куйбышев). – 1963. – № 40. – 16 февраля.

Штрандман X. П. фон. Обостряющиеся парадоксы: Гитлер, Сталин и германо-советские экономические связи 1939–1941 гг. // Война и политика. 1939–1941 / Отв. ред. А. О. Чубарьян – М., 1999.

Штрандман X. П. фон. Промышленные приоритеты в германской внешней политике. Мифы и реальности в германо-российских отношениях в конце Веймарской республики // Социальные изменения и политическое развитие в Веймарской Германии. – Лондон, 1981. – С. 250.

Якобсен Ганс-Адольф. Как была проиграна Вторая мировая война // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005.

Якушевский А. С. Особенности подготовки вермахта к нападению на СССР // Военно-исторический журнал. – 1989. – № 5.

Волжская Коммуна. 11.06.1937 – 23.06.1937.

Известия. 10.05.1937 – 16.07.1937.

Красная Звезда. 28.01.36–18.02.36.

Правда. 10.05.1937 – 17.07.1937.

Carsten F. L. The Reichswehr and the Red Army 1920–1933// Survey. Ajournai of Soviet and East European Studies. – 1962. – October. – N 44–45.

Castellan G. Reichswehr et Armee Rouge 1920–1939 // Les Relations germano-sovietiques de 1933 a 1939. Ed. J. B. Durosell. – Paris, 1954.

Domarkus Max. «Hitler. Reden und Proklamationen. 1932–1945» I Band. Triumph. – 1962.

Gebbels J. Rede. «Völkischer Beobachter» 11.9.1936.

John W. Wheeler-Bennett. Twenty Years of Russo-German Relations, 1919–1939. – In: Foreign Affairs, October 1946. P. 23–43.

König Helmut. Das deutsch-sowjetische Vertragswerk von 1939 und seine Geheimen Zusatzprotokolle. Eine Dokumentation. – «Osteuropa», 5/1989, S. 413–454.

Memorandum byJ.E.Davies, 23.3.1938 //Joseph E. Davies. Mission to Moscow. N.Y., 1941.

Schetter A. Reichswehr und Rote Armee Stationen einer ungewöhnlichen Zusammenarbeit – Historisches Institut der Universität Potsdam, Potsdam, 2005. – 23 s.

Spalcke Karl. Gespreche in Moskau //Die Gegenwart, 13 (1958).

Stranga A. Russian and Polish Policies in the Baltic States from 1933 to 1935 // The Baltic States at Historical Crossroads: Political, Economic and Legal Problems in the Context of International Cooperation on the Doorstep of the 21st Century. – Riga, 1998.

Student Kurt. Reichswehr und Rote Armee // Internationale Luftwaffen revue, 1/2 (1968)-S. 147.

Treffer G. Der Hauptmann Charles de Gaules in Ingolschtatter Kriegsgefangenschaft // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt 91 Jahrgang 1982.

Treffer G. Zur Ingolstädter des Sowjetmarschalls M.N.Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt 89 Jahrgang 1980.

Wegner Michael. Der Sturz des rotten Napoleon. Neues Deutchland 11 /12. März 2006.

СТАТЬИ С ИНТЕРНЕТ-САЙТОВ

Демидов А. М. Красная Армия накануне и в период массовых репрессий по оценкам иностранных разведок // URL: http://www.fsb.ru

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm

Кен О. Н. Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг. // URL: http://lvin.ru/documents/ken/

Матвеев О. «За мной по пятам гонится НКВД…» // URL: http://www.FSB.ru/history /autors/matvee v7.html

Речь т. Тухачевского на XVII съезде ВКП (б). Заседание 4 февраля 1934 г., вечернее // URL: http://www.hrono.ru/da/01.html

Приложение

Взгляд из XXI в.: советско-германские военно-политические отношения межвоенного периода

§ 1. О чем недоговаривали историки

Проблема военно-политических отношений Советской России и Германии долгое время была «terra incognita» для отечественных исследователей. Сам факт сотрудничества двух государств в обход требований Версальского договора в 20-е гг. и затем, после прихода Гитлера к власти, носил гриф секретности вплоть до середины 90-х гг. XX столетия, а информация, попадавшая к отечественным исследователям из зарубежных источников, трактовалась советской официальной наукой как буржуазная пропаганда. Признание тесных партнерских контактов с Германией Веймарского периода априори дезавуировало советскую идеологему о миролюбии внешней политики большевистской России. Тем более нежелательным для советского исторического официоза было признание факта продолжения контактов с Германией после прихода Гитлера к власти. Даже на «закате» советской власти, когда были опубликованы документы пакта Молотова – Риббентропа, эта тема оставалась под спудом.

В условиях мифологизированности советской исторической науки профессиональное изучение скрытого сотрудничества СССР и Германии на ранних, предрапалльском и собственно рапалльском, этапах, было бесперспективным. Таким образом, затруднен был объективный анализ истоков и причин Второй мировой войны, поскольку по идеологическим причинам замалчивалась сама тема теснейшего многопрофильного и в значительной мере эффективного военно-политического, а соответственно, и военно-промышленного альянса Германии и СССР в 20-30-е гг.

В СССР в послевоенное время категорически отрицался сам факт сотрудничества с Германией не только рапалльского периода (о нем практически ничего не было известно), но и «пострапалльского», закончившегося подписанием пакта Молотова-Риббентропа. Многолетние контакты с «заклятым врагом» дискредитировали бы партийно-государственное руководство внутри страны и снизили бы поднявшийся после Второй мировой войны авторитет Советского Союза на Западе. Кроме того, в случае признания альянса на поверхности оказались бы факты, вскрывающие роль двустороннего военного сотрудничества в установлении тоталитарных диктатур в обеих странах и схожесть геополитических устремлений сталинской России и гитлеровской Германии.

Советский Союз автоматически стал бы «персоной нон грата» в мировом сообществе – как государство, не только нарушавшее международные правовые нормы, но и участвовавшее в милитаризации Германии. Также дезавуированными оказывались бы сюжеты, связанные с отрицанием агрессивных геополитических устремлений Советской России на первых этапах становления ее новой государственности.

Для официальной советской исторической науки невозможно было и признание преемственности контактов СССР с догитлеровской и гитлеровской Германией. (Как ни парадоксально, но дефиниция «дружба» впервые появилась в документальной характеристике взаимоотношений двух стран не в рапалльский период, а гораздо позже: в пакте 1939 г.) Признание тайного сотрудничества потребовало бы и раскрытия «двойных стандартов» внешней политики: способствуя укреплению военной мощи Германии, СССР одновременно активно через Коминтерн и КПГ (компартию Германии) – посредством пропаганды и финансовых вливаний – способствовал возникновению «революционных вспышек» внутри Германии.

Между тем путь двух государств, в которых формировались тоталитарные режимы, к пакту о «Дружбе и ненападении» 1939 г. начался почти за два десятилетия до его подписания. Он был обусловлен рядом внешне– и внутриполитических обстоятельств, предопределивших не только изначальную двойственность этих отношений, но и колебания интенсивности контактов и их эффективности.

Отношения в военной сфере на протяжении межвоенного периода перманентно становились внешнеполитической доминантой каждой из стран-участниц. И одновременно – внутриполитической. Для Германии было принципиально важным укрепить военный потенциал во имя восстановления мощного государства и расширить границы до довоенных пределов. Советской России также необходимо было создать армию, отвечавшую современным реалиям, не только для защиты границ молодого государства, но и для их расширения.

Милитаризация стала одной из важнейших идеологических составляющих в каждом из двух государств. Успехи в этом направлении, достигнутые в результате рапалльского периода сотрудничества двух стран, активно способствовали установлению в них тоталитарных режимов. Сам факт секретного сотрудничества (в обход версальских требований) автоматически изолировал Германию и СССР от мирового сообщества[691].

Возможность изучения этой многоаспектной проблемы появилась лишь в последнее десятилетие, поскольку доступными стали документы по этой теме, хранящиеся в отечественных архивах и в архивах объединенной Германии.

Интерес к советско-германскому сотрудничеству как к важнейшей вехе отечественной и зарубежной новейшей истории закономерно усилился в 90-е гг. XX в. Радикальные социально-политические трансформации – распад СССР и объединение Германии – вызвали на повестку дня аллюзии с событиями начала столетия.

Обоим государствам предстояло вновь искать геостратегические ориентиры и устанавливать внутриполитические приоритеты. Логично, что интерес к собственной истории, в частности к ранее табуированным ее темам, оказался сильным и в постсоветской России, и в ФРГ. Этот период – первая половина 90-х гг. – характеризуется обилием публицистики, появление которой имело большое значение: она возбудила интерес у относительно широких слоев общества, освобождавшегося от идеологических стереотипов. Одновременно с этим стали «полуоткрываться» и сугубо документальные материалы, преимущественно посредством публикации их в периодических изданиях и тематических сборниках.

В Германии объединение страны на рубеже XX–XXI столетий выявило разность взглядов ученых ее западной и восточной частей на межвоенное прошлое. В силу известных обстоятельств для исследователей в бывшей ГДР эта тема в значительной мере была закрытой. Причины тому – как невозможность до недавнего времени исследовать архивные материалы по этой теме, находящиеся в СССР, так и вынужденная сегрегация ученых социалистической и капиталистической частей Германии, затруднявшая доступ даже к опубликованным на Западе источникам. Кроме того, «холодная война» и в узкопрофессиональной исторической зарубежной среде мешала деполитизированно рассматривать названную проблему. Разделенная Германия оказалась заложницей этой ситуации.

Визиты представителей рейхсвера в Россию, поездки краскомов в Германию и, тем более, деятельность совместных предприятий, размещенных на территории СССР в 20-е гг., были тайными. Соответственно и в периодической печати двух стран того времени практически невозможно найти даже официальную информацию о ходе и этапах сотрудничества и о лицах, его курировавших.

Однако в России еще в «рапалльское десятилетие» Генштаб РККА выпустил ряд серьезных специальных исследований, основанных на результатах военного сотрудничества. В «Информационном сборнике» Разведупра в 1926–1931 гг. было помещено 300 статей и заметок о Германии. Материалы использовались в различных лекционных курсах Военной академии. Среди основных изданий – сборник «Германия. Скрытые вооруженные силы», вышедший в 1922 г. и явившийся первым аналитическим трудом, характеризующим ситуацию в послевоенной Веймарской Германии в контексте наметившегося сближения с Советской Россией. Выпущенный издательством разведотдела Штаба РККА в 1923 г. для служебного пользования сборник «Германия. Обзор вооруженных сил» представлял собой набор фактов и аналитических выкладок о политико-экономическом состоянии послевоенной Германии и ее вооруженных силах. Эта литература была изъята из библиотек после репрессий 1937–1938 гг. в отношении военных и стала доступна исследователям только в 90-е гг. XX в.

Изучение истории межвоенных советско-германских отношений требует отказа от сформировавшихся стереотипов. В западной историографии до 80-х гг. превалировало суждение, что сближение двух стран происходило без участия западного сообщества. Однако и условия, в которые были поставлены обе страны, и тенденции их взаимного «притяжения» вопреки Версальскому договору были отлично известны руководителям держав Антанты. Однако не замечать их было выгодно в лабильной системе геополитического манипулирования.

В западной исторической среде еще в большой степени господствует стереотип о прежней недоступности российских архивов. Помимо этого сложилось мнение, что западных первоисточников достаточно для комплексного изучения проблемы. Отсюда – разорванность научного информационного поля, скудость общей базы для анализа.

Отечественные и зарубежные исследователи, как правило, предпочитают останавливаться на частностях данной проблемы. Анализ их, безусловно, важен, однако не дает представления о «системе координат», в которой находится изучаемая тема. Ряд исследователей выделяет контакты рейхсвера и РККА из общего контекста взаимоотношений двух государств, тем самым сужая возможности рассмотрения данного вопроса.

Исключением из общего правила является монография В. В. Захарова «Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии в 1920–1941 гг.», вышедшая в 1992 г.[692]. Это первое отечественное исследование, рассматривающее эту сторону взаимоотношений «двух парий Европы». В работе описаны возникновение и деятельность основных совместных предприятий рейхсвера на территории СССР, рассмотрены итоги их функционирования и причины закрытия. Однако из-за заявленного узкопрофильного, сугубо военного подхода к проблеме за скобками этого исследования остались политическая и военно-промышленная сферы контактов. Хронологические рамки исследования – с 1920 по 1941 г., то есть с советско-польской войны, где Германия осталась наблюдающей стороной, и до начала Великой Отечественной. Исследование, имеющее широкую (по возможностям шестнадцатилетней давности) историографическую базу, опирается только на ограниченный круг отечественных первоисточников: учитывая годы издания книги, это вполне объяснимо. До конца 90-х гг. эта монография, вышедшая ограниченным тиражом, имела гриф «Для служебного пользования».

В большинстве же работ рамки исследования ограничены либо 1920–1933 гг., либо 1933–1939 гг. Этот разрыв мешает целостному восприятию проблемы и, что еще важнее, не дает возможности проследить причинно-следственную связь, преемственность отношений СССР и Германии до и после прихода Гитлера к власти. По этой причине неизученной остается проблема влияния военно-политических отношений двух стран на укрепление в них тоталитарных режимов.

В 2001 г. опубликована монография специалиста по международным отношениям, сотрудника историко-дипломатического управления МИД РФ С. А. Горлова – «Совершенно секретно. Альянс “Москва-Берлин” 1920–1933»[693], в которой впервые в отечественной исторической литературе детально раскрыта проблема становления взаимоотношений двух государств после заключения Версальского договора. В этой книге, основанной на российских и зарубежных архивных источниках, предлагается непредвзятый подход к данной теме. Однако ее доминантой является исследование комплекса внешнеполитических проблем и их детальный анализ. Как военно-промышленные, так и внутриполитические сюжеты остаются на периферии авторского внимания. Военное же сотрудничество в данной фундаментальной монографии освещено лишь обобщенно.

Фрагментарная информация о секретном сотрудничестве СССР и Германии в военной сфере содержится в немногочисленных публикациях – преимущественно по проблематике истории деятельности спецслужб. Так, в частности, в книге А. А. Здановича «Интриги разведки»[694] эта тема затрагивается в небольшой главе «Секретные лаборатории рейхсвера в России». Основной акцент сделан на узкоспецифических аспектах деятельности российских органов госбезопасности, осуществлявших «учет и контроль» контактов. Содержание сотрудничества упомянуто лишь номинально.

Важным представляется и изучение не только государственных тенденций, но и личностей непосредственных участников этих судьбоносных процессов. Однако исследований, посвященных судьбам этих людей, как с российской, так и с немецкой стороны практически нет. А существующие биографические описания не касаются этой сферы их деятельности. Исключение – фундаментальная монография немецкого исследователя Г. У. Зида «Берлин-Кабул-Москва. Оскар Риттер фон Нидермайер и немецкая геополитика»[695].

Теснейшая взаимосвязь советско-германского военного сотрудничества с мрачно знаменитым «Делом военных», нанесшим непоправимый удар по советской военной элите, до сих пор – также лакуна исторической науки. Огромное количество публикаций, посвященных «Делу военных», не отвечает на вопрос, как в нем возникла тема немецкого шпионажа, следствием каких внутри– и внешнеполитических катаклизмов явился этот исключительный даже на фоне других прецедентов сталинского «правосудия» репрессивный процесс.

До недавнего времени не были введены в научный оборот и сами материалы «Дела военных», за исключением фрагментов документов, опубликованных в конце 90-х гг. и касающихся реабилитации. Большой объем архивных материалов по «Делу военных» впервые опубликован мною – в монографии «Война и мир Михаила Тухачевского»[696].

В 2008 г. вышел в свет сборник документов и материалов «Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г.»[697] – долгожданное издание, пожалуй, ставящее точку в многолетней дискуссии о непоправимом ущербе, нанесенном отечественным вооруженным силам в период сталинских репрессий и главным образом вследствие «Дела военных». Книга, основанная на документах РГВА, ЦА ФСБ РФ, РГАСПИ, не только представляет стенограммы выступлений руководителей государства в главе со Сталиным на Военном Совете, фактически предрешившем судьбу элиты РККА, но и содержит статистические данные о катастрофических репрессиях в РККА, в военно-учебных заведениях и о кадровом положении в армии в предвоенное время.

Характерно, что в отечественной историографии до недавнего времени уделялось мало внимания советско-германским контактам после прихода Гитлера к власти. Это связано, как уже упоминалось, с доминировавшим в советское время тезисом о том, что после 1933 г. отношения между двумя государствами стали резко антагонистическими. Даже в последние десятилетия принято рассматривать их как первую «холодную войну», начиная анализ проблемы «с чистого листа» без учета контактов с 1921 по 1933 г.

Трансформация этих отношений после прихода Гитлера к власти отнюдь не являлась синонимом их разрыва. Этому ракурсу рассматриваемой проблемы посвящена статья О. Н. Кена «Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг.»[698].

В последнее время появился ряд публикаций, непосредственно посвященных советско-германским военным отношениям. Прежде всего, следует отметить работы, раскрывающие проблемы военного сотрудничества РККА и рейхсвера в «рапалльский» период[699].

Ряд публикаций, касающихся различных аспектов деятельности Советского государства в области военного строительства, позволяет более рельефно и многосторонне исследовать весь комплекс советско-германских военных отношений в межвоенные годы[700].

Уже в 90-е гг. тема советско-германского сотрудничества, перестав быть запретной, получила свое развитие в диссертационных исследованиях, включающих неопубликованные до тех пор российские и зарубежные документы[701].

Особое место в диссертационных исследованиях занимает докторская диссертация В. В. Захарова[702]. В ней подробно анализируются не только сугубо военные, но и политические аспекты взаимоотношений двух государств, а также промышленно-экономическая проблематика. Однако в силу достижения поставленной в диссертации цели автор оставляет на периферии исследование проблемы «восточного вектора» немецкой внешней политики указанного периода и, соответственно, влияние политики СССР по отношению к Германии на реализацию агрессивных намерений последней.

Монографические работы зарубежных авторов посвящены различным аспектам исследуемой темы. По политическим мотивам эта тема до конца 80-х гг. разрабатывалась преимущественно в Западной Германии: во-первых, это труды, посвященные истории советско-германских взаимоотношений, включая ее политические, военные и экономические аспекты[703]. Это аналитические и мемуарные монографии; во-вторых, следует отметить работы, освещающие новейшую историю Германии, ее вооруженных сил и военной промышленности[704]; в-третьих, это литература советологического плана, посвященная внешней политике СССР, советскому военному строительству[705].

Показательным, обобщающим трудом, посвященным проблеме советско-германского секретного военного сотрудничества, является монография видного немецкого ученого, доктора истории М. Цайдлера «Reichswehr und Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit»[706]. Однако его книга, основанная на детальном изучении важнейших немецких архивов, лишена российских первоисточников: по понятным причинам, они были ему недоступны. Цайдлер был первым западным исследователем, предпринявшим весьма успешную попытку системного анализа проблемы взаимоотношений рейхсвера и РККА.

В его монографии не только скрупулезно прослежена хронология взаимодействия, но и классифицированы принципы сотрудничества и его итоги для двух стран. Однако даже эта работа не может претендовать на статус труда, исчерпавшего тему. Как уточнил сам доктор Цайдлер в беседе со мной, скудость доступных ему архивных источников с российской стороны не позволила ему выявить во всей полноте «русский взгляд» на проблему.

Кроме того, Цайдлер не ставил задачи исследовать развитие отношений после 1933 г., остановившись на догитлеровском периоде сотрудничества, поскольку в сферу его научных интересов не входил анализ трансформации этих отношений. Таким образом, предложенная в его монографии реконструкция событий, при всей многогранности и беспристрастности, оставляет значительное количество «белых пятен».

В силу объективных причин одной из самых острых в общественной дискуссии конца 80-х – начала 90-х гг. стала тема сталинских репрессий. Она же остается болезненно актуальной и ныне. Затронувшие миллионы граждан нашей страны репрессии были «фигурой умолчания» в отечественной политической истории и в истории Советского государства и права. Освещение этой темы на документальном уровне оказалось принципиально необходимым: оно дает возможность непредвзято анализировать историю сталинизма. Это тем более важно, что «научные» попытки представить репрессии как «необходимую меру управления государством», перманентно возникающие в последние годы, являются опасным симптомом социально-политической амнезии.

Увы, число серьезных исследований и публикаций документов остается весьма ограниченным. Теме репрессий посвящен ряд документальных публикаций[707].

Вышедшие из спецхранов в последнее время сборники документов по внешней политике, изданные в 30-е гг., дают представление о «самооценке» руководства СССР в контексте мировой политики[708].

Истокам Второй мировой войны в течение последней четверти XX в. посвящали свои работы российско-германские коллективы. Первым было опубликовано собрание документов: Nazi-Soviet Relations, 1939–1941. Documents from the Archives of the German Foreign Office / Edited by R. J. Sontag, J. S. Beddie. – Washington: Department of State, 1948[709].

Сборник выходил при активном участии госдепартамента США и в условиях «холодной войны» был акцентирован на негативных сторонах внешней политики СССР. Своеобразным ответом на эту публикацию МИД СССР в том же 1948 г. выпустил двухтомник «Документы и материалы кануна Второй мировой войны», где содержались секретные документы, относящиеся к переговорам гитлеровского правительства с правительствами капиталистических стран и также содержащие «компромат» на их сервильную политическую линию.

Позднее в ФРГ появился сборник «Отношения между Германией и Советским Союзом 1939–1941. Документы внешнеполитического ведомства». Этот сборник содержал материалы, характеризующие лояльность руководства СССР по отношению к реализации агрессивных намерений рейха.

К 50-летию начала Великой Отечественной войны немецким фондом «Топография террора» издан сборник «Война Германии против Советского Союза 1941–1945. Документальная экспозиция» / Под ред. Рейнгарда Рюрупа. – 2-е изд. (русский вариант) – Берлин: Stiftung Topographie des Terrors, 1994.

Еще в советское время, к 60-летию советско-германского пакта, появился сборник документов «СССР – Германия 1939: Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г.»[710]. Сборник увидел свет в Литве, в институте Истории партии. Именно с работы литовской комиссии Верховного Совета СССР был начат процесс «рассекречивания» предвоенной истории. Затем появились публикации в специальных периодических изданиях[711].

Особый интерес представляют документы внешнеполитического ведомства Германии. После Второй мировой войны значительная часть материалов политического архива МИДа Германии оказалась у союзников. Сначала над ними работала интернациональная, англо-американо-германская, группа в Берлине, позднее наиболее важные документы были вывезены в Англию. Была создана совместная комиссия, состоявшая из историков США, Великобритании и ФРГ, занимавшаяся отбором вывезенных материалов для публикации. Основной историко-политической целью стало выявление важнейших аспектов причин Второй мировой войны и ретроспективы внешней политики гитлеровской Германии. Сначала были опубликованы блоки документов начиная с 1932 г. – в английском переводе.

В 60-е гг., после возвращения архива немецкого МИДа в Западную Германию, комиссия продолжила свою работу. Немецкие специалисты работали над публикацией документов и комментариями к ним. При этом обязательным было участие (контроль) коллег из стран-союзниц. Немецко-британская группа в составе этой комиссии с 1974 г. занималась так называемыми восточными отношениями.

Впоследствии работа над публикацией материалов, дающих представление о восточном векторе политики гитлеровской Германии в предвоенное время, была приостановлена. Ее продолжили немецкие ученые уже после объединения Германии[712]. В публикациях 1966–1992 гг. есть документы по переговорам немецкого МИДа с правительствами Англии, Франции по различным проблемам геополитики, по торговым вопросам и некоторым сюжетам внешнеполитических контактов Германии и СССР 20-30-х гг., но практически не встречается материалов, раскрывающих систематический, планомерный характер военно-политических отношений СССР и Германии.

Избирательный подход, очевидно, связан с тем, что в период, когда начиналась публикация документов, обнародование этой сферы дискредитировало бы не только страны-участницы, но и их окружение, демонстративно смотревшее «сквозь пальцы» на милитаризацию формирующихся тоталитарных режимов и нарушение Версальских соглашений. Это осложнило бы внешнеполитическое положение ФРГ как «наследницы» рейха. Когда же «холодная война», в связи с радикальными социально-политическими изменениями во второй половине 1980-х – начале 1990-х годов (объединение Германии, распад СССР), прекратилась, публикация документов по периоду 1920–1930-х гг. была уже закончена.

Почти одновременно с выходом первых выпусков названного сборника были опубликованы документы по истории немецких ВВС[713]. В этом сборнике, хотя и весьма фрагментарно, на основе незначительных документов, зафиксированы «следы» советско-германских контактов межвоенного периода.

Плодом совместных усилий немецких и российских архивистов стал до сих пор единственный в своем роде сборник «Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931», вышедший на двух языках и основанный на документах из Российского Государственного военного архива (РГВА) и Федерального архива Германии (ВА) в 1995 г.

В последние годы интерес историков к событиям, предшествовавшим Второй мировой войне, не только не ослаб, но и усилился: невозможность ретроспективного рассмотрения картины мира с изоляционистских позиций в XXI в. очевидна. В этом отношении показательны сборники «Вторая мировая война. Взгляд из Германии», «Как ковался Германский меч. Промышленный потенциал Третьего рейха»[714]. Они в значительной мере восполняют аналитический пробел освещения военных и политических аспектов взлета и падения Третьего рейха. В них собраны исследования по широкому кругу проблем – от производства вооружения до стратегических вопросов Второй мировой войны. Взгляд немецких историков также полезен и в контексте анализа роли Советского Союза как субъекта большой европейской политики.

Лишь в последние годы стали появляться многоаспектные исследования, посвященные проблематике «вырастания» тоталитарных режимов в России и Германии и их взаимодействия, а также проблематике «перерастания» незрелых демократий в тоталитарные государства. Первыми в нашей стране на основе широкой документальной и аналитической базы этой проблематике посвятили свои исследования ученые Института всеобщей истории РАН[715].

Однако отечественная историография пока не располагает специальными исследованиями, посвященными комплексному анализу советско-германских военно-политических отношений 1921–1939 гг., а имеющиеся зарубежные работы нуждаются в уточнении и дополнении. Историографический анализ позволяет сделать вывод, что данная проблема не нашла полного и объективного освещения как в отечественной, так и в зарубежной исторической науке.

Потому особенно важно изучение неопубликованных источников по данной проблематике, хранящихся в отечественных и зарубежных архивах: выявление неизвестных документальных материалов позволило устранить «белые пятна» истории взаимоотношений двух стран.

§ 2. Белые пятна красно-коричневого цвета

В книге «Заклятая дружба» представлены документы из российских и немецких федеральных, региональных, ведомственных и личных архивов. Как показала работа над изучением проблемы советско-германских военно-политических отношений, архивы представляют собой широкое поле для исследователей. Находящиеся там материалы проливают свет на ранее «затемненные» стороны новейшей истории.

Однако практически все документы, касающиеся советско-германских отношений 20–30-х гг., ныне в оригиналах или микрофильмах доступны как немецким, так и зарубежным, в том числе российским, исследователям. (После объединения Германии политический архив немецкого МИДа переехал из Бонна в Берлин.)

Интерес, в частности, представляют неопубликованные обширные фонды политического архива МИДа ФРГ, в которых хранится переписка немецкого посольства в Москве с германским внешнеполитическим ведомством, ранее неизвестная историкам. Автором детально проработаны в этом архиве (Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin – в дальнейшем PA-AA) фонды «Посольство в Москве» (Botschaft Moskau) и «Россия» (Russland) – в части, касающейся различных аспектов советско-германского военно-политического сотрудничества.

В них содержатся обсуждения, доклады и отчеты дипмиссии о поездках на совместные советско-германские военные объекты, а также задания посольству в Москве по военным и военно-промышленным вопросам, личные фонды фон Мальтцана, фон Дирксена, переписка Брокдорфа-Рантцау, его переговоры с представителями советской стороны (полпредом Чичериным и торгпредом Красиным), отчеты советника посольства Германии в Москве фон Твардовски по различным вопросам внутри– и внешнеполитической ситуации (в частности, о московских встречах французских военных руководителей с советским военным руководством в сентябре 1933 г.), доклады представителей рейхсвера (полковника Миттельбергера, полковника Бломберга, капитана Вильберга, полковника Гаммерштейна) – о деятельности объектов и инспекционных поездках в СССР (в частности, об осенних маневрах в Киеве в 1935 г., переговорах с замнаркома обороны М. Н. Тухачевским о деятельности совместных предприятий), обзоры печати, переписка по экономическим вопросам (в частности, о контрактах «Рейнметалла») и переговоры с крупнейшими немецкими промышленными кругами, работающими в России («Юнкере», «Крупп», «Штольценберг»).

Не публиковавшийся массив документов проливает свет на различные аспекты военно-политических отношений СССР и Германии – во внешнеполитическом контексте. Важнейшие из этих аспектов: динамика контактов, их фактическая насыщенность, экономическая и идеологическая направленность, внешнеполитическая дискуссия по вопросам перспективности взаимоотношений СССР и Германии в военной и военно-промышленной сфере.

Особую ценность изучение этих документов, предпринятое автором, приобретает при сопоставлении их с фондами Архива внешней политики РФ (АВП РФ), касающимися той же проблемы. Эти документы, также в большинстве своем не публиковавшиеся доныне, предлагают событийную и аналитическую информацию по перечисленной выше проблематике.

Исследование этих материалов дает представление о том, какое место занимали военно-политические отношения с Германией во внешней политике СССР, как менялись внешнеполитические приоритеты на различных его стадиях и насколько эти два процесса были обусловлены друг другом. Таким образом, сопоставление материалов внешнеполитических ведомств дает возможность целостно и подробно рассмотреть эту тему, реконструировав хронологию и значение событий. Кроме того, исследование дает возможность сделать выводы об участии крупного бизнеса Германии в реализации сотрудничества двух государств.

Работая в Федеральном военном архиве ФРГ (Bundesarchiv-Militärarchiv Freiburg), автор данной книги изучил большой массив документов в фондах «Объединенное командование вермахта», «Секретные материалы командования», «Личный архив Секта», «Личный архив Бломберга», «Личный архив Кестринга» и др.

В них содержатся приказы, инструкции, аналитические записки, директивы и другие материалы, связанные с организацией и функционированием объектов рейхсвера на территории СССР. Также в этих фондах находятся документы, характеризующие многократное пребывание советских военных руководителей и стажеров на учениях в Германии и в академии немецкого генштаба. Помимо документальных материалов, раскрывающих содержание повседневной скрупулезной работы немецкой стороны по реализации проектов сотрудничества, заслуживающими пристального внимания оказались и источники, касающиеся личных наблюдений участников тех событий.

Среди них – подробные аналитические записки – характеристики советского руководства, персонала совместных предприятий – авиационной школы в Липецке, танковой школы в Казани и газово-химической школы в Вольске. Изучены «Аналитические записки» рейхминистра пропаганды И. Геббельса, касающиеся СССР, специфики внутренней и внешней пропагандистской работы, имеющие отношение к военной и военно-промышленной сфере контактов.

Также в изученных материалах содержатся заслуживающие внимания сведения о «немецком взгляде» на советскую действительность: описания городов, быта советских граждан, оценки советской пропаганды и др. Все это в совокупности дает возможность рассмотреть советско-германские военно-политические взаимоотношения 1921–1933 гг. без отрыва от существовавшего политического дискурса.

Проработаны автором и фонды Российского Государственного военного архива (РГВА). При сопоставлении материалов российского и немецкого военных архивов для получения разносторонней информации выявлены не только некоторые различия в их оценках развития сотрудничества, но и разница в подходах к целям сотрудничества, специфика менталитетов. Документы позволили сделать вывод о том, насколько важной для военных ведомств была тема военно-политического сотрудничества и каковы были «острые углы» во взаимоотношениях рейхсвера (а позднее вермахта) и советского Наркомата обороны.

Как первоисточник, характеризующий отношение к СССР в 30-е гг. верхушки фашистской Германии и лично Гитлера, привлечены дневники Й. Геббельса (Joseph Göbbels Tagebuch), находящиеся в Федеральном архиве ФРГ (Bundesarchiv, Koblenz). В них также содержатся оценки международного положения рейха и его геополитических перспектив. Изучение дневников гитлеровского министра пропаганды важно в контексте анализа «двойных стандартов» в отношении СССР в преддверии пакта 1939 г.

В Главном государственном архиве Баварии (Bayer. Hauptstaatsarchiv – Kriegsarchiv, München) изучены документы, касающиеся попыток дискредитации Министерством пропаганды рейха в 1936 г. маршала М. Н. Тухачевского.

Документы из Российского Государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) раскрывают специфику внутриармейской и внутрипартийной дискуссии при формировании советской военной доктрины и непосредственную роль Сталина в ней. Материалы переписки Сталина, Ворошилова и Тухачевского дают представление об атмосфере и интригах в военно-политическом руководстве страны.

Особый интерес представляют материалы Центрального архива ФСБ РФ (ЦА ФСБ РФ), касающиеся советско-германских отношений 1921–1939 гг. Среди них впервые публикуются материалы, касающиеся деятельности основных фигур, готовивших и осуществлявших эти контакты начиная с самых ранних этапов, К. Шпальке и О. Нидермайера.

Одни из самых влиятельных немецких руководителей-практиков и кураторов советско-германских отношений, непосредственно связанные с разведывательным отделом германского Генштаба, Шпальке и Нидермайер были не только военными специалистами, но и аналитиками в сфере гитлеровского «остфоршунга», непосредственно разрабатывавшими его «научные» положения.

В изученных материалах содержится детальная информация о формировании, деятельности и иерархии структур рейхсвера, ответственных за реализацию двусторонних контактов в военной сфере. Они содержат уникальные данные о деятельности в 20–30-е гг. разведотдела немецкого Генштаба, о его контактах с внешнеполитическим ведомством Германии, а также о специфике разведдеятельности отдела Т-3 (Иностранные армии), в частности легальной разведки «на востоке» – в Советской России.

Кроме того, в них есть сведения, позволяющие проанализировать восприятие немецкой военно-политической элитой в 20–30-е гг. ситуации в СССР. Это в соответствии с задачами исследования было сделано автором. В данных документах находится информация о взаимоотношениях отдела Т-3 Генштаба и Абвера (разведки и контрразведки) в гитлеровской Германии по «восточным вопросам».

В книге публикуются материалы архивного следственного дела на Тухачевского М. H., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путна В. К., хранящегося в ЦА ФСБ РФ.

Документы – протоколы допросов, очных ставок, собственноручные показания, заявления арестованных, стенограммы судебного заседания и т. д. – позволяют проанализировать «завязку» и ход процесса, методологию фальсификации показаний.

Благодаря изучению массива документов «Дела Тухачевского» удалось выявить наличие стержня обвинения – контактов с рейхсвером, априорно приравненных к шпионажу. (Фрагментарно эти материалы использованы автором в монографии «Война и мир Михаила Тухачевского».) Именно этот стержень обвинения, делавший преступником любого участника сотрудничества – а в нем участвовала (как кураторы и стажеры) вся элита РККА, специалисты в области военной промышленности и техники – позволил, как показывают документы, карательной машине тоталитарного «правосудия» развернуть гигантскую даже по масштабам сталинского репрессивного опыта кампанию против военной и военно-технической элиты.

Примечания

1

Так назывались вооруженные силы Германии после Первой мировой войны и до прихода Гитлера к власти.

2

Student Kurt. Reichswehr und Rote Armee. // Internationale Luftwaffen revue. – 1/2 (1968). – S. 147.

3

Военные условия Версальского договора // Разоружение 1933–1936. Выпуск X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 250.

4

Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg (ВА-МА) Bestand RH 2/V. 29, – S. 1.

5

Из доклада заместителя начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров 1925 г. // Рейхсвер и Красная Армия. Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 82–83.

6

Politisches Archiv des Auswärtigen Amts, Berlin (PA-AA) Botschaft Moskau 355. Bd II. – S. 74–75.

7

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 25.

8

НКВТ – Народный комиссариат внешней торговли.

9

Carsten F. L. The Reichswehr and the Red Army, 1920–1933 // Survey. Ajournai of Soviet and East European.

10

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 26–27.

11

Там же.

12

Сталин И. В. Партия до и после взятия власти // Соч. – Т. 5. – С. 111.

13

Сталин И. В. Политический отчет Центрального Комитета 18 декабря XIV съезд ВКП(б) 18–31 декабря 1925 г. // Соч. – Т. 7. – С. 297.

14

РА-АА Botschaft Moskau 355. К 281/К 095 851-53 Bd II. S. 112.

15

Frurth W. Die Geschichte des deutschen Generalstabes, 1918–1945. – Göttingen, Berlin, 1957. – S. 89.

16

Нидермайер Оскар фон – 1885 г. р., уроженец г. Фрайсинс, немец, член НСДАП, доктор географических наук. Служил адъютантом военного министра Гесслера и сотрудником штаба генерала Секта. С 1924 по 1931 г. – неофициальный представитель Генштаба Германии в Советском Союзе. С 1931 по 1941 г. – сотрудник учебного отдела Генштаба, преподаватель военного дела Берлинского университета. С 1936 по 1941 г. руководил Научно-исследовательским институтом по военной политике и истории и с 1938 по 1941 г. – также и институтом по изучению родины и славяноведению. В мае 1944 г. назначен командующим добровольческими соединениями при штабе вооруженных сил Западного фронта немцев (штаб дислоцировался в Париже), генерал-майор. В сентябре 1944 г. был арестован и обвинен в высказываниях против Гитлера. Содержался в Торгау до апреля 1945 г. При эвакуации тюрьмы в Баварию бежал и перешел на сторону американцев. В 1945 г. передан американцами органам МГБ. Осужден Особым совещанием при МГБ СССР на 25 лет лишения свободы. Умер в заключении. Реабилитирован посмертно.

17

«Правда» издавалась в 1908–1912 гг. в Вене.

18

Erickson J. The Soviet High Command. – P. 150–151.

19

Коминтерн и идея мировой революции. Документы. – М., 1998. – С. 313.

20

Там же.

21

РА-АА Botschaft Moskau 355. Bd II. Записка Брокдорфа-Рантцау в МИД Германии. – S. 88–89.

22

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 56.

23

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва – Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 63.

24

Student Kurt. Reichswehr und Rote Armee. // Internationale Luftwaffen revue. – 1/2 (1968). – S. 161.

25

Ленин В. И. Проект постановления ВЦИК по отчету делегации на Генуэзской конференции // Полн. собр. соч. – Т. 45. – С. 193.

26

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. – Т. 45. – С. 536.

27

Трухнов Г. М. Поучительные уроки истории. Три советско-германских договора (1922–1926). – Минск: БГУ, 1979. – С. 13.

28

РА-АА Botschaft Moskau 355. Bd II. K. 482324.

29

Ibid. K. 482320.

30

PA-AA Botschaft Moskau 355. Bd II. – S. 396.

31

Akten Zurdeutschen Auswärtigen Politik 1918–1945. Aus dem Archiv des Auswärtigen Amts. Baden-Baden. Keppler-Verlag. S. 372.

32

Ibid.

33

Seidt Hans-Ulrich. Berlin-Kabul-Moskau. Oskar Ritter von Niedermayer und Deutschlands Geopolitik. – Universitas, 2002. – S. 184.

34

Архив внешней политики РФ (в дальнейшем – АВП РФ) Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 2. Письмо Б. Стомонякова Д. Богомолову от 15.06.1929. Л. 86.

35

АВП РФ Ф. 09. Оп. 4. П. 38. Д. 31. Доклад Д. Богомолова Б. Стомонякову «Иностранная политика Польши» от 27.03.1929. Л. 106; АВП РФ Ф. 0122. Оп. 13. П. 144. Д. 1. Оценка доклада Д. Богомолова (утверждена 28.04.1929). Л. 297.

36

Student Kurt. Reichswehr und Rote Armee. // Internationale Luftwaffen revue. – 1/2 (1968). – S. 161.

37

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 30–31.

38

См.: Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. – Париж: Третья волна, 1980. – С. 67; Кривицкий В. Г. Я был агентом Сталина: записки советского разведчика / Пер. с англ. – М.: «Терра-Тегга», 1991. – С. 106–107.

39

Сталин И. В. Речь 5 августа. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г. // Соч. – Т. 10. – С. 63.

40

Ермаченков С. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военноисторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 61.

41

РА-АА Botschaft Moskau 355. Bd II. K. 482585. – S. 621.

42

PA-AA Botschaft Moskau 355. Bd II. – S. 622.

43

В ноябре-декабре 1923 г. на целом ряде заседаний Политбюро ЦК РКП(б) рассматривались «уроки германских событий» с выступлениями ведущих деятелей компартии Германии: В. Пика, К. Цеткин и др.

44

Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г.: Стенографический отчет. – Вып. 1. – С. 26.

45

XIII съезд РКП(б). Стенографический отчет. – М.: Госполитиздат, 1963. – С. 145.

46

Сталин И. В. Речь на Пленуме ЦК РКП(б). 19 января 1925 г. // Собр. соч.-Т. 7.-С. 13–14.

47

Берлинский договор / ДВП СССР. – T. VIII. – С. 250–252.

48

Советско-германское военное сотрудничество в 1920–1933 гг. (Впервые публикуемые документы) / Публикацию подготовил атташе Историко-дипломатического управления МИД СССР Горлов С. А. // Международная жизнь – 1990 – № 6 – С 109.

49

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 182–183.

50

Кен О. Н. Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг. // URL: http://lvin.ru/documents/ken/

51

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 2. – М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1964. – С. 246.

52

Ленин В. И. К истории вопроса о диктатуре // Полн. собр. соч. – Т. 41. – С. 375.

53

Фрунзе М. В. Задачи академиков в армии: Речь на торжественном заседании Военной академии РККА 1 августа 1924 г. // Фрунзе М. В. Избранные произведения. – Т. 2. – М., 1957. – С. 127.

54

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Statinen einer ungewünlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 257.

55

Тухачевский М. Н. Красная Армия на 6-м году Революции // Красная присяга. – 1923. – № 18. – С. 22–23.

56

Тухачевский М. Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: Доклад на заседании военной секции при Комакадемии 16.12.1929 г. // Записки Коммунистической академии. – Т. 1. – М., 1930. – С. 24–25.

57

7-й Всебелорусский съезд Советов, май 1925 г.: стенографический отчет. – Минск, 1925.-С. 24–25.

58

7-й Всебелорусский съезд Советов, май 1925 г.: стенографический отчет. – Минск, 1925. – С. 211, 230–231.

59

Там же. – С. 231.

60

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 1. – М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1964. – С. 246, 252.

61

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 2. – М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1964. – С. 16.

62

См. Самюэльсон. Л. Красный колосс: Становление советского военно-промышленного комплекса. 1921–1941 гг. – М., 2001. – С. 33–36.

63

Кен О. Н. Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг.// URL: http://lvin.ru/documents/ken/

64

Blombergs P. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928). – S. 47.

65

Отчет о поездке в Германию командира и военного комиссара 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского. // Рейхсвер и Красная Армия. Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 100–101.

66

Там же. – С. 102.

67

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва – Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 148–149.

68

Тухачевский М. Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: доклад на заседании военной секции при Комакадемии 16.12.1929 г. // Записки Коммунистической академии. – Т. 1. – М., 1930. – С. 8.

69

Российский государственный военный архив (в дальнейшем – РГВА) Ф. 9. Оп. 29. Д. 187. Краткий доклад И. Дубового и С. Урицкого К. Ворошилову «Об обучении в немецкой военной академии и участии в занятиях рейхсвера в 1933 г.» от 23.11.1933. Л. 3, 20. Этот доклад был представлен спустя пять месяцев после возвращения советской группы из Германии, что подсказывает, что он был написан по особому указанию наркома.

70

Российский государственный военный архив (в дальнейшем – РГВА) Ф. 9. Оп. 29. Д. 187. Краткий доклад И. Дубового и С. Урицкого К. Ворошилову «Об обучении в немецкой военной академии и участии в занятиях рейхсвера в 1933 г.» от 23.11.1933. Л. 3, 20. Этот доклад был представлен спустя пять месяцев после возвращения советской группы из Германии, что подсказывает, что он был написан по особому указанию наркома.

71

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Повестки дня заседаний. – Кн. 2. – С. 250.

72

Директивы командования фронтов Красной Армии. – Т. 4. – М., 1969. – С. 530.

73

Подробнее см.: Тухачевский, Варфоломеев, Шиловский. Армейская операция. Работа командования и полевого управления. – M.-Л., 1926.

74

Зарождение и развитие советской военной историографии 1917–1941. – М., 1985. – С. 11–12.

75

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 57.

76

Там же. – С. 50.

77

Телятников И. А. Вникая во все // Маршал Тухачевский: Воспоминания друзей и соратников. – М.: Военное издательство Министерства обороны, 1965. – С. 169.

78

Там же. – С. 170.

79

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 356–357.

80

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 359.

81

Там же. – С. 360.

82

Временный полевой устав РККА. – Ч. 2. – М., 1926. – С. 6.

83

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10. – С. 52.

84

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 364–365.

85

Свечин А. Стратегия. – М., 1926. – С. 41–43, 173–182.

86

Тухачевский М. Н. К вопросу о современной стратегии // Война и военное искусство в свете исторического материализма. – М., 1927. – С. 126–127.

87

Симонов Н. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управления. – М., 1996. – С. 65.

88

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 385–386.

89

Тухачевский М. Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: Доклад на заседании военной секции при Комакадемии 16.12.1929 г. // Записки Коммунистической академии. – Т. 1. – М., 1930.-С. 21.

90

Там же. – С. 8.

91

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 58.

92

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 54.

93

В начале 1933 г. в Ленинградском военном округе была сформирована первая воздушно-десантная бригада особого назначения, в 1936 г. – еще две в Киевском и Белорусском военных округах, в 1938 г. имелось уже бригад, а в марте – апреле 1940 г. началось развертывание 5 воздушно-десантных корпусов, которые к началу Великой Отечественной войны не удалось, однако, обеспечить боевой техникой в достаточном количестве.

94

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 54–55.

95

Минаков С. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 414–415.

96

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 54.

97

РГАСПИ Ф. 558. On. 11. Д. 447. Записка Ворошилова К. Е. – Сталину И. В. – Л. 9.

98

РГАСПИ Ф. 558. On. 11. Д. 447. Записка Ворошилова К. Е. – Сталину И. В. – Л. 8.

99

Там же. Л. 7.

100

РГАСПИ Ф. 558. On. 11. Д. 446. Докладная записка Тухачевского М. Н. – Ворошилову К. В. от 11.01.1930. Л. 61.

101

РГАСПИ Ф. 558. On. 11. Д. 446. Докладная записка Тухачевского М. Н. – Сталину И. В. от 30.12.1930. Л. 66–71.

102

РГАСПИ Ф. 558. Оп. 11. Д. 446. Л. 66–69.

103

Там же. Л. 70.

104

РГАСПИ Ф. 558. Оп. И. Д. 446. Л. 71.

105

РГАСПИ Ф. 558. Оп. И. Д. 447. Письмо Сталина И. В. – Тухачевскому М. Н. Л. 2.

106

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. Конец 1920-х – середина 1930-х. – СПб., 2002. – С. 109.

107

Хохлов Е. В. Военная экономика СССР накануне и в годы Второй мировой войны. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2005. – С. 54–56.

108

Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам: Сб. документов. – Т. 1. – М.: Госполитиздат, 1957. – С. 852–853.

109

Сейсмологический институт занимался исследованием применения сейсмологического метода для определения параметров движения снаряда.

110

Пулковская обсерватория занималась вопросами определения параметров целей на дальних расстояниях в условиях облачности и тумана.

111

Центральный Архив ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 24–25.

112

Из доклада заместителя начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров 1925 г. // Рейхсвер и Красная Армия. Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 89.

113

Отчет о поездке в Германию командира и военного комиссара 5-го стрелкового корпуса А. И. Тодорского // Рейхсвер и Красная Армия. Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 105.

114

Там же.-С. 106–107.

115

Schieder Theodor. Die Probleme des Rapallo-Vertrages. Eine Studie über die deutsch-russischen Beziehungen. 1922–1926. – Köln und Opladen, 1956. – S. 27; Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. – Frankfurt am Main; Bonn, 1956.-S. 191.

116

Подписанию договоров предшествовали переговоры, начатые Нидермайером с представителями «Юнкерса» в июле 1921 г. после его поездки в Россию. В сентябре 1921 г. Красин и Хассе провели уже официальные переговоры, и в ноябре 1921 г. генерал Л. Вурцбахер и Хассе достигли с владельцем фирмы профессором X. Юнкерсом устной договоренности о строительстве в России завода по производству самолетов и авиамоторов на средства, которые предоставило военное министерство Германии. В декабре 1921 г. смешанная военно-техническая комиссия, в которую входили два представителя «Юнкерса» и офицеры рейхсвера (Хассе, Чунке и другие) вела в Москве переговоры об этом с Троцким и Лебедевым. В начале г. Вирт предоставил рейхсверу финансовые средства, и 15 марта 1922 г. «Юнкере» и «Зондергруппа Р» подписали между собой договор о строительстве в России авиационного завода. «Зондергруппа Р» дала «Юнкерсу» гарантию того, что весь политический риск она берет на себя, и обязалась предоставить капитал в 150 млн марок. 29 июля 1922 г. Хассе и Розенгольц подписали предварительный договор. «Юнкерсу» удалось добиться увязки строительства авиационного завода с гражданскими коммерческими проектами, и в итоге 26 ноября 1922 г. были подписаны не один, а три концессионных договора (АВП РФ Ф. 0165. Оп. 2. П. 111. Д. 61. Л. 5–98).

117

Директором завода в Филях под фамилией Штекель стал бывший германский военный атташе в России подполковник В. Шуберт, какое-то время работавший в «Зондергруппе Р».

118

Groehler Olaf. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militerbeziehungen 1920–1941. – Berlin, 1992. – S. 39.

119

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва – Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 97–98.

120

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва – Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 99.

121

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва – Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 103.

122

Schmitt Günter. Hugo Junkers und seine Flugzeuge. – Stuttgart, 1986. – S. 135.

123

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 110.

124

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 105.

125

В начале 20-х гг. Иващенково было переименовано в Троцк, а Троцк в 1929 г. – в Чапаевск.

126

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 105–106.

127

АВП РФ Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146. Л. 41–43.

128

Советско-германское военное сотрудничество в 1920–1933 годах (Впервые публикуемые документы) / Публикацию подготовил атташе Историко-дипломатического управления МИД СССР С. А. Горлов // Международная жизнь. – 1990. – № 6. – С. 115.

129

Зданович А. А. Спецслужбы. Интриги разведки. – М.: Олма-Пресс, 2005. – С. 283–284.

130

АВП РФ Ф. 0165. Оп. 7. П. 138. Д. 221. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского заместителю народного комиссара иностранных дел СССР М. М. Литвинову от 18.01.1927 г. Л. 30–32.

131

АВП РФ Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146 «Военные вопросы», Письмо И. С. Уншлихта H. Н. Крестинскому от 01.02.1927 г. Л. 176.

132

АВП РФ Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146. «Военные вопросы», Немецкие предложения Я. К. Берзину от 08.03.1927 г. Л. 178.

133

27 октября 1926 г. он посетил Крестинского с «вступительным визитом». Генерал заверил советского полпреда, что «никаких изменений в ориентации рейхсвера не произойдет» (АВП РФ Ф. 04. Оп. 13. П. 90. Д. 50186. Л. 18).

134

Известия. – 1926. – 17 декабря.

135

Лови вора // Правда. – 1926. – 16 декабря.

136

Провал гранатной травли // Правда. – 1927. – 4 января.

137

От Рут Фишер до Чемберлена // Правда. – 1927. – 5 января.

138

АВП РФ Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146. «Военные вопросы». Письмо Н. Крестинского М. М. Литвинову от 21.12.1926 г. Л. 208.

139

Там же. Л. 207.

140

ГУВП – «Главное управление военной промышленности», позднее «Государственное управление военной промышленности».

141

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 37–39.

142

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 16 мая 1945 года. Л. 1Зоб.

143

Там же. Л. 14.

144

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от мая 1945 года. Л. 1Зоб.

145

Там же.

146

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 25-25об.

147

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 26–26 об.

148

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от мая 1945 года. Л. 15.

149

Там же. Л. 15.

150

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 16 мая 1945 года. Л. 14об.

151

Blompergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland». (August/September, 1928). – S. 5–6.

152

Erickson J. The Soviet High Command. – P. 155.

153

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – 9-е изд., доп. и испр. – М.: Политиздат, 1983. – Т. 2. – С. 376.

154

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 39–41.

155

См.: Шумихин В. С. Советская военная авиация. 1917–1941. – М.: Наука, 1986. – С. 120.

156

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 127.

157

Seaton A., Seaton J. The Soviet Army: 1918 to the present. – London, 1986. – P. 83.

158

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 216–217.

159

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 27.

160

Dokumente und Dokumentarphotos zur Geschichte der deutschen Luftwaffe. Aus den Geheimakten des Reichswehrministeriums 1919–1935 und des Reichsluftfahrtministeriums 1933–1939 / Völker K.-H. – Stuttgart, 1968. – S. 68–69.

161

Seaton J. The Soviet Army: 1918 to the present. – London, 1986. – P. 83.

162

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921-июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 43–44.

163

Отчет капитана Штудента о командировке в Советский Союз // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 25.

164

Отчет капитана Штудента о командировке в Советский Союз // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 27.

165

Там же. С. 25.

166

Blompergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland». (August/September, 1928). – S. 5–6.

167

BA-MA № 52/2 Blomberg: Lebenerinnerungen – handschriftlich Bd III – S. 135.

168

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 г. – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 43.

169

ВА-МА Geheime Kommandesache RH2/2214. – S. 95–98.

170

Доклад начальника 4 управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия:

171

Протокол совещания в Наркомате обороны по вопросу о предприятиях Рейхсвера от 3 марта 1931 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 124–125.

172

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 46.

173

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 27-27об.

174

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 46.

175

ВА-МА Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka. – S. 16.

176

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. М: ГА ВС. 1992 – С. 47.

177

Blompergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland». (August/September, 1928). – S. 4–5.

178

Химуправление (Военно-химическое управление, Химическое управление РККА) – центральный орган Народного комиссариата по военным делам, ведавший вопросами производства и введения на вооружение химического оружия и организации военно-химической защиты. В 1920-х гг. существовало при Управлении снабжения РККА (в последствии – при Главном управлении вооружения и технического снабжения РККА). Сотрудниками Управления активно изучался опыт постановки военно-химического дела в иностранных армиях. В 1926–1933 гг. начальствующий состав Управления неоднократно бывал на стажировке в Германии.

179

Доклад начальника 4 управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 116.

180

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 47.

181

В соответствии с требованиями Версальского договора, Германии запрещалось иметь военных атташе при дипмиссиях. После победы НСДАП на выборах в Германии это требование, как и другие, было нарушено.

182

ВА-МА Geheime Kommandesache Bestand № 247 Bd. 186. – S. 63.

183

Ibid.

184

ВА-МА Geheime Kommandesache Bestand № 247 Bd. 186. – S. 8–9.

185

Ibid.-S. 7.

186

BA-MA Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka. – S. 37.

187

ВА-МА Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka. – S. 37.

188

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 27.

189

Seaton J. The Soviet Army: 1918 to the present. – London, 1986. – P. 84–85.

190

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 50–51.

191

Blompergs P. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland». (August/September, 1928). – S. 4.

192

Blompergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland». (August/September, 1928). – S. 9-10.

193

Доклад начальника 4 управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 116.

194

Nuß K. Militär und Wiederaufrüstung in der Weimarer Republik. Zur politischen Rolle und Entwicklung der Reichswehr. – Berlin, 1977. – S. 340.

195

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921-июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 51.

196

Протокол совещания в Наркомате Обороны по вопросу о предприятиях Рейхсвера от 3 марта 1931 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 126.

197

Там же. С. 126.

198

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 51.

199

Nehring W. Die Geschichte der deutschen Panzerwaffe 1916 bis 1945. – Berlin; Frankfurt am Main, 1969. – S. 12.

200

Ермаченков C. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военно-исторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 61–62.

201

Ермаченков С. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военно-исторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 62.

202

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 237.

203

Carsten F. L. Reichswehr und Politik. 1918–1933. Köln-Berlin, 1965. – S. 260.

204

Zeidler M. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 238.

205

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 239.

206

Ермаченков C. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военноисторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 63.

207

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 242.

208

Ермаченков С. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военноисторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 63.

209

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 241.

210

Ермаченков C. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военноисторический журнал. – 1996. – № 5. – С. 64.

211

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 245.

212

Rahn W. Reichsmarine und Zandesverteidigung 1919–1928. – München, 1976. – S. 179.

213

Доклад начальника 4 управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 119.

214

В 1926 г. параллельно с историей с «Юнкерсом» в германской прессе появились сенсационные сообщения о советских поставках морем в Германию снарядов и гранат.

215

АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 7. П. 140. Д. 234. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину от 28 декабря 1928 г. Л. 77–78.

216

Личный архив М. Цайдлера.

217

УММ – Управление по механизации и моторизации РККА.

218

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921-июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 53.

219

Из доклада заместителя начальника Штаба РККА М. Н. Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения рейхсвера во время осенних маневров 1925 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931. – 1995. – С. 82.

220

Там же. – С. 89–90.

221

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 147.

222

Bücheier H. Carl-Heinrich v. Stülpnagel. Soldat – Philosoph – Verschwörer. – Berlin; Frankfurt am Main, 1989. – S. 104.

223

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 56.

224

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 232–233.

225

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 9. П. 45. Д. 32. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского председателю РВС СССР К. Е. Ворошилову от 21 июля 1929 года. Л. 102.

226

Blombergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928). – S. 2–3.

227

Карл Шпальке – в 1939 г. начальник пограничной комиссии по установлению демаркационной линии между СССР и Германией на территории Польши, на момент ареста в 1944 г. – военный атташе Германии в Румынии. После войны был осужден органами МГБ.

228

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 16 сентября 1946 года. Т. 1. Л. 17–18.

229

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 56.

230

АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 7. П. 140. Д. 234. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину от 28 декабря 1928 г. Л. 73.

231

Там же. Л. 75.

232

Доклад начальника 4 управления Штаба РККА Я. К. Берзина народному комиссару по военным и морским делам К. Е. Ворошилову о сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931. – 1995. – С. 119.

233

АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 7. П. 140. Д. 234. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину от 28 декабря 1928 г. Л. 77.

234

АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 7. П. 140. Д. 234. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. В. Сталину от 28 декабря 1928 г. Л. 78.

235

Blombergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928). – S. 11–12.

236

Ibid.

237

Blombergs Р. Privates Archiv. «Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland» (August/September, 1928). – S. 11–12.

238

В 1929–1931 г. – военный атташе СССР в Германии.

239

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 9. П. 45. Д. 32. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского председателю РВС СССР К. Е. Ворошилову от 21 июля 1929 года. Л. 107.

240

В 1925–1930 годах – командующий войсками Украинского военного округа.

241

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 9. П. 45. Д. 32. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского председателю РВС СССР К. Е. Ворошилову от 21 июля 1929 года. Л. 108–110.

242

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 9. П. 45. Д. 32. Письмо полномочного представителя СССР в Германии H. Н. Крестинского председателю РВС СССР К. Е. Ворошилову от 21 июля 1929 года. Л. 115.

243

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 59.

244

Уборевич И. П. в 1930–1931 гг. был заместителем председателя РВС СССР и начальником вооружений.

245

Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts – und Rüstungepolitik zwischen den Weltkriegen. – Boppard am knein, 1984. – S. 218.

246

Blomberg’s P. Privates Archiv. Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland (August/September, 1928). – S. 16.

247

Blomberg’s P. Privates Archiv. Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland (August/September, 1928). – S. 19.

248

Blomberg’s P. Privates Archiv. Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland (August/September, 1928) – S. 21.

249

РГВА Ф. 4. Оп. 14. Д. № 393(1) Стенограмма заседания РВС РСФСР от Л. 118.

250

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: Олма-Пресс, 2001. – С. 246–247.

251

Hilger Gustav. Wir und der Kreml. Deutsch-sowijetische Beziehungen, 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. – Frankfurt am Main, Berlin, 1964. – S. 200.

252

РГВА Ф. 4. Оп. 14. Д. № 393(1). Стенограмма заседания РВС РСФСР от Л. 6.

253

Там же. Л. 8.

254

РГВА Ф. 4. Оп. 14. Д. № 393(1). Стенограмма заседания РВС РСФСР от Л. 8-10.

255

Там же. Л. 18.

256

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 58.

257

Там же. – С. 59.

258

АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 5. П. 123. Д. 146. Докладная записка, январь 1927 года. Л. 168.

259

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 17 мая 1945 года. Л. 15об.

260

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 27об. – 28.

261

Там же. Л. 29об.

262

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 28–29.

263

Там же. Л. 30.

264

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 16 сентября 1946 года. Т. 1. Л. 15.

265

Там же. Л. 16.

266

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 22 августа 1947 года. Т. 1. Л. 46.

267

Там же. Л. 47.

268

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 16 сентября 1946 года. Т. 1. Л. 21.

269

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 27 августа 1947 года. Т. 1. Л. 59.

270

Там же.

271

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 28 августа 1951 года. Т. 1. Л. 191.

272

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 28 августа 1951 года. Т. 1. Л. 191.

273

Там же. Л. 193.

274

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К.А. от 16 сентября 1946 года. Т. 1. Л. 17.

275

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке. К. А. от 16 сентября 1946 года. Т. 1. Л. 18.

276

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 29 августа 1951 года. Т. 1. Л. 208–210.

277

Groehler Olaf. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militerbeziehungen 1920–1941. – Berlin, 1992. – S. 53.

278

Ахтамзян A. A. Военное сотрудничество СССР и Германии 1920–1933 // Новая и новейшая история. – 1990. – № 5. – С. 16.

279

Blomberg’s P. Privates Archiv. Reise des Chefs des Truppenamts nach Russland. (August/September, 1928). – S. 46.

280

Речь идет о маневрах Украинского военного округа, проводившихся в 1926 г. Цель маневров – отработка взаимодействия военно-морского флота и сухопутных родов войск при проведении боевой операции.

281

Письмо народного комиссара по военным и морским делам К. Е. Ворошилова командующему войсками Северо-Кавказского округа И. П. Уборевичу с постановкой задач по изучению Рейхсвера // Рейхсвер и Красная Армия. Документы из военных архивов Германии и России 1925–1931, 1995. – С. 95.

282

Там же.

283

Доклад подполковника Вильберга и ротмистра Ешонека о командировке в Москву и Липецк в сентябре 1926 г. // Рейхсвер и Красная Армия: Документы из военных архивов Германии и России 1926–1931, 1995. – С. 39.

284

ВА-МА Hergectellt im Bundesarchiv-Militärarchiv-Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka. – S. 27.

285

Vom BA-MA Hergectellt im Bundesarchiv-Militärarchiv-Bestand MSg2 Aktenband 782 Tomka. – S. 35.

286

Так назывались вооруженные силы Третьего рейха после прихода Гитлера к власти.

287

Bundesarchiv Militërarchiv Freiburg № 52/2 Blomberg: Lebenerinnerungen – handschriftlich Bd III. S. 133–134.

288

Ibid. – S. 139–140.

289

Wegner М. «Der Sturz des roten Napoleon» Neues Deutchland 11/12 Marz 2006.

290

Бухгайт Г. Абвер – щит и меч III рейха / Пер. с нем. Ю. А. Неподаева. – М.: Эксмо, Яуза, 2005. – С. 107.

291

Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары гитлеровского разведчика / Пер. с англ. – М.: СП «Дом Бируни», 1991. – С. 38.

292

Там же.

293

Абрамов Н. Дело Тухачевского: новая версия // Новое время. – 1989. – № 13. – С. 37.

294

Пфафф И. Прага и падение Тухачевского // Военно-исторический журнал. – 1988. – № 11. – С. 53.

295

В 1915 г. Тухачевский, в то время подпоручик Семеновского полка, имевший пять орденов, попал в немецкий плен, откуда бежал в 1917 г. с пятой попытки. В плену за «неповиновение» многократно подвергался взысканиям и наказаниям, в том числе – от Баварского военного суда, что и отражено в «штрафной карте военнопленного».

296

Bayer. Hauptstaatsarchiv – Kriegsarchiv, München (BH-KA) Gerichtsbestand stellv. II. Inf. Brig. № 119/1 von 1917 «Abschrift».

297

См. например: Бухгайт Г. Абвер – щит и меч III рейха / Пер. с нем. Ю. А. Неподаева. – М.: Эксмо, Яуза, 2005. – С. 109; Пфафф И. Прага и падение Тухачевского // Военно-исторический журнал. – 1988. – № И. – С. 54.

298

Абрамов Н. Дело Тухачевского: новая версия // Новое время. – 1989. – № 13. – С. 37.

299

Стенограмма февральско-мартовского (1937) пленума ЦК ВКП(б) 23 февраля – 5 марта 1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 1. – С. 61.

300

Стенограмма февральско-мартовского (1937) пленума ЦК ВКП(б) 23 февраля – 5 марта 1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 1. – С. 61.

301

Там же.

302

Ананьич Б. В., Панеях В. М. «Академическое дело» 1929–1931 гг. и средневековые политические процессы в России (сравнительная характеристика) // Россия в X–XVIII веках. Проблемы истории и источниковедения. – М.: РГГУ, 1995. – С. 56–57.

303

Там же.

304

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. H., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путны В. К. (в дальнейшем – на Тухачевского и др.) Т. «Судебное производство». Заключение Главной военной прокуратуры от И января 1957 года. Л. 230–231.

305

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Определение № 4н-0280/57 Военной коллегии Верховного Суда СССР от 31 января 1957 года. Л. 231.

306

ГУГБ НКВД – Главное управление государственной безопасности НКВД.

307

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М.Н. и др. Т. «Судебное производство». Определение № 4н-0280/57 Военной коллегии Верховного Суда СССР от 31 января 1957 года. Л. 234.

308

В материалах АСД № Р-3802 на Томаша Домбаля содержится следующая информация: «В обвинительном заключении ГУГБ НКВД СССР от 13 августа 1937 г. по ст. 58-1«а», 58-8 и 58–11 УК РСФСР ему вменялось: 1. с 1912 г. как член “пилсудчиковских” организаций вплоть до момента ареста вел “активную провокаторскую, шпионско-диверсионно-террористическую работу в пользу Польши”; 2. по заданию ПОВ и будучи резидентом 2 отдела польского Главного штаба проник в ряды КП Польши, затем, в 1923 г., под видом политэмигранта прибыл в СССР, где вел активную “разведывательную, диверсионную и террористическую работу”; 3. в соответствии с задачами ПОВ привлек к своей “шпионской диверсионно-террористической деятельности десятки лиц” и создал под своим руководством ряд террористических групп, “в задачу которых входила организация террористических актов над вождями ВКП(б) и советского правительства”.

На закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного Суда СССР (ВК ВС СССР) Т. Ф. Домбаль виновным себя не признал, показания, данные им на предварительном следствии, не подтвердил и заявил, что ни в чем не виноват. 21 августа 1937 г. приговорен к расстрелу». Реабилитирован в 1955 г.

309

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-3802 на Домбаля Т. Ф. Л. 65.

310

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии //Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 46.

311

Там же. – С. 45.

312

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 44.

313

Там же. – С. 46.

314

Посетители кабинета Сталина // Исторический архив. – 1998. – № 3–4. – С.175.

315

Заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний Тухачевского М. Н. – С. 1–3.

316

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Протокол допроса Примакова В. М. от 21 мая 1937 года. Л. 155–156.

317

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Заключение Главной военной прокуратуры от И января 1957 года. Л. 232–233.

318

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Заключение Главной военной прокуратуры от И января 1957 года. Л. 233.

319

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Протокол допроса Корка А. И. от 16 мая 1937 года. Л. 111, 130–133.

320

Государственный архив Службы безопасности Украины (ГА СБУ), Ф. 6 АСД № 52210-ФП. Л. 30–44.

321

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 52.

322

Там же.

323

Там же.

324

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М.Н. и др. «Следственное дело» Т. 1. Л. 8.

325

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «Следственное дело». – Т. 1. Л. 9.

326

Заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний Тухачевского М. Н. – С. 3.

327

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «Следственное дело» Т. 1. Протокол допроса Тухачевского М. Н. от 26 мая 1937 года. Л. 15–19.

328

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Протокол допроса Тухачевского М. Н. от 27 мая 1937 года. Л. 35–42.

329

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Определение № 4н-0280/57 Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 11 января 1957 года. Л. 236.

330

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Заключение Главной военной прокуратуры от И января 1957 года. Л. 236.

331

Там же. Л. 237.

332

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «Следственное дело» Т. 1. Протокол допроса Тухачевского М. Н. от 29 мая 1937 года. Л. 42–44.

333

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-4876 на Енукидзе А. С.

334

В квадратных скобках то, что в подлиннике протокола зачеркнуто.

335

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-4876 на Енукидзе А. С. Л. 86.

336

Там же. Л. 87.

337

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-4876 на Енукидзе А. С. Т. 1. Л. 434.

338

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-4876 на Енукидзе А. С. Т. 1. Л. 433–434. (Енукидзе 29 октября 1937 г. ВК ВС СССР по ст. ст. 58-1 «а», 58-8 и 58–11 УК РСФСР приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в г. Москве 30 октября 1937 г. Определением ВК ВС СССР от 3 октября 1959 г. реабилитирован.)

339

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «Следственное дело» Т. 1. Заявление от арестованного Тухачевского М. Н. от 29 мая года. Л. 37–38.

340

Заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний Тухачевского М. Н. Подготовлено главным экспертом ЭКЦ ГУВД СПб и ЛО Сысоевой Л. А. – С. 3.

341

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 61.

342

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. 13. Заявление арестованного Уборевича И. П. наркому внутренних дел Ежову Н. И., Л. 19–20.

343

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. 13. Заявление арестованного Уборевича И. П. наркому внутренних дел Ежову Н. И., Л. 20–22.

344

Там же Л. 22.

345

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. 1. Заявление от арестованного Тухачевского М. Н. от 10 июня 1937 года. Л. 123-12Зоб.

346

Заключение по результатам графологического анализа рукописных текстов показаний Тухачевского М. Н. Подготовлено главным экспертом ЭКЦ ГУВД СПб и ЛО Сысоевой Л. А. – С. 4.

347

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 50.

348

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 52.

349

Там же.

350

Там же.

351

Драма начиналась в Кремле // Вечерний Минск. – 1998. – № 35. – 23 февраля.

352

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 165. Д. 58. ЦК ВКП(б). Совещания Военного совета с командирами и политработниками 1–4 июня 1937 года. Л. 1.

353

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 165. Д. 58. ЦК ВКП(б). Совещания Военного совета с командирами и политработниками 1–4 июня 1937 года. Л. 38–41.

354

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии //Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 54.

355

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 54.

356

Там же.

357

РГАСПИ Ф.17. Оп. 165. Д. 60. ЦК ВКП(б). Совещания Военного Совета с командирами и политработниками 1–4 июня 1937 года. Л. 1–3.

358

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 165. Д. 60. ЦК ВКП(б). Совещания Военного Совета с командирами и политработниками 1–4 июня 1937 года. Л. 3–6.

359

«Блюхер Василий Константинович… Арестован НКВД СССР 19 октября 1938 г. по обвинению в участии в антисоветской организации правых и военного заговора (ст. 58-1 «б», 58–11 УК РСФСР). В постановлении от И ноября 1938 г. в частности указано следующее: «Показаниями допрошенных по настоящему следственному делу свидетелей […] Блюхер В. К. изобличен как японский и немецкий шпион, участник право-троцкистской контрреволюционной организации и один из руководителей антисоветского военно-фашистского заговора». ЦА ФСБ РФ АСД № Р-23800 на Блюхера В. К.

360

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим

361

Там же.

362

Там же.

363

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-23800 на Блюхера В. К.

364

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 165, Д. 61. ЦК ВКП(б). Совещания Военного Совета с командирами и политработниками 1–4 июня 1937 года. Л. 114–115.

365

Там же.

366

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 55.

367

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. 17. Л. 42–45.

368

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Протокол допроса Путны В. К. от 2 июня 1937 года. Л. 205–206.

369

Коскина И. К. Комментарии к постановлению ЦИК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик» от 01.12.1934 // Военно-исторический журнал. – 1990. – № 5. – С. 44.

370

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии // Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 55.

371

Там же. – С. 56.

372

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии //Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 57.

373

И впредь беспощадно уничтожать врагов народа. Резолюция митинга рабочих завода «Калибр» // Известия. – 1937. – № 137 (6299). – 12 июня.

374

Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии //Известия ЦК КПСС. – 1989. – № 4. – С. 56.

375

Кантор Ю. 3. Михаил Тухачевский маршал Советского союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. – 2004. – № 32. – 21 февраля.

376

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Определение Верховного суда Союза ССР от 31 января 1957 года. Л. 241-241об.

377

Кантор Ю. 3. Михаил Тухачевский маршал Советского союза: «Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы» // Известия. – 2004. – № 32. – 21 февраля.

378

ЦА ФСБ РФ АСД № Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. «Судебное производство». Заключение Главной военной прокуратуры от И января 1957 года. Л. 229–237.

379

Приказ народного комиссара обороны Союза ССР К. Е. Ворошилова № 072 от 07.06.1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1990. – № 5. – С. 46.

380

Там же.

381

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 2. – С. 72.

382

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 38–39.

383

Партийно-политическая работа в РККА. – 1938. – № 3. – С. 73.

384

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 165. Д. 62. ЦК ВКП(б). Совещание политработников РККА. Л. 7–29, 63–64.

385

Сувениров О. Ф. Всеармейская трагедия // Военно-исторический журнал. – 1989.-№ 3. – С. 43.

386

Там же.

387

Там же. – С. 43–44.

388

Сувениров О. Ф. Всеармейская трагедия // Военно-исторический журнал. – 1989.-№ 3. – С. 43.

389

Там же.

390

Ивашутин П. Наши резиденты сообщали… // Военные знания. – 1990. – № 9. – С. 4.

391

Козлов С. Г. Арестованный Туполев направляется для работы… // Исторические чтения на Лубянке 2003. – Власть и органы государственной безопасности. – М., 2004. – С. 110.

392

В 1938 г. по решению Политбюро ЦК ВКП(б) и последовавшему за ним приказу НКВД создан Отдел особых конструкторских бюро НКВД СССР. Его задачей было использование заключенных специалистов для выполнения научно-исследовательских и проектных работ. С начала 1939 г. Отдел трансформируется в Особое техбюро при народном комиссаре внутренних дел, то есть находится под личным кураторством Берии.

393

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 39.

394

Рубцов Ю. В. Маршалы Сталина. – Ростов н/Д.: Феникс, 2002. – С. 53.

395

«Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы». РОССПЭН, 2008. – С. 517.

396

Там же.

397

«Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы». РОССПЭН, 2008. – С. 526–528.

398

Правильная политика правительства решает успех армии // Источник. – 2002. – № 3. – С. 73.

399

Там же.

400

Правильная политика правительства решает успех армии // Источник. – 2002. – № 3. – С. 73–74.

401

Там же. – С. 75.

402

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 2. – С. 73.

403

Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 2. – С. 73.

404

Там же.

405

Рубцов Ю. В. Маршалы Сталина. – Ростов-н/Д.: Феникс, 2002. – С. 52.

406

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 41.

407

Дружба народов. – 1988. – № 3. – С. 234. «ДЕЛО ВОЕННЫХ»

408

Bundesarchiv Koblenz (ВА) Joseph Göbbels Tagebuch, 37 NL 118/64 fol. 1. – S. 287.

409

Ibid.-S. 289.

410

Ibid.-S. 291.

411

ЦА ФСБ РФ. Собственноручные показания арестованного Шпальке К. А. Т. 1. Л. 153.

412

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 188.

413

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 181.

414

Ibid.

415

«Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы». РОССПЭН, 2008. – С. 513.

416

Там же. С. 516–517.

417

ВА Joseph Göbbels Tagebuch, 37 NL 118/64 fol. 1. – S. 331.

418

ВА-МА № 52/2 Blomberg: Lebenerinnerungen – handschriftlich Bd III. – S. 152–153.

419

Philipp W. Fabry. Die Sowjetunion und das deutsche Reich. Eine dokumentierte Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1933 bis 1941. – Stuttgart, 1971.-S. 331.

420

Кларк A. План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945 / Пер. с англ. Н. Б. Черных-Кедровой. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2002. – С. 48.

421

Кларк А. План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945 / пер. с англ. Н. Б. Черных-Кедровой. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2002. – С. 41.

422

См.: Никулин Л. Тухачевский: биографический очерк. – М., 1964. – С.194.

423

Якушевский А. С. Особенности подготовки вермахта к нападению на СССР // Военно-исторический журнал. – 1989. – № 5. – С. 74.

424

Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10. – С. 26.

425

Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10. – С. 27

426

Там же.-С. 27.

427

Демидов А. М. Красная Армия накануне и в период массовых репрессий по оценкам иностранных разведок // URL: http:/www.fsb.ru.

428

Там же.

429

Там же.

430

Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная Армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10. – С. 37–38.

431

Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная Армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10. – С. 37–38.

432

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма // Исторические очерки, документы и материалы: В 2 т. – Т. 1. – М.: Наука, 1973. – С. 93–94.

433

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «План поражения» Т. 1. Л. 196.

434

Там же. Л. 191–192.

435

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. «План поражения»

436

Т. 1. Л. 192.

437

Там же. Л. 192–193.

438

Там же. Л. 193.

439

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-9000 на Тухачевского М Н и др «План поражения». Т. 1. Л. 193.

440

Якобсен Ганс-Адольф. Как была проиграна Вторая мировая война // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005. – С. 155–156.

441

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января – 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. – М.: Партиздат, 1934. – С. 12.

442

Там же.-С. 13

443

Там же. – С. 6.

444

Ржевская E. М. Геббельс. Портрет на фоне дневника. – М.: АСТ-ПРЕСС Книга, 2004. – С. 144.

445

Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм / Пер. с нем. и послесловие С. Земляного. – М.: Логос, 2003. – С. 33.

446

Кремлев С. Россия и Германия: вместе или порознь? – М.: ACT, 2004. – С. 299.

447

Союз германской промышленности во внутренней и внешней политике Гитлера. 19 февраля 1933. (Дирксен фон Г. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики / Пер. с англ. Н. Ю. Лихачевой. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. – С. 425–426.)

448

АВП РФ Ф. 082. Оп. 17. П. 78. Д. И. Записка Л. М. Хинчука в НКИД от 28.04.1933. Л. 25–26.

449

Московский протокол от 24 июня 1931 г. должен был пролонгировать действие Берлинского торгово-экономического договора 1926 г.

450

Галин В. В. Политэкономия войны. Заговор Европы. – М.: Алгоритм, 2007. – С. 20.

451

Дирксен фон Г. Москва, Токио, Лондон. Двадцать лет германской внешней политики / Пер. с англ. Н. Ю. Лихачевой. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. – С. 170.

452

Кремлев С. Россия и Германия: вместе или порознь? – М.: ACT, 2004. – С. 349.

453

Папен Ф. Вице-канцлер Третьего рейха. 1933–1947 / Пер. с англ. М. Барышникова. – М.: Центрполиграф, 2005. – С. 290.

454

Кремлев С. Россия и Германия: вместе или порознь? – М.: ACT, 2004. – С. 348.

455

Галин В. В. Политэкономия войны. Заговор Европы. – М.: Алгоритм, 2007.-С. 21.

456

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма // Исторические очерки, документы и материалы: В 2 т. – Т. 1. – М.: Наука, 1973. – С. 57.

457

См.: Weizsäcker E. Erinnerungen. – München, 1950. – S. 154.

458

См.: Krummacher F.-A., Lange H. Krieg und Frieden. Ceschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. Von Brest-Litowsk zum Unternehmen Barbarossa. – München, 1970. – S. 250.

459

Борисов Ю. В. СССР и Франция: 60 лет дипломатических отношений. – М., 1984. – С. 64.

460

Додд У. Дневники посла Додда. 1933–1938 / Пер. с англ. В. Мачавариани и В. Хинкиса. – М.: Грифон, 2005. – С. 65.

461

Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту. Коридоры раздора и пакт надежды: истор. исслед. – М.: ACT; Астрель; ВЗОИ, 2004. – С. 79.

462

Там же. – С. 62.

463

Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту. Коридоры раздора и пакт надежды: истор. исслед. – М.: ACT; Астрель; ВЗОИ, 2004. – С. 62.

464

Галин В. В. Политэкономия войны. Заговор Европы. – М.: Алгоритм, 2007. – С. 29–30.

465

Некрич А. М. 1941, 22 июня. – М.: Памятники исторической мысли, 1995. – С. 144.

466

Малафеев И. А. Европейская политика и дипломатия Франции в 1933–1939 гг. – Рязань, 1994. – С. 32.

467

Там же.

468

Малафеев И. А. Луи Барту. Политик и дипломат. – М., 1988. – С. 139.

469

И. Сталин. XVIII съезд ВКП(б) 10 марта 1939 г. Стенографический отчет. – М., 1939. – С. 18.

470

Карлей М. Д. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. – М.: Грантъ, 2005. – С. 41.

471

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января – 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. – М.: Партиздат, 1934. – С. 13–14.

472

Там же. – С. 14.

473

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января – 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. – М.: Партиздат, 1934. – С. 14.

474

Rauschning H. Gespräche mit Hitler. – N. Y., 1940. – S. 112.

475

Ibid.-S. 115.

476

Krivitsky W. G. In Stalin’s Secret Servict. N. Y., 1939. – P. 10.

477

Там же.

478

Польско-германские декларации 1933–1934 гг. // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 5–7.

479

Табуи Ж. Ф. Двадцать лет дипломатической борьбы / Пер. с фр. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. – С. 227.

480

A. Stranga. Russian and Polish Policies in the Baltic States from 1933 to 1935 // The Baltic States at Historical Crossroads: Political, Economic and Legal Problems in the Context of International Cooperation on the Doorstep of the 21st Century. Riga, 1998. P. 435–436.

481

АВП РФ. Ф. 0151. On. 26. П. 49. Д. 2. Письмо Б. Стомонякова М. Карскому от 11.08.1935. Л. 56–57.

482

Cynthia A. Roberts. Planning for War: The Red Army and the Catastrophe of // Europe-Asia Studies. 1995. Vol. 47. No. 8. – P. 1304–1305.

483

АВП РФ. Ф. 082. On. 18. П. 80. Д. 3. Письмо Д. Штерна С. Бессонову от 17.3.1935. Л. 35.

484

Кен О. Н. Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг. // URL: http://lvin.ru/documents/ken/

485

Кен О. Н. Мобилизационное планирование и политические решения. Конец 1920-середина 1930-х. – СПб., 2002. – С. 300–301.

486

Речь т. Литвинова о довооружении Германии, произнесенная в Совете Лиги наций 17 апреля 1935 г. // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 275.

487

Речь т. Литвинова о довооружении Германии, произнесенная в Совете Лиги наций 17 апреля 1935 г. // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 276.

488

Германская нота протеста против резолюции Совета Лиги Наций по поводу довооружения Германии, направленная правительствам членов Совета Лиги Наций 20 апреля 1935 г. // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 277–278.

489

J. Gebbels Rede. «Völkischer Beobachter» 11.9.1936.

490

Ibid.

491

Max Domarkus «Hitler. Reden und Proklamationen. 1932–1945» I Band. Triumph – 1962. – S. 642.

492

Ibid. – S. 647

493

Hitler A. Mein Kampf. – München, 1933. – S. 742.

494

См.: К проекту договора о взаимопомощи между Румынией и СССР, Монтре, 21.7.1936 // Советско-румынские отношения 1917–1941. Документы и материалы. – Т. 2. – М., 2000. – С. 82–83.

495

Записка начальника Генштаба РККА Б. Шапошникова наркому обороны К. Ворошилову о наиболее вероятных противниках, 24.3.1938 // 1941 год: В 2 кн. – Кн. 2. – М., 1998. – С. 557–559.

496

РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 53. Заключительная речь К. Ворошилова // Стенограмма заседания Военного Совета при НКО по вопросам боевой подготовки РККА 13–19.10.1936. Л. 709–710.

497

Якобсен Ганс-Адольф. Как была проиграна Вторая мировая война // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 156–157.

498

Письмо Литвинова М. М. Сталину И. // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 2.-С. 212.

499

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 121.

500

Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. – 1991. – № 4–5. – С. 150.

501

Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. – 1991. – № 4–5. – С. 150.

502

Там же. – С. 151.

503

Memorandum by J. Е. Davies, 23.3.1938 //Joseph E. Davies. Mission to Moscow. N.Y., 1941. – P. 291–292.

504

Письмо наркома М. Литвинова полпреду С. Александровскому, 26.3.1938 / Случ. С. 3. Польша в политике Советского Союза. 1938–1939 // Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия. – М., 2001. – С. 184.

505

Письмо полпреда С. Александровского наркому М. Литвинову, Прага, 30.3.1938 (заверенная копия, направленная наркому обороны К. Ворошилову) / Случ С. 3. Польша в политике Советского Союза. 1938–1939 // Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов XX столетия. – М., 2001. – С. 184.

506

Нацистскую администрацию в Протекторате возглавил Р. Гейдрих, до того руководивший политической полицией рейха.

507

Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма // Исторические очерки, документы и материалы: В 2 т. – Т. 1. – М.: Наука, 1973. – С. 93–94. Говоря так о Красной Армии, Гитлер имел в виду массовые репрессии военных 1937–1939 гг., а о военной промышленности – сотрудничество в военной промышленной сфере до 1933 г.

508

Там же.

509

РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 40. Заключительная речь К. Ворошилова // Стенограмма расширенного заседания РВС СССР об итогах боевой подготовки РККА за 1933 год и о задачах на 1934 год 16–18.11.1933. Л. 406.

510

РГВА. Ф. 4. Оп. 18. Д. 53. Заключительная речь К. Ворошилова // Стенограмма заседания Военного Совета при НКО по вопросам боевой подготовки РККА 13–19.10.1936. Л. 709.

511

Совещание при ЦК ВКП (б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 14–17 апреля 1940. Стенограмма // Зимняя война 1939–1940. – Кн. 2: И. В. Сталин и финская кампания. – М., 1999. – С. 272.

512

СССР-Германия 1939: Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. / Под ред. Ю. Г. Фелыптинского. – Вильнюс, 1989. – С. 89.

513

Там же.

514

Павлов А. Запасная столица. – 2-е изд. – Самара: Самарский Дом печати, 2002. – С. 14.

515

Павлов А. Запасная столица. – 2-е изд. – Самара: Самарский Дом печати, 2002. – С. 75.

516

Международное положение и внешняя политика СССР. Сборник документов и материалов. – М.: Государственное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939. – С. 12.

517

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 70–71.

518

О событиях на германо-польской границе // Правда. – 1939. – 2 сентября.

519

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 67.

520

Международное положение и внешняя политика СССР: Сб. документов и материалов. – М.: Государственное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939. – С. 25.

521

Международное положение и внешняя политика СССР: Сб. документов и материалов. – М.: Государственное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939. – С. 26.

522

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 176–178.

523

Карпов В. Маршал Жуков, его соратники и противники в годы войны и мира // Знамя. – 1989. – № 10. – С. 70.

524

Кантор Ю. 3. Соль на раны. Так начиналась война // Известия. – 2005. – 6 мая.

525

Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия и рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. – М., 1992. – С. 340.

526

Там же. – С. 341.

527

Некрич А. М. 1941,22 июня. – М.: Памятники исторической мысли, 1995. – С. 15.

528

Ноябрь 1934 г. Додд У. Дневники посла Додда. 1933–1938 / Пер. с англ. В. Мачавариани и В. Хинкиса. – М.: Грифон, 2005. – С. 214.

529

Ноябрь 1934 г. Додд У. Дневники посла Додда. 1933–1938 / Пер. с англ. В. Мачавариани и В. Хинкиса. – М.: Грифон, 2005. – С. 266.

530

Внешняя политика СССР. – М., 1937. T. XVIII. – С. 250.

531

Суриц – Литвинову, 28 ноября 1935 г. (Кремлев С. Россия и Германия: путь к пакту. Коридоры раздора и пакт надежды: истор. иссл. – М.: ACT; Астрель; ВЗОИ, 2004. – С. 105).

532

Исаев А. Вступительная статья // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 6.

533

Хембергер X. Экономика и промышленность фашистской Германии накануне и в ходе Второй мировой войны // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 13.

534

Хембергер X. Экономика и промышленность фашистской Германии накануне и в ходе Второй мировой войны // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 13–14.

535

Там же.

536

Rehberg G. Hitler und die NSDAP in Wort und Tat – Berlin, 1956. – S. 268.

537

См.: Мюллер P.-Д. План «Барбаросса» как война экономического грабежа // «План Барбаросса» 1941 г. / Пер. с нем. – Франкфурт-на-Майне, 1991.-С. 129.

538

См.: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts – und Rüstungepolitik zwischen den Weltkriegen. – Boppard am knein, 1984. – S. 254–255; Штрандман Х. П. фон. Промышленные приоритеты в германской внешней политике. Мифы и реальности в германо-российских отношениях в конце Веймарской республики // Социальные изменения и политическое развитие в Веймарской Германии. – Лондон, 1981. – С. 250 и далее.

539

См.: Ниман Г.-В. Торговые сделки с Россией в эпоху Брюнинга // Ежеквартальник социальной и экономической истории. – 1985. – Вып. 72. – С. 153–174.

540

См.: Макмэрри Д. С. Германия и Советский Союз в 1933–1936 гг. – Кёльн; Вена, 1979.

541

Иначе у Ганса-Эриха Фолькмана в работе: Советский Союз в экономическом расчете «Третьего рейха» в 1933–1941 гг. // План «Барбаросса». О месте германо-советских отношений с 1933 до осени 1941 гг. в истории. – Мюнхен, 1993. С. 89–107. Для сравнения см., напр., переписку между рейхсминистром экономики Шахтом и Гитлером в феврале 1937 г. в сб.: Сталин и Гитлер. Пакт против Европы. – Вена, 1973. – С. 7–8.

542

Памятная записка Рехлинга от 17.08.1936 г. «Мысли о подготовке к войне и ее ведении» // Анатомия войны. Восточный Берлин, 1969. – № 47 и 52.

543

Рольф-Дитер Мюллер: Торговый партнер или объект эксплуатации? (Германо-советские экономические отношения накануне Второй мировой войны) // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005. – С. 37.

544

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm

545

Там же.

546

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http: //www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel /zhuravel-04-01.htm

547

Захаров В. В. Политика советского государства по отношению к Германии в военной области и ее влияние на обороноспособность СССР (1921 – июнь 1941 гг.): Дисс…. д-ра ист. наук. – М.: МИИР РАН, 1993. – С. 27–28.

548

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http: //www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel /zhuravel-04-01.htm

549

Емельянов В. С. На пороге войны. Годы и люди. – М., 1971. – С. 6–13.

550

Там же.

551

Me Murry Dean Scott. Deutschland und die Sowjetunion. 1933–1936. – Köln; Wien, 1979. – S. 452.

552

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http: //www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel /zhuravel-04-01.htm

553

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http: //www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel /zhuravel-04-01.htm

554

Цит. по: Штрандман X. П. Обостряющиеся парадоксы: Гитлер, Сталин и германо-советские экономические связи 1939–1941 гг. // Война и политика. 1939–1941 /Отв. ред. А. О. Чубарьян. – М., 1999.

555

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

556

См.: Внешняя торговля СССР. Статистический справочник. 1918–1966. М., 1967. – С. 14.

557

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

558

Журавель В. А. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http: //www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel /zhuravel-04-01.htm.

559

Там же.

560

В то время являлись народными комиссарами СССР. А. И. Микоян – народный комиссар внешней торговли, Л. М. Каганович – путей сообщения, М. М. Каганович – авиапромышленности, И. Ф. Тевосян – судостроения, И. П. Сергеев – боеприпасов, Б. Л. Ванников – вооружения, В. К. Львов – машиностроения.

561

Цит по: Безыменский Л. А. Советско-германские договоры 1939 г.: новые документы и старые проблемы // Новая и новейшая история. – М., 1998. – № 3. Автор считает подобное перечисление наркомов не столько свидетельством важности экономических отношений с Германией, сколько традицией отечественного делопроизводства делегировать полномочия.

562

Благодаря этому СССР смог получить не только уникальное оборудование и вооружение, но и познакомиться с новейшими технологиями производства вооружений и боеприпасов.

563

Яковлев А. С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. – 5-е изд. – М., – С. 145–150.

564

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

565

Там же.

566

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

567

Соболев Д. А. Немецкий след в истории советской авиации. – М., 1996. – С. 49.

568

Шахурин А. И. Крылья победы. – М., 1983. – С. 77.

569

Соболев Д. А. Немецкий след в истории советской авиации. – М., 1996. – С. 52.

570

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

571

Журавель В. A. Технологии «Третьего рейха» на службе СССР // URL: http://www.rusgermhist.ru/RusRaboti/RusZhuravel/zhuravel-04-01.htm.

572

РГВА, Ф. 33987. Оп. 3. Д. 861. Л. 260–261.

573

РГВА, Ф. 33987. Оп. 3. Д. 861. С.138. ИГРА ВСЕРЬЕЗ

574

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 137–138.

575

Менерт, Клаус – журналист, политолог, доктор философии, профессор политологии. Родился в 1906 г. в Москве. Много лет работал в СССР в качестве журналиста ряда немецких издательств. С 1937 г. работал на Дальнем Востоке. Автор ряда книг о Советском Союзе и Китае. Скончался в 1986 г.

576

См.: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts – und Rüstungepolitik zwischen den Weltkriegen. – Boppard am Knein, 1984. – S. 254–255.

577

Всего с 1934 г. по 1940 г. военное производство Германии увеличилось в 22 раза. Подробнее см.: Промышленность Германии в период войны 1939–1945 гг. / Пер. с нем. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1956.

578

Свищев В. Н. Начало Великой Отечественной войны. – Т. 1. Подготовка Германии и СССР к войне. – Издатель SVN, 2003. – С. 26.

579

Klemperer V. Ich will Zeugniss ablegen dis zum letzten. Tagebücher 1933–1941. – Berlin, 1996. – S. 645

580

РГВА. Ф. 33987. Оп. З.Д. 861. Л. 147.

581

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 830. Л. 29–30.

582

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 135–136.

583

30 июня 1934 г. в Германии по приказу Гитлера было уничтожено 19 высших командиров штурмовых отрядов «СА» во главе с Э. Ремом и около 50 командиров низшего ранга. Штурмовые отряды перестали существовать как политический и военный фактор. – Дело генерал-полковника Фрича // Вопросы истории. – 1988. – № 12. – С. 89.

584

Проэктор Д. М. Оруженосцы третьего рейха. Германский милитаризм 1933–1939 гг. – М.: Воениздат, 1971. – С. 137; Вопросы истории. – 1988. – № 12. – С. 87.

585

Дело генерал-полковника Фрича // Вопросы истории. – 1988. – № 12. – С. 89.

586

См.: Круглый стол: Советский Союз в 30-е годы // Вопросы истории. – 1988. – № 12. – С. 25.

587

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 2. – М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1964. – С. 182.

588

Тухачевский М. Н. Избранные произведения. – Т. 2. – М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1964. – С. 183.

589

Шумихин В. С. Советская военная авиация. 1917–1941. – М.: Наука, 1986. – С. 197.

590

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. – 1989.-Хо 10.-С. 56.

591

Тухачевский М. Н. О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна: доклад на заседании военной секции при Комакадемии 16.12.1929 г. // Записки Коммунистической академии. – Т. 1. – М., 1930. – С. 19.

592

Дайнес В. О. Михаил Николаевич Тухачевский // Вопросы истории. –

– Хо 10.-С. 56–57.

593

Тодорский А. И. Маршал Тухачевский. – М.: Издательство политической литературы, 1966. – С. 86–87.

594

Рубцов Ю. В. Маршалы Сталина. – Ростов н/Д.: Феникс, 2002. – С. 43.

595

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 292.

596

Groehler Olaf. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militerbeziehungen 1920–1941. – Berlin, 1992. – S. 79.

597

Zeidler M. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993. – S. 293.

598

Речь тов. Тухачевского на XVII съезде ВКП(б). Заседание 4 февраля 1934 г., вечернее. // URL: http://www hrono ru/da/01 html.

599

Тухачевский М. Н. Мощь Красной Армии непреодолима. Речь на VII съезде Советов СССР. 30 января 1935 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. – С. 5–13.

600

Там же. – С. 7.

601

Рукопись статьи М. Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И. В. Сталина // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 1. – С. 161–170.

602

Рукопись статьи М. Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И. В. Сталина // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 1. – С. 161–162.

603

Там же.-С. 162.

604

Рукопись статьи М. Н. Тухачевского «Военные планы Гитлера» с правкой И. В. Сталина // Известия ЦК КПСС. – 1990. – № 1. – С. 171–172.

605

Денонсация Германией Версальских ограничений // Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание народного комиссариата по иностранным делам, 1936. – С. 253.

606

Германский закон о воссоздании вооруженных сил от 16 марта 1935 г. – С. 265–266.

607

Тухачевский имеет в виду польско-германский пакт 1934 г.

608

Тухачевский М. Н. Задачи обороны СССР. Речь 15 января 1936 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. – С. 5.

609

Там же. – С. 7.

610

Безыменский Л. А. Германские генералы – с Гитлером и без него. – М., 1961.-С. 43.

611

Проэктор Д. М. Оруженосцы Третьего рейха. Германский милитаризм 1933–1939 гг. – М.: Воениздат, 1971. – С. 107–109.

612

Тухачевский М. Н. Задачи обороны СССР. Речь 15 января 1936 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. – С. 9.

613

Свищев В. Н. Начало Великой Отечественной войны – Т. 1. Подготовка Германии и СССР к войне. – Издатель SVN, 2003. – С. 27.

614

Гудериан Г. Воспоминания солдата / Пер. с нем. – М., 1954. – С. 22.

615

Гудериан Г. Воспоминания солдата: пер. с нем. – М., 1954. – С. 22.

616

Тухачевский М. Н. Задачи обороны СССР. Речь 15 января 1936 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. – С. 5–9.

617

Нюрнбергский процесс. – Т. И. – С. 51.

618

В защиту маршала Тухачевского. Перевод из Уоркерс вангард № 321, 14 января 1983 г. с некоторыми исправлениями // Бюллетень Спартаковцев. – 1990. – Осень. – С. 43.

619

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 163.

620

Ibid.

621

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 164.

622

Источники истории о Михаиле Тухачевском // Гутен Таг. – 1988. – № 10. – С. 38.

623

Spalcke Karl. Gespreche in Moskau.//Die Gegenwart, 13 (1958). – C. 399.

624

Ibid.-S. 160.

625

Ibid.

626

Erickson J. The Soviet High Command. – P. 395.

627

Erickson J. The Soviet High Command. – P. 395.

628

Тухачевский М. H. Задачи обороны СССР. Речь 15 января 1936 г. – Партиздат ЦК ВКП(б), 1936. – С. 6–7.

629

Mayenburg Ruth von Blaues Blut und rote Fahnen. Molden taschenbuch Verlag. 1977.-S. 191.

630

Минаков C. Сталин и его маршал. – М.: Яуза, Эксмо, 2004. – С. 514.

631

Mayenburg Ruth von Blaues Blut und rote Fahnen. Molden taschenbuch Verlag. 1977. – S. 190.

632

Michael Wegner Der Sturz des rotten Napoleon. Neues Deutchland 11./12. März 2006.

633

Красная Звезда. 28.01.36.

634

Красная Звезда. 04.02.36.

635

Красная Звезда. 10.02.36.

636

Красная Звезда. 11.02.36.

637

Красная Звезда. 12.02.36.

638

Красная Звезда. 18.02.36.

639

Источники истории о Михаиле Тухачевском // Гутен Таг. – 1988. – № 10. – С. 38.

640

Там же.

641

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 168.

642

Во время Первой мирвой войны подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка, обладатель 5 орденов, Тухачевский находился в немецком плену, в лагере для офицеров в баварском Ингольштадте. В форте 9 ингольштадтской крепости, где он содержался, были и французские пленные офицеры, в их числе Шарль де Голль. Из плена Тухачевский бежал с пятой попытки, прибыв в Россию в конце октября 1917 г.

643

Treffer G. Zur Ingolstädter des Sowjetmarschalls M. N. Tuchatschewski//Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt 89 Jahrgang 1980. – S. 251.

644

Ibid.

645

ЦА ФСБ РФ.

646

Treffer G. Zur Ingolstädter des Sowjetmarschalls M. N. Tuchatschewski // Sammelblatt des Historischen Vereins Ingolstadt 89 Jahrgang 1980. – S. 251–252.

647

Ibid.-S. 252.

648

BA Joseph Göbbels Tagebuch, 37 NL 118/63 fol.l. – S. 282.

649

Однако предложение Тухачевского тогда не было принято во внимание. На игре было создано равное соотношение сил. Не нашел выражения и фактор внезапности нападения, отчего игра потеряла основную стратегическую остроту. (Подробнее см. Иссерсон Г. Записки современника о М. Н. Тухачевском // Военно-исторический журнал. – 1963. – № 4. – С. 73–76.)

650

ЦА ФСБ РФ, АСД №Р-9000 на Тухачевского М. Н. и др. Т. 1. Протокол допроса Тухачевского М. Н. от 29 мая 1937 г. Л. 53–55.

651

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 31.

652

Там же. Л. 31-31об.

653

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 31 об.

654

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Нидермайера О. Ф. от 28 августа 1945 года. Л. 31об-32.

655

Фойхт Герд. К вопросу о роли фашистского «остфоршунга» перед Второй мировой войной // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 63.

656

ЦА ФСБ РФ. Собственноручные показания арестованного Шпальке К. А., Т. 1., Л. 149.

657

Там же.

658

Значительные суммы получили, например, лейпцигский «Deutche Stiftung fur Volks-und Kulturbodenforschung», Институт по изучению Восточной Европы в Бреслау, Кенигсбергский институт по экономике России и восточных государств, а также Германское общество по изучению Восточной Европы, регулярно выделявшее часть этих денег для Русского экономического института в Берлине, чей персонал состоял из эмигрантов. Кроме того, деньги на нужды «остфоршунга» поступали, например, из бюджетных средств имперских министерств экономики, науки и образования.

659

Президентом этой организации, призванной объединять деятельность немецкого «остфоршунга», был избран в 1920 г. Фридрих Шмидт-Отт. Его предшественником был князь Гатцфельд. Весьма характерно, что Шмидт-Отт с 1920 по 1925 г., между прочим, был председателем наблюдательного совета акционерного общества «Фарбенфабрикен Байер», а до 1945 г. – членом наблюдательного совета «ИГ Фарбен», состоявшего всего из тридцати человек.

660

Герд Фойхт. К вопросу о роли фашистского «остфоршунга» перед Второй мировой войной // Вторая мировая война: Взгляд из Германии. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – С. 62.

661

Там же. – С. 62–63.

662

ЦА ФСБ РФ. Собственноручные показания арестованного Шпальке К. А. Т. 1. Л. 150.

663

Там же. Л. 151.

664

Там же. Л. 151.

665

ЦА ФСБ РФ. Собственноручные показания арестованного Шпальке К. А. Т. 1. Л. 151–152.

666

Там же. Л. 153.

667

Там же.

668

ЦА ФСБ РФ. Протокол допроса арестованного Шпальке К. А. от 22 августа 1947 г. Т. 1.Л.48.

669

Там же. Л. 49.

670

Матвеев О. «За мной по пятам гонится НКВД…» // URL: http://www.FSB. ru/history/autors/mat veev7.html.

671

ЦА ФСБ РФ. Пакет с документальными доказательствами. Л. 392.

672

Матвеев О. «За мной по пятам гонится НКВД…» // http://www.FSB.ru/ history/autors/matveev7.html.

673

Матвеев О. «За мной по пятам гонится НКВД…» // http://www.FSB.ru/ history/autors/matveev7.html.

674

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 180.

675

Матвеев О. «За мной по пятам гонится НКВД…» /http://www.FSB.ru/ history/autors/matveev7.html

676

РА-АА Akten Botschaft Moskau 183 1928-30 Bd. II–III. – S. 3.

677

Ibid. – S. 8–10.

678

Ibid. – S. 5–6.

679

РА-АА Akten Botschaft Moskau 183 1928-30 Bd. II–III. – S. 9.

680

Ibid. 2–3. – S.ll.

681

General Ernst Köstring. Der militërische Mittler zwischen dem Deutschen Reich und der Sowjetunion 1921–1941. Bearb. von Teske Hermann. – Frankfurt am Main, 1965. – S. 158.

682

Ibid. – S. 173.

683

Ibid. – S. 168.

684

Ibid. – S. 169.

685

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 147.

686

Там же. – С. 165–166.

687

Международное положение и внешняя политика СССР. Сборник документов и материалов. – М.: Государственное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939. – С. 8.

688

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921. – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992. – С. 230.

689

BA-MA Freiburg Bestand RH 2/V. 29. – S. 1.

690

Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt am Main, Bonn, 1956. – S. 191.

691

Следует отметить и политико-правовую индифферентность мировых держав-победительниц, «сквозь пальцы» смотревших на военное сотрудничество «двух парий Европы», информация о котором сочилась и через прессу, и через дипломатические каналы.

692

Захаров В. В. Военные аспекты взаимоотношений СССР и Германии: 1921 – июнь 1941 г. – М.: ГА ВС, 1992.

693

Горлов С. А. Совершенно секретно. Альянс «Москва-Берлин» 1920–1933. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

694

Зданович А. А. Спецслужбы. Интриги разведки. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

695

Seidt Hans-Ulrich. Berlin-Kabul-Moskau. Oskar Ritter von Niedermayer und Deutschlands Geopolitik. – Universitas, 2002.

696

Кантор Ю. 3. Война и мир Михаила Тухачевского. – М.: ИД «Время», «Огонек», 2005.

697

«Военный Совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г. Документы и материалы». – РОССПЭН, 2008.

698

Кен О. Н. Советская политика в двух измерениях: страны Центрально-Восточной Европы в дипломатии и военной стратегии СССР, 1925–1939 гг. // URL: http://lvin.ru/documents/ken/

699

См. например: Ахтамзян А. А. Военное сотрудничество СССР и Германии 1920–1933 // Новая и новейшая история. – 1990. – № 5; Бойцов В. Рейхсвер и Красная Армия // Красная Звезда. – 1990. – 25 ноября; Ермаченков С. В. Странная дружба РККФ и рейхсмарине // Военно-исторический журнал. – 1996. – № 5; Свищев В. Н. Начало Великой Отечественной войны. – Издатель: SVN, 2003; Кантор Ю. З. 1) М. Н. Тухачевский и советско-германский военный альянс 1923–1933 гг. // Вопросы истории. – 2006. – № 5; 2) Подчеркивалось значение сотрудничества для Красной Армии и желание учиться у рейхсвера // Исторический архив. – 2006. – № 5; 3) Военно-политические отношения СССР и Германии в 1921–1936 гг. // Исторически записки. – № 9 (127). – М.: Наука, 2006; 4) Деятельность М. Н. Тухачевского как командующего Ленинградским военным округом в 1928–1931 гг. // Вестник ИНЖЭКОНа. – Вып. 1 (10). – 2006.

700

См. например: Нежинский Л. Н. Была ли военная угроза СССР в конце 20-х – начале 30-х годов? // История СССР. – 1990. – № 6; Кривошеев Г. Ф. Война брони и моторов // Военно-исторический журнал. – 1991. – № 4; Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боев», 1939–1941 гг. – М., 1997; Павлов А. Запасная столица. – 2-е изд. – Самара: Самарский Дом печати, 2002.

701

См. например: Журавель В. А. Советско-германские торгово-экономические отношения (1933 – июнь 1941 гг.): Дис…. канд. ист. наук. – М.: МГУ, 1996.

702

Захаров В. В. Политика советского государства по отношению к Германии в военной области и ее влияние на обороноспособность СССР (1921 – июнь 1941 гг.): Дис. д-ра… ист. наук. – М.: МИИР РАН, 1993.

703

В сносках даны переводы названий публикаций иностранных авторов (неизданных на русском языке) и документов и фондов немецких архивов, сделанные автором диссертации.

704

См. например: Nehring W. Die Geschichte der deutschen Panzerwaffe 1916 bis 1945. – Berlin; Frankfurt am Main, 1969 (Неринг В. История немецких танковых войск. – Берлин; Франкфурт-на-Майне, 1969); Bagel-Bolan А. Hitlers industrielle Kriegsvorbereitung 1936 bis 1939. – Koblenz, 1982 (Багелъ-Болан A. Гитлер: индустриальная подготовка к войне 1936–1939. – Кобленц, 1982); Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts – und Rüstungepolitik zwischen den Weltkriegen. – Boppard am knein, 1984 (Мюллер P.-Д. Ворота в мировое господство. Значение Советского Союза для немецкой экономической и хозяйственной геополитики между мировыми войнами. – Боппард, 1984).

705

См. например: Allard Sven. Stalin und Hitler. Die sowjetrussische Außenpolitik 1930–1941. – Bern; München, 1974 (Аллард Свен. Сталин и Гитлер. Внешняя политики Советской России 1930–1941. – Берн; Мюнхен, 1974); Me Murry Dean Scott. Deutschland und die Sowjetunion. 1933–1936. Köln; Wien, 1979 (МакМурри Ден Скотт. Германия и Советский Союз. 1933–1936. – Кельн; Вена, 1979); Groehler Olaf. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militerbeziehungen 1920–1941. – Berlin, 1992 (Грелер Олаф. Самоубийственный альянс. Немецко-российские военные контакты. 1941. – Берлин, 1992).

706

Zeidler М. Reichswehr and Rote Armee. 1920–1933. Wege und Stationen einer ungewonlichen Zusammenarbeit. – München, 1993 (Цайдлер M. Рейхсвер и Красная Армия в 1920–1933 гг. Путь и вехи необычного сотрудничества. – Мюнхен, 1993).

707

См. например: Приказ народного комиссара обороны Союза ССР К. Е. Ворошилова № 072 от 07.06.1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1990 – № 5; Стенограмма февральско-мартовского (1937) Пленума ЦК ВКП(б) 23 февраля – 5 марта 1937 г. // Военно-исторический журнал. – 1993 – № 1; Справка о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами т.т. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене Родине, терроре и военном заговоре // Военно-исторический журнал. – 1993. – № 2; Правильная политика правительства решает успех армии // Источник. – 2002. – № 3; Дессберг Ф., Кен О. Н. 1937–1938: Красная армия в донесениях французских военных атташе // Вопросы истории. – 2004. – № 10; Рубцов Ю. В. Маршалы Сталина. – Ростов н/Д.: Феникс, 2002; Застольные речи Сталина. Документы и материалы / Вступ. статья, сост., комм., прил. д. и. н. В. А. Невежина. – М.: АИРО-XX; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003; Минаков С. Сталин и заговор генералов. – М.: Эксмо, Яуза, 2005; Медведев Р. Ближний круг Сталина. Соратники вождя. – 2-е изд., доп. и перераб. – М.: Эксмо, Яуза, 2005; Кантор Ю. 3. 1) Неизвестные документы о «Деле военных». Материалы ЦА ФСБ РФ о первых этапах «Дела военных» // История государства и права. – 2006. – № 1; 2) Неизвестные документы о «Деле военных». Документы из ЦА ФСБ РФ и РГАСПИ // История государства и права. – 2006. – № 3.

708

См. например: Разоружение 1933–1936. Вып. X. Сборник документов по международной политике и по международному праву. – М.: Издание Народного комиссариата по иностранным делам, 1936; Международное положение и внешняя политика СССР: Сборник документов и материалов. – М.: Государственное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939.

709

Он же был опубликован и на немецком языке: Des Nationalsozialistische Deutschland und die Sowjetunion 1939–1941. Akten aus dem Archiv des Deutschen Auswärtigen Amts. – Washington: Department of State, 1948.

710

СССР-Германия 1939: Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля по октябрь 1939 г. / Под ред. Ю. Г. Фельштинского. – Вильнюс, 1989.

711

Первой стала публикация: Безыменский Л. Вокруг пакта о ненападении / Документы о советско-германских отношениях 1939 года // Международная жизнь. – 1989. – № 9. – С. 23–42.

712

Akten zur deutschen Auswärtigen Politik 1918–1945. Aus dem Archiv des Auswärtigen Amts. – Gottingen: Keppler-Verlag, 1966–1992. (Сборники, выходившие с 1966 по 1992 г. в геттингенском издательстве «Кеплер»:»Документы по немецкой внешней политике 1918–1945. Из Архива МИД».)

713

Dokumente und Dokumentarphotos zur Geschichte der deutschen Luftwaffe. Aus den Geheimakten des Reichswehrministeriums 1919–1935 und des Reichsluftfahrtministeriums 1933–1939 / Völker K.-H. – Stuttgart, 1968. (Документы и документальные фото по истории немецкой военной авиации. Из секретных материалов рейхсвера 1919–1935 гг. и Имперского министерства воздушных сообщений 1933–1939 гг. / Под ред. K. X. Фолькера. – Штутгарт, 1968.)

714

Вторая мировая война. Взгляд из Германии. – М.: Эксмо, Яуза, 2005; Как ковался Германский меч. Промышленный потенциал Третьего рейха. – М.: Эксмо, Яуза, 2006.

715

См. например: Тоталитаризм в Европе XX века. Из истории идеологии, режимов и их преодоления / Я. С. Драбкин, А. В. Шубин [и др.]; рук. авт. коллектива Я. С. Драбкин, H.H. Колесова – РАН ИВИ, Центр германских ист. исслед. «Мюльхайм инициатива». – М., 1996; Опыт двух германских демократий // Веймар; Бонн. Опыт двух германских демократий и современная Россия / Под ред. Я. С. Драбкина. —М., 1998.

Content

Юлия Захаровна Кантор
Заклятая дружба. Секретное сотрудничество СССР и Германии в 1920–1930-е годы

Введение

Глава I ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ: Советская Россия и Германия в 1921–1933 гг

§ 1. Советская Россия и Германия: путь к сближению

§ 2. РККА – быть или не быть?

§ 3. «Рапалльский альянс»: авиастроение, боеприпасы, отравляющие вещества

§ 4. СССР как немецкий полигон: самолеты в Липецке, «химия» в Саратове, танки в Казани

Деятельность трех основных объектов рейхсвера на территории СССР: самолеты в Липецке, «химия» в Саратове, танки в Казани

Взаимодействие в военно-морской сфере

§ 5. Рейхсвер и РККА – «рабочие-коммунисты» и «болгары»

§ 6. «Русская картина мира»: немецкий акцент

Глава II «ДЕЛО ВОЕННЫХ»: мина замедленного действия

§ 1. Немецкий след в сценарии «Дела военных»

§ 2. «Дело военных» как социальный заказ

§ 3. Европейское эхо московских расстрелов

Глава III ИГРА ВСЕРЬЕЗ: СССР и гитлеровская Германия до начала второй Мировой войны

§ 1. СССР и Третий рейх: брак по расчету

§ 2. Промышленная технология двойных стандартов

§ 3. От 1933 к 1939: счетчик включен

§ 4. Нацистский «остфоршунг» – шаги на ощупь

Заключение

Источники и литература

Приложение Взгляд из XXI в.: советско-германские военно-политические отношения межвоенного периода

§ 1. О чем недоговаривали историки

§ 2. Белые пятна красно-коричневого цвета

Примечания