Кривой домишко

Глава I

Я познакомился с Софией Леонидис в Египте в конце войны. Она тогда занимала довольно высокий пост в британском дипломатическом представительстве. Сотрудничая с ней как с должностным лицом, я вскоре оценил ее деловые качества, которые способствовали ее продвижению на столь высокий пост, несмотря на ее молодость (в то время́ ей едва минуло двадцать два года).

Располагая чрезвычайно привлекательной внешностью, она обладала трезвым умом и сдержанным чувством юмора, и все это казалось мне просто очаровательным. Мы подружились. Она была прекрасным собеседником и умела слушать, и мы с огромным удовольствием время от времени ходили куда-нибудь поужинать, а иногда потанцевать.

Все было просто и ясно. И только получив назначение на Восток, когда война в Европе близилась к концу, я осознал еще кое-что: я полюбил Софию и хотел жениться на ней.

Я сделал это открытие, когда мы с ней обедали у «Шеперда». Это было не какой-то неожиданностью, а скорее констатацией факта, о котором я давным-давно знал. Я просто посмотрел на Софию новыми глазами, однако все, что увидел в ней, было мне уже очень знакомо. И все, что видел, нравилось мне. Темные, чуть вьющиеся волосы, зачесанные назад, открывали гордый лоб. У нее были живые голубые глаза, маленький квадратный волевой подбородок и прямой носик. Мне нравились ее светло-серый костюм безукоризненного покроя и свежая белая блузка. Было в ней нечто бодрящее и очень английское, что особенно привлекало меня после трех лет, проведенных вдали от родины. «Никто, кроме нее, не смог бы выглядеть настолько по-английски», — подумалось мне. Но когда эта мысль пришла в голову, я вдруг задумался над тем, возможно ли, чтобы у нее был настолько же английский характер, насколько подчеркнуто английской была ее внешность. Возможно ли, чтобы реальность обладала совершенством сценической декорации?

Мне вдруг вспомнилось, что, хотя мы часто и задушевно беседовали, обмениваясь мнениями, обсуждая то, что мы любим или не любим, разбирая по косточкам наших друзей и знакомых, София никогда не упоминала в разговорах ни о своем доме, ни о своей семье. Обо мне она знала все (как я уже говорил, она умела слушать), тогда как я не знал о ней практически ничего. Я предполагал, что у нее самая обычная биография, однако она никогда ничего о себе не рассказывала. И до сего момента я не придавал значения этому обстоятельству.

София спросила, о чем я задумался.

— О тебе, — честно ответил я.

— Понимаю, — сказала она, и это прозвучало так, что не оставалось сомнения в том, что она действительно все понимала.

— Мы, возможно, не увидимся с тобой года два, — сказал я. — Кто знает, когда я вернусь в Англию. Но как только возвращусь, первое, что сделаю, — это приеду к тебе и буду просить выйти за меня замуж.

Она выслушала мои слова без тени удивления. Просто сидела и курила, даже не глядя на меня. В какой-то момент я подумал, что она, может быть, не поняла меня.

— Послушай, — сказал я, — одно знаю твердо: я не должен просить тебя выйти за меня замуж сейчас. В данный момент нельзя предугадать, как все это обернется. Прежде всего ты можешь отказать, и в таком случае я уеду с разбитым сердцем и, вполне возможно, просто, чтобы утешить свое оскорбленное самолюбие, свяжусь с какой-нибудь неподходящей женщиной. Но даже если не откажешь, как нам быть дальше? Пожениться и сразу же расстаться? Или заключить помолвку и настроиться на долгое ожидание? Очень не хотелось бы ставить тебя в такое положение. А вдруг ты полюбишь кого-нибудь другого и будешь чувствовать себя обязанной сохранять «верность» мне? Все последнее время мы жили в какой-то противоестественной лихорадочной спешке, когда все нужно было сделать сегодня, потому что завтра могло не наступить. Браки и любовные связи в последние годы были скоропалительны, но так же быстро и распадались. Хотелось бы, чтобы ты вернулась домой свободной и независимой, огляделась, нашла свое место в новом, послевоенном мире и решила, что ты от него хочешь. Наши отношения, София, должны опираться на прочную основу. Никакой другой основы для брака я не признаю.

— Я тоже, — поддержала меня София.

— Однако при всем этом, — продолжал я, — мне кажется, я имею право сказать тебе, что я… сказать тебе о своих чувствах.

— Но без излишней лирики? — тихо добавила София.

— Дорогая моя, разве ты не поняла, что я отчаянно старался не произнести слов «я тебя люблю»?

Она прервала меня.

— Я все понимаю, Чарльз. И мне нравится твоя забавная манера излагать свои мысли. Ты можешь прийти ко мне, когда вернешься домой… если не передумаешь к тому времени…

Я, в свою очередь, прервал ее:

— В этом можешь не сомневаться!

— Всегда и во всем есть какая-то доля сомнения, Чарльз. Всегда может возникнуть какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, способное нарушить все планы. Начнем с того, что ты обо мне почти ничего не знаешь…

— Я даже не знаю, где именно ты живешь в Англии.

— Я живу в Суинли-Дине…

Я кивнул при упоминании хорошо известного пригорода Лондона, знаменитого своими площадками для игры в гольф, куда съезжались поиграть финансисты из Сити.

— …в маленьком нелепом домишке… — мечтательно добавила она тихим голосом.

Должно быть, на моем лице появилось удивленное выражение, которое очень ее позабавило, и она прочитала до конца всю строчку из детского стишка:

— «И все они жили вместе в маленьком нелепом домишке». Это очень подходит к моей семье. Правда, домишко наш не такой уж маленький. Но явно нелепый — есть в нем и остроконечные шпили на башнях, и древесно-кирпичные конструкции!

— А семья у тебя большая? Есть братья, сестры?

— У меня есть брат, сестра, мать, отец, дядя, его жена, дед, его свояченица и вторая жена деда.

— Боже милостивый! — воскликнул я, несколько ошеломленный этим перечнем.

Она рассмеялась.

— Конечно, в обычное время мы не жили бы все вместе. В этом повинны война и бомбежки… Но мне кажется, — она наморщила лоб, размышляя, — мне кажется, что духовно наша семья всегда была объединена под бдительным оком и заботливым крылом деда. Мой дед — это личность. Ему перевалило за восемьдесят, ростом он всего четыре фута десять дюймов, но любой человек, оказавшийся рядом с ним, тускнеет.

— Он, по-видимому, очень интересный человек, — заметил я.

— Он действительно очень своеобразен. Он грек из Смирны. Аристид Леонидис, — сказала София и добавила с озорным огоньком в глазах: — Он чрезвычайно богат.

— Сможет ли кто-нибудь остаться богатым после того, как закончится эта жуткая война? — с сомнением произнес я.

— Мой дед сможет, — с уверенностью заявила София. — Никакой тактикой выкачивания денег из богатых его не проймешь. Он просто сам выкачает деньги из тех, кто пытается их выкачать из него. Интересно, понравился бы он тебе? — добавила она.

— А ты его любишь? — спросил я.

— Больше всех на свете, — ответила София.

Глава II

Прошло более двух лет, и я возвратился в Англию. Это были нелегкие годы. Мы переписывались с Софией довольно регулярно. Ни мои, ни ее письма нельзя было назвать Любовными. Это были письма очень близких друзей — в них высказывались идеи и мысли и содержались замечания относительно повседневной жизни. Однако я был уверен, что наше чувство выросло и окрепло. И надеялся, что София думает так же.

Я возвратился в Англию в один из сереньких осенних дней сентября. День клонился к вечеру, и в сгустившихся сумерках листья на деревьях казались золотыми. Изредка налетал игривый ветерок. Из аэропорта я отправил Софии телеграмму:

Только что прибыл. Вечером в девять приглашаю поужинать у «Марио». Чарльз.

Часа через два, сидя с «Таймс» в руках и бегло просматривая колонку «Рождения, бракосочетания и смерти», я неожиданно наткнулся на фамилию Леонидис:

19 сентября, «Три башни», Суинли-Дин. С глубокой скорбью извещаю о кончине на восемьдесят восьмом году жизни Аристида Леонидиса, горячо любимого мужа. Бренда Леонидис.

Сразу же под этим было напечатано еще одно объявление:

В своей резиденции «Три башни», Суинли-Дин, скоропостижно скончался Аристид Леонидис, о чем с глубокой скорбью извещают любящие дети и внуки. Цветы — в церковь св. Элдреда, Суинли-Дин.

Эти два объявления показались мне довольно странными, поскольку производили впечатление совпадения по недоразумению. Однако все мысли мои были о Софии, и я спешно отправил ей вторую телеграмму:

Только что узнал о смерти твоего деда. Соболезную. Сообщи, когда и где мы сможем увидеться. Чарльз.

Телеграмма от Софии застала меня в шесть часов вечера в доме моего отца. В ней говорилось:

Буду у «Марио» в девять. София.

Мысль о том, что снова увижу Софию, будоражила мои чувства, и я не находил себе места. Время до встречи тянулось невыносимо медленно. Я приехал к «Марио» за двадцать минут до назначенного времени. София опоздала всего на пять минут.

Встреча с человеком, которого очень давно не видел, но о котором все это время думал, всегда бывает своего рода потрясением. К тому времени, когда София наконец вошла в ресторан через вращающуюся дверь, я успел потерять всякую надежду на то, что наша встреча состоится. Она была в черном, и ее вид почему-то поразил меня. И хотя большинство присутствующих женщин также были в черном, сразу можно было сказать, что София одета в черное в знак траура. Я же предполагал, что София принадлежит к тем людям, которые не носят траура даже по близкому родственнику.

Мы выпили коктейли, а затем прошли в зал к своему столику. Разговор начался в каком-то лихорадочном темпе: мы без конца расспрашивали друг друга о старых друзьях по Каиру. Чувствовалась некоторая неестественность, но этот разговор помог нам кое-как преодолеть смущение первых минут встречи. Я выразил соболезнование по поводу смерти ее деда, а София спокойно сказала, что его смерть была «весьма неожиданной». Потом мы снова погрузились в воспоминания. Я с тревогой почувствовал, что что-то случилось — что-то, не имеющее отношения к неловкости первых минут встречи после долгой разлуки. Что-то было не так. Что-то явно произошло с самой Софией. А вдруг она собиралась с силами, чтобы сообщить, что полюбила другого? И что ее чувство ко мне было «ошибкой»? Интуиция подсказывала, что причина не в этом, а в чем-то другом, но я не понимал, в чем именно. А тем временем мы продолжали поддерживать неестественно оживленный разговор.

Несколько позднее, когда официант поставил на стол кофе и удалился, все неожиданно вдруг встало на свои места. Вот мы сидим рядом — София и я — за маленьким столиком в ресторане, как это часто бывало раньше. И нескольких лет разлуки как не бывало.

— София… — сказал я.

И она немедленно откликнулась:

— Чарльз!

Я вздохнул с огромным облегчением…

— Слава богу, что все прошло, — сказал я. — Что это с нами случилось?

— Наверное, это я виновата. Я вела себя глупо.

— Но теперь все прошло?

— Да, теперь все прошло.

Мы улыбнулись друг другу.

— Дорогая! Когда мы сможем пожениться?

Улыбка сползла с ее губ. Что-то, чем бы оно ни было, вернулось снова.

— Не знаю, — промолвила она. — Не уверена, Чарльз, что вообще когда-нибудь смогу выйти за тебя замуж.

— Но почему, София? Я стал чужим для тебя? Тебе нужно время, чтобы снова ко мне привыкнуть? Или в твоей жизни появился кто-нибудь другой? Нет, — остановил я сам себя. — Какой же я осел! Здесь что-то совсем другое…

— Ты не ошибся, дело совсем в другом. — Она помолчала, а потом еле слышно добавила: — Все дело в смерти моего деда.

— В смерти твоего деда? Но почему? Что она может изменить? Неужели речь идет о деньгах? Он ничего не оставил? Но, любимая, уверяю тебя…

— Дело не в деньгах. — На лице ее промелькнула улыбка. — Уверена, что ты взял бы меня замуж и в одной сорочке, как говорили в старину. К тому же дед никогда в жизни не терял денег.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в самой смерти, Чарльз. Видишь ли, я думаю, что он не просто умер… своей смертью. Мне кажется, что, возможно, его убили…

Я в изумлении уставился на нее.

— Что за абсурдная мысль? Почему это пришло тебе в голову?

— Самой мне это не пришло бы в голову. Но сначала врач повел себя как-то странно, отказался подписать свидетельство о смерти. А теперь вот собираются делать вскрытие. Совершенно ясно, что они подозревают что-то неладное.

Я не стал возражать ей. София была умна. И если уж она сделала какие-то выводы, то на них можно было положиться.

Вместо этого я сказал с искренней уверенностью:

— Подозрения могут оказаться необоснованными. Но даже если, предположим, они подтвердятся, разве это может отразиться на наших с тобой отношениях?

— При определенных обстоятельствах может. Ты находишься на дипломатической службе. А там весьма придирчиво относятся к биографиям жен сотрудников. И, пожалуйста, молчи. Я знаю все, что ты порываешься сказать. Ты считаешь своим долгом сказать мне это… и, полагаю, ты действительно так и думаешь… и теоретически полностью согласна со всем, что ты намерен сказать. Но у меня есть гордость… я дьявольски горда. Наш брак должен быть безукоризненным во всех отношениях… и я не хочу никаких жертв во имя любви! К тому же, как я уже говорила, еще есть надежда, что все будет в порядке.

— Ты имеешь в виду, что доктор мог допустить ошибку?

— Даже если он не ошибся, это не будет иметь значение, если только убийцей окажется тот, кому следует.

— Что ты имеешь в виду, София?

— Понимаю, что говорить такие вещи ужасно. Но, в конце концов, к чему кривить душой?

Она предупредила мои дальнейшие расспросы.

— Нет, Чарльз, я не скажу больше ни слова. Наверное, и так наговорила много лишнего. Но я твердо решила встретиться с тобой сегодня и попытаться объяснить все. Мы не должны ничего решать, пока не рассеются все сомнения.

— Расскажи мне об этом по крайней мере, — взмолился я.

Она покачала головой.

— Не хочу.

— Но… София…

— Нет, Чарльз. Не хочу, чтобы ты смотрел на наше семейство моими глазами. Хотелось бы, чтобы у тебя сложилось о каждом из нас непредвзятое мнение с позиции объективного, постороннего наблюдателя.

— А как это сделать?

Она посмотрела на меня, и в глубине ее глаз зажегся странный огонек.

— Ты узнаешь все от своего отца, — сказала она.

В Каире я как-то раз говорил Софии, что мой отец — заместитель комиссара Скотланд-Ярда. Он и теперь занимал эту должность.

У меня сжалось сердце.

— Значит, дела совсем плохи?

— Думаю, что да. Видишь того человека, который в одиночестве сидит за столиком у двери, — такой флегматичный молодой человек приятной наружности, по-видимому, бывший военный?

— Вижу.

— Так вот, сегодня́, когда я садилась в поезд, заметила его на платформе в Суинли-Дине.

— Думаешь, что за тобой установлена слежка?

— Да. Мне кажется, что все мы — как это говорится? — находимся под колпаком. Всем нам весьма прозрачно намекнули, что лучше не отлучаться из дому. Тем не менее я решила встретиться с тобой. — Ее маленький квадратный подбородок воинственно вздернулся вверх. — Я вылезла через окно ванной комнаты и спустилась по водосточной трубе.

— Милая!

— Но полиция знает свое дело. К тому же я посылала тебе телеграмму. Ну ладно, не будем думать об этом… мы здесь… вместе… Однако с этой минуты каждому из нас придется идти своим путем. — Она немного помедлила, а потом добавила: — К сожалению, нет никакого сомнения, что мы любим друг друга.

— Ни малейшего сомнения, — сказал я. — И не смей говорить, что это «к сожалению». Мы пережили войну. Мы не раз смотрели смерти в лицо, и я не могу понять, почему скоропостижная кончина одного старого человека… кстати, сколько ему было лет?

— Восемьдесят семь.

— Да, конечно. Это было написано в «Таймс». Я сказал бы, что он просто умер от старости, и любой уважающий себя врач согласился бы с этим.

— Если бы ты знал моего деда, — сказала София, — ты очень удивился бы, что он вообще мог умереть от чего бы то ни было.

Глава III

Меня всегда немало интересовала работа отца в полиции, однако и в голову не приходило, что когда-нибудь у меня появится к ней самый непосредственный личный интерес. Я еще не виделся со своим стариком. Когда я приехал, его не было дома, а потом я принял ванну, побрился, переоделся и умчался на свидание к Софии. Однако когда вернулся домой, Гловер сказал, что отец у себя в кабинете.

Нахмурив лоб, он сидел за письменным столом, склонившись над стопкой документов, и вскочил, когда я вошел.

— Чарльз! Ну что ж, давненько же мы не виделись.

Наша встреча после пяти лет войны разочаровала бы любого француза. Но на самом деле присутствовали все эмоции, связанные с нашим воссоединением. Мы с моим стариком очень любим и довольно хорошо понимаем друг друга.

— У меня есть виски, — сказал он. — Я налью, а ты скажи, когда будет достаточно. Извини, что меня не оказалось дома, когда ты приехал. Работы по горло. Только что начали расследование чертовски сложного дела.

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

— Смерть Аристида Леонидиса? — спросил я.

Отец насупил брови и бросил на меня быстрый цепкий взгляд.

— Почему ты задал этот вопрос, Чарльз? — со стальной ноткой в голосе спросил он.

— Значит, я попал в точку?

— Откуда ты узнал об этом?

— Имею кое-какую информацию.

Старик терпеливо ждал продолжения.

— Я получил информацию из первоисточника.

— Давай-ка, Чарльз, выкладывай все начистоту.

— Тебе, возможно, все это придется не по душе, — сказал я. — Мы познакомились с Софией Леонидис в Каире. Я полюбил ее и собираюсь на ней жениться. Виделся с ней сегодня вечером. Мы вместе ужинали.

— Вместе ужинали? В Лондоне? Хотел бы знать, как это ей удалось! Членов семьи просили — о, вполне вежливо — не отлучаться из дому.

— Именно так. А она спустилась по водосточной трубе из окна ванной комнаты.

На губах моего старика промелькнула мимолетная улыбка.

— Молодая леди, по-видимому, отличается предприимчивостью.

— Однако твои полицейские не зря едят свой хлеб, — заметил я. — Симпатичный молодой человек с военной выправкой шел по ее следу до «Марио». Завтра я буду фигурировать в отчете, который тебе представят: рост пять футов одиннадцать дюймов, волосы каштановые, глаза карие, одет в темно-синий костюм в елочку и т. п.

Старик посмотрел на меня строгим взглядом.

— Это у вас… серьезно? — спросил он.

— Да, — ответил я, — это серьезно, отец.

Мы помолчали.

— Ты огорчен? — спросил я.

— Всего неделю назад ничего не имел бы против. Это респектабельная семья… девушка унаследует деньги… К тому же я знаю твой характер — тебя не назовешь легкомысленным парнем. Но теперь…

— Слушаю тебя, отец.

— Понимаешь, все еще может оказаться в порядке, если только…

— Если что?

— Если только убийство совершил тот, кому следует.

Второй раз за вечер я слышал одну и ту же фразу. Меня это заинтриговало.

— Скажи только, что это за «тот, кому следует»?

Он бросил на меня проницательный взгляд.

— Что тебе известно обо всем этом?

— Ровным счетом ничего.

Он, казалось, был удивлен.

— Ничего? Разве твоя девушка тебе не рассказала?

— Нет. Она сказала, что будет лучше, если я смогу оценить всю ситуацию со стороны.

— Хотелось бы знать, почему ей так хочется?

— Разве это не понятно?

— Нет, Чарльз. Мне это не вполне понятно.

Нахмурившись, он принялся ходить туда-сюда по кабинету. Закурил сигару, но сигара потухла. И тут я понял, что мой старик пребывает в сильном волнении.

— Что ты знаешь об этой семье?

— Практически ничего. Знаю только, что был старый дед и целая куча детей, внуков и всяких прочих родственников. Не вполне четко уловил все ответвления генеалогического древа. — Немного помолчав, я попросил: — Отец, было бы лучше; если бы ты сам все объяснил мне.

— Ну хорошо, — сказал он и сел. — В таком случае я начну с самого начала — с Аристида Леонидиса. Он приехал в Англию, когда ему было двадцать четыре года.

— Он грек из Смирны.

— Ты даже это знаешь?

— Да, но дальше этого моя осведомленность не простирается.

Открылась дверь, и вошел Гловер, чтобы доложить о приходе старшего инспектора Тавенера.

— Ему поручено расследование этого дела. Нам лучше пригласить его сюда. Он как раз закончил проверку данных о членах семьи и знает о них больше, чем я.

Я спросил, не местные ли полицейские власти обратились за помощью в Скотланд-Ярд.

— Суинли-Дин находится на территории Большого Лондона. Этот район подпадает под нашу юрисдикцию.

Я кивнул вошедшему в кабинет старшему инспектору Тавенеру, которого знал очень давно. Он тепло поздоровался со мной и поздравил с благополучным возвращением.

— Ввожу Чарльза в курс дела, — сказал мой старик. — Поправьте меня, Тавенер, если в чем-нибудь ошибусь. Итак, Леонидис приехал в Лондон в 1884 году. Он открыл маленький ресторанчик в Сохо. Дело оказалось выгодным. Он открыл еще один ресторан. Вскоре уже был владельцем семи или восьми ресторанов. Все они приносили огромную прибыль.

— В своих деловых операциях он не допустил ни одного промаха, — добавил старший инспектор Тавенер.

— Он обладал врожденным чутьем, — сказал отец. — В конце концов ему удалось прибрать к рукам большинство самых известных ресторанов в Лондоне, и он стал крупной фигурой в ресторанном бизнесе.

— Он финансировал также ряд коммерческих предприятий в других областях, — сказал Тавенер, — торговля подержанной одеждой, магазины дешевой бижутерии и множество других. Разумеется, он был махинатором, — задумчиво добавил Тавенер.

— Вы хотите сказать, что он был мошенником? — спросил я.

Тавенер покачал головой.

— Нет, я не это имею в виду. Он был плутом, но не мошенником. И никогда не преступал закон, однако мог придумать тысячу способов, чтобы его обойти. Именно таким путем ему удалось изрядно нажиться даже во время последней войны, несмотря на то, что к этому времени он уже был глубоким стариком. Его деловые операции никогда не были незаконными… но как только его фигура начинала маячить на горизонте, закон оказывался на грани нарушения — не знаю, понятно ли излагаю свою мысль. Однако, как только подходил слишком близко к этой грани, он сматывал удочки и переходил к следующей операции.

— Судя по всему, он был не очень-то привлекательным субъектом, — заметил я.

— Как это ни парадоксально, он был человеком, который очень располагал к себе. Понимаете, он был личностью. И каждый это чувствовал. Что касается внешности, то там и посмотреть-то не на что было. Просто какой-то гном… безобразный карлик… но он обладал немалой притягательной силой… женщины были от него без ума.

— Довольно неожиданной была его женитьба, — сказал отец. — Он женился на дочери мелкого помещика… главы охотничьего общества.

Я удивленно поднял брови.

— Брак по расчету?

Мой старик покачал головой.

— Отнюдь. Это был брак по любви. Она встретилась с ним, когда помогала заказывать ресторанное обслуживание для свадьбы своей подруги… и влюбилась в него. Ее родители бурно воспротивились этому браку, но она настояла на своем. Поверь, у этого человека было обаяние… было в нем нечто экзотическое и динамичное, что ее привлекло. Людьми своего круга она была сыта по горло.

— А брак был счастливым?

— Как ни странно, брак оказался очень удачным. Разумеется, ее и его друзья принадлежали к разным кругам общества (это было еще до того, как деньги смели все барьеры, разделявшие классы), но такая ситуация, по-видимому, ничуть их не беспокоила. Они обходились без друзей. Он построил довольно нелепый на вид дом в Суинли-Дине, где они жили и родили восьмерых детей.

— Настоящая семейная хроника!

— Старик Леонидис поступил разумно, выбрав Суинли-Дин. В то время этот район только еще начинал входить в моду. Еще не были построены вторая и третья площадки для гольфа. Население там представляло собой смесь старожилов, которые страстно увлекались садоводством и которым пришлась по душе миссис Леонидис, и богатых финансистов из Сити, которые были не прочь коротко познакомиться с Леонидисами, так что у супругов был большой выбор для знакомства. Мне кажется, они жили по-настоящему счастливо вплоть до ее смерти от воспаления легких в 1905 году.

— И он остался с восемью детьми на руках?

— Один ребенок умер в младенческом возрасте. Двое сыновей погибли на войне. Одна из дочерей, выйдя замуж, уехала в Австралию, где и умерла. Одна незамужняя дочь погибла в автокатастрофе. Другая умерла год или два назад. Сейчас в живых осталось только двое детей: старший сын Роджер, который женат, но не имеет детей, и Филип, женатый на известной актрисе и имеющий троих детей: твою Софию, Юстаса и Джозефину.

— И все они живут в этом доме — как он там называется? — «Три башни»?

— Да. Дом Роджера Леонидиса разбомбили в самом начале войны. Филип с семьей живет там с 1937 года. С ними живет еще старая тетка мисс де Хэвиленд, сестра первой миссис Леонидис. Она с самого начала не скрывала неприязни к мужу своей сестры, однако когда сестра умерла, сочла своим долгом принять приглашение деверя жить вместе и растить детей.

— И она ревностно выполняет свой долг. Ее нельзя отнести к разряду людей, которые легко меняют свое мнение о других. Она всю жизнь неодобрительно относилась к Леонидису и его методам…

— Ну что ж, — сказал я. — Судя по всему, это вполне добропорядочное семейство. Как вы думаете, кто же все-таки убил старика?

Тавенер покачал головой.

— Слишком рано делать какие-либо выводы.

— Ну же, Тавенер, — уговаривал я. — Уверен, что у вас есть свои соображения на этот счет. Мы ведь не в суде, дружище.

— Не в суде, — согласился Тавенер и мрачно добавил: — Может быть, суда вообще не будет.

— Вы имеете в виду, что это, возможно, не убийство?

— Нет, в том, что его убили, нет никакого сомнения. Его отравили. Но ведь вы знаете, это бывает со случаями отравления. Очень трудно найти доказательства. Чрезвычайно трудно! Все возможные версии могут указывать на одного человека…

— Именно до этого и пытаюсь добраться, — сказал я. — У вас наверняка уже составилось определенное мнение, не так ли?

— В этом деле очень высока степень вероятности. Решение задачи просто лежит на поверхности. Казалось бы, пустяковое дело! Но у меня есть сомнения, и немалые. Здесь все не так просто.

Я перевел умоляющий взгляд на своего старика.

Он неторопливо произнес:

— Видишь ли, Чарльз, в делах об убийстве самое очевидное обычно и бывает правильным решением. Десять лет назад старый Леонидис снова женился.

— Когда ему было семьдесят семь лет?

— Да. Причем женился он на молодой женщине двадцати четырех лет.

Я присвистнул.

— И что это за молодая женщина?

— Эта молодая женщина работала в кафе. Вполне респектабельная особа — миловидная, но несколько анемичная и вялая.

— Она и есть наиболее вероятный убийца?

— Подумайте сами, сэр, — включился в разговор Тавенер. — Ей сейчас всего тридцать четыре года, а это опасный возраст. Ей нравится жить с комфортом. А в доме живет молодой человек, домашний учитель внуков Леонидиса. На войне он не был — кажется, у него больное сердце или что-то в этом роде. Такие субъекты бывают скользкими, как воры.

Я посмотрел на него задумчиво. Несомненно, разворачивалась знакомая, старая как мир схема. Такие ситуации нередки. Вторая миссис Леонидис была, как подчеркнул мой отец, весьма респектабельной особой. Убийства не раз совершались во имя сохранения респектабельности.

— Чем его отравили? — спросил я. — Мышьяком?

— Нет. Мы еще не получили результаты анализа, но доктор полагает, что это был эзерин.

— Это несколько необычно, не так ли? Несомненно, не составит труда выяснить, кто его покупал.

— Только не в данном случае. Видите ли, это было прописанное ему лекарство. Глазные капли.

— У Леонидиса был диабет, — сказал отец. — Ему регулярно делали уколы инсулина. Инсулин продается в маленьких пузырьках с резиновой пробкой. Чтобы набрать лекарство в шприц, просто прокалывают иглой резиновую пробку.

Я сообразил, что было дальше.

— А в пузырьке вместо инсулина оказался эзерин?

— Именно так.

— И кто же делал ему инъекции?

— Его жена.

Теперь я понял, что имела в виду София, когда сказала «тот, кому следует».

— А остальные члены семьи хорошо относились ко второй миссис Леонидис? — спросил я.

— Нет. Насколько я понял, они едва разговаривали с ней.

Картина, кажется, прояснялась все больше и больше. Тем не менее инспектора Тавенера она явно не удовлетворяла.

— Ну и что же вас в этом не устраивает? — спросил я его.

— Если его отравила она, мистер Чарльз, то она могла бы без труда заменить потом пузырек с эзерином пузырьком с инсулином. Если только она виновата, то просто не могу взять в толк, почему она не произвела замену.

— Да, вы правы. Казалось бы, этот шаг сам напрашивается. В доме, должно быть, полно инсулина?

— Да, много и непочатых пузырьков, и пустых. Причем, если бы она это сделала, врач почти наверняка ничего не заметил бы. Едва ли есть данные о том, по каким признакам можно при вскрытии трупа установить отравление глазными каплями. Но в данном случае врач подверг анализу инсулин (чтобы проверить правильность его концентрации или что-то в этом роде) и, естественно, сразу же обнаружил, что в пузырьке был совсем не инсулин.

— Это, по-видимому, говорит о том, — сказал я задумчиво, — что миссис Леонидис или крайне глупа, или же очень умна.

— Вы имеете в виду…

— Она, возможно, рассчитывала на то, что вы именно так и подумаете: никто просто не может оказаться таким глупым, какой, судя по обстоятельствам, оказалась она. Есть ли у вас альтернативные версии? Подозреваете ли вы кого-нибудь еще?

Мой старик спокойно сказал:

— Убийство мог совершить практически любой человек, находившийся в доме. Там постоянно был большой запас инсулина — хватило бы по меньшей мере на две недели. Возможно, что в одном из пузырьков инсулин подменили заранее и поставили пузырек на место в уверенности, что в свое время до него дойдет очередь.

— И любой человек в доме имел доступ к лекарству?

— Пузырьки хранились не под замком, а стояли на особой полке в шкафчике с лекарствами в ванной комнате, которая находится в его части дома. Туда мог свободно войти любой из домашних.

— Имеется ли какой-нибудь веский мотив для убийства?

Отец вздохнул.

— Дорогой мой, Аристид Леонидис был баснословно богат. Правда, он при жизни щедро оделил деньгами всех членов своей семьи, но вполне возможно, что кому-то из них захотелось иметь еще больше.

— Однако больше всех деньги нужны были, наверное, его вдове. Ее молодой человек имеет средства?

— Нет. Беден, как церковная крыса.

Мне вдруг вспомнилось, как София процитировала строчку из детского стишка. Теперь я неожиданно вспомнил весь стишок целиком:

Жил-был нелепый человечек. Он пошел по нелепой дорожке

И нашел нелепую монетку около нелепой сторожки.

У него была нелепая кошка, что поймала нелепую мышку.

И все они жили вместе в маленьком нелепом домишке.

Я спросил Тавенера:

— Что за человек эта миссис Леонидис? Каково ваше мнение о ней?

Он ответил в раздумье:

— Трудно сказать… очень трудно сказать. Она не очень-то общительна. Весьма скрытная особа… невозможно угадать, что она думает. Но любит комфорт — клянусь, в этом я не ошибаюсь. Знаете ли, она напоминает мне кошку, большую ленивую мурлыкающую кошку… Я, конечно, ничего не имею против кошек. Животные как животные… — Он вздохнул и сказал: — Но нам нужны не эмоции. Нам нужны факты.

Тавенер прав, подумалось мне, всем нам очень хочется иметь в руках факты, подтверждающие, что миссис Леонидис отравила своего мужа. Этого хочет София, этого хочу я, и старший инспектор Тавенер хочет того же.

Тогда все было бы в полном ажуре!

Однако у Софии были сомнения, у меня были сомнения, и мне казалось, что старший инспектор Тавенер тоже сомневался…

Глава IV

На следующий день я отправился вместе с Тавенером в «Три башни». Мое положение было несколько странным. Оно было по меньшей мере весьма неординарным. Однако мой старик никогда не был ярым приверженцем общепринятой морали. Надо сказать, у меня уже был некоторый опыт. В самом начале войны я работал в специальной службе Скотланд-Ярда. И хотя данное дело в корне отличалось от того, чем мне приходилось там заниматься, прежняя работа придавала моему положению, так сказать, некоторый официальный характер.

Отец сказал:

— Если мы все же намерены раскрыть это преступление, нам необходимо получить кое-какую подспудную информацию из самого дома. Мы должны узнать всю их подноготную, а не только то, что видно снаружи. И ты именно тот человек, который может добыть для нас такую информацию.

Не скажу, что я был в восторге от этого предложения. Я бросил окурок сигареты в камин и раздраженно сказал:

— Что я — полицейский шпион? Ты что же хочешь, чтобы я хитростью выманивал информацию у Софии, которую люблю и которая любит меня и доверяет мне… по крайней мере мне так кажется?

Мой старик начал терять терпение.

— Ради бога, обойдись без банальных высказываний, — резко сказал он. — Скажи для начала, ты ведь не веришь, что твоя девушка убила своего деда?

— Конечно, не верю. Что за абсурдная идея!

— Прекрасно! Мы этому тоже не верим. Ее несколько лет не было в Англии, и она была с ним очень дружна. Она имеет весьма значительный доход, и, думаю, дед был бы очень рад услышать о ее помолвке с тобой и, по всей вероятности, положил бы на ее имя в качестве свадебного подарка кругленькую сумму. Мы ее не подозреваем. Для этого нет причин. Но ты можешь быть совершенно уверен в том, что если дело не будет расследовано до конца, эта девушка не выйдет за тебя замуж. Судя по тому, что ты мне рассказал, в этом нет никакого сомнения. Не забудь еще и о том, что это преступление принадлежит к числу таких, которые, возможно, никогда не будут раскрыты. Даже если мы будем уверены в том, что жена Леонидиса и ее молодой человек были соучастниками преступления, доказать это будет совсем не просто. Пока еще нам нечего даже представить прокурору. А если нам не удастся получить убедительных доказательств ее вины, всегда будет присутствовать отвратительная тень сомнения. Разве это тебе не понятно?

— Понятно.

Мой старик продолжал уже спокойным тоном:

— Почему бы тебе не посвятить ее в эту операцию?

— Ты имеешь в виду… попросить Софию, чтобы… — Я замолчал.

Отец энергично закивал.

— Да, да. Я не прошу тебя втираться в доверие, не рассказав девушке, какую цель преследуешь. Узнай, что она думает об этом.

Вот так и получилось, что на следующий день я оказался вместе со старшим инспектором Тавенером и сыщиком Лэмом в машине, направлявшейся в Суинли-Дин. Немного не доезжая площадки для гольфа, мы свернули на дорожку, которая до войны, по-видимому, была перекрыта внушительных размеров воротами. Мы проехали по извилистой дорожке, обсаженной кустами рододендрона, к покрытой гравием площадке перед домом.

Нашему взору открылось нечто неправдоподобное! Меня удивило, почему это сооружение именовалось «Три башни». Куда вернее было бы назвать его «Одиннадцать башен!» Любопытно, что здание производило странное впечатление чего-то деформированного… мне показалось, что я понял причину этого. На самом деле это был своего рода коттедж, но только коттедж, разросшийся до таких размеров, что все пропорции были нарушены. Дом выглядел так, будто обычный сельский коттедж разглядывали через гигантское увеличительное стекло. Наклонные балки, древесно-кирпичная кладка, остроконечные шпили многочисленных башен — это действительно был нелепый домишко, причудливо разросшийся, как гриб за одну ночь!

Я, кажется, понял, в чем тут дело. Так, по-видимому, представлял себе грек — владелец ресторанов — резиденцию в чисто английском стиле. Этот дом был задуман как жилище англичанина, только увеличенное до размеров замка! Интересно было бы узнать, как отнеслась к нему первая миссис Леонидис. Мне подумалось, что с ней, наверное, не советовались и чертежей ей не показывали. По всей вероятности, этот дом был маленьким сюрпризом, преподнесенным ей ее экзотическим муженьком. Интересно, перепугалась она, увидев домишко, или же лишь улыбнулась?

Как бы то ни было, она, по-видимому, прожила здесь свою жизнь вполне счастливо.

— Несколько громоздкое сооружение, не правда ли? — сказал инспектор Тавенер. — Оно и понятно, ведь старый джентльмен сделал к нему столько пристроек — получились, так сказать, три отдельных дома под одной крышей с кухнями и всем прочим. Внутри все отделано по высшему классу — дом оборудован, как самый роскошный отель.

В дверях появилась София. Она была без головного убора, в зеленой блузке и юбке из твида. Увидев меня, она просто остолбенела от неожиданности.

— Ты! — воскликнула она.

Я сказал:

— София, мне надо поговорить с тобой. Где бы нам можно было это сделать?

На какой-то момент мне показалось, что она колеблется, однако она повернулась и поманила меня за собой.

Мы пересекли газон. Отсюда открывался чудесный вид на первую площадку для гольфа в Суинли-Дине. Слева виднелась группа сосен на склоне холма, а справа взгляд терялся в туманной дымке над сельской равниной.

София привела меня в альпинарий, который в это время года имел несколько заброшенный вид. Там стояла крайне неудобная деревянная скамейка, на которую мы и уселись.

— Ну, что скажешь? — спросила она.

Нельзя сказать, что тон ее располагал к разговору.

Я рассказал ей все, что должен был рассказать.

Она слушала меня очень внимательно. По ее лицу невозможно было понять, о чем она думает, но, как только я наконец замолчал, она вздохнула. Это был глубокий вздох.

— Твой отец, — сказала она, — очень умный человек.

— У моего отца есть свои соображения. Сам я считаю, что это никуда не годная затея… однако…

Она прервала меня.

— О нет, это не такая уж плохая мысль. Это, пожалуй, единственная возможность, которая могла бы дать какие-то результаты. Твой отец, Чарльз, очень хорошо понимает, что со мной происходит. Он понимает это значительно лучше, чем ты.

С неожиданной, какой-то отчаянной горячностью она стукнула кулаком одной руки в ладонь другой.

— Я должна докопаться до истины. Я должна знать!

— Ради нас с тобой? Но, дорогая…

— Не только ради нас с тобой, Чарльз. Должна знать ради собственного душевного спокойствия. Видишь ли, Чарльз, я тебе не сказала вчера… дело в том, что… мне страшно.

— Страшно?

— Да, страшно, страшно, страшно. Полиция считает, твой отец считает, ты считаешь, все считают… что это дело рук Бренды.

— Но степень вероятности…

— О да, это вполне вероятно. Это возможно. Однако, как только я произношу про себя «это сделала Бренда», сразу же отчетливо сознаю, что мне просто хотелось бы, чтобы это было так. Потому что, видишь ли, на самом деле я так не думаю.

— Ты так не думаешь? — озадаченно произнес я.

— Не знаю, что думать. Ты уже слышал обо всем этом со стороны, как я тебе и советовала. Теперь покажу тебе изнаночную сторону, дам, так сказать, информацию изнутри. Я просто считаю, что Бренда относится к числу людей, которые никогда не сделали бы ничего такого, что могло бы поставить их под угрозу. Она слишком заботится о своем спокойствии.

— А этот молодой человек, Лоренс Браун?

— Лоренс труслив, как заяц. У него не хватило бы духу.

— Не уверен…

— Вот именно. У нас на самом деле нет никакой уверенности, не так ли? Известно, что люди очень непредсказуемы в своих поступках. О человеке обычно складывается определенное мнение, но случается, что оно оказывается совершенно неправильным. Не всегда, но иногда так бывает. Как бы то ни было, но Бренда… — София покачала головой, — …она никогда не совершала неожиданных поступков. Она принадлежит к числу женщин, я сказала бы, гаремного типа. Обожает безделье, любит поесть чего-нибудь сладенького, питает слабость к красивым туалетам и драгоценностям, бульварным романам и кино. И, хоть это и странно, если вспомнить, что деду было восемьдесят семь лет, я просто уверена в том, что он ее все еще волновал. Был он этакий царь и бог, и, знаешь ли, могу без труда представить, что он мог заставить женщину почувствовать себя королевой… фавориткой султана! Он, по-моему, внушил Бренде, что она — соблазнительное романтичное создание. Он всегда умел обращаться с женщинами — а это ведь своего рода искусство, — и это умение не утрачивается с возрастом.

Я на минутку отвлекся от обсуждения Бренды, вновь вспомнив сказанные Софией слова, которые меня встревожили.

— Почему ты сказала, что тебе страшно? — спросил я.

София вздрогнула, как будто от холода, и сжала ладони.

— Потому, что мне действительно страшно, — произнесла она еле слышно. — Очень важно, Чарльз, чтобы ты это понял. Видишь ли, в нашей семье очень странные люди… В каждом из нас присутствует жестокость… которая проявляется по-разному. Именно это и страшит меня. Разные формы жестокости.

Должно быть, мое лицо выражало непонимание, и она заметила это. Она заговорила торопливо и убежденно.

— Попытаюсь объяснить тебе, что я имею в виду. Возьмем, например, деда. Как-то раз, рассказывая нам о своем детстве в Смирне, он этак вскользь, небрежно упомянул о том, что заколол кинжалом двоих мужчин. Это произошло в какой-то уличной драке… кто-то кому-то нанес непростительное оскорбление… я даже толком не помню… однако об этом было рассказано как о чем-то совершенно естественном. Он сам практически забыл об этом эпизоде. Но в Англии услышать, как небрежно упоминают об убийстве, — это совсем другое дело.

Я кивнул.

— Это одна форма жестокости, — продолжала София. — Теперь возьмем мою бабку. Я ее едва помню, но слышала о ней много. Мне кажется, в основе присущей ей жестокости лежало полное отсутствие какого-либо воображения. Все эти предки с ее стороны, увлекавшиеся лисьей охотой… и старые генералы, всегда готовые к выяснению отношений с помощью пистолетов… Их моральные устои незыблемы, они очень самонадеянны и, ничуть не задумываясь, берут на себя право решать вопросы жизни и смерти.

— Не кажется ли тебе эта теория несколько натянутой?

— Вполне возможно, но… я всегда опасалась людей такого типа. Они бывают безукоризненно честны, но сама их честность жестока. Теперь возьмем мою мать. Она актриса и, конечно, просто прелесть, но она абсолютно лишена чувства меры. Мать принадлежит к числу тех законченных эгоистов, которые способны воспринимать все окружающее лишь с позиции собственных интересов. Знаешь, от этого иногда становится просто страшно. Или, например, Клеменси, жена дяди Роджера. Она занимается наукой… проводит какие-то очень важные исследования… в ней тоже присутствует жестокость и проявляется в ее прямолинейности и хладнокровии. Дядя Роджер — полная противоположность… это добрейший и милейший человек на свете, но он до ужаса вспыльчив. Уж если что-нибудь выводит его из равновесия, он совершенно не ведает, что творит! А что касается моего отца…

София помолчала, задумавшись.

— Отец, — медленно заговорила она вновь, — отличается, пожалуй, излишней сдержанностью. Никогда не знаешь, о чем он думает. Внешне он не проявляет никаких эмоций. По всей видимости, это некое подсознательное средство самозащиты против настоящих эмоциональных оргий, которые устраивает мать. Однако иногда это меня тревожит.

— Дорогая моя девочка, — сказал я, — ты напрасно взвинчиваешь себя. Ведь этак можно договориться до того, что каждый окажется способным совершить убийство!

— Мне кажется, что так оно и есть. Даже я.

— Только не ты!

— О да, Чарльз, меня нельзя исключать. Думаю, что тоже могла бы убить кого-нибудь… — Она помолчала минуту-другую и добавила: — …Но, конечно, в том случае, если бы игра стоила свеч!

Я рассмеялся. Просто не мог удержаться от смеха. И София улыбнулась.

— Может быть, я просто дурочка, — сказала она. — Но мы должны докопаться до правды в отношении смерти деда. Мы должны. О, если бы только убийцей оказалась Бренда… Мне вдруг стало очень жаль Бренду Леонидис.

Глава V

По тропинке в нашем направлении быстрым шагом шла какая-то высокая женщина. На ней была видавшая виды старая фетровая шляпа, бесформенна юбка и довольно неуклюжий вязаный жакет.

— Тетя Эдит, — тихо сказала София.

Женщина несколько раз останавливалась и, наклонившись, внимательно рассматривала цветочный бордюр, окаймлявший дорожку. Наконец она подошла к нам. Я встал.

— Познакомься, тетя Эдит, это Чарльз Хейуорд. А это моя тетя, мисс де Хэвиленд, — представила нас София.

Эдит де Хэвиленд было на вид около семидесяти: копна небрежно заколотых седых волос, обветренное лицо и зоркие проницательные глаза.

— Рада познакомиться, — сказала она. — Слышала, что вы вернулись с Востока. Как поживает ваш отец?

Несколько удивленный, я ответил, что отец жив-здоров.

— Я его знала еще мальчиком. Знала и его мать. Вы очень на нее похожи. Вы пришли, чтобы помочь нам… или наоборот?

— Надеюсь помочь, — ответил я, чувствуя себя довольно неловко.

Она кивнула.

— Помощь нам была бы очень кстати. Дом просто кишит полицейскими. Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из них. Некоторые весьма несимпатичные. Мальчику, который учился в приличной школе, не следует идти служить в полицию. На днях видела, как сынишка Мойры Кайноул регулировал движение возле Марбл-Арч. Просто перестаешь понимать, что есть что на этом свете! — Она повернулась к Софии. — Нянюшка искала тебя, София. Надо позвонить насчет рыбы.

— Не беспокойся, — ответила София. — Сейчас пойду позвоню.

Она торопливо направилась к дому. Мисс де Хэвиленд повернулась и медленно побрела в том же направлении. Я пошел с ней рядом.

— Не представляю себе, что бы люди делали без нянюшек, — сказала она. — Почти в каждой семье есть своя нянюшка. Даже когда дети вырастают, нянюшки и стирают, и гладят, и готовят обед, и выполняют всякую другую домашнюю работу. Преданные люди. Нашу я выбирала сама… много лет назад.

Она нагнулась и безжалостно выдрала из земли длинный извивающийся побег какого-то сорного растения.

— Терпеть не могу ползучие сорняки! Хуже их быть ничего не может! За все цепляются, всех душат… и до корня как следует не доберешься, потому что он тянется под землей.

Она наступила каблуком на плеть сорной травы и безжалостно растоптала ее каблуком.

— Плохи наши дела, Чарльз Хейуорд, — сказала она, поглядев в сторону дома. — Что думает обо всем этом полиция? Наверное, мне не следовало бы вас спрашивать? В голове не укладывается мысль, что Аристида отравили! Если уж говорить откровенно, то вообще трудно представить себе, что он умер. Я никогда его не любила… никогда! Но никак не могу свыкнуться с мыслью, что его нет в живых… Без него дом кажется таким… опустевшим.

Я молчал. Несмотря на лаконичность ее повествования, было совершенно ясно, что на Эдит де Хэвиленд нахлынули воспоминания.

— Я вспоминала сегодня утром… я ведь прожила здесь много лет. Больше сорока. Приехала, когда умерла моя сестра. Он сам попросил меня. Осталось семеро детей… Младшему едва минул годик… Разве могла я допустить, чтобы их воспитанием занимался какой-то даго? Конечно, этот брак в свое время был для всех неожиданностью. Мне тогда казалось, что Марсия была… как бы это сказать?.. околдована. Безобразный карлик, иностранец, простолюдин! Правда, когда я приехала, он предоставил мне полную свободу действий… няни, гувернантки, школа… И полноценная здоровая пища для детей… а не все эти странные блюда из риса и специй, какие обычно готовились, ему.

— И с тех пор вы живете здесь? — тихо спросил я.

— Да. Это в какой-то мере странно… Казалось бы, могла уехать, когда дети выросли и обзавелись семьями… думается, я просто увлеклась садоводством. К тому же положение Филипа вызывало тревогу. Если мужчина женился на актрисе, разве может быть у него хоть какая-то семейная жизнь! Не понимаю, зачем актрисам рожать детей. Не успеет у нее родиться ребенок, как она уже мчится сломя голову на сцену, в театр… в Эдинбург или еще куда-нибудь, лишь бы подальше от дома! Филип поступил разумно, переехав сюда со всеми своими книгами.

— А чем занимается Филип Леонидис?

— Пишет книги. Не могу понять зачем. Никто их не читает. О каких-то никому не нужных, до сих пор не выясненных подробностях исторических событий. Вы, наверное, никогда не слышали о них?

Я признался, что действительно не слышал.

— Это все оттого, что у него чересчур много денег, — сказала мисс де Хэвиленд. Большинству людей приходится расстаться со своими причудами и зарабатывать на жизнь.

— Разве его книги не приносят дохода?

— Ну конечно же нет! Его считают крупным специалистом по некоторым периодам истории и все такое. Но ему ведь не нужно беспокоиться о том, чтобы книги приносили доход… Аристид выделил ему что-то около ста тысяч фунтов… ну совершенно фантастическую сумму! Якобы для того, чтобы избежать налогов на наследство! Аристид каждому из них обеспечил финансовую независимость. Роджер управляет Объединенной компанией по обслуживанию обедов, свадеб и т. п. Софии выплачивается весьма значительное содержание. Деньгами, принадлежащими детям, доверено распоряжаться опекунскому совету.

— Похоже, что от его смерти никто не выгадывает?

Она как-то странно посмотрела на меня.

— Ошибаетесь, выгадал каждый из них. Все они получат еще больше денег. Правда, могли бы получить их в любом случае, если бы, скажем, просто попросили у него.

— Вы сами никого не подозреваете, мисс Хэвиленд?

Она ответила на этот вопрос в типичной для нее манере:

— Ничего не могу сказать. Но это меня страшно беспокоит. Не очень-то приятно сознавать, что некий Борджиа свободно расхаживает по дому! По-моему, полиция остановит свой выбор на бедняжке Бренде.

— Вы считаете, что они будут неправы?

— Трудно сказать. Бренда всегда казалась мне весьма недалекой и простоватой, то есть совершенно заурядной. Не представляю себе ее в роли отравительницы. И все же не следует забывать, что если женщина двадцати четырех лет от роду выходит замуж за старика, которому близко к восьмидесяти, то она, несомненно, выходит замуж по расчету. При естественном течении событий она могла бы рассчитывать на возможность в самом ближайшем будущем стать богатой вдовой. Однако Аристид был необычайно крепким стариком. Его диабет стабилизировался. И, казалось, он действительно был способен дожить до ста лет. Может быть, ей просто надоело ждать…

— В таком случае… — начал было я.

— В таком случае, — живо подхватила мисс де Хэвиленд, — все было бы более или менее в порядке. Конечно, не удалось бы избежать неприятной огласки. Но Бренда, в конце концов, не состоит с нами в кровном родстве.

— Никаких других идей у вас нет? — спросил я.

— Какие могут быть другие идеи?

Я не сообразил, что ответить. Но у меня возникло вдруг подозрение, что под этой видавшей виды старой фетровой шляпой бродят кое-какие мысли, о которых я и понятия не имел.

Мне показалось, что за этим отрывистым, сбивчивым повествованием скрывалась работа очень практичного, трезвого разума. На какой-то момент даже пришла в голову мысль, уж не сама ли мисс де Хэвиленд отравила Аристида Леонидиса…

И это была не такая уж абсурдная идея. Где-то в глубине моего сознания запечатлелась картина: мисс де Хэвиленд безжалостно затаптывает каблуком в землю ползучее сорное растение.

Я вспомнил, как София говорила о жестокости, принимающей разные формы.

Краешком глаза я взглянул на мисс де Хэвиленд.

Да, если бы у нее были веские основания… Однако что могла бы Эдит де Хэвиленд счесть вескими основаниями?

Я пока еще слишком мало знал ее, чтобы ответить на этот вопрос.

Глава VI

Парадная дверь была распахнута настежь. Войдя в нее, мы попали в неожиданно просторный холл, меблированный в весьма сдержанном стиле: полированный мореный дуб и тускло мерцающая бронза. В глубине холла, где обычно бывает расположена лестница, ведущая наверх, находились стена с белой панельной обшивкой и дверь.

— Тут находится часть дома, принадлежавшая моему деверю, — сказала мисс де Хэвиленд. — На первом этаже живут Филип и Магда.

Через дверь, расположенную слева, мы прошли в большую гостиную. Она была обшита светло-голубыми панелями и обставлена мягкой мебелью с обивкой из тяжелой парчи. На каждом столе и на стенах стояли и висели портреты и фотографии актеров, танцовщиц, наброски сценических декораций и эскизы костюмов. Над камином висело полотно Дега, изображавшее балетных танцовщиц. В гостиной была масса цветов: огромные темно-золотистые хризантемы и вазы с гвоздиками.

— Полагаю, вы захотите познакомиться с Филипом, — сказала мисс де Хэвиленд.

Хотел ли я познакомиться с Филипом? Как-то не задумывался об этом. Единственное, чего я хотел, — это увидеть Софию. И это мне удалось. София решительно поддержала план, предложенный моим стариком, но потом исчезла из поля зрения, не дав мне никаких указаний относительно моих дальнейших действий и сейчас, по-видимому, где-то в глубине дома названивала по телефону, договариваясь насчет рыбы. Следовало ли мне представиться Филипу Леонидису в качестве претендента на руку его дочери, или в качестве одного из приятелей, который заехал с визитом вежливости (правда, момент для такого визита был явно неподходящий!), или же в качестве лица, имеющего отношение к полиции?

Мисс де Хэвиленд не дала мне времени на обдумывание ответа на свой вопрос. Фактически это был даже и не вопрос, а скорее утверждение. Судя по всему, мисс де Хэвиленд вообще была склонна скорее утверждать, чем спрашивать.

— Пойдемте в библиотеку, — сказала она.

Она повела меня из гостиной по коридору, в конце которого была еще одна дверь.

Мы вошли в просторную комнату, полную книг. Книги размещались не только на полках, доходивших до потолка. Они лежали на стульях и столах и даже на полу. Однако не было впечатления, что они разбросаны в беспорядке.

В комнате было прохладно и недоставало какого-то запаха, который можно было бы здесь ожидать. Чувствовался немного затхлый запах старых книг, и слегка пахло пчелиным воском. Секунду-другую спустя я понял, какого запаха не хватает. Там не пахло табаком. Филип Леонидис не курил.

Когда мы вошли, он поднялся из-за стола. Это был исключительно красивый высокий мужчина лет пятидесяти. Я не раз уже слышал, что Аристид Леонидис был на редкость некрасив, поэтому не сомневался, что и сын его должен обладать безобразной внешностью. И конечно, я не был готов увидеть столь совершенные черты: прямой нос, безукоризненно очерченный подбородок, светлые волосы, чуть тронутые сединой, зачесанные назад с великолепного высокого лба.

— Познакомься, Филип, это Чарльз Хейуорд, — сказала Эдит де Хэвиленд.

— Рад познакомиться с вами.

Трудно было догадаться, слышал ли он когда-нибудь обо мне. Рука его была холодной, а лицо не выражало ни малейшего любопытства. Я почувствовал себя как-то неловко. А он терпеливо стоял передо мной, не проявляя ко мне никакого интереса.

— Где эти ужасные полицейские? — спросила мисс де Хэвиленд. — Они сюда приходили?

— Насколько мне известно, старший инспектор… э-э-э (он взглянул на визитную карточку, лежавшую на столе)… Тавенер собирается прийти, чтобы побеседовать со мной.

— А где он сейчас?

— Понятия не имею, тетя Эдит. Наверное, наверху.

— У Бренды?

— Право, не знаю.

Глядя на Филипа Леонидиса, было просто невозможно вообразить себе, что где-то поблизости от него могло совершиться убийство.

— Магда уже встала?

— Не думаю, она обычно не встает раньше одиннадцати.

— Это на нее похоже, — сказала Эдит де Хэвиленд. По-видимому, привычки супруги Филипа Леонидиса не встречали у нее одобрения. В коридоре послышался хорошо поставленный голос, быстро приближавшийся к нам. Позади меня распахнулась дверь, и в комнату вошла женщина. Не знаю, как ей удавалось создать впечатление, будто вошли сразу три женщины, а не одна, но ей этот трюк удался.

В одной руке ее была зажата дымящаяся сигарета в длинном мундштуке, а другой она придерживала на груди развевающиеся полы атласного пеньюара персикового цвета. На спину каскадом ниспадала масса тициановских рыжеватых волос. Лицо ее создавало впечатление почти неприличной наготы, как это бывает, когда на женское лицо еще не наложена косметика. На лице выделялись огромные голубые глаза. Она непрерывно говорила довольно приятным хрипловатым голосом, перескакивая с одного предмета на другой и чрезвычайно отчетливо произнося каждое слово.

— Я не вынесу этого, дорогой… я просто не могу этого вынести, сообщения еще не появились в газетах… их, конечно, напечатают, но пока их нет! И я просто не в силах сообразить, что мне надеть на допрос… наверное, что-нибудь в очень, очень приглушенных тонах?.. Конечно, не черное… может быть, что-нибудь темно-фиолетовое?.. У меня не осталось ни одного купона… и я потеряла адрес этого мерзкого человека, который мне их продает… помнишь, гараж, где-то неподалеку от Шафтсбери-авеню… к тому же, если я поеду туда на машине, за мной увяжется полиция, они могут начать задавать всякие ужасные вопросы, ведь правда? А я не знаю, что им следует отвечать. Как ты спокоен, Филип! Как можешь ты оставаться спокойным в такое время? Ты что, не понимаешь, что нам сейчас запрещено покидать этот ужасный дом? О, свобода, свобода, где ты? Как это несправедливо… милый наш старичок… мы никогда не покинули бы его, если бы он был жив. Он действительно души в нас не чаял… несмотря на все старания этой особы поссорить нас. Я совершенно уверена, что, если бы мы уехали и оставили его в ее лапах, она заставила бы его вычеркнуть нас из своего завещания. Такая ужасная женщина! Не следует забывать, что нашему милому старичку было уже около девяноста лет… и никакие родственные чувства не устояли бы перед влиянием этой особы, которая находилась с ним рядом. Знаешь ли, Филип, я считаю, что сейчас самое подходящее время поставить пьесу об Эдит Томпсон. Это убийство было бы превосходной рекламой. Бильденштейн говорил, что мог бы заполучить Теспьена… эта ужасная пьеса о шахтерах доживает последние дни на сцене… а Эдит Томпсон — чудесная роль… просто изумительная. Говорят, что я обязательно должна играть комедийные роли из-за формы моего носа… но, знаешь ли, в роли Эдит Томпсон масса комедийного… мне кажется, что даже автор почувствовал это… комедийные ситуации как нельзя лучше подчеркивают трагизм положения. Я уже знаю, как мне ее нужно играть… заурядная, глупенькая, доверчивая до последнего момента… и вдруг…

Она вскинула руку, сигарета вылетела из мундштука на полированное красное дерево письменного стола и начала тлеть на нем. Филип невозмутимо подобрал ее и выбросил в мусорную корзину.

— И вдруг, — прошептала Магда Леонидис с расширившимися глазами и окаменевшим лицом, — и вдруг… первобытный ужас…

На ее лице в течение двадцати секунд держалось выражение безумного страха, затем мышцы лица расслабились, и она стала похожа на обиженного ребенка, который вот-вот заплачет.

Так же неожиданно с лица исчезли все эмоции, будто их стерли губкой, и, повернувшись ко мне, она спросила деловым тоном:

— Вам не кажется, что именно так следует играть роль Эдит Томпсон?

Я согласился, несомненно, именно так и нужно играть Эдит Томпсон. В тот момент я весьма смутно припоминал, что это за Эдит Томпсон, но мне очень хотелось для начала понравиться матери моей Софии.

— Она была очень похожа на Бренду, — заявила Магда. — Как мне это раньше не приходило в голову? Это весьма любопытная мысль. Наверное, об этом следует сказать инспектору?

Мужчина за письменным столом едва заметно нахмурился.

— Нет никакой необходимости в том, чтобы ты вообще с ним разговаривала, Магда. Я могу сам ответить на все его вопросы.

— Нет необходимости? — Она заговорила громче. — О чем ты говоришь? Разумеется, я должна с ним поговорить! О, мой дорогой, у тебя нет ни капли воображения! Ты не отдаешь себе отчета в том, насколько важны подробности! Он, несомненно, захочет узнать, как именно и где все произошло, захочет услышать обо всех мелочах, которые можно было заметить и которые тогда казались странными…

— Мама, ты не будешь рассказывать инспектору весь этот вздор, — сказала София, входя в комнату через открытую настежь дверь.

— София… дорогая…

— Я уверена, моя бесценная, что ты уже заранее все продумала и готова мастерски разыграть эту сцену. Но ты все поняла неправильно. Совершенно неправильно.

— Чепуха. Ты и не представляешь себе…

— Я все представляю себе. Тебе придется сыграть эту сцену совсем по-другому. В приглушенных тонах… не говорить слишком много… не раскрываться… быть настороже… защищать интересы семьи.

На лице Магды Леонидис появилось выражение по-детски наивной озадаченности.

— Дорогая, — сказала она, — так ты действительно думаешь…

— Да, я так думаю. А теперь забудь обо всем этом, — сказала София и добавила, заметив, что на лице матери постепенно появляется удовлетворенная улыбка: — Я приготовила тебе шоколад. Он на столе в маленькой гостиной.

— О, как хорошо… я просто умираю от голода…

Выходя, она остановилась в дверях.

— Вы не представляете себе, — сказала она, обращаясь то ли ко мне, то ли к книжной полке над моей головой, — как приятно иметь дочь!

Произнеся эту заключительную реплику, она вышла.

— Одному богу известно, что она может наговорить полиции, — сказала мисс де Хэвиленд.

— Все будет в порядке, — успокоила ее София.

— Но ведь от нее можно ожидать что угодно!

— Не беспокойся, — сказала София. — Она будет играть свою роль так, как того потребует режиссер. А режиссер — это я!

Она пошла вслед за матерью, но сразу же вернулась, чтобы сказать:

— Тебя хочет видеть старший инспектор Тавенер, отец. Ты ведь не возражаешь, если Чарльз будет присутствовать при разговоре?

Мне показалось, что Филип Леонидис был несколько озадачен. Однако его привычка не проявлять любопытства сыграла мне на руку.

— О разумеется, разумеется, — не очень уверенно пробормотал он.

Вошедший старший инспектор Тавенер — солидный, уверенный, деловитый, — и это как-то успокаивало.

Всем своим видом он как будто говорил: «Небольшой неприятный разговор, а потом мы покинем ваш дом навсегда… и я сам больше всех буду рад этому. Нам совсем не хочется торчать здесь, смею вас заверить».

Не знаю, как ему удалось, не произнося ни слова, просто придвинув стул к письменному столу, передать именно эту мысль, но у него это получилось. Я скромно уселся в сторонке.

— Слушаю вас, инспектор, — сказал Филип.

— Мое присутствие сейчас не обязательно? — резко спросила мисс де Хэвиленд.

— Сейчас не обязательно. Несколько позднее, если возможно, я хотел бы поговорить и с вами…

— Хорошо. Я буду наверху.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

— Я вас слушаю, инспектор, — повторил Филип.

— Я знаю, что вы очень занятой человек, и не задержу вас надолго. Однако строго между нами могу сообщить вам, что наши подозрения подтвердились. Ваш отец умер насильственной смертью. Смерть на́ступила в результате введения в организм большой дозы физостигмина, более известного под названием «эзерин».

Филип кивнул. Его лицо не выразило никаких особых эмоций.

— Может быть, у вас есть какие-то предположения?

— Какие могут быть предположения? Я лично считаю, что отец, должно быть, принял яд по ошибке.

— Вы действительно так думаете, мистер Леонидис?

— Да, это мне кажется вполне возможным. Не забудьте, что ему было почти девяносто лет и что у него было весьма слабое зрение.

— И он, по-вашему, вылил содержимое пузырька с глазными каплями в пузырек из-под инсулина? Вы действительно считаете эту версию правдоподобной, мистер Леонидис?

Филип молчал. Лицо его стало еще более непроницаемым.

— Мы обнаружили пустой пузырек из-под глазных капель в мусоросборнике, — продолжал Тавенер. — На нем не было отпечатков пальцев, что само по себе примечательно. В обычных обстоятельствах на нем должны были бы остаться отпечатки пальцев: наверняка — вашего отца, возможно — его супруги или слуги…

Филип Леонидис взглянул на него.

— А что вы скажете насчет слуги? Насчет Джонсона?

— Вы предполагаете, что возможный преступник — Джонсон? У него, несомненно, была возможность. Но вот с мотивом дело обстоит иначе. Как было заведено вашим отцом, слугам ежегодно выплачивалась премия, размер которой с каждым годом увеличивался. Он четко объяснил слугам, что эти суммы выплачиваются вместо вознаграждения, которое он мог бы оставить им по завещанию. У Джонсона после семи лет службы премия достигла уже весьма значительной суммы и продолжала бы увеличиваться ежегодно. Совершенно очевидно, что Джонсон был заинтересован в том, чтобы ваш отец прожил как можно дольше. К тому же они были в прекрасных отношениях, а характеристики Джонсона с предыдущих мест службы безупречны. Это очень умелый и преданный слуга. — Он сделал паузу. — Мы не подозреваем Джонсона.

— Понимаю, — безучастно произнес Филип.

— А теперь, мистер Леонидис, не дадите ли вы мне подробный отчет обо всем, что вы делали в день смерти своего отца?

— Пожалуйста, инспектор. Весь день я провел здесь, в этой комнате… разумеется, выходил к завтраку, обеду и ужину.

— Вы виделись с отцом в этот день?

— Как обычно, зашел поздороваться с ним после завтрака.

— Вы оставались наедине с ним?

— Нет, в комнате находилась также… э-э-э… моя мачеха…

— Ничего необычного в нем вы не заметили?

Филип ответил с легкой иронией:

— Я не заметил по его виду, чтобы он знал заранее о том, что его убьют.

— Апартаменты вашего отца полностью изолированы от этой части дома?

— Да, туда можно попасть только через дверь в холле.

— Эта дверь обычно бывает заперта?

— Нет.

— Она не запирается никогда?

— Я никогда не видел, чтобы она была заперта.

— И любой мог свободно переходить из одной части в другую?

— Конечно. Дом условно разделялся на части только для удобства домашних.

— Каким образом вы узнали о смерти отца?

— Мой брат Роджер, который занимает верхний этаж западного крыла дома, прибежал вниз и сказал, что с отцом случился удар: у него затруднено дыхание, и, судя по всему, ему очень плохо.

— Что вы предприняли?

— Позвонил доктору, потому что, как выяснилось, никто и не подумал этого сделать. Доктора не оказалось на месте, и я попросил передать, чтобы он приехал как можно скорее. Затем поднялся наверх.

— А что было потом?

— Отцу, несомненно, было очень плохо. Он умер прежде, чем приехал доктор.

Голос Филипа звучал бесстрастно. Он просто констатировал факты.

— Где в это время находились остальные члены вашей семьи?

— Моя жена была в Лондоне. Она вернулась вскоре после того, как это произошло. Софии, мне кажется, тоже не было дома. Дома были двое младших детей — Юстас и Джозефина.

— Надеюсь, что вы отнесетесь правильно к моему следующему вопросу, мистер Леонидис: как повлияет смерть отца на ваше финансовое положение?

— Вполне понимаю ваше желание выяснить ситуацию. Мой отец позаботился о финансовой независимости каждого из нас много лет назад. Моего брата сделал председателем и главным держателем пакета акций Объединенной компании и полностью передал в его руки управление этой крупнейшей из своих компаний. Мне передал сумму, которую считал эквивалентной стоимости этого предприятия, — в целом это, кажется, составило около ста пятидесяти тысяч фунтов в различных акциях и облигациях, — с тем чтобы я мог распоряжаться капиталом по своему усмотрению. Он так же щедро оделил деньгами моих сестер, которых теперь уже нет в живых.

— Но даже после этого он по-прежнему остался очень богатым человеком?

— Нет, он оставил для себя сравнительно скромный доход. Любил говорить, что это позволит ему сохранить интерес к жизни. С тех пор, — сказал Филип, и впервые на его лице появилась слабая улыбка, — в результате различных коммерческих операций он стал даже богаче, чем был прежде.

— Вы и ваш брат переехали сюда жить. Было ли это сделано по причине каких-то финансовых затруднений?

— Конечно, нет. Это было сделано просто для удобства. Отец всегда твердил нам, что будет только рад, если мы поселимся вместе с ним. В силу целого ряда семейных обстоятельств для меня это был удобный вариант. К тому же, — неторопливо добавил Филип, — я очень любил отца. Я переехал сюда в 1937 году. Арендную плату не плачу, но выплачиваю свою долю налогов.

— А ваш брат?

— Брат приехал сюда после того, как в 1943 году его дом в Лондоне был разрушен во время бомбежки.

— А теперь, мистер Леонидис, скажите, известно ли вам, каким образом ваш отец распорядился своим состоянием по завещанию?

— Я имею об этом весьма четкое представление. Он изменил свое завещание в 1946 году. Отец не любил окружать свои дела тайной. У него были очень сильно развиты семейные чувства. Он созвал всех членов семьи на совет, и его поверенный, который тоже там присутствовал, изложил нам по его просьбе условия завещания. Полагаю, что условия этого завещания вам уже известны. Мистер Гейтскил, несомненно, дал вам необходимую информацию. Примерно сто тысяч фунтов, свободных от налога, предназначены моей мачехе в дополнение к весьма щедрой сумме, назначенной ей по условиям брачного контракта. Остальная часть его состояния разделена на три части между мной, братом и тремя внуками, для распоряжения их долей назначено доверенное лицо. Имеется весьма значительная недвижимая собственность, однако надо ожидать, что налоги на наследство будут очень высоки.

— Он завещал что-нибудь слугам или на благотворительные цели?

— Этого в завещании не предусмотрено. Слугам же по прошествии каждого года увеличивали оплату.

— Прошу прощения, мистер Леонидис, но сами вы не испытываете в настоящее время денежных затруднений?

— Как вам известно, инспектор, в стране у нас сейчас весьма высок подоходный налог… но мне моего дохода хватает для удовлетворения собственных нужд и потребностей моей жены. Кроме того, отец нередко делал нам очень щедрые подарки, а если бы возникла необходимость, он сразу же пришел бы на выручку. Смею вас заверить, инспектор, — холодно произнес Филип, отчетливо выговаривая каждое слово, — что у меня не было никаких финансовых причин, которые заставили бы меня желать смерти своего отца.

— Очень сожалею, мистер Леонидис, если вам показалось, что я предполагал что-либо подобное. Но нам необходимо выяснить все факты. А теперь, боюсь, мне придется задать вам несколько весьма деликатных вопросов об отношениях между вашим отцом и его супругой. Они ладили между собой?

— Насколько мне известно, они были совершенно счастливы в браке.

— Не было никаких ссор?

— Мне кажется, не было.

— У них ведь была… весьма большая разница в возрасте?

— Да.

— Извините, но вы одобрительно отнеслись ко второму браку отца?

— Моего одобрения никто не спрашивал.

— Это не ответ, мистер Леонидис.

— Коль скоро вы настаиваете, то отвечу, что считал этот брак неблагоразумным поступком.

— Пытались ли вы отговорить отца?

— Я узнал об этом постфактум.

— Для вас это было довольно сильным потрясением, не так ли?

Филип промолчал.

— Отношения с отцом у вас из-за этого не испортились?

— Отец был в полном праве поступать, как ему заблагорассудится.

— А к миссис Леонидис вы были настроены дружелюбно?

— Вполне.

— Вы и сейчас с ней в тех же отношениях?

— По правде говоря, мы с ней крайне редко видим друг друга.

Старший инспектор Тавенер, так сказать, сменил огневую позицию.

— Что вы можете рассказать о Лоренсе Брауне?

— Боюсь, что ничего. Его нанимал мой отец.

— Но он был нанят, чтобы обучать ваших детей, мистер Леонидис?

— Совершенно верно. Сын перенес детский паралич… к счастью, в легкой форме… и поэтому было решено не отдавать его в государственную школу. Отец предложил взять частного учителя для него и моей младшей дочери Джозефины. В то время выбор был невелик, потому что требовалось, чтобы учитель был освобожден от военной службы. У этого молодого человека документы были в порядке. Отец и тетя, которая всегда заботилась о благе детей, оба были удовлетворены, и я согласился. Могу добавить, что за все это время у меня не было никаких претензий к нему: он относится к своей работе добросовестно и знает свое дело.

— Он живет в той части дома, которую занимал ваш отец?

— Там было больше места.

— Еще один деликатный вопрос: вам никогда не приходилось замечать что-нибудь такое, что говорило бы об интимной близости между Лоренсом Брауном и вашей мачехой?

— Не замечал ничего подобного.

— Может быть, до вас доходили какие-нибудь сплетни или болтовня по этому поводу?

— Не имею обыкновения прислушиваться к сплетням и болтовне, инспектор!

— Это делает вам честь, — заметил инспектор Тавенер. — Итак, вы предпочитаете ничего не видеть, ничего не слышать и ничего не говорить?

— Считайте, что это так, если вам угодно.

Инспектор Тавенер поднялся со стула.

— Ну что ж, благодарю вас, мистер Леонидис, — произнес он и направился к двери.

Я незаметно выскользнул из комнаты вслед за ним.

Закрыв за собой дверь, Тавенер присвистнул.

— Хладнокровен, как рыба!

Глава VII

— А теперь, — сказал Тавенер, — пойдем поговорим с миссис Филип. Ее сценическое имя Магда Уэст.

— А что, она действительно неплохая актриса? — спросил я. — Мне кажется, я слышал ее имя, а возможно, видел ее на сцене, только не могу припомнить, когда и где.

— Она из тех актрис, которые близки к успеху, но никогда его не достигают, — сказал Тавенер. — Пару раз ей перепадали заглавные роли в Уэст-Энде, но она приобрела известность, играя в маленьких театрах для избранной публики и в воскресных клубах. Мне кажется, ей очень мешает отсутствие необходимости зарабатывать на жизнь. Она может позволить себе покапризничать, играть там, где ей захочется, а время от времени финансировать из собственного кармана постановку какой-нибудь пьесы, в которой ей приглянулась роль… обычно самая что ни на есть неподходящая для нее. В результате она оказалась скорее в любительской категории, чем в профессиональной. Смею заверить, она совсем неплохая актриса, особенно на комедийных ролях… но режиссеры ее не очень-то жалуют, считают чересчур независимой и сумасбродной… она способна всех перессорить… и обожает делать мелкие гадости. Не знаю, насколько можно этому верить… но, судя по всему, в актерской среде ее недолюбливают.

В гостиную вошла София и сказала:

— Инспектор, моя мать ждет вас.

Я последовал за Тавенером в большую гостиную. Я не сразу узнал даму, которая сидела в обитом парчой кресле.

Тициановские рыжеватые волосы были зачесаны наверх, образуя высокую прическу времен короля Эдуарда. На ней были отлично сшитый темно-серый костюм и светло-сиреневая блузка, отделанная мелким рюшем и заколотая под горлом скромной камеей. Впервые я осознал, какое очарование придает ее лицу маленький, чуть вздернутый носик. Она чем-то напоминала мне Афину Сейлер… невозможно было поверить, что эта дама и темпераментное создание в персиковом пеньюаре — одно и то же лицо.

— Инспектор Тавенер? — произнесла она. — Пожалуйста, проходите и садитесь. Не хотите ли закурить? Какая ужасная трагедия в доме! До сих пор не могу поверить, что такое могло случиться. — Она говорила тихо и спокойно… тоном человека, намеренного во что бы то ни стало проявить самообладание. — Скажите, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Благодарю вас, миссис Леонидис. Скажите, пожалуйста, где вы находились в тот момент, когда произошла трагедия?

— По-видимому, я в это время находилась в пути, возвращаясь из Лондона. В тот день обедала со своей приятельницей в «Айви». Потом мы отправились на демонстрацию мод. Встретили еще нескольких друзей и зашли выпить по коктейлю в «Баркли». Потом я отправилась домой. Когда приехала, в доме уже была страшная паника. У моего свекра, кажется, неожиданно случился удар. И он… скончался. — Ее голос чуть задрожал.

— Вы любили своего свекра?

— О, я всем сердцем…

Голос ее зазвучал громче. София едва заметно поправила за уголок картину Дега. Голос Магды возвратился к прежнему спокойному тону.

— Я любила его, — тихо сказала она. — Мы все любили его. Он был так добр к нам.

— С миссис Леонидис вы поддерживаете дружеские отношения?

— Мы не очень часто видимся с Брендой.

— Почему?

— По правде говоря, у нас с ней мало общего. Бедняжка Бренда! Иногда ей несладко приходилось в жизни…

София снова прикоснулась к картине Дега.

— Вот как? Что вы этим хотите сказать?

— О, я не знаю. — Магда покачала головой, чуть улыбнувшись. — Мне просто так кажется.

— Была ли миссис Леонидис счастлива со своим супругом?

— По-моему, да.

— Между ними не было ссор?

Вновь слабая улыбка тронула ее губы, и она покачала головой.

— Я действительно не знаю, инспектор. Их апартаменты изолированы от наших.

— Миссис Леонидис была на дружеской ноге с Лоренсом Брауном, не так ли?

Магда замерла и бросила укоризненный взгляд на Тавенера.

— Не думаю, что вы вправе задавать мне подобные вопросы, — произнесла она с достоинством. — Бренда была дружелюбно расположена ко всем в доме. Она по характеру весьма благожелательная особа.

— А как вы сами относитесь к Лоренсу Брауну?

— Он очень замкнутый человек. Вполне приятный, но его присутствие в доме почти не замечаешь. Я вообще его крайне редко видела.

— Качество его преподавания вас устраивает?

— Думаю, что оно вполне удовлетворительное. Но я не очень хорошо разбираюсь в этом вопросе. Филип, кажется, им доволен.

Тавенер изменил тактику и повел лобовую атаку. Извинившись надлежащим образом, он спросил:

— Как вам кажется, не было ли между миссис Брендой Леонидис и мистером Брауном чего-нибудь вроде любовной связи?

Магда решительно встала с кресла. Теперь это была негодующая величественная светская дама.

— Мне никогда не доводилось замечать ничего, что могло бы позволить сделать такое предположение, — заявила она. — И мне кажется, что вы не вправе задавать мне подобные вопросы. Она была супругой моего свекра!

Я едва удержался от аплодисментов.

Старший инспектор тоже встал.

— Подобные вопросы лучше задавать слугам, не так ли? — заметил он.

Магда промолчала.

— Благодарю вас, миссис Леонидис, — сказал инспектор и вышел из комнаты.

— Ты сыграла эту сцену превосходно, дорогая, — с теплотой в голосе сказала София матери.

Магда разглядывала себя в зеркало и задумчиво накручивала на палец локон за правым ухом.

— Пожалуй, ты права, — медленно произнесла она, — именно так и следовало играть.

София взглянула на меня.

— Не лучше ли тебе пойти с инспектором?

— Послушай, София, ты считаешь, что мне…

Я замолчал. Не мог же я в присутствии матери Софии спрашивать открытым текстом, какая роль отводится мне! До сих пор Магда Леонидис не проявляла к моей персоне ни малейшего интереса, если не считать небольшой реплики о дочерях, которую она произнесла на выходе, обратившись ко мне как к первому попавшемуся представителю зрительской аудитории. Я мог быть репортером, женихом ее дочери, или непонятным помощником полиции, или даже представителем похоронного бюро — для Магды Леонидис все они одинаково были из категории зрителей.

Посмотрев на свои ноги, миссис Леонидис с неудовольствием заметила:

— Туфли нужны совсем другие. Эти какие-то легкомысленные.

Подчинившись энергичному взмаху руки Софии, я поспешил выйти вслед за Тавенером. Я нагнал его в холле у двери, ведущей на второй этаж.

— Иду наверх, чтобы познакомиться со старшим братом, — объяснил он.

Не мешкая больше, я изложил ему свою проблему.

— Послушайте, Тавенер, в качестве кого я сюда приехал?

Он посмотрел на меня несколько озадаченно.

— В качестве кого вы сюда приехали?

— Да. Что делаю в этом доме? Что я должен ответить, если кто-нибудь спросит об этом?

— А, понимаю. — Он подумал с минуту, а потом, улыбнувшись, спросил: — Кто-нибудь вас уже спрашивал об этом?

— По правде говоря, пока никто не спрашивал.

— Тогда почему бы вам не оставить все как есть? Никогда не пускаться в объяснения — это очень разумный девиз. Особенно в таком нелепом доме, как этот. Здесь каждый слишком поглощен своими личными проблемами и страхами, и едва ли кому-нибудь из них придет в голову расспрашивать вас об этом. Если вы будете вести себя уверенно, ваше присутствие здесь будет восприниматься как должное. Большая ошибка — пускаться в объяснения, когда в этом нет необходимости. Гм-м, теперь нам, кажется, надо пройти через эту дверь и подняться по лестнице. Ни одна дверь не заперта! Вы, надеюсь, понимаете, что все эти вопросы, которые я задаю, — не более чем пустая болтовня! Какая разница, кто из них находился в доме, и кто отсутствовал, и где каждый из них был в тот день…

— В таком случае зачем…

— …А затем, что это по крайней мере дает мне возможность познакомиться с каждым из них, оценить их и послушать, что они могут сказать, надеясь при этом, что, возможно, кто-нибудь совершенно случайно подскажет мне какую-нибудь зацепку. — Он помолчал и тихо добавил: — Уверен, например, что миссис Магда Леонидис могла бы, пожелай она этого, выдать мне целый ворох информации.

— А на такую информацию можно было бы положиться?

— Да нет, — сказал Тавенер, — информация была бы ненадежной. Но могла бы подсказать направление, в котором нужно вести расследование. У каждого в этом проклятом доме были и средства, и возможности. А мне нужно найти мотив, основание для убийства.

На втором этаже путь в коридор направо преграждала закрытая дверь. На ней висел бронзовый молоточек, и Тавенер постучал.

Дверь почти моментально открыл мужчина, который, должно быть, стоял за ней с внутренней стороны. Это был огромного роста, несколько полноватый и неуклюжий человек с мощными плечами, взъерошенными темными волосами и чрезвычайно некрасивым, но в то же время весьма симпатичным лицом. Он взглянул на нас и быстро отвел глаза в сторону в замешательстве, которое нередко овладевает в подобных случаях честными и застенчивыми людьми.

— Ах, это вы?! — воскликнул он. — Входите, пожалуйста. Я собирался… но это уже не имеет значения. Проходите в гостиную. Я позову Клеменси… о, ты уже здесь, дорогая? Это старший инспектор Тавенер. Он… у нас есть сигареты?.. Подождите минутку, если не возражаете.

Он наткнулся на каминный экран, рассеянно перед ним извинился и выскочил из комнаты. Было похоже, что из комнаты улетел какой-то огромный шмель, и в комнате сразу же стало необычайно тихо.

Миссис Роджер Леонидис стояла у окна. Меня с первого взгляда заинтриговали и ее внешность, и та обстановка, которая ее окружала. Очень уж одно с другим гармонировало. Не было ни малейшего сомнения, что это жилище принадлежало ей.

Стены комнаты были выкрашены в белый цвет, именно в белый, а не в цвет слоновой кости и не в светло-кремовый, которые обычно подразумевают, говоря «белый» о внутренней окраске стен. На стенах не было картин, кроме одной, висевшей над камином. На ней была изображена геометрическая фантазия из треугольников темно-серого и стального цветов. В комнате почти не было мебели, не считая самых необходимых предметов утилитарного назначения: трех-четырех кресел, стола со стеклянной столешницей, небольшой книжной полки. И никаких украшений. Там царствовали свет, пространство и воздух. Комната так же сильно отличалась от большой гостиной на первом этаже с мебелью, обитой парчой, и обилием цветов, как может отличаться мел от сыра. А что касается самой миссис Роджер Леонидис, то она была настолько же не похожа на миссис Филип Леонидис, насколько могут быть несхожи между собой две абсолютно разные женщины. Магда Леонидис умела быть — а нередко и бывала — по меньшей мере дюжиной разных женщин, тогда как Клеменси Леонидис, несомненно, никогда не могла быть никем, кроме самой себя. Это была весьма своеобразная личность с ярко выраженной индивидуальностью.

Думаю, что ей было около пятидесяти: седые волосы, стриженные очень коротко, почти «под мальчика», так изящно облегали головку красивой формы, что стрижка не производила того впечатления убогости, которая у меня всегда ассоциируется с этой прической. У нее было умное тонкое лицо и светло-серые глаза со странным испытующим взглядом. Она была одета в очень просто сшитое темно-красное шерстяное платье, которое прекрасно сидело на ее изящной фигурке.

У меня она сразу же вызвала какое-то странное чувство настороженности… возможно, это объяснялось тем, что, как мне показалось, она руководствовалась в жизни совсем иными принципами, чем обыкновенная женщина. Я понял теперь, почему, говоря о ней, София употребила слово «жестокость». В комнате было холодно, и я почувствовал озноб.

Спокойным, любезным тоном Клеменси Леонидис произнесла:

— Садитесь, пожалуйста, инспектор. Есть какие-нибудь новости?

— Экспертиза подтвердила, что смерть наступила в результате отравления эзерином, миссис Леонидис.

Она сказала в раздумье:

— Выходит, что это убийство. А это не могло быть просто несчастным случаем?

— Нет, миссис Леонидис.

— Прошу вас, инспектор, будьте поосторожнее с моим мужем. На него это известие, должно быть, сильно повлияет. Он боготворил отца и очень остро на все реагирует. Он человек эмоциональный.

— Вы были в хороших отношениях со своим свекром, миссис Леонидис?

— Да, у нас были вполне хорошие отношения, — ответила она и спокойно добавила: — Я его не очень любила.

— Почему?

— Мне не нравились цели, которые он ставил в жизни, и… и его методы достижения этих целей.

— А в каких отношениях вы были с миссис Брендой Леонидис?

— С Брендой? Я крайне редко виделась с ней.

— Вы допускаете возможность связи между ней и мистером Лоренсом Брауном?

— Вы имеете в виду любовную связь? Пожалуй, да. Но я могла и не знать об этом.

В ее тоне не чувствовалось ни малейшего интереса.

В комнату, торопливо и все так же создавая впечатление влетающего шмеля, вошел Роджер Леонидис.

— Я задержался. Телефонный звонок. Ну, инспектор? Ну? У вас есть новости? Причина смерти отца установлена?

— Смерть наступила в результате отравления эзерином.

— Вот как? Боже мой! Так все-таки это сделала она! Не могла подождать! Он подобрал ее чуть ли не в канаве, и вот чем ему за это отплатили! Эта особа хладнокровно убила его! Боже, у меня просто кровь закипает при мысли об этом.

— У вас есть какие-нибудь конкретные основания подозревать ее? — спросил Тавенер.

Роджер широкими шагами мерил комнату, обхватив обеими руками голову.

— Основания? Кто же еще мог это сделать? Я ей никогда не доверял… и не любил ее. Никто из нас не любил ее. Мы с Филипом оба были потрясены, когда отец в один прекрасный день пришел домой и объявил нам об этом. В его-то возрасте! Это было просто какое-то сумасшествие. Отец был удивительным человеком, инспектор. Разум у него оставался молодым и свежим, как у сорокалетнего мужчины. Всем, что имею в жизни, я обязан отцу. Он для меня сделал все… и никогда не предавал меня. Это я предал его… так тяжко думать об этом…

Он тяжело опустился в кресло. Клеменси спокойно подошла и встала рядом с ним.

— Ну, Роджер, хватит. Не взвинчивай себя.

— Знаю, дорогая, знаю. — Он взял ее за руку. — Но разве могу быть спокойным? Я не могу не чувствовать…

— Но нам всем нужно сохранять спокойствие, Роджер. Старший инспектор Тавенер хочет, чтобы мы помогли.

— Именно так, миссис Леонидис.

Роджер воскликнул:

— Знаете, что мне хотелось бы сделать?! Я хотел бы задушить эту женщину своими руками. Подумать только, она не позволила нашему дорогому старику прожить еще хотя бы несколько лет! Если бы она явилась сюда… — Он вскочил. Его трясло от гнева. Он протянул вперед конвульсивно сжимавшиеся руки. — Да я свернул бы ей шею… свернул бы шею…

— Роджер! — резко окликнула его Клеменси.

Он взглянул на нее пристыженно.

— Извини, дорогая. — Он повернулся к нам. — Приношу свои извинения. Не мог сдержаться… Я… простите меня.

Он снова вышел из комнаты.

— Знаете ли, ведь на самом деле он и мухи не обидит, — с едва заметной улыбкой заметила Клеменси.

Тавенер вежливо выслушал ее слова. Затем перешел к так называемым стандартным вопросам, задаваемым в установленном порядке. Клеменси Леонидис отвечала на них добросовестно и точно.

В день смерти своего отца Роджер Леонидис был в Лондоне, в Бокс-Хаусе, где размещается управление Объединенной компании. Он вернулся рано и, как всегда, некоторое время провел с отцом. Сама она была, как обычно, в Институте Ламберта на Гоуэр-стрит, в котором работает. Вернулась домой около шести часов вечера.

— Вы виделись со своим свекром?

— Нет, последний раз видела его за день до всего этого. Мы вместе пили кофе после обеда.

— Разве вы не виделись с ним в день его смерти?

— Нет. Но я заходила ненадолго в его апартаменты, так как Роджеру показалось, что именно там он позабыл свою трубку… любимую трубку… однако оказалось, что он оставил ее на столе в холле, и мне не пришлось беспокоить нашего старика. Около шести часов вечера он любил вздремнуть немного.

— Где вы находились, когда услышали о том, что ему стало плохо?

— Прибежала Бренда. Это было минуту или две спустя после того, как пробило половину седьмого.

Эти вопросы, как мне было известно, не имели значения… но я видел, как тщательно Тавенер изучает женщину, которая на них отвечала. Он задал ей несколько вопросов о характере ее работы в Лондоне. Она ответила, что ее работа имеет отношение к радиационным последствиям расщепления атома.

— Фактически вы работаете над атомной бомбой?

— Работа никоим образом не связана с разрушительным воздействием. Институт проводит эксперименты в терапевтических целях.

Поднявшись с кресла, Тавенер попросил показать ему другие принадлежащие им комнаты.

Клеменси, кажется, несколько удивилась, но с готовностью выполнила его просьбу. Спальня с двуспальной кроватью, застеленной белым покрывалом, и набором элементарных туалетных принадлежностей вновь напомнила мне больничную палату или какую-то монашескую келью. Ванная комната также была выдержана в строгом стиле — там не было никаких специальных удобных приспособлений, никакой косметики. Кухня имела необжитый вид — безукоризненно чистая и хорошо оборудованная экономящими труд бытовыми приборами. Затем мы подошли к двери, открывая которую Клеменси предупредила:

— А это личный кабинет моего мужа.

— Входите, — сказал Роджер, — входите.

Все увиденное до сих пор произвело на меня гнетущее впечатление своей пуританской строгостью, и тут я едва сдержал вздох облегчения: эта комната, несомненно, носила ярко выраженный индивидуальный характер. Там стояло большое шведское бюро, на котором в беспорядке валялись бумаги, трубки, припорошенные табачным пеплом. Стояло несколько старых больших и уютных кресел, на полу лежал персидский ковер, на стенах висело несколько выцветших групповых фотографий: групповые снимки школьников, команды игроков в крикет, военных. Несколько акварельных набросков, на которых были изображены пустыни и минареты, корабли, море и закаты. Это было очень уютное жилище — комната, принадлежащая симпатичному, дружелюбному и общительному человеку.

Роджер смел бумаги и книги с одного из кресел и стал неуклюже наливать какой-то напиток из графина в стаканы, чтобы предложить нам выпить.

— Комната в страшном беспорядке. Видите ли, я собрался уезжать. Разбирал старые документы. Скажите, когда будет достаточно, — произнес он, наливая напиток в стаканы. Инспектор отказался от стаканчика, а я с удовольствием согласился выпить. — Вы должны извинить меня за то, что я наговорил, — сказал он, подавая мне стакан, но обращаясь к Тавенеру. — Я не смог совладать с собой.

Он оглянулся почти виновато, но Клеменси не было, она не вошла вместе с нами в эту комнату.

— Моя жена — чудесная женщина, — продолжал Роджер. — Все это время она держалась просто превосходно! Не могу передать вам, как я восхищаюсь этой женщиной. А ведь она так много пережила в жизни… такое ужасное время. Об этом стоило бы рассказать вам. Я имею в виду период до нашей женитьбы. Ее первый супруг был незаурядным человеком… обладал умом… но был весьма слаб здоровьем… у него был туберкулез… По-моему, он занимался какой-то важной исследовательской работой в области кристаллографии. Работа плохо оплачивалась и требовала большого напряжения сил, но он не сдавался. Она тоже работала до изнеможения, практически содержала его, зная при этом, что дни его сочтены. Но никогда не жаловалась… никогда и словечка не проронила о том, как она измучилась. Наоборот, всегда говорила, что счастлива. Потом он умер, и она осталась в крайне стесненных обстоятельствах. Наконец она согласилась выйти за меня замуж. Я радовался тому, что имел возможность дать ей какой-то отдых, немножко счастья… так хотел, чтобы она бросила работу, но она, конечно, считала своим долгом работать в военное время и, по-видимому, до сих пор считает, что должна продолжать свое дело. Однако она превосходная жена… любой может позавидовать, какая у меня жена. Господи, как же мне повезло! Я готов ради нее на все.

Тавенер с пониманием со всем согласился. Затем вновь возвратился к стандартным вопросам:

— При каких обстоятельствах вы услышали о том, что отцу стало плохо?

— Прибежала Бренда и позвала меня. Сказала, что отцу плохо, что у него, наверное, удар. А я ведь разговаривал с отцом всего полчаса назад. Он был в полном порядке. Я поспешил туда. Лицо у отца посинело, он судорожно хватал ртом воздух. Я бросился к Филипу. Он позвонил доктору. Я… мы ничего не смогли сделать. Конечно, в тот момент у меня и в мыслях не было, что здесь что-то нечисто… Нечисто? Я сказал «нечисто»? Господи, ну и слово выбрал!

Не без труда мы с Тавенером выбрались из насыщенной эмоциями атмосферы жилища Роджера Леонидиса и оказались наконец за дверью на втором этаже.

— Уф-ф! — перевел дух Тавенер. — Какой контраст с младшим братом! — И добавил неожиданно и как-то без связи со всем предыдущим: — Любопытная штука — комнаты… Могут столько рассказать о своих обитателях.

Я согласился с ним, и он продолжал:

— Любопытно и то, какие несхожие между собой люди соединяются в браке, не правда ли?

Я не вполне понял, кого он имел в виду: Роджера с Клеменси или Филипа с Магдой. Его слова в равной степени подходили к обеим супружеским парам. И все же мне казалось, что оба эти брака можно было бы отнести к категориям счастливых. По крайней мере в отношении брака Роджера и Клеменси это не вызывало сомнений.

— Мне кажется, что он не похож на отравителя, а вам? — спросил Тавенер.

— На первый взгляд не похож. Конечно, могут быть неожиданности. Вот она, по-моему, больше подходит для этой роли. Есть в ней какая-то беспощадность. Может быть, она немного не в своем уме? — И с этим я согласился. — Но все-таки, думается, она не стала бы убивать человека только из-за того, что ей не нравятся его цели и образ жизни. Возможно, если бы она действительно ненавидела старика… но бывает ли, чтобы из-за одной ненависти совершались убийства?

— Крайне редко, — ответил Тавенер. — Самому мне никогда не приходилось сталкиваться с такими случаями. Нет, мне кажется, что было бы логичнее остановиться на кандидатуре миссис Бренды. Однако, кто знает, удастся ли нам вообще что-либо доказать!

Глаза VIII

Дверь, ведущую в противоположное крыло дома, нам открыла горничная. Она казалась испуганной, однако во взгляде, который она устремила на Тавенера, сквозило некоторое презрение.

— Вы хотите видеть хозяйку?

— Да.

Она провела нас в просторную гостиную и вышла. Комната была такого же размера, как и гостиная, расположенная на первом этаже: мягкая мебель, обитая кретоном очень ярких цветов, портьеры из полосатого шелка. Над камином висел портрет, который привлек мое внимание не столько тем, что он был написан, несомненно, рукой мастера, сколько примечательным лицом человека, который был на нем изображен.

Это был портрет старика карликового роста с темными проницательными глазами. Он был изображен в черной бархатной ермолке, голова его ушла в плечи, но какая же жизненная энергия и сила исходила от него! Его глаза с насмешливым огоньком, казалось, пронизывали меня насквозь.

— Это он самый и есть, — сказал старший инспектор Тавенер, несколько пренебрегая грамматикой. — Портрет кисти Огастуса Джона. Ничего не скажешь — личность!

— Да, — согласился я и почувствовал, насколько слабо отражает это односложное слово мои ощущения в ту минуту.

Только теперь я понял, что имела в виду Эдит де Хэвиленд, сказав, что без него дом кажется опустевшим. Он был предтечей — тот самый нелепый человечек, который построил нелепый домишко… и без него нелепый домишко потерял весь свой смысл.

— А вон там портрет его первой жены, написанный Сарджентом, — сказал Тавенер.

Я внимательной рассмотрел портрет, висевший в простенке между окнами. В нем присутствовала суровость, свойственная многим портретам Сарджента. Мне показалось, что на портрете были нарочито подчеркнуты удлиненный овал лица… бесспорная правильность черт… и некоторое сходство с лошадью. Это был портрет типичной английской леди… представительницы сельского (не высшего) помещичьего общества. Красивое, но довольно безжизненное лицо. Самый невероятный вариант супруги для ухмыляющегося могущественного крошечного деспота, изображенного на портрете над камином.

Дверь отворилась, и вошел сержант Лэм.

— Я выжал из слуг все, что мог, сэр, — сказал он. — Не получил ничего существенного.

Тавенер вздохнул.

Сержант Лэм вытащил свою записную книжку, отошел в дальний угол комнаты и неприметно уселся там.

Дверь снова отворилась, и в комнату вошла вторая жена Аристида Леонидиса.

Она была в черном… очень дорогом траурном платье, закрывавшем ее от горла до запястий. Туалет дополняли колье на шее из очень крупного жемчуга, кольцо с огромным изумрудом на одной руке и с великолепным рубином — на другой. Ее движения были неторопливы и ленивы, и черное, несомненно, было ей к лицу. Хотя миловидное, несколько бесцветное лицо ее было припудрено и подкрашено, а красивые каштановые волосы уложены в довольно вычурную прическу, можно было заметить, что она недавно плакала. Мне показалось также, что она испугана.

— Доброе утро, миссис Леонидис, — непринужденно приветствовал ее Тавенер. — Извините, что приходится беспокоить вас еще раз.

Она ответила с какой-то обреченностью в голосе:

— Наверное, без этого не обойтись.

— Вы, конечно, знаете, миссис Леонидис, что, если вы желаете, при нашей беседе может присутствовать ваш поверенный?

Мне показалось сначала, что она пропустила этот вопрос мимо ушей. Но, очевидно, я ошибался, потому что она ответила довольно капризным тоном:

— Мне не нравится мистер Гейтскил. Не хочу, чтобы он присутствовал.

— Вы могли бы пригласить собственного поверенного, миссис Леонидис.

— А нужно ли? Не люблю поверенных. Они сбивают меня с толку.

— Как вам будет угодно, — сказал Тавенер, автоматически улыбнувшись. — В таком случае продолжим разговор?

Сержант Лэм, помусолив карандаш, приготовился записывать. Бренда Леонидис опустилась на диван, повернувшись лицом к Тавенеру.

— Вы что-нибудь обнаружили? — спросила она.

Я заметил, что ее пальцы нервно скручивали и разглаживали оборку на платье.

— Мы можем теперь с полной уверенностью утверждать, что ваш муж умер в результате отравления эзерином.

— Вы хотите сказать, что причиной смерти были глазные капли?

— По-видимому, когда вы в последний раз делали инъекцию, вы ввели ему не инсулин, а эзерин.

— Но я этого не знала! Я ни в чем не виновата. Уверяю вас, инспектор.

— Значит, кто-то умышленно подменил инсулин эзерином.

— Какое чудовищное злодеяние!

— Вы правы, миссис Леонидис.

— Вы думаете, что кто-то сделал это с умыслом? Или случайно? Ведь не могли же так злобно пошутить?

— Мы не считаем, что эта была шутка, — сказал Тавенер.

— Должно быть, это сделал кто-нибудь из прислуги.

Тавенер промолчал.

— Должно быть. Просто не представляю себе, кто бы еще мог такое сделать.

— Вы уверены в этом? Подумайте, миссис Леонидис, нет ли у вас каких-нибудь подозрений? Не замечали ли вы какого-нибудь недоброжелательства или зависти? Не произошла ли какая-нибудь ссора?

— А у меня нет абсолютно никаких подозрений, — сказала она, не спуская с него настороженного взгляда.

— Вы говорили, что в тот вечер были в кино?

— Да. Вернулась в половине седьмого… пора было вводить инсулин… я… сделала инъекцию, как обычно… и ему стало плохо. Я страшно испугалась, побежала к Роджеру… обо всем этом я уже рассказывала вам. Неужели нужно без конца повторять одно и то же? — В ее голосе послышались истеричные нотки.

— Весьма сожалею, миссис Леонидис. Теперь я хотел бы поговорить с мистером Брауном.

— С Лоренсом? Зачем? Он ничего об этом не знает.

— И все-таки мне нужно с ним поговорить.

Она взглянула на него с подозрением.

— Он занимается с Юстасом латынью в классной комнате. Вы хотите, чтобы он пришел сюда?

— Нет, мы сами пойдем к нему.

Тавенер быстро вышел из комнаты. Мы с сержантом Лэмом последовали за ним.

— Ну и нагнали вы на нее страху, сэр, — сказал сержант Лэм.

Тавенер что-то проворчал. Поднявшись по нескольким ступеням, он повел нас по коридору в большую комнату, окна которой выходили в сад. За столом в классной комнате сидели белокурый молодой человек лет тридцати и красивый черноволосый шестнадцатилетний юноша.

Когда мы вошли, оба взглянули в нашу сторону. Брат Софии Юстас уставился на меня, а Лоренс Браун поднял страдальческий взгляд на старшего инспектора Тавенера.

Он вскочил, потом снова опустился на стул. Никогда еще мне не приходилось видеть человека, до такой степени парализованного страхом.

— Э-э-э… доброе утро, инспектор, — произнес он, и голос его сорвался на какой-то писк.

— Доброе утро, — сухо ответил Тавенер. — Я хотел бы поговорить с вами.

— Конечно, конечно. Буду только рад. Во всяком случае…

Юстас поднялся со стула.

— Мне уйти, старший инспектор? — У юноши был приятный голос, в котором едва заметно звучала высокомерная нотка.

— Мы… мы можем продолжить урок позднее, — сказал учитель.

Юстас пропустил его слова мимо ушей и несколько скованной походкой зашагал к двери. Уже выходя из комнаты, он поймал мой взгляд и, проведя пальцем по горлу, ухмыльнулся. Затем вышел и закрыл за собой дверь.

— Так вот, мистер Браун, — сказал Тавенер. — Анализ с полной определенностью показал, что причиной смерти мистера Леонидиса было отравление эзерином.

— Я… вы имеете в виду… мистера Леонидиса действительно отравили? Я надеялся…

— Его отравили, — сухо прервал его Тавенер. — Кто-то подменил инсулин глазными каплями.

— Не могу этому поверить… Это невероятно.

— Вопрос в том, у кого были для этого основания.

— Ни у кого. Совершенно ни у кого! — Голос молодого человека срывался от возбуждения.

— Не хотите ли вы, чтобы при нашем разговоре присутствовал ваш поверенный? — спросил Тавенер.

— Но у меня нет поверенного. И мне он не нужен. Мне нечего скрывать… нечего…

— И вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что все сказанное вами будет занесено в протокол?

— Я не виновен… уверяю вас, я ни в чем не виноват.

— Ничего другого я и не предполагаю. — Тавенер выдержал паузу. — Скажите, ведь миссис Леонидис была намного моложе своего супруга?

— Да… мне кажется… я хотел сказать… да.

— Ей, наверное, иногда бывало одиноко?

Лоренс Браун не ответил. Он лишь облизал языком пересохшие губы.

— Ей, должно быть, было приятно подружиться с человеком примерно такого же, как она, возраста, который к тому же живет в том же доме?

— Я… вовсе не… я хотел сказать… не знаю.

— По-видимому, совершенно естественно, что между вами возникла взаимная привязанность.

Молодой человек горячо запротестовал.

— Нет, нет! Не было ничего подобного! Я знаю, о чем вы думаете, но все было совсем не так! Миссис Леонидис всегда была очень добра ко мне, и я отношусь к ней с величайшим… уважением… но не более того, уверяю вас. Чудовищно предполагать что-либо другое! Чудовищно! Я просто не смог бы убить кого бы то ни было… или проделать какую-нибудь манипуляцию с пузырьками… или вообще совершить что-нибудь подобное. Даже мысль об убийстве приводит меня в ужас… в трибунале, например, это вполне понимают… по морально-этическим соображениям я противник убийства. Вместо службы в армии я работал в госпитале… кочегаром в котельной… очень тяжелый труд… мне он оказался не по силам… и мне разрешили заняться педагогической деятельностью. Я старался изо всех сил, обучая Юстаса и Джозефину… она очень умный ребенок, хотя и трудный. И все были добры ко мне… мистер Леонидис и миссис Леонидис… и мисс де Хэвиленд. А теперь произошла эта ужасная трагедия. И вы подозреваете меня… меня… в убийстве!

Инспектор Тавенер посмотрел на него внимательным, оценивающим взглядом.

— Я этого не говорил, — заметил он.

— Но вы так думаете! Чувствую, что вы так думаете! Все они это думают! И смотрят на меня… Я не в состоянии продолжать разговор. Я нездоров.

Он поспешно выбежал из комнаты. Тавенер медленно повернул голову и взглянул на меня.

— Ну, что вы о нем скажете?

— Он до смерти напуган.

— Это я вижу. Но убийца ли он?

— По-моему, — сказал сержант Лэм, — у него не хватило бы духу.

— Он никогда не убил бы человека ударом по голове или выстрелом из пистолета, — согласился инспектор. — Но что требовалось сделать в данном конкретном случае? Просто проделать кое-какие манипуляции с парой пузырьков… Помочь очень старому человеку сравнительно безболезненно уйти из этого мира.

— По сути, безболезненное умерщвление из гуманных соображений, — вставил сержант.

— А в перспективе, возможно, выждав некоторое время, чтобы соблюсти приличия, он мог бы жениться на женщине, которая унаследует сто тысяч фунтов, свободных от уплаты налога, и уже имеет такую же сумму в свое́м распоряжении, не считая жемчугов, рубинов и изумрудов размером с яйцо этого… как там она называется, эта птица?.. страуса. Ну что ж, — вздохнул Тавенер. — Все — это домыслы и догадки. Мне удалось здорово его напугать, но это еще ничего не доказывает. Вполне вероятно, что, будучи невиновным, он все равно перепугался бы. Но, как бы то ни было, я сильно сомневаюсь, что это сделал именно он. Больше похоже, что это дело рук женщины… только вот непонятно, почему она не выбросила пузырек из-под инсулина или не сполоснула его? — Он повернулся к сержанту. — Слуги ничего такого не заметили?

— Горничная сказала, что эти двое были влюблены друг в друга.

— Какие у нее основания считать так?

— Можно было догадаться по тому, как он смотрел на миссис Леонидис, когда она наливала ему кофе.

— Такое доказательство ровно ничего не стоит для суда присяжных! А каких-нибудь легкомысленных поступков не замечено?

— Никто не замечал ничего такого.

— Уверен, что если бы было что, уж они увидели бы! Знаете ли, я начинаю склоняться к мысли, что между ними действительно ничего не было. — Он посмотрел на меня. — Вернитесь к ней и поговорите еще раз. Мне хотелось бы знать, какое впечатление она произведет на вас.

Я отправился к Бренде не очень-то охотно, однако не без интереса.

Глава IX

Бренда Леонидис сидела на том же самом месте, где я ее оставил. Когда я вошел, она резко вскинула на меня глаза.

— Где инспектор Тавенер? Он придет?

— Немного позднее.

— А вы кто такой?

Наконец-то мне задали вопрос, которого я ожидал все утро!

Я ответил в достаточной степени правдиво:

— Я связан с полицией, но являюсь также другом семьи.

— Семьи? Звери! Я всех их ненавижу!

Она посмотрела на меня — обиженная, напуганная, рассерженная. Губы ее подергивались.

— Они всегда отвратительно относились ко мне… всегда. С самого начала. А почему бы мне и не выйти замуж за их драгоценного отца? Какое им было до этого дело? Все они купаются в деньгах. Это он дал им деньги. У них не хватило бы ума самим нажить такие деньги! Почему бы мужчине и не вступить в брак второй раз? — продолжала она. — Даже если он немного староват… к тому же он вовсе не был дряхлым… я имею в виду не возраст. Я его очень любила. Я действительно любила его! — Она с вызовом посмотрела на меня.

— Понимаю, — сказал я, — понимаю.

— Мне кажется, что вы мне не верите, но это правда. Я устала от мужчин. Мне хотелось иметь дом… Мне хотелось, чтобы кто-то окружал меня заботой, говорил мне приятное. Аристид умел говорить… умел рассмешить… был умен. Он придумывал тысячи самых разнообразных уловок, чтобы обойти все эти глупые законы и оставить всех с носом. Он был очень, очень умен. Я совсем не радуюсь его смерти. Сожалею о том, что он умер.

Она откинулась на спинку дивана. Уголки ее довольно крупного рта загибались кверху, придавая ее улыбке странный, немного сонный вид.

— Я была здесь счастлива. Чувствовала себя в безопасности. Бывала у всех этих шикарных портных… о которых только читала раньше. Я была ничуть не хуже других. И Аристид любил дарить мне роскошные вещи…

Она вытянула руку, любуясь рубином.

На какое-то мгновение мне показалось, что я увидел вытянутую кошачью лапу и вместо голоса Бренды услышал мурлыканье.

А Бренда все еще улыбалась своим воспоминаниям.

— Что в этом плохого? — продолжала она. — Я к нему хорошо относилась. Он был со мной счастлив. — Она наклонилась вперед. — Хотите, расскажу, как я с ним познакомилась?

Не дожидаясь ответа, она продолжала:

— Это было в кафе «Гей Шемрок». Он заказал яичницу на гренках. Я принесла заказ вся в слезах. «Сядь, — сказал он, — и расскажи мне, что случилось». — «Я не смею, — сказала я, — меня вышвырнут с работы, если позволю себе что-либо подобное». — «Не вышвырнут, — сказал он, — я владелец этого кафе». Тогда я посмотрела на него. Это был такой старичок низенького роста, но в нем чувствовалась огромная сила. Я все ему рассказала… Уверена, что они вам обо всем этом такого наговорят! Скажут, что я была женщиной легкого поведения… а я вовсе не была такой. В детстве я была очень жизнерадостным ребенком. У нас был магазин… с хорошей клиентурой… мы торговали вышитыми изделиями. Я была не из таких девушек, которые бегают за парнями или плохо ведут себя. Но Терри был не похож на других. Он был ирландец… и его послали в заморские страны… Он не написал мне ни одного письма… Я была, наверное, просто дурочкой, что поверила ему, но делать было нечего… я попала в беду, как какая-нибудь вульгарная служанка. — В голосе ее звучали презрительные снобистские нотки. — Аристид повел себя чудесно. Он сказал, что все будет в полном порядке. Сказал, что он одинок и что мы немедленно поженимся. Все это произошло как во сне. Только потом я узнала, что это и есть сам могущественный мистер Леонидис. Он был владельцем множества кафе, ресторанов и ночных клубов. Разве это не похоже на волшебную сказку?

— На волшебную сказку совершенно определенного типа, — сухо ответил я.

— Мы обвенчались в маленькой церквушке в Сити… а потом поехали за границу.

— А ребенок?

Она посмотрела на меня так, как будто возвратилась из сказки в действительность.

— Оказалось, что никакого ребенка не было. Я ошиблась. — Она улыбнулась своей странной улыбкой, подняв уголки губ. — Я поклялась себе, что буду ему действительно хорошей женой, и была ею. Я заказывала разные блюда, которые ему нравились, носила цвета, которые он любил, и делала все, что было в моих силах, чтобы только угодить ему. И он был счастлив. Но нам так и не удалось отделаться от его семьи. Все время они возникали, клянчили у него деньги и всегда жили за его счет. Старая мисс де Хэвиленд, например… Мне казалось, что она была просто обязана уехать отсюда, когда он женился. Я так и сказала. Но Аристид ответил, что она прожила здесь так долго, что теперь это ее дом. По правде говоря, ему нравилось, чтобы они все были у него на глазах и не выходили из-под его контроля. Все они отвратительно относились ко мне, но он, казалось, не замечал этого или не придавал этому значения. Роджер ненавидит меня… вы уже познакомились с Роджером? Он меня всегда ненавидел. Он ревновал. А Филип такой высокомерный, что никогда и не разговаривает со мной. И теперь все они пытаются свалить на меня убийство… А я его не убивала… не убивала! — Она наклонилась ко мне. — Прошу вас, поверьте, что я его не убивала!

Мне она показалась такой несчастной! Презрительное отношение к ней семьи Леонидисов, их готовность верить в то, что она совершила преступление, показались мне в тот момент самым бесчеловечным поведением. Она была такой одинокой, беззащитной, затравленной…

— А еще они думают, что если это сделала не я, то Лоренс, — добавила она.

— А что вы скажете о Лоренсе? — спросил я.

— Лоренса мне ужасно жалко. Он человек такого тонкого душевного склада, что даже не мог идти воевать. Не потому, что трус. Просто очень чувствительный. Я пыталась подбодрить его, чтобы он не чувствовал себя таким несчастным. Ему приходится обучать этих гадких детей. Юстас вечно насмехается над ним, а Джозефина… ну, вы видели Джозефину. Вы понимаете, что это за ребенок.

Я сказал, что пока еще не имел случая познакомиться с Джозефиной.

— Иногда мне кажется, что у этого ребенка с головой не все в порядке, — сказала Бренда. — У нее отвратительная манера делать все исподтишка. И смотрит она как-то странно… Иногда при взгляде на нее у меня мороз по коже пробирает.

Я не хотел обсуждать Джозефину и снова повернул разговор на Лоренса Брауна.

— Кто он? — спросил я. — Откуда он появился?

Я неудачно сформулировал вопрос. Бренда вспыхнула.

— Он никто. Вроде меня… Разве есть у нас хоть какой-нибудь шанс защититься, когда все они ополчились против нас?

— Вам не кажется, что вы просто впадаете в истерику?

— Нет, не кажется. Им желательно обвинить в убийстве Лоренса… или меня. И этот полицейский на их стороне. У меня нет никаких шансов оправдаться.

— Не следует взвинчивать себя, — сказал я.

— Разве не могло случиться, что его убил один из них? Или кто-то посторонний? Или один из слуг?

— У них отсутствует основание для убийства.

— Ах, основание! А какое основание у меня? Или у Лоренса?

Я почувствовал некоторую неловкость, но сказал:

— Мне кажется, что вполне можно было бы предположить, что вы и Лоренс… любите друг друга и хотите пожениться.

Она резко отодвинулась от спинки дивана и выпрямилась.

— Как жестоко предполагать такое! Все это неправда! Мы никогда ничего подобного не говорили друг другу. Я просто испытывала к нему жалость и старалась его подбодрить. Мы были только друзьями и все. Ведь вы верите этому?

Я ей верил. То есть я верил тому, что они с Лоренсом были, как она выразилась, только друзьями. Но в глубине души был уверен также, что она любит этого молодого человека.

Размышляя над этим, я спустился по лестнице в поисках Софии.

Когда я собирался войти в гостиную, в глубине коридора открылась какая-то дверь и выглянула София.

— Хэлло, — сказала она. — Я помогаю нянюшке готовить обед.

Я хотел было пойти к ней на кухню, но она вышла в коридор и затворила за собой дверь, а потом, взяв меня за руку, повела в гостиную, где не было ни души.

— Ну, — сказала она, — ты видел Бренду? Какое она произвела впечатление?

— Откровенно говоря, мне стало жаль ее, — признался я.

Софию это, казалось, позабавило.

— Понимаю, — сказала она. — Бренда все-таки тебя достала.

Я почувствовал некоторое раздражение.

— Дело в том, — сказал я, — что я способен посмотреть на ситуацию с ее позиции. А ты, очевидно, не способна.

— И что же это за позиция?

— Откровенно говоря, София, разве кто-нибудь из членов семьи относился к ней хорошо или просто справедливо с тех пор, как она пришла в этот дом?

— Нет, хорошо мы к ней не относились. А с чего бы нам к ней хорошо относиться?

— Хотя бы из обычного христианского милосердия.

— С какой высоконравственной позиции ты выступаешь, Чарльз! Как видно, Бренда потрудилась не даром.

— Ну уж это ты слишком, София… Что это на тебя нашло?

— Просто говорю откровенно и не притворяюсь. Ты сказал мне, что взглянул на ситуацию с позиции Бренды. Теперь посмотри на нее с моей позиции. Терпеть не могу, когда молодые женщины выдумывают жалобные истории о своей несчастной судьбе и выходят замуж за очень богатых стариков. Я имею полное право не любить подобных женщин, и у меня нет ни малейшего желания скрывать это. И если бы факты были объективно изложены на бумаге, тебе такая молодая женщина тоже пришлась бы не по душе.

— Она выдумала эту историю? — спросил я.

— О ребенке? Не знаю. Но лично я думаю, что она выдумала все с начала до конца.

— И тебя возмущает тот факт, что она обманула деда?

— О, дед ей не поверил. — София рассмеялась. — Деда никогда никому не удавалось обвести вокруг пальца. Он сам хотел заполучить Бренду. Ему захотелось сыграть роль благодетеля, осчастливившего нищую служанку. Он прекрасно знал, на что шел, и все было разыграно им как по нотам. С точки зрения деда, этот брак был удачен во всех отношениях… как и все прочие его операции.

— А то, что он нанял в качестве учителя Лоренса Брауна, тоже было еще одной успешной операцией деда? — не скрывая иронии, спросил я.

София нахмурила лоб, размышляя.

— Знаешь, вполне возможно, что так оно и было. Ему хотелось, чтобы Бренда была счастлива и не скучала. Возможно, он считал, что драгоценностей и туалетов для этого недостаточно. Может быть, решил, что для полноты счастья ей недостает легкого романа. Возможно, вычислил, что самым подходящим для этой цели будет кто-нибудь вроде Лоренса Брауна, такой вот бесхребетный, безответственный, если ты понимаешь, что я имею в виду. Сентиментальная задушевная дружба с налетом меланхолии удержала бы Бренду от вступления в настоящую любовную связь с каким-нибудь незнакомцем на стороне. Я ничуть не удивилась бы, если бы у деда был разработан какой-нибудь план вроде этого. Знаешь ли, он был хитер, как дьявол.

— Судя по всему, это на него похоже.

— Конечно, он не мог предугадать, что это приведет к убийству… И именно поэтому, — добавила София с неожиданной горячностью, — как бы сильно мне этого ни хотелось, я на самом деле не верю, что это дело рук Бренды. Если бы она планировала убийство… или если бы они с Лоренсом планировали его вместе… дед знал бы об этом. Наверное, тебе это покажется несколько надуманным…

— Должен признаться, что именно так мне и кажется, — сказал я.

— Это только потому, что ты не знал деда. Он, безусловно, не стал бы потворствовать собственному убийству! Вот мы и опять уперлись в глухую стену.

— Она напугана, София, — сказал я. — Она очень напугана.

— Кем? Старшим инспектором Тавенером и его молодцами-удальцами? Да уж, осмелюсь доложить, они способны нагнать страху. Лоренс, наверное, валяется в истерике?

— Ты угадала. Он произвел отвратительное впечатление. Не понимаю, что может привлекать женщину в подобном мужчине.

— Так уж и не понимаешь, Чарльз? На самом деле Лоренс весьма привлекателен для противоположного пола.

— Такой слабачок? — недоверчиво спросил я.

— Почему это мужчины считают, что единственным типом мужчины, привлекательным для женщины, является пещерный человек? Лоренс, несомненно, обладает привлекательностью… однако едва ли ты в состоянии это почувствовать. — Она внимательно посмотрела на меня. — Бренда здорово обработала тебя.

— Не говори глупостей. Ее ведь даже хорошенькой не назовешь. И, уж конечно, она не…

— Не пыталась обольстить тебя? Конечно, нет. Она просто заставила тебя пожалеть ее. Она действительно не отличается красотой, и ее не назовешь умной… Но она обладает одной выдающейся чертой — умеет вносить раздор. Мы с тобой уже ссоримся.

— София! — воскликнул я в ужасе.

— Забудь, что я сказала, Чарльз. Я должна идти и закончить возню с обедом.

— Можно мне пойти с тобой и помочь?

— Нет. Оставайся здесь, а то нянюшка разволнуется из-за того, что «джентльмен пришел на кухню».

— София, — позвал я ее, когда она уже уходила.

— Что такое, Чарльз?

— Просто хотел расспросить кое-что о прислуге. Почему здесь, внизу, у вас нет никаких слуг, а наверху нам открыло дверь некое существо в наколке и переднике?

— У деда были повар, горничная, служанка и камердинер. Ему нравилось иметь слуг. Конечно, он им хорошо платил, но и они хорошо работали. У Клеменси с Роджером есть приходящая прислуга, которая является делать уборку. Они не любят слуг… вернее, это скорее Клеменси не любит. Если бы Роджер ежедневно не обедал в Сити, он умер бы с голоду. По мнению Клеменси, обед должен состоять из салата, помидоров и сырой моркови. Мы — наша семья — время от времени нанимаем слуг, а потом мама демонстрирует один из своих темпераментов, и они уходят. Некоторое время мы обходимся приходящей прислугой, а потом начинаем все сначала. Сейчас у нас период приходящей прислуги. Нянюшка здесь находится постоянно и в критические моменты справляется с хозяйством. Ну, теперь ты знаешь все.

София ушла. Я опустился в одно из больших парчовых кресел и предался размышлениям.

Наверху я увидел ситуацию с позиции Бренды. Здесь только что мне показали, как видит это все София. Я полностью признал обоснованность точки зрения Софии, которую можно было бы назвать позицией семьи Леонидисов. Их возмущало, что в дом вошла чужая женщина, воспользовавшись для этой цели средствами, которые они считали неблаговидными. И были абсолютно правы. Как сказала София, если все случившееся изложить на бумаге, эта история показалась бы весьма неприглядной…

Однако был в ней еще один аспект — человеческий, и этот аспект видел я, а они не видели. Они были — и сейчас, и раньше — богаты и в жизни прочно стояли на ногах. Они понятия не имели о соблазнах, которые может испытывать обездоленный человек. Бренда жаждала богатства, красивых вещей… она хотела чувствовать себя защищенной, хотела иметь дом. Она утверждала, что в обмен на это дала своему престарелому супругу счастье. Я ей посочувствовал. Несомненно, когда с ней разговаривал, испытывал к ней сочувствие… А теперь… сохранилось ли у меня это сочувствие?

Две стороны вопроса… разные позиции… какая из них была правильной?

Предыдущей ночью я спал очень мало, а утром рано встал, чтобы поехать с Тавенером. И теперь в уютной гостиной Магды Леонидис, где пахло цветами, мое тело расслабилось в упругих объятиях огромного кресла, и глаза закрылись сами собой.

Мои мысли о Бренде, Софии, портрете старика смешались и подернулись приятной дымкой.

Я заснул…

Глава X

Сознание возвращалось ко мне очень постепенно, так что я сначала даже не понял, что спал.

Ноздри защекотал запах цветов. Передо мной возникло какое-то круглое белое пятно, которое как будто плыло в пространстве. Только через несколько секунд я осознал, что это было человеческое лицо, как будто подвешенное в воздухе в одном-двух шагах от меня. По мере того как ко мне возвращалось сознание, я стал видеть отчетливее. Лицо по-прежнему напоминало задорного домового — круглое, с выпуклым лбом, зачесанными назад волосами и маленькими черными глазками-бусинками. Однако оно было явно прикреплено к телу — крошечному худенькому телу. Это существо разглядывало меня очень внимательно.

— Привет! — произнесло оно.

— Привет! — ответил я, моргая.

— Меня зовут Джозефина.

Я уже догадался, что это была сестра Софии Джозефина. Ей было лет одиннадцать-двенадцать. Это был на редкость некрасивый ребенок с ярко выраженным сходством со своим дедом. Не исключена возможность, подумалось мне, что девочка унаследовала от деда и его склад ума.

— Ты — приятель Софии, — заявила Джозефина.

Я признал справедливость этого замечания.

— Но ведь ты приехал сюда со старшим инспектором Тавенером… Почему ты приехал с ним вместе?

— Он мой друг.

— Неужели? Он мне не понравился. Я ему ничего не расскажу.

— Что именно ты ему не расскажешь?

— То, что знаю. Я столько всего знаю! Мне нравится знать обо всем.

Она уселась на подлокотник кресла и продолжала внимательно изучать мое лицо. Я почувствовал себя несколько неуютно.

— Дедушку убили. Ты знал об этом?

— Да, — признался я, — я об этом слышал.

— Его отравили. Э-зе-ри-ном, — тщательно выговорила она. — Ведь правда, все это страшно интересно?

— Возможно.

— Нам с Юстасом ужасно интересно. Мы обожаем детективные истории. Мне всегда хотелось стать сыщиком. И теперь я им стала. Собираю вещественные доказательства.

Она показалась мне довольно мерзким ребенком.

А Джозефина вернулась к интересовавшему ее вопросу.

— Тот человек, который приехал со старшим инспектором Тавенером, он тоже сыщик? В книгах пишут, что сыщиков в гражданской одежде можно сразу узнать по обуви. А этот сыщик носит замшевые ботинки.

— Старые порядки меняются, — заметил я.

Джозефина истолковала мое замечание по-своему.

— Да, — сказала она, — теперь здесь наверняка многое изменится. Мы уедем отсюда и будем жить в лондонском доме на набережной Виктории. Маме давно хотелось туда перебраться. Она будет очень довольна. Мне кажется, что папа тоже не будет возражать, если только туда перевезут все его книги. Раньше он не мог себе этого позволить. Он ухлопал огромную сумму денег на «Иезавель».

— «Иезавель»? — в недоумении повторил я.

— Ну да, разве ты ее не смотрел?

— Ах, так это пьеса? Нет, не смотрел. Я был за границей.

— Она быстро сошла со сцены. Пьеса, можно сказать, провалилась с треском. Мне кажется, что у мамы совсем неподходящий тип для роли Иезавели, а ты как думаешь?

Я мысленно взвесил свои впечатления от Магды. Ни Магда в персиковом неглиже, ни Магда в строгом костюме ни в коей мере не соответствовали образу Иезавели, однако я с готовностью допускал, что были и другие варианты Магды, которых я еще не видел.

— Возможно, ты права, — осторожно сказал я.

— Дедушка с самого начала говорил, что пьеса провалится. Он сказал, что не вложит ни гроша в историческую пьесу религиозного содержания, уверяя, что такие пьесы никогда не дадут полного кассового сбора. Но мама загорелась этой ролью. Мне самой пьеса не понравилась. Она ни капельки не похожа на историю в Библии. В пьесе Иезавель какая-то патриотка и очень уж добропорядочная. И из-за этого пьеса получилась скучная. Правда, конец очень даже ничего. Ее выкидывают из окна. Только не показали, как приходят собаки, чтобы сожрать ее. Ведь правда, жалко, что этого не показали? Мне нравится та часть, где написано о собаках, которые съедают ее почти целиком. Мама говорит, что собак нельзя выпускать на сцену, а я не понимаю почему. Можно ведь выдрессировать специальных собак-артистов. — Она с чувством процитировала: — «И они съели ее всю целиком, оставив только ладони». Почему они не стали есть ее ладони?

— Понятия не имею, — признался я.

— Вот уж никогда не думала, что собаки такие разборчивые! Наши, например, могут сожрать все что угодно.

Джозефина на несколько секунд задумалась над этой неразгаданной библейской тайной.

— Очень жаль, что пьеса провалилась, — сказал я.

— Еще бы! Мама ужасно расстроилась. Отзывы в газетах были просто убийственные. Когда она прочитала, то расплакалась и проплакала целый день… и еще швырнула поднос с завтраком в Глэдис, а Глэдис заявила, что больше ни минуты не останется в этом доме, и потребовала расчет. Вот потеха была!

— Мне кажется, что тебе нравятся драматические события, Джозефина, — заметил я.

— А дедушкино тело вскрывали, — сообщила Джозефина, — чтобы узнать, отчего он умер. Это обозначают буквами Р. М.[1], но мне кажется, что в этом можно запутаться, потому что этими же буквами обозначают и премьер-министра, и время после полудня.

— Тебе жаль, что дедушка умер? — спросил я.

— Не особенно. Я его не очень любила. Он не разрешил мне учиться на балерину.

— Ты хотела учиться балету?

— Да, и мама тоже хотела, чтобы я училась, а папе было все равно, но дедушка сказал, что из меня ничего не выйдет.

Она соскользнула с подлокотника кресла, сбросила туфли и попыталась сделать стойку на носочках, или, если я не ошибаюсь в терминологии, на пуантах.

— Конечно, для этого нужны особые туфельки, — объяснила она, — и даже в таких туфельках на кончиках пальцев иногда появляются страшные нарывы. — Она снова надела туфли и неожиданно спросила: — Тебе понравился наш дом?

— Не уверен, — честно признался я.

— Наверное, теперь его продадут. Если только Бренда не захочет здесь жить. И я думаю, что теперь дядя Роджер и тетя Клеменси не уедут.

— Разве они собирались уехать? — спросил я, почувствовав некоторый интерес к этому сообщению.

— Да. Они собирались уехать во вторник. Куда-то за границу. Они хотели лететь самолетом, и тетя Клеменси уже купила для этого новые облегченные чемоданы.

— Я и не слышал, что они собираются уезжать, — задумчиво произнес я.

— Конечно, не слышал, — сказала Джозефина. — Никто об этом не знает. Это тайна. Они хотели, чтобы об этом узнали только после их отъезда. Собирались оставить записку для дедушки. Правда, ее, наверное, не стали бы прикалывать к подушечке для иголок, — добавила она. — Так делают только в старомодных романах, и еще так делают жены, которые бросают своих мужей и уходят из дому. Теперь это было бы очень глупо, потому что никто уже не пользуется подушечками для иголок.

— Ты это правильно подметила, Джозефина. А не знаешь ли ты, почему твой дядя Роджер собрался уезжать?

— Думаю, что знаю. Это связано с конторой дяди Роджера в Лондоне. Я, конечно, не уверена… но мне кажется, что он что-то… прикарманил.

— Почему ты так думаешь?

Джозефина подошла поближе и тяжело дышала мне в лицо.

— В тот день, когда отравили дедушку, дядя Роджер с ним очень долго разговаривал, заперевшись в комнате. Говорили и говорили без конца. Дядя Роджер говорил, что всегда был никудышным человеком и что предал дедушку… и что дело не столько в деньгах, сколько в сознании того, что он не оправдал доверия. Он был в ужасном состоянии.

Я взглянул на Джозефину со смешанным чувством.

— Джозефина, — сказал я, — разве тебе никто никогда не говорил, что подслушивать под дверями нехорошо?

Джозефина энергично кивнула.

— Конечно, говорили. Но если хочешь узнать что-нибудь интересное, приходится подслушивать. Готова поклясться, что старший инспектор Тавенер тоже так поступает, а как же иначе?

Я не нашелся, что ответить, а Джозефина возбужденно продолжала:

— Как бы то ни было, но даже если он сам этого не делает, это делает тот, другой, в замшевых ботинках. А еще они роются в ящиках письменных столов, читают чужие письма и узнают чужие тайны. Только они глупые. Не знают, где надо искать!

Джозефина говорила самоуверенно, с чувством превосходства. Я поступил опрометчиво, пропустив мимо ушей ее последние слова.

А этот мерзкий ребенок продолжал:

— Мы с Юстасом много чего знаем… но я знаю больше, чем он. И не рассказываю ему. Он говорит, что женщины никогда не могут стать великими сыщиками. А я говорю, что могут. Собираюсь все записывать в записной книжке, а потом, когда полиция совсем зайдет в тупик, появлюсь я и скажу: «Могу сказать вам, кто это сделал!»

— Ты, наверное, читаешь много детективных историй, Джозефина?

— Уйму!

— И тебе наверняка кажется, что знаешь, кто убил твоего дедушку?

— Думаю, что знаю… но мне придется отыскать еще несколько вещественных доказательств. — Она помолчала и добавила: — Ведь правда, старший инспектор Тавенер считает, что это сделала Бренда? Или Бренда вместе с Лоренсом, потому что они влюблены друг в друга?

— Тебе не следует говорить о таких вещах, Джозефина.

— Это еще почему? Они на самом деле влюблены друг в друга.

— Тебе еще рано судить об этом.

— А вот и не рано. Они пишут друг другу любовные письма.

— Джозефина! Откуда тебе это известно?

— Я сама их читала. Ужасно слезливые письма. Но Лоренс такой и есть… маменькин сынок! Он побоялся идти на войну и работал кочегаром в котельной. Когда здесь появлялись самолеты-снаряды, лицо у него зеленело… да, да, становилось совсем зеленым. Мы с Юстасом хохотали над ним как сумасшедшие.

Я не успел сообразить, что ей сказать в ответ на все это, потому что в этот самый момент к дому подъехала машина. В мгновение ока Джозефина оказалась у окна, и ее курносый нос прилип к оконному стеклу.

— Кто это? — спросил я.

— Это мистер Гейтскил, дедушкин поверенный. Думаю, что он приехал насчет завещания.

Возбужденно дыша, она поспешно выскочила из комнаты, несомненно, для того, чтобы продолжить сыскную деятельность.

В комнату вошла Магда Леонидис и, к моему немалому удивлению, подойдя ко мне, взяла меня за руки.

— Дорогой мой, — сказала она, — слава богу, что вы еще не уехали. Так нужно, чтобы рядом был мужчина!

Она отпустила мои руки, пересекла комнату, подошла к креслу с высокой спинкой, немного передвинула его и взглянула на свое отражение в зеркале. Потом взяла со стола баттерсийскую эмалевую шкатулочку и в задумчивости застыла на месте, то открывая, то закрывая ее.

Поза ее была весьма привлекательной.

В дверь заглянула София и сказала предупреждающим шепотом:

— Гейтскил!

— Я знаю, — сказала Магда.

Через несколько мгновений София вошла в комнату в сопровождении пожилого человека невысокого роста. Магда оставила в покое эмалевую шкатулку и шагнула ему навстречу.

— Доброе утро, миссис Филип. Я шел наверх. По-видимому, произошло какое-то недоразумение в отношении завещания. Ваш муж написал мне, будучи в полной уверенности, что завещание хранится у меня. А сам мистер Леонидис говорил мне, что оно находится в его сейфе. Вам, по-видимому, об этом ничего не известно?

— Вы говорите о завещании нашего бедненького старичка? — Магда широко распахнула удивленные глаза. — Ну конечно же, ничего не известно. Не хотите ли вы сказать, что эта гадкая особа с верхнего этажа уничтожила завещание?

— Прошу вас, миссис Филип, — он предостерегающе погрозил ей пальцем, — никаких нелепых предположений! Речь идет лишь о том, где именно хранил завещание ваш свекор.

— Но ведь он послал его вам… после того, как подписал его… в этом нет никакого сомнения. Он сам говорил нам об этом.

— Полицейские, наверное, уже просмотрели личные бумаги мистера Леонидиса, — сказал мистер Гейтскил. — Я поговорю со старшим инспектором Тавенером.

Он вышел из комнаты.

— Дорогая! — воскликнула Магда. — Эта особа наверняка уничтожила завещание. Уверена, что я права.

— Чепуха, мама, она не сделала бы такой глупости.

— Это было бы вовсе не глупо. Если нет завещания, она получает все!

— Шш-ш… вот возвращается Гейтскил.

В комнату вновь вошел Гейтскил. Вместе с ним пришел старший инспектор Тавенер, а следом за ними Филип.

— Из слов мистера Леонидиса я понял, — сказал Гейтскил, — что он передал завещание на хранение в банк.

Тавенер покачал головой.

— Я уже справлялся в банке. У них нет никаких частных документов мистера Леонидиса, кроме некоторых облигаций, переданных им на хранение.

— Может быть, Роджер что-нибудь знает… или тетя Эдит… — в раздумье произнес Филип. — София, будь добра, попроси их прийти сюда.

Однако присоединившийся к ним Роджер Леонидис ничем не смог помочь.

— Это какая-то бессмыслица… абсурд, — заявил он. — Отец подписал завещание и совершенно определенно сказал, что на следующий день отправит его мистеру Гейтскилу.

— Если мне не изменяет память, — проговорил мистер Гейтскил, откинувшись на спинку кресла и полузакрыв глаза, — 24 ноября прошлого года я представил мистеру Леонидису черновик завещания, составленного в соответствии с его распоряжениями. Он одобрил текст, вернул мне, и через положенный срок я направил ему завещание на подпись. Через неделю я позволил себе напомнить ему, что все еще не получил должным образом подписанного и освидетельствованного завещания, и спросил его, не желает ли он внести какие-нибудь изменения. Он ответил, что полностью удовлетворен текстом, и добавил, что, подписав, направит завещание на хранение в свой банк.

— Все правильно, — взволнованно подтвердил Роджер. — Примерно в конце ноября прошлого года… ты помнишь, Филип?.. отец собрал нас всех однажды вечером и прочитал нам завещание.

Тавенер повернулся к Филипу Леонидису.

— Вы тоже помните этот эпизод, мистер Леонидис?

— Да, помню, — подтвердил Филип.

— Как это напоминает пьесу «Наследство Войси»! — сказала Магда, вздохнув в предвкушении удовольствия. — Мне всегда казалось, что в любом завещании есть нечто драматическое.

— А вы, мисс София?

— И я тоже, — сказала София, — прекрасно помню это.

— А что именно предусматривалось в завещании?

Мистер Гейтскил собрался было ответить на этот вопрос с присущей ему скрупулезностью, но Роджер Леонидис опередил его.

— Завещание было составлено чрезвычайно просто. Электра и Джойс умерли, и выделенные им доли возвратились к отцу. Сын Джойса, Уильям, был убит в сражении в Бирме, и оставшиеся после него деньги перешли к его отцу. Из родственников остались только мы с Филипом да дети. Отец нам все это объяснил. Он предназначил пятьдесят тысяч фунтов, свободных от налога, тете Эдит, сто тысяч фунтов, свободных от налога, Бренде, этот дом — Бренде или же, если она предпочтет, подходящий дом в Лондоне, который должен быть куплен для нее. Остальные деньги были разделены на три части: одна предназначалась мне, другая — Филипу, а третью предусматривалось поделить между Софией, Юстасом и Джозефиной, причем долей последних двоих детей предполагалось распоряжаться по доверенности до их совершеннолетия. Кажется, я все правильно изложил, мистер Гейтскил?

— Именно таковы были… в приблизительном изложении… положения документа, который был мною составлен, — согласился мистер Гейтскил, раздосадованный тем, что ему не позволили самому изложить суть дела.

— Отец прочитал нам завещание, — сказал Роджер, — и спросил, нет ли у нас каких замечаний. Разумеется, никаких замечаний не было.

— Бренда высказала замечание, — напомнила мисс де Хэвиленд.

— Да, да, — с живостью вмешалась Магда. — Она сказала, что ей невыносимо слышать разговоры ее дорогого старенького Аристида о смерти. От этого у нее, по ее словам, «мурашки начинают бегать по телу». И сказала еще, что после его смерти не хочет иметь никаких этих ужасных денег!

— Этим протестом, — сказала мисс де Хэвиленд, — она просто соблюдала приличия, как это принято у простолюдинов.

Замечание было жестоким и обидным. И я вдруг понял, какую глубокую неприязнь испытывала Эдит де Хэвиленд к Бренде.

— Это было весьма справедливое и разумное распределение его состояния, — заметил мистер Гейтскил.

— А что было после того, как он огласил текст завещания? — спросил инспектор Тавенер.

— После прочтения он его подписал, — ответил Роджер.

Тавенер наклонился вперед.

— Как именно и когда он его подписал?

Роджер оглянулся на жену, призывая ее на помощь. Клеменси, подчинившись его взгляду, заговорила. Остальные члены семьи, казалось, были довольны тем, что заговорила она.

— Вы хотели бы в точности знать все, что происходило дальше?

— Если вы не возражаете, миссис Роджер…

— Мой свекор положил завещание на письменный стол и попросил одного из нас… кажется, Роджера… позвонить в колокольчик. Роджер позвонил. Когда на звук колокольчика пришел Джонсон, свекор попросил его позвать еще Джанет Вулмер, горничную. Когда слуги пришли, он подписал завещание и попросил, чтобы каждый из них поставил свою подпись под его подписью.

— Эта процедура соответствует установленным правилам, — заметил мистер Гейтскил. — Завещание должно быть подписано завещателем в присутствии двух свидетелей, которые обязаны поставить свои подписи на документе обязательно в то же самое время и в том же самом месте.

— А что было после этого? — спросил Тавенер.

— Свекор поблагодарил их, и они ушли. Свекор взял завещание, положил его в продолговатый конверт и сказал, что завтра отправит его мистеру Гейтскилу.

— Все ли согласны с тем, что это точное изложение всего происходившего? — спросил Тавенер, обводя глазами присутствующих.

По комнате прошел шумок согласия.

— Вы сказали, что завещание лежало на письменном столе. На каком расстоянии от стола находился каждый из вас?

— Не очень близко. Примерно в пяти-шести метрах.

— Когда мистер Леонидис зачитывал вам завещание, сам он сидел за столом?

— Да.

— После прочтения завещания и до его подписания он вставал или отходил от стола?

— Нет.

— Могли ли слуги прочитать документ, когда они его подписывали?

— Нет, — ответила Клеменси. — Свекор накрыл верхнюю часть документа листом бумаги.

— Очень правильная мера предосторожности, — сказал Филип. — Содержание завещания не касается слуг.

— Понимаю, — сказал Тавенер. — Вернее… не понимаю.

Резким движением он достал продолговатый конверт и наклонился вперед, чтобы передать его поверенному.

— Взгляните на это, — попросил он. — И скажите мне, что это такое.

Мистер Гейтскил вынул из конверта сложенный документ. В изумлении он начал вертеть его, разглядывая со всех сторон.

— Вот это сюрприз! Ничего не понимаю. Могу я узнать, где это было найдено?

— В сейфе, среди других документов мистера Леонидиса.

— Скажите же, в чем дело, — взмолился Роджер, — что вас так встревожило?

— Это и есть завещание, которое я составил для вашего отца и которое отослал ему для подписания, Роджер, но… после всего, что вы тут нам рассказали… не понимаю, почему оно не подписано.

— Что? Ну, я думаю, что это всего лишь черновик.

— Нет, — сказал поверенный. — Мистер Леонидис возвратил мне первоначальный черновик. А я на его основе составил завещание… именно это завещание, — он постучал по документу пальцем, — и послал ему на подпись. Согласно вашим показаниям, он подписал завещание в присутствии всех вас… и двое свидетелей также поставили свои подписи… однако это завещание не подписано.

— Но это невероятно! — воскликнул Филип Леонидис с таким оживлением, какого я никак не мог от него ожидать.

— У вашего отца было хорошее зрение? — спросил Тавенер.

— Он страдал глаукомой и для чтения надевал сильные очки.

— В тот вечер он был в очках?

— Конечно. Он их снял только после того, как подписал завещание. Мне кажется, именно так было дело?

— Совершенно верно, — подтвердила Клеменси.

— И никто… вы все уверены в этом… не подходил к столу до подписания завещания?

— Попытаюсь, если это получится, воссоздать весь этот эпизод, — сказала Магда, прищурившись.

— К столу никто не подходил, — сказала София, — и дед не вставал из-за стола.

— Стол стоял так же, как сейчас? Он не был подвинут ближе к двери, к окну или какой-нибудь портьере?

— Он стоял так же, как сейчас.

— Пытаюсь понять, каким образом могла быть произведена подмена, — сказал Тавенер. — Ведь, так или иначе, документ подменили. Мистер Леонидис был в полной уверенности, что подписывает тот самый документ, который только что зачитал вслух.

— А подпись могла быть стерта? — спросил Роджер.

— Нет, мистер Леонидис. Иначе остались бы какие-нибудь следы. Есть еще одна возможность: это может быть не тот документ, который мистер Гейтскил прислал мистеру Леонидису и который тот подписал в вашем присутствии.

— Ничего подобного, — сказал мистер Гейтскил. — Могу поклясться, что это тот самый подлинный документ. На бланке, в левом верхнем углу, был какой-то изъян… очертаниями немножко напоминал самолет. Я еще тогда обратил на это внимание.

Все присутствующие в недоумении поглядывали друг на друга.

— Совершенно необычайное обстоятельство, — сказал мистер Гейтскил. — Ничего подобного в моей практике еще не бывало.

— Вся эта история невероятна, — сказал Роджер. — Мы все здесь присутствовали, такого произойти просто не могло.

Раздалось сдержанное покашливание мисс де Хэвиленд.

— Что толку говорить, что что-то случившееся не могло случиться, — заметила она. — Как обстоит дело теперь — вот что я хотела бы узнать.

К Гейтскилу немедленно вернулась осторожность, присущая людям его профессии.

— Положение придется очень тщательно проанализировать, — заявил он. — Этот документ, разумеется, аннулирует все предыдущие завещания и распоряжения. Множество свидетелей могут подтвердить, что мистер Леонидис подписал то, что он, несомненно, считал данным документом. Гм-м… Весьма любопытный случай. Настоящая юридическая проблема.

Тавенер взглянул на часы.

— Обеденное время, — сказал он. — Извините, что я вас всех задержал.

— Не останетесь ли пообедать с нами, инспектор? — спросил Филип.

— Благодарю вас, мистер Леонидис, но я должен встретиться с доктором Греем в Суинли-Дине.

Филип обратился к поверенному:

— Вы обедаете с нами, мистер Гейтскил?

— Благодарю вас, Филип.

Все встали. Я незаметно приблизился к Софии. — Я ухожу или остаюсь? — тихо спросил я. Вопрос прозвучал комично, будто название какой-то старомодной песенки в викторианском стиле.

— Мне кажется, что тебе лучше уйти, — так же тихо ответила София.

Я незаметно выскользнул из комнаты вслед за Тавенером. Джозефина каталась туда-сюда, стоя на планке двери, ведущей в подсобные помещения. Судя по ее виду, она была чем-то чрезвычайно довольна.

— Полицейские — настоящие болваны, — заметила она.

Из гостиной появилась София.

— Чем ты занималась, Джозефина?

— Помогала нянюшке.

— Уверена, что ты подслушивала под дверью!

Джозефина скорчила ей гримасу и удалилась.

— На редкость трудный ребенок, — сказала София.

Глава XI

Я вошел в кабинет заместителя комиссара в Скотланд-Ярде и застал там Тавенера, который заканчивал свой, по-видимому, неутешительный отчет.

— Вот и все, — сказал он, — я всех их вывернул наизнанку… и что в результате? — ничего. Ни у кого нет мотива для убийства. Никто в средствах не стеснен. А все факты против супруги покойного и молодого учителя сводятся к тому, что он смотрел на нее влюбленными глазами, когда она наливала ему кофе!

— Ну полно вам, Тавенер, — сказал я. — У меня есть для вас кое-что поинтереснее.

Я сел, закурил сигарету, откинулся на спинку кресла и выложил им все, что удалось узнать.

— Роджер Леонидис с женой собирались сбежать за границу в следующий вторник. У Роджера состоялся бурный разговор с отцом в день смерти старика. Старый Леонидис обнаружил что-то неладное, и Роджер признался в содеянном.

Тавенер побагровел.

— От кого, черт возьми, вы получили эти сведения? — спросил он. — Если вам сказали об этом слуги…

— Я получил эти сведения не от слуг, а от частного агента.

— Что вы имеете в виду?

— Должен сказать, что в лучших традициях самых захватывающих детективных романов он, или, скорее, она, или, пожалуй, лучше сказать «оно» утерло полиции нос! Убежден также, — продолжал я, — что у моего частного агента в запасе имеется еще кое-что.

Тавенер открыл было рот, но снова закрыл его. Ему хотелось задать сразу столько вопросов, что он не знал, с чего начать.

— Роджер! — воскликнул он. — Так, значит, все-таки это Роджер?

Я продолжал выкладывать свою информацию, преодолевая внутреннее сопротивление. Роджер Леонидис был мне симпатичен. Когда я вспоминал уютную и располагающую атмосферу его жилища и обаяние самого хозяина, мне вовсе не хотелось направлять по его следу свору полицейских ищеек. Вполне возможно, что информация Джозефины могла оказаться ненадежной, но, по правде говоря, я так не считал.

— Так это девочка вам все рассказала? — спросил Тавенер. — Похоже, что она осведомлена обо всем, что происходит в доме.

— Детям обычно многое бывает известно, — сухо заметил отец.

Если эта информация была достоверной, представала в ином свете вся ситуация.

Если Роджер, как мне доверительно сообщила Джозефина, «прикарманивал» фонды Объединенной компании и если старику стало известно об этом, для Роджера было бы делом жизни заставить замолчать старого Леонидиса и убраться из Англии, пока правда не выплыла наружу. Возможно, Роджер опасался, что против него будет возбуждено уголовное дело.

Было решено, не откладывая в долгий ящик, навести подробные справки о состоянии дел в Объединенной компании.

— Если предположение подтвердится, катастрофа будет чудовищной, — заметил отец. — Это огромный концерн. Там ворочают миллионами.

— Если окажется, что финансовые дела там действительно не в порядке, все встанет на свои места, — сказал Тавенер. — Старый Леонидис вызывает к себе Роджера. Роджер не выдерживает и признается во всем. Бренда Леонидис в это время находится в кино. Роджеру остается лишь, выйдя от отца, зайти в ванную комнату, вылить из одного пузырька инсулин и заменить его крепким раствором эзерина — и все. Или то же самое могла проделать его жена. В тот день, придя домой, она заходила на половину старика, чтобы, по ее словам, поискать забытую там Роджером трубку. Но она могла подменить лекарство до того, как Бренда, вернувшись домой, сделала ему инъекцию. Клеменси проделала бы все это хладнокровно и умело.

Я кивнул.

— Хорошо представляю себе именно ее в этой роли. Она могла бы сделать все, что угодно, глазом не моргнув! Мне кажется, что Роджеру Леонидису не пришло бы в голову воспользоваться ядом… во всем этом трюке с подменой инсулина чувствуется женская рука.

— Сколько угодно случаев, когда отравителями были мужчины, — сухо заметил отец.

— Мне это известно, сэр, — сказал Тавенер. — Кому, как не мне, знать об этом, — добавил он многозначительно. — И все же мне кажется, что Роджер — человек неподходящего склада для такого дела.

— Вспомните дело Причарда, — сказал ему отец. — Как легко он сходился с людьми!

— А что если они совершили преступление в сговоре?

— Ты все-таки делаешь упор на леди Макбет, — сказал отец, когда Тавенер ушел. — Тебе она показалась подходящей для этой роли, Чарльз?

Я представил себе худенькую грациозную фигурку у окна просто до аскетизма меблированной комнаты.

— Не совсем так, — сказал я. — Леди Макбет была жадной. А Клеменси мне такой не показалась. Думаю, что ей не свойственно стяжательство и ее мало волнует собственность.

— Однако ее, возможно, очень волнует безопасность собственного мужа?

— Согласен, это вполне возможно. К тому же, уверен, она способна проявить… жестокость.

(«Разные формы жестокости» — именно так говорила София.)

Я вернулся от воспоминаний к действительности и увидел, что отец пристально смотрит на меня.

— О чем ты задумался, Чарльз? — спросил он.

Однако в тот момент я не поведал ему о своих мыслях.

На следующий день, когда меня пригласили, я застал у отца Тавенера. Он, казалось, был весьма доволен собой и несколько возбужден.

— Объединенная компания на грани банкротства, — сказал отец.

— С минуты на минуту можно ждать краха, — добавил Тавенер.

— Вчера вечером я видел в газете, что ее акции резко упали, — сказал я. — Но к утру положение, кажется, несколько стабилизировалось.

— Нам пришлось проявить большую осторожность при расследовании, — сказал Тавенер. — Никаких прямых расспросов, чтобы не вызвать паники… или не вспугнуть нашего джентльмена, пытающегося уйти от суда. У нас, правда, есть кое-какие частные источники информации, и все полученные сведения подтверждают, что Объединенная компания находится на грани банкротства. Маловероятно, чтобы она смогла выполнить свои долговые обязательства. Дело, как видно, в том, что в течение многих лет допускались грубые просчеты в ее управлении.

— Роджером Леонидисом?

— Да. Как вы знаете, он является верховной властью.

— И он прикарманивал деньги…

— Нет, — сказал Тавенер, — этого он, кажется, не делал. Грубо говоря, мы полагаем, что, хотя он, возможно, является убийцей, он не мошенник. Откровенно говоря, он, по-видимому, просто… вел себя как глупец. У него, судя по всему, и в помине нет деловой хватки. Вопреки здравому смыслу он предпринимал рискованные операции, когда надо было от них воздержаться, медлил и отступал, когда надо было действовать быстро и энергично. Он наделял полномочиями таких людей, которых и близко нельзя было подпускать к власти. Он очень доверчив и доверял людям, которые того не заслуживали. Каждый раз и в каждом случае совершал ошибки.

— Такие иногда встречаются, — сказал отец. — И нельзя сказать, чтобы они действительно были глупыми. Просто не имеют разбираться в людях — вот в чем их беда. И энтузиазм у них возникает тогда, когда совсем неуместен.

— Человеку такого склада не следует заниматься бизнесом, — сказал Тавенер.

— Наверное, он и не стал бы бизнесменом, — сказал отец, — если бы не был, к несчастью для себя, сыном Аристида Леонидиса.

— Когда старый Леонидис передал ему управление этим предприятием, оно буквально процветало. Оно могло бы стать настоящей золотой жилой! Можно было бы предположить, что ему придется всего лишь, посиживая в мягком кресле, наблюдать, как все делается само собой.

— Но нет, — покачал головой отец. — Ни одно предприятие само по себе прибыли не приносит. Всегда приходится принимать решения… того человека уволить, этого назначить… решать мелкие вопросы политики. А Роджер Леонидис, находясь у власти, по-видимому, всегда принимал ошибочные решения.

— Именно так и было, — подтвердил Тавенер. — Следует заметить, что он человек добрый. Он не увольнял подчас самых что ни на есть никчемных людей… только потому, что к ним хорошо относился… или потому, что они давно там работают. А иногда ему приходили в голову дикие, неосуществимые идеи, и он настаивал на том, чтобы претворить их в жизнь, не считаясь со связанными с этим огромными расходами.

— Но ничего противозаконного не было? — уточнил отец.

— Нет, ничего противозаконного.

— В таком случае зачем бы ему понадобилось пойти на убийство?

— Возможно, что он был просто глупцом, а не мошенником, — сказал Тавенер, — но результат оказался таким же или почти таким же. Единственное, что могло бы спасти Объединенную компанию от краха, — это достать поистине огромную сумму денег не позднее чем, — он сверился с записной книжкой, — к следующей среде.

— Именно такую сумму он унаследовал бы или рассчитывал унаследовать по завещанию отца?

— Именно так.

— Но ему не удалось бы получить эту сумму наличными?

— Совершенно верно. Но он получил бы кредит. А это одно и то же.

Мой старик кивнул.

— Не проще ли было бы ему пойти к старому Леонидису и попросить о помощи? — спросил он.

— Думаю, что он так и поступил. Наверное, именно этот разговор и подслушала девочка. По-видимому, старик наотрез отказался тратить деньги на безнадежное дело. Вы ведь знаете, что это был за человек.

Я подумал, что в этом Тавенер, наверное, не ошибался. Аристид Леонидис отказался финансировать постановку пьесы для Магды, заявив, что она не даст кассового сбора. Как показали дальнейшие события, он оказался прав. Он был щедр по отношению к членам своей семьи, но никогда не стал бы выбрасывать деньги на ветер, вкладывая их в убыточное предприятие. На спасение Объединенной компании требовалось выбросить тысячи, а может быть, сотни тысяч. Он наотрез отказался сделать это, и для Роджера единственной возможностью избежать финансового краха стала смерть отца.

Да, несомненно, это можно рассматривать как основание для убийства.

Отец взглянул на часы.

— Я попросил его прийти сюда, — сказал он. — Жду его с минуты на минуту.

— Роджера?

— Да.

— «Проходите, пожалуйста, в гостиную, — сказал паук мухе», — пробормотал я.

Тавенер взглянул на меня в недоумении.

— Мы предупредили его обо всем должным образом, — сказал он сурово.

Место действия было подготовлено, стенографист ждал во всеоружии. Вскоре послышался звонок, и через несколько мгновений в комнату вошел Роджер Леонидис. Он вошел стремительно… и довольно неуклюже… наткнулся на кресло. Он напомнил мне большую, дружелюбно настроенную собаку. Одновременно с этим наблюдением у меня появилась твердая уверенность в том, что подмена инсулина эзерином не могла быть делом его рук. Он разбил бы пузырек, пролил бы содержимое или же как-нибудь по-другому умудрился бы провалить всю операцию. Несомненно, решил я, исполнителем была Клеменси, хотя, возможно, Роджер был соучастником.

Слова из него так и сыпались.

— Вы хотели меня видеть? Вам что-нибудь удалось обнаружить? Привет, Чарльз, я вас сразу и не заметил. Как хорошо, что вы пришли. Однако скажите мне, пожалуйста, сэр Артур…

Какой славный человек, думалось мне, поистине очень симпатичный человек. Однако́ убийцы нередко бывали весьма приятными людьми… по крайней мере так говаривали впоследствии их удивленные друзья. Чувствуя себя Иудой-предателем, я приветливо ему улыбнулся.

Отец заговорил нарочито официальным тоном. Бойко звучали казенные слова и фразы: … заявление… заносится в протокол… никакого принуждения… поверенный…

Роджер Леонидис пропустил их мимо ушей с тем же характерным для него нетерпением.

Я заметил едва уловимую сардоническую улыбку на лице старшего инспектора Тавенера и буквально прочитал его мысли: «И всегда-то они бывают такими самоуверенными. Считают, что уж они-то не могут совершить ошибку. Для этого они слишком умны».

Я незаметно устроился в уголке и стал слушать.

— Я просил вас прийти сюда, мистер Леонидис, — сказал мой отец, — не для того, чтобы сообщить вам свежие новости, а для того, чтобы получить кое-какую информацию от вас… информацию, которую вы утаили во время предыдущей беседы.

Роджер Леонидис, казалось, был озадачен.

— Утаил? Но я рассказал вам все… абсолютно все!

— Мне кажется, что не все. У вас ведь состоялся разговор с отцом в тот вечер, когда он умер?

— Да, да, мы вместе пили чай. Я ведь говорил вам об этом.

— Правильно, вы об этом упоминали, однако ничего не рассказали нам о содержании вашего разговора.

— Мы… просто разговаривали… о том о сем.

— О чем именно?

— О повседневных делах, о доме, о Софии…

— А об Объединенной компании? О ней упоминалось в разговоре?

Мне кажется, до последнего момента я надеялся, что Джозефина выдумала эту историю; но если даже у меня и теплился какой-то огонек надежды, то теперь он быстро угас.

Выражение лица Роджера изменилось. Нетерпение мгновенно уступило место чувству, близкому к отчаянию.

— О, боже! — пробормотал он, бросившись в кресло и закрыв лицо руками.

Тавенер улыбнулся и стал похож на сытого, довольного кота.

— Вы признаете, мистер Леонидис, что были с нами не вполне откровенны?

— Как вам удалось узнать об этом? Я был уверен, что об этом никто не знает… не понимаю, каким образом кто-нибудь мог узнать об этом.

— У нас есть свои методы получения таких сведений, мистер Леонидис. — Последовала многозначительная пауза. — Думаю, что теперь вы поняли, что лучше рассказать всю правду.

— Да, да, конечно. Я расскажу вам. Что именно вы хотите узнать?

— Правда ли, что Объединенная компания находится на грани банкротства?

— Да. Теперь уже этого не предотвратить. Крах неминуем. Если бы только мой отец умер, не узнав об этом! Какой стыд… какой позор…

— Не исключено, что будет возбуждено уголовное дело?

Роджер вздрогнул от удивления.

— Ну что вы! Это будет… честное банкротство. Кредиторам будет выплачено по двадцать шиллингов за фунт, если добавлю свои личные средства, а именно так я и собираюсь поступить. Нет, вы меня не поняли. Позор для меня в том, что не оправдал доверия своего отца. Он в меня верил. Он передал в мои руки свой крупнейший концерн… свое любимое детище. Он никогда не вмешивался, никогда не спрашивал, как идут у меня дела. Он просто… доверял мне… А я не оправдал его доверия.

Мой отец сухо сказал:

— По вашим словам, выходит, что возможность уголовного преследования исключается. Почему же тогда вы с женой собирались уехать за границу, никому не сказав о своем намерении?

— Вам и это известно?

— Как видите, мистер Леонидис.

— Разве вам это не понятно? — Он нетерпеливо наклонился вперед. — Я боялся сказать отцу всю правду. Видите ли, это выглядело бы так, как будто я прошу у него денег. Как будто хочу, чтобы он снова поставил меня на ноги. Он… он очень любил меня. Он, несомненно, захотел бы помочь. Но я-то не мог… не мог продолжать… снова испортил бы все дело… не гожусь для этого. У меня нет деловой хватки. Я не похож в этом на отца… я совсем другой. И всегда знал это. Я пытался. Но ничего не вышло. Я был так несчастен… боже! Вы и представить себе не можете, насколько я был несчастен! Пытался привести в порядок запутанные дела, надеялся как-то рассчитаться с кредиторами, тешил себя мыслью, что моему дорогому старику никогда не доведется услышать об этом. А потом исчезла последняя надежда на то, что удастся избежать банкротства. Клеменси… моя жена… все поняла и согласилась со мной. И мы разработали план: никому ничего не говорить, уехать, не дожидаясь, пока разразится буря. Я должен был оставить отцу письмо и написать в нем обо всем… о том, как мне стыдно… и попросить его простить меня. Он всегда так хорошо ко мне относился… вы и представить себе не можете! У него уже не было бы времени, чтобы что-нибудь предпринять. Именно этого я и хотел. Не хотел просить его о помощи. Не хотел даже, чтобы казалось, что я прошу о помощи. Уехав куда-нибудь, хотел начать жизнь сначала, опираясь только на собственные силы. Жить просто и скромно. Выращивать что-нибудь… кофе… фрукты. Ограничиться самым необходимым для жизни… конечно, это было бы тяжелым испытанием для Клеменси, но она поклялась, что это ее ничуть не смущает. Она изумительная… совершенно изумительная женщина!

— Понимаю, — сухо сказал отец. — Что же заставило вас изменить свои намерения?

— Изменить намерения?

— Вот именно. Что заставило вас все-таки обратиться к отцу за финансовой помощью?

Роджер в недоумении посмотрел на него.

— Но я не обращался!

— Что вы такое говорите, мистер Леонидис?

— Все было совсем наоборот! Это не я пошел к нему, а он послал за мной. Он каким-то образом что-то услышал в Сити. Думаю, что это был просто слушок. Но, так или иначе, он всегда обо всем узнавал. Кто-то рассказал ему. Он припер меня к стенке. Тогда, конечно, я не выдержал и рассказал все. Сказал, что меня беспокоит не столько потеря денег, сколько тот факт, что я не оправдал его доверия.

Роджер сделал конвульсивное глотательное движение.

— Дорогой мой старик… Вы и представить себе не можете, как хорошо он ко мне отнесся. Никаких упреков. Только доброта. Я сказал ему, что не хочу помощи, что предпочел бы не получить помощи… что лучше бы уехал, как планировал. Но он и слушать не захотел об этом. Настаивал на том, чтобы прийти на помощь… на том, чтобы вновь поставить на ноги Объединенную компанию.

Тавенер резко сказал:

— Вы хотите заставить нас поверить в то, что ваш отец имел намерение оказать вам финансовую помощь?

— Именно это он и намеревался сделать. Тут же, немедленно написал своим брокерам и дал им распоряжения.

Очевидно, он заметил недоверие на лицах обоих мужчин. Он густо покраснел.

— Послушайте, — сказал он. — У меня еще сохранилось это письмо. Я сам должен был отправить его. Но, естественно, потом, после такого потрясения и всеобщего смятения, забыл это сделать. Должно быть, оно так и осталось у меня в кармане.

Он вытащил бумажник и, покопавшись в нем, извлек то, что искал. Это был смятый конверт с наклеенной маркой. Насколько мне удалось разглядеть, письмо было адресовано Греторексу и Хэнбери.

— Прочтите сами, — сказал он, — если вы мне не верите.

Отец вскрыл конверт. Тавенер подошел сзади и наклонился через его плечо. В тот момент я не видел письма, но мне довелось увидеть его позднее. В письме Греторексу и Хэнбери поручалось высвободить определенную долю капиталовложений и содержалась просьба прислать на следующий день к нему одного из сотрудников фирмы, чтобы получить некоторые инструкции относительно операций Объединенной компании. Кое-что в нем было для меня непонятно, однако цель письма не вызывала сомнения. Аристид Леонидис готовился к тому, чтобы вновь поставить на ноги Объединенную компанию.

— Мы выдадим вам расписку на это письмо, мистер Леонидис, — сказал Тавенер.

Роджер взял расписку, встал и сказал:

— Теперь все? Вы ведь поняли теперь, как обстояло дело?

— Мистер Леонидис дал вам это письмо и вы ушли? А что вы делали после этого?

— Поспешил к себе. Жена только что вернулась домой. Я рассказал ей о том, что предполагал предприня́ть отец. И как он замечательно отнесся ко всему! Я… просто не помню, что именно делал дальше.

— Какое время спустя вы узнали о том, что отцу стало плохо?

— Дайте подумать… это случилось примерно через полчаса или, может быть, через час. Прибежала перепуганная Бренда и сказала, что отец выглядит как-то странно. Мы помчались к нему вместе с ней. Но об этом я уже рассказывал вам раньше.

— Во время предыдущего посещения отца вы заходили за чем-нибудь в его ванную комнату?

— Кажется, не заходил. Нет… уверен, что не заходил. Почему вы спрашиваете об этом? Уж не думаете ли вы, что это я…

Отец сдержал этот внезапный взрыв возмущения, поднявшись со стула, и протянул ему руку на прощание.

— Благодарю вас, мистер Леонидис, — сказал он. — Вы очень помогли нам. Однако вам следовало бы рассказать обо всем этом раньше.

Дверь за Роджером закрылась. Я подошел к столу, чтобы взглянуть на письмо.

— А может быть, это подделка? — с надеждой в голосе произнес Тавенер.

— Может быть, — сказал отец. — Но я не думаю, что это подделка. Мне кажется, что нам следует принять это как факт. Старый Леонидис был готов вытащить сына из неприятной истории, в которую тот попал. Уладить эту историю с большим успехом мог бы он сам, останься от жив, чем это может сделать Роджер после его смерти, особенно если учесть ситуацию, которая неожиданно возникла: завещания ведь так и не нашли, вследствие чего действительный размер наследства Роджера пока остается под вопросом. Решение этого вопроса связано с проволочками… и трудностями. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, банкротство неминуемо. Нет, Тавенер, у Роджера и его жены не было оснований для того, чтобы убрать с дороги старика. Совсем наоборот… — Он замолчал, а потом повторил задумчиво, как будто в голову ему неожиданно пришла какая-то мысль: — Совсем наоборот.

— О чем вы подумали, сэр? — спросил Тавенер.

Мой старик медленно произнес:

— Если бы Аристид Леонидис прожил еще хотя бы сутки, у Роджера все было бы в порядке, но он не прожил эти двадцать четыре часа. Он умер скоропостижно и драматично.

— Гм-м. Вы думаете, что кто-то из домашних хотел, чтобы Роджер обанкротился? — спросил Тавенер. — Кто-нибудь, у кого были противоположные финансовые интересы? Это, по-видимому, маловероятно.

— Как обстоят дела с завещанием? — спросил отец. — Кто теперь унаследует деньги старого Леонидиса?

Тавенер горестно вздохнул.

— Вы ведь знаете этих юристов. От них невозможно получить четкий ответ. Существует прежнее завещание, которое было написано им, когда он женился на второй миссис Леонидис. Согласно тому завещанию, он оставляя ту же сумму жене, значительно меньшую — мисс де Хэвиленд, а остальное делилось поровну между Филипом и Роджером. Я было подумал, что если новое завещание оказалось неподписанным, то в силу вступит старое, однако, по-видимому, все это не так просто. Прежде всего составление нового завещания аннулирует предыдущее, и существуют свидетели его подписания и «намерения завещателя». Нельзя с уверенностью сказать, как решится вопрос, если окажется, что старик умер, не оставив завещания. По-видимому, его вдова получит все наследство целиком… или по крайней мере пожизненное право распоряжаться всем наследством.

— Таким образом, если завещание исчезло, наиболее вероятную выгоду от этого получает Бренда Леонидис?

— Да. И если тут была какая-то махинация, то, по всей вероятности, инициатором всего этого фокуса была она. Однако, хотя совершенно очевидно, что какое-то надувательство имело место, сколько я ни пытался разобраться в этом, не могу понять, каким образом это было сделано.

Я тоже не понимал этого. Наверное, мы оба были и впрямь невообразимо глупы. Но не следует забывать о том, что тогда мы рассматривали ситуацию с неправильно выбранной позиции.

Глава XII

Когда Тавенер ушел, мы некоторое время молчали.

Потом я спросил:

— Отец, а какие бывают убийцы?

Мой старик задумчиво посмотрел на меня. Мы с ним так хорошо понимаем друг друга, что ему было совершенно ясно, о чем я думал, когда задавал этот вопрос. Он ответил мне очень серьезно:

— Понимаю… Сейчас тебе очень важно знать это… убийство слишком близко коснулось тебя. Ты уже не сможешь относиться к нему как посторонний.

Меня всегда интересовали — чисто по-любительски — некоторые из наиболее увлекательных «дел», которыми занимался Департамент уголовного розыска, однако, как говорил мой отец, я проявлял интерес с позиции постороннего наблюдателя… так сказать, рассматривая происходящее, как будто витрину магазина с улицы. Однако в данном случае убийство стало доминирующим фактором в моей жизни, причем следует признать, что София поняла это значительно раньше, чем я.

Тем временем мой старик продолжал:

— Мне кажется, с этим вопросом ты обращаешься не совсем по адресу. Я мог бы свести тебя с парочкой занудных психиатров, которым мы время от времени поручаем кое-какую работу. Вот у них все это разложено по полочкам. Или же Тавенер мог бы просветить тебя, так сказать, с точки зрения практика. Но, насколько я понимаю, тебе хотелось бы услышать мое личное мнение, основывающееся на моем опыте работы с преступниками?

— Ты правильно меня понял, отец, — сказал я с признательностью.

Отец задумчиво начертил пальцами кружок на крышке письменного стола.

— Какие бывают убийцы?.. Некоторые из них — на его лице появилась слабая, несколько меланхолическая улыбка, — были людьми во всех отношениях приятными.

Наверное, он заметил на моем лице некоторое недоумение.

— Да, именно так, — повторил он. — Они были обычными хорошими людьми, как ты или я… или вот как этот человек, который только что был здесь… Роджер Леонидис. Видишь ли, убийство — это непрофессиональное преступление. Я, разумеется, говорю о таком убийстве, как в данном случае, а не о гангстерских преступлениях. Нередко кажется, что мысль об убийстве овладевает такими обычными хорошими людьми случайно. Они попадают в переплет или желают вдруг, хоть умри, заполучить что-то… деньги или женщину… и ради этого идут на убийство. У них отказывает тормоз, который имеется у каждого из нас. Известно ведь, что ребенок претворяет любое свое желание в действие без угрызений совести. Разозлившись на котенка, ребенок говорит: «Я тебя убью» — и ударяет его молотком по голове… а потом безутешно горюет о том, что котенка больше нет в живых! А сколько бывало случаев, когда дети убивали грудных младенцев в колясках из-за того лишь, что те отвлекали на себя внимание взрослых или же просто мешали их играм. Дети очень рано начинают понимать, что такое «плохо»… то есть какой проступок влечет за собой наказание. Позднее они начинают чувствовать сами, почему именно это «плохо». Однако я подозреваю, что некоторые люди так и остаются недоразвитыми в моральном отношении. Они знают, что убийство — это плохо, но не чувствуют этого. На основании своего опыта могу сказать, что любой убийца, по-моему, не испытывает настоящего раскаяния… Возможно, это и есть знак Каина. Убийцы как бы выделены из среды остальных людей, они «особые»… убийство — это «плохо»… но не для них… для них оно является необходимостью… жертва сама «напрашивалась на это», и это был «единственный выход».

— Не кажется ли тебе, — спросил я, — что если бы кто-нибудь ненавидел старого Леонидиса, скажем, ненавидел очень давно, это могло бы послужить основанием для убийства?

— Только ненависть? Я сказал бы, что это маловероятно.

Отец посмотрел на меня с любопытством.

— Когда ты говоришь о ненависти, ты, надеюсь, имеешь в виду неприязнь, достигшую крайних пределов? Ненависть, в основе которой лежит ревность, — это нечто другое… она проявляется на почве любви и отчаяния. По общему мнению, например, Констанция Кент очень любила своего новорожденного братика, которого она убила. Однако можно предположить, что она хотела, чтобы внимание и любовь, которые получал он, были направлены на нее. Мне кажется, что люди чаще убивают тех, кого любят, чем тех, кого ненавидят. Возможно, это объясняется тем, что только тот, кого любишь, может сделать твою жизнь невыносимой. Видимо, это тебе не очень-то помогло разобраться? — продолжал отец. — Тебе хотелось бы, если я правильно тебя понял, чтобы я назвал какую-то отличительную черту, какой-то признак, который помог бы тебе опознать убийцу среди целой семьи явно нормальных и приятных людей.

— Да, ты понял меня правильно.

— А существует ли она, подходящая для всех случаев, отличительная черта? Что-то сомневаюсь в этом. — Он помедлил, задумавшись. — Знаешь, если только она вообще существует, то, по-моему, это тщеславие.

— Тщеславие?

— Да. Мне еще не приходилось видеть убийцу, который не был бы тщеславным… В девяти случаях из десяти их в конце концов выдает тщеславие. Убийца, конечно, боится быть пойманным, но не может преодолеть чувство самодовольства и желание похвастать и, как правило, считает себя слишком умным, чтобы позволить себя опознать. И еще одно обстоятельство не следует упускать из виду, — добавил он. — Убийце хочется говорить.

— Говорить?

— Да. Видишь ли, совершенное убийство обрекает преступника на полное одиночество. Ему хочется рассказать кому-нибудь все… но он не может этого сделать. И в конце концов это желание становится нестерпимым. И тогда… если уж он не может рассказать о том, как он совершил убийство, то начинает говорить о самом убийстве… обсуждать подробности, выдвигать версии… снова и снова возвращается к этой теме. На твоем месте, Чарльз, я повел бы поиск именно в этом направлении. Возвращайся туда, познакомься поближе с каждым из членов семьи и заставь их говорить. Конечно, нельзя ожидать, что все пойдет как по маслу. Виновен человек или не виновен, он будет рад случаю поговорить с посторонним, потому что постороннему можно сказать то, чего не скажешь близким. Однако вполне возможно, что ты столкнешься и с совершенно противоположным явлением. Человек, которому есть что скрывать, вообще не может позволить себе удовольствие поговорить. Об этом твердо знали парни из разведки во время войны: если попадешь в плен, не говори ничего, кроме имени, звания и номера. Люди, которые пытаются давать ложную информацию, почти всегда допускают ошибки. Заставь их всех разговориться, Чарльз, а сам следи, не допустит ли кто-нибудь из них ошибки или не потянет ли кого-нибудь из них на саморазоблачение.

И тут я рассказал ему о том, как София говорила о жестокости в семье… разных формах жестокости. Он, казалось, заинтересовался этим.

— В этом что-то есть. В большинстве семей имеется какой-то изъян, своя ахиллесова пята. Чаще всего люди могут справиться с одной слабостью, но с двумя разными слабостями могут и не совладать. Любопытная штука — наследственность. Возьмем, к примеру, жестокость де Хэвилендов и, скажем, беспринципность Леонидисов… С де Хэвилендами все в порядке, потому что у них есть принципы, и с Леонидисами все в порядке, потому что им присуща доброта… Но если мы возьмем их потомка, который унаследует от них жестокость и беспринципность… понимаешь, что я имею в виду?

Я представлял себе это несколько по-иному.

— На твоем месте я не стал бы забивать себе голову мыслями о наследственности, — сказал отец. — Это слишком запутанный и сложный вопрос. Тебе, мой мальчик, лучше поехать туда и дать им возможность пооткровенничать с посторонним человеком. Твоя София совершенно права в одном: и ей, и тебе нужна только правда — только она поможет вам. Вы должны знать правду.

Когда я уже был на пороге, он добавил:

— И побереги ребенка.

— Джозефину? Ты имеешь в виду — не говорить ей о моих намерениях?

— Нет, я говорю о другом. Я имею в виду… присмотри за ней. Нельзя допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Я в изумлении уставился на него.

— Не будь наивным, Чарльз. В этом доме разгуливает на свободе хладнокровный убийца. А эта девочка, Джозефина, по-видимому, знает почти обо всем, что происходит в доме.

— Да уж. О Роджере, например, она, несомненно, знала все, хотя и пришла к ошибочному заключению, что он мошенник. Как оказалось, она весьма достоверно излагала то, что ей удалось подслушать.

— Да, Чарльз. Свидетельские показания ребенка обычно бывают самыми надежными. Я считаю, что на них всегда можно положиться. Но не в суде, конечно. Дети терпеть не могут отвечать на прямые вопросы. Легче всего от них получить информацию, когда они выхваляются. Именно это и проделывала перед тобой эта девочка. Выхвалялась. Тем же путем ты можешь получить от нее и дальнейшую информацию. Только не задавай ей вопросов. Сделай вид, что ничего не знаешь. Она попадется на этот крючок. Но побереги ее, — добавил он. — Вполне возможно, что она знает немножко больше, чем нужно для чьей-то безопасности.

Глава XIII

Я отправился в «нелепый домишко» (как я его мысленно называл) с чувством некоторой вины. Хотя я передал Тавенеру информацию о Роджере, которую доверительно сообщила мне Джозефина, но ничего не сказал о том, что, по ее словам, Бренда и Лоренс писали друг другу любовные письма.

Чтобы оправдать себя в собственных глазах, я притворился, будто бы считаю эти сведения не заслуживающим доверия порождением разыгравшейся фантазии ребенка. На самом же деле, как ни странно, мне просто не хотелось увеличивать число фактов, говорящих против Бренды Леонидис, — их и без того было предостаточно. На меня произвел впечатление драматизм ее положения в доме — в окружении враждебно настроенных членов семьи, тесно сплотившихся в своей неприязни к ней. Если бы такие письма существовали, думалось мне, Тавенер и его бойкие помощники, несомненно, отыскали бы их. Мне претила мысль о том, что с моей помощью на голову женщины, попавшей в трудное положение, пали бы новые подозрения. Кроме того, она торжественно заверила меня, что между ней и Лоренсом ничего такого не было, и я в большей степени был склонен верить ей, чем этому ехидному гному — Джозефине. Разве сама Бренда не сказала, что у Джозефины с головой не все в порядке?

Я подавил в себе неуместное чувство уверенности в том, что у Джозефины с головой все в самом наилучшем порядке. Стоило лишь вспомнить ее умные глазенки, похожие на черные бусины.

Я позвонил Софии и попросил позволения приехать снова.

— Пожалуйста, приезжай, Чарльз!

— А как идут дела? — спросил я.

— Не знаю. Нормально. Они продолжают обыскивать дом. Что они ищут?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Все вокруг стали такими нервными. Приезжай как можно скорее. Я просто с ума сойду, если не поговорю с кем-нибудь!

Я ответил, что приеду немедленно.

Когда я подъехал к парадному входу, поблизости никого не было видно. Я расплатился, и такси уехало. Дверь была открыта, и я не знал, как поступить: то ли нажать на кнопку звонка, то ли войти сразу.

Пока я стоял в нерешительности, позади послышался какой-то шорох. Я резко оглянулся. В просвете между тисовыми деревьями, образующими живую изгородь, стояла и смотрела на меня Джозефина, лицо которой было видно только наполовину из-за огромного яблока, которое она грызла с большим удовольствием.

Как только я повернул голову, она отвернулась.

— Привет, Джозефина.

Она не удостоила меня ответом и скрылась за изгородью. Я пересек дорожку и последовал за ней. Джозефина сидела на неуютной деревянной скамье около пруда с золотыми рыбками и, болтая ногами, ела свое яблоко. Видневшиеся над его розоватым круглым боком глаза смотрели на меня мрачно и — я не мог не почувствовать этого — враждебно.

— Вот я и пришел снова, Джозефина, — сказал я.

Такое начало разговора было, конечно, слабовато, но я почувствовал, что молчание Джозефины и ее немигающий взгляд действуют мне на нервы.

Она пустила в ход превосходный стратегический маневр: продолжала хранить молчание.

— Вкусное яблоко? — спросил я.

На сей раз Джозефина все-таки соблаговолила ответить. Ответ состоял из двух слов.

— Как вата.

— Жаль, — заметил я. — Мне тоже не нравятся такие яблоки.

Джозефина пренебрежительно бросила:

— Кому же они нравятся?

— Почему ты не ответила, когда я поздоровался с тобой?

— Не захотела.

— А почему?

Джозефина освободила рот от яблока, для того чтобы по возможности отчетливее прозвучало обвинение.

— Ты побежал доносить в полицию, — сказала она.

Я несколько растерялся.

— Ты имеешь в виду…

— О дяде Роджере.

— Но с этим все в порядке, Джозефина. Все в полном порядке. Они теперь знают, что он не сделал ничего плохого… я имею в виду, что он не присваивал деньги и тому подобное.

Джозефина бросила на меня уничтожающий взгляд.

— До чего же ты глупый!

— Извини.

— Я вовсе не беспокоюсь о дяде Роджере. Просто сыщики так не поступают. Разве ты не знаешь, что полиции никогда не говорят ничего до самого конца?

— Ах, так вот в чем дело… — произнес я. — Извини, Джозефина. Я действительно очень сожалею об этом.

— Конечно, ты и должен очень сожалеть, — сказала она с укоризной и добавила: — Я тебе доверяла!

Я извинился в третий раз. Джозефину это, по-видимому, ни капельки не тронуло. Она еще пару раз откусила от яблока.

— Но полиция все равно узнала бы обо всем этом, — сказал я, — тебе… нам с тобой не удалось бы сохранить это в тайне.

— Ты имеешь в виду, потому что он обанкротился?

Как обычно, Джозефина оказалась очень хорошо информированной.

— Мне кажется, все идет к этому. Они собираются поговорить об этом сегодня вечером, — сказала Джозефина. — Папа, мама, дядя Роджер и тетя Эдит. Тетя Эдит хотела бы отдать ему свои деньги, только пока их у нее нет… а вот папа, мне кажется, едва ли отдаст. Он сказал, что в том, что Роджер попал в переплет, он должен винить только самого себя и что, мол, бесполезно тратить деньги на безнадежное дело, а мама и слышать не хотела о том, чтобы дать ему денег, потому что ей хочется, чтобы папа финансировал постановку «Эдит Томпсон». Ты знаешь историю Эдит Томпсон? Она была замужем, но не любила мужа, а любила одного молодого человека, которого звали Байуотерс и который приплыл на корабле. После театра он прокрался по другой улице и убил ее мужа ударом кинжала в спину.

Я вновь подивился диапазону и полноте познаний Джозефины и ее способности ухватить самое главное и просто, как дважды два, изложить все основные факты.

— Пьеса вроде-бы ничего, — сказала Джозефина, — но я думаю, что, когда ее поставят, все там будет совсем не так. Снова будет что-нибудь вроде «Иезавели». — Она вздохнула. — Хотелось бы мне знать, почему все-таки собаки не стали есть ее ладони…

— Джозефина, — сказал я, — ты мне говорила, что почти наверняка знаешь, кто убил дедушку.

— Ну и что?

— Кто же это?

Она презрительно взглянула на меня.

— Понятно, — сказал я. — До последней главы ничего не скажешь? Даже если я пообещаю ни слова не говорить инспектору Тавенеру?

— Мне осталось отыскать еще несколько вещественных доказательств, — сказала Джозефина. — Нет, все равно тебе я не скажу, — добавила она и выбросила огрызок яблока в пруд с золотыми рыбками. — Если ты вообще кем-нибудь будешь, то только Ватсоном.

Я проглотил оскорбление.

— О’кей, — сказал я. — Я буду Ватсоном. Но даже Ватсону сообщали некоторые данные.

— Некоторые — что?

— Факты. А потом он делал из них неправильное умозаключение. Вот бы ты повеселилась, если бы я стал делать неправильные умозаключения!

Искушение было велико, и Джозефина на минуту заколебалась. Но потом покачала головой.

— Нет, — сказала она и добавила: — Да и Шерлока Холмса я не очень люблю. Он ужасно старомодный. Тогда еще ездили в двухколесных экипажах.

— А как насчет тех писем? — спросил я.

— Каких писем?

— Писем, которые, как ты говорила, Бренда и Лоренс писали друг другу?

— Я все выдумала, — сказала Джозефина.

— Я тебе не верю.

— Правда, выдумала. Я часто выдумываю всякое. Меня это забавляет.

Я пристально посмотрел на нее. Она ответила мне таким же пристальным взглядом.

— Послушай, Джозефина. Я знаком с одним человеком, который работает в Британском музее и очень много знает о Библии. Если я узнаю у него, почему собаки не стали есть ладони рук Иезавели, ты мне расскажешь об этих письмах?

На сей раз Джозефина действительно долго боролась с искушением.

Где-то совсем неподалеку с резким сухим звуком хрустнула веточка.

Джозефина отказалась наотрез:

— Нет, не расскажу.

Я признал свое поражение. С большим опозданием вспомнил совет своего отца.

— Ну, конечно же, — сказал я. — Это ведь только игра. Разумеется, на самом деле ты ничего не знаешь.

Джозефина поморгала, но на эту приманку не клюнула.

Я встал.

— Мне надо пойти в дом и найти Софию. Пойдем со мной?

— Я останусь здесь, — сказала Джозефина.

— Нет, не останешься, а пойдешь со мной вместе.

Довольно бесцеремонно я поставил ее на ноги. Казалось, она была удивлена моими действиями и собиралась запротестовать, но довольно скоро сдалась — несомненно, потому, что ей хотелось посмотреть самой, как будут реагировать члены семейства на мое появление.

В тот момент я не смог бы, наверное, ответить, почему так настаивал на том, чтобы она меня сопровождала. Я понял это только позднее, когда мы входили в дом через парадную дверь.

Причина была в том, что где-то неожиданно хрустнула веточка.

Глава XIV

Из большой гостиной доносился мерный шум голосов. Я немного помедлил в раздумье, но не вошел туда. Прошел дальше по коридору и, подчиняясь какому-то импульсу, открыл дверь, ведущую в подсобные помещения. Там был темный коридор, однако вдруг отворилась еще какая-то дверь, и взору предстала просторная, ярко освещенная кухня. В дверях ее стояла пожилая, довольно грузная женщина. На ней был белоснежный передник, завязанный вокруг широкой талии, и, как только увидел ее, я в тот же момент почувствовал, что все в порядке. Именно такое ощущение дает человеку присутствие любой доброй нянюшки. В мои тридцать пять лет я почувствовал себя четырехлетним карапузом, которого утешили и подбодрили.

Насколько я помнил, нянюшка со мной еще не встречалась, но она сразу же сказала:

— Вы ведь мистер Чарльз? Проходите в кухню и позвольте мне напоить вас чаем.

Кухня была просторной и очень уютной. Я сел к столу, стоящему в центре, и нянюшка принесла мне чашку чая и парочку бисквитных печений на тарелке. Я еще сильней почувствовал, будто бы возвратился в детство. Все вокруг было в порядке… и все страхи, порожденные чем-то темным и непонятным, покинули меня.

— Мисс София обрадуется вашему приходу, — сказала нянюшка. — Она слишком нервничает. Все они сейчас взвинчены, — неодобрительно добавила она.

Я оглянулся.

— А где Джозефина? Она вошла в дом вместе со мной.

Нянюшка неодобрительно поцокала языком.

— Подслушивает под дверями и записывает всякие глупости в своей дурацкой записной книжке, которую вечно таскает с собой, — сказала она. — Ее следовало бы отдать в школу, чтобы она могла играть со своими сверстниками. Я говорила об этом мисс Эдит, и она согласилась со мной… но хозяин считал, что ее лучше воспитывать в домашних условиях.

— Он, наверное, очень любит ее? — спросил я.

— Очень. Он всех их любил.

Меня несколько озадачило, что нянюшка с такой определенностью относит к прошлому привязанность Филипа к своему отпрыску. От нянюшки не укрылось мое удивление, и она, немного смутившись, объяснила:

— Когда сказала «хозяин», я имела в виду старого мистера Леонидиса.

Прежде чем я успел что-либо ответить на это, дверь распахнулась и вошла София.

— Чарльз! — воскликнула она и быстро добавила: — Нянюшка, как я рада, что он пришел.

— Я это знаю, дорогая.

Нянюшка собрала на подносе целую гору горшков и кастрюль и удалилась с ними в посудомоечную. И закрыла за собой дверь.

Я встал из-за стола и подошел к Софии, обнял ее и прижал к себе.

— Дорогая, ты дрожишь? Что случилось?

— Я боюсь, Чарльз. Я боюсь…

— Я люблю тебя, — сказал я. — Если бы ты позволила мне забрать тебя отсюда…

Она высвободилась из моих объятий и покачала головой.

— Это невозможно. Я должна дознаться правды. Но, знаешь ли, Чарльз, мне все это не нравится. Мне неприятно знать, что кто-то в нашем доме… кто-то, кого я вижу ежедневно и с кем разговариваю, на самом деле является хладнокровным расчетливым отравителем…

Я не смог ничего ответить ей. Такому человеку, как София, нельзя говорить банальные, бесполезные слова утешения.

— Если бы только узнать… — сказала она.

— Да, узнать правду, какой бы горькой она ни была, — согласился я.

— И знаешь, что меня пугает больше всего? — прошептала она. — То, что нам, возможно, никогда не удастся узнать правду.

Можно было без труда представить себе, каким кошмаром обернулась бы жизнь… И мне подумалось, что слишком велики были шансы вообще никогда не узнать, кто убил старого Леонидиса.

Размышляя таким образом, я вспомнил, что так и не задал Софии одного заинтересовавшего меня вопроса.

— Скажи мне, София, сколько человек в вашем доме знали о глазных каплях — я имею в виду, во-первых, что они были у твоего деда, а во-вторых, что они ядовиты и что определенная их доза является смертельной?

— Понимаю, к чему ты клонишь, Чарльз. Но это ничего не даст. Видишь ли, мы все знали это.

— Ну, наверное, знали в общих чертах, а я имею в виду конкретно…

— Мы все знали всё в подробностях. Однажды дед собрал нас на чашку кофе после обеда. Понимаешь, он обожал, когда вокруг него собиралось все семейство. Зрение беспокоило его уже давно. И Бренда принесла с собой эзерин, чтобы закапать ему по одной капле в каждый глаз. А Джозефина, которая вечно задает всякие вопросы, спросила, почему на пузырьке написано «Глазные капли — только для наружного применения» и что случится, если выпить целый пузырек. Дед улыбнулся и сказал: «Если бы Бренда по ошибке ввела мне эзерин вместо инсулина, то, думаю, я стал бы задыхаться, лицо мое посинело бы и я умер бы, потому что, видишь ли, у меня довольно слабое сердце». Джозефина произнесла «Оо-о!», а дед продолжал: «Поэтому нам следует позаботиться о том, чтобы Бренда не ввела мне эзерин вместо инсулина, не так ли?» — София немного помолчала и добавила: — И мы все присутствовали, когда он это говорил. Понимаешь? Мы все слышали это!

Я понимал. Где-то в глубине души у меня теплилась слабая надежда на то, что для отравления требовались элементарные специальные знания. Однако оказалось, что старый Леонидис фактически сам разработал подробную схему своего собственного убийства. Убийце не надо было даже обдумывать план или размышлять над способом. Сама жертва снабдила его простым и доступным методом убийства.

Я глубоко вздохнул. София, будто прочитав мои мысли, сказала:

— Все это выглядит довольно ужасно, не так ли?

— Знаешь, София, — сказал я, — из всего этого сам собой напрашивается один вывод.

— Какой?

— Что ты права и что это сделала не Бренда. Она просто не стала бы точно следовать этой схеме, о которой все вы слышали и которую, несомненно, запомнили.

— Я в этом не уверена. Кое в чем она бывает страшно тупой.

— Ну не настолько же, чтобы сделать подобную глупость, — сказал я. — Нет, Бренда отпадает.

София отодвинулась от меня.

— Тебе не хочется думать, что это сделала Бренда, ведь так? — спросила она.

Что я мог ответить на это? Не мог же я заявить, чтобы сделать ей приятное: «Да, я надеюсь, что это сделала Бренда».

А почему не мог? Не потому ли, что, с одной стороны, была Бренда в полном одиночестве, а с другой — дружно ополчившееся против нее могущественное семейство Леонидисов? Что это? Рыцарский дух? Стремление защитить слабого, беззащитного? Я вспомнил, как она сидела на диване в своем роскошном траурном туалете, вспомнил безнадежность, звучавшую в ее голосе, и… страх в глазах.

Весьма своевременно из посудомоечной вернулась нянюшка. Мне кажется, она почувствовала некоторую напряженность, возникшую между мной и Софией.

Она неодобрительно проворчала:

— Все об убийствах толкуете? Послушайте меня и положитесь на полицию. Это их дело, а не ваше.

— Нянюшка, нянюшка… неужели ты не понимаешь, что в этом доме где-то бродит убийца…

— Что за вздор, мисс София! У меня скоро лопнет терпение с вами. Разве не стоит все время открытой парадная дверь… разве не открыты все двери в доме и разве хоть что-нибудь здесь запирается? Все здесь само зовет воров и грабителей!

— Это не мог сделать грабитель, ведь ничего не было украдено. К тому же зачем бы грабителю проникать в дом с целью отравления?

— Я не говорила, что это сделал грабитель, мисс София. Я сказала только, что все двери в доме открыты настежь. Кто угодно может войти. Если хотите знать, то мне кажется, что это сделали коммунисты.

И нянюшка с удовлетворенным видом подкрепила свое высказывание энергичным кивком.

— С какой стати коммунистам потребовалось бы убивать бедного дедушку?

— Ну, знаешь, всем известно, что они всегда замешаны во всем, что происходит. А если не коммунисты, то, помяни мое слово, это сделали католики. Все они похожи на вавилонскую блудницу!

Очень довольная тем, что за ней осталось последнее слово, нянюшка вновь скрылась за дверью посудомоечной.

Мы с Софией рассмеялись.

— Убежденная протестантка старой закваски, — сказал я.

— Да уж, ее только послушать! Пойдем, Чарльз, зайдем в гостиную. Там сейчас нечто вроде семейного совета. Его намечалось провести сегодня вечером, но он начался раньше назначенного времени.

— Мне, наверное, лучше не вмешиваться, София?

— Если ты все еще не раздумал жениться на мне и войти в семью, то тебе лучше заранее посмотреть на них, когда они всерьез берутся за дело и перестают церемониться.

— А о чем будет речь?

— О состоянии дел Роджера. Ты, по-видимому, уже имеешь об этом кое-какое представление? Но только сумасшедшему может прийти в голову, что Роджер мог убить деда. Да ведь Роджер обожал его!

— По правде говоря, я и не думал, что это мог сделать Роджер. Думал, что, может быть, это дело рук Клеменси.

— В этом я виновата. Это я невольно внушила тебе такую мысль. Но в этом ты тоже ошибаешься. Мне кажется, что Клеменси и бровью не поведет, если Роджер потеряет все свои деньги. Думаю, что она даже была бы рада. У нее есть своя необычная страсть… стремление не иметь ничего. Пойдем!

Когда мы с Софией вошли в гостиную, голоса смолкли и все уставились на нас.

Вся семья была в сборе. В большом кресле, обитом красной парчой, которое стояло между окнами, расположился Филип, на красивом лице которого застыло холодное, суровое выражение. Он был похож на судью, собирающегося огласить приговор. Роджер восседал верхом на большом пуфе у камина. Он взъерошивал пальцами волосы, и теперь они стояли ежиком. Левая штанина его брюк была закручена вверх, а галстук съехал на сторону. Он раскраснелся и, казалось, был настроен продолжать спор. Сзади него пристроилась Клеменси, тоненькая фигурка которой выглядела слишком хрупкой в громоздком мягком кресле. Отвернувшись от присутствующих, она равнодушно разглядывала рисунок на обоях. Эдит, вытянувшись в струнку, восседала в дедушкином кресле. Она с непостижимой скоростью что-то вязала, и губы ее были плотно сжаты. Единственную ласкающую взор картину в этой комнате представляли Магда с Юстасом, сидевшие рядом на диване. Они выглядели как на портрете кисти Гейнсборо: темноволосый красивый мальчик с капризным лицом и рядом с ним, вытянув одну руку вдоль спинки дивана, Магда, хозяйка «Трех башен» в одеянии из тафты, — сидевшая, выставив вперед маленькую ножку в парчовой туфельке.

Филип нахмурился.

— София, — сказал он, — извини, но мы здесь обсуждаем семейные дела конфиденциального характера.

Стало слышно, как позвякивают спицы в руках мисс де Хэвиленд. Я был готов принести извинения и удалиться. Но София опередила меня. Четко и решительно она произнесла:

— Мы с Чарльзом намерены пожениться. Я хочу, чтобы Чарльз присутствовал при обсуждении.

— А почему бы ему и не присутствовать? — воскликнул Роджер, вскакивая со своего пуфа. — Я уже говорил тебе, Филип, и повторяю еще раз, что в этом деле нет ничего конфиденциального. Весь мир узнает об этом если не завтра, то послезавтра. В любом случае, дорогой мой, — обратился он ко мне, дружески положив руку на мое плечо, — вам-то об этом уже все известно. Ведь вы были там сегодня утром.

— О, умоляю, расскажите, — воскликнула Магда, наклонившись вперед, — как там все выглядит, в Скотланд-Ярде?! Это так любопытно! Какая там мебель в кабинете? Стол… или письменный стол? Стулья? А какие портьеры? Цветов там, я думаю, нет? А диктофоны?

— Не отвлекай всех пустяками, мама, — сказала София. — Ты все равно заставила Вейвасора Джонса выбросить из пьесы сцену в Скотланд-Ярде. Ты сказала, что она снимает напряжение.

— Просто эта сцена делает пьесу похожей на детектив, — сказала Магда, — тогда как «Эдит Томпсон» — ярко выраженная психологическая драма… или, может быть, психологически-приключенческая пьеса… как, по-твоему, лучше звучит?

— Вы были там сегодня утром? — резко спросил меня Филип. — Зачем? Ах, да, конечно, ваш отец…

Он нахмурился. Я еще острее почувствовал, что мое присутствие нежелательно, но София крепко держала меня за локоть.

Клеменси подвинула стул в мою сторону и сказала:

— Садитесь, пожалуйста.

Я с благодарностью взглянул на нее и сел.

— Можете говорить, что угодно, — произнесла мисс де Хэвиленд, очевидно, продолжая разговор с того места, на котором его прервали, — но я считаю, что мы обязаны уважать пожелания Аристида. Когда прояснится вся эта история с завещанием, я лично передам все, что мне завещано, в распоряжение Роджера.

Роджер в сильнейшем возбуждении дернул себя за волосы.

— Ни за что, тетя Эдит. Нет! — воскликнул он.

— Мне очень хотелось бы сказать то же самое, но приходится принимать во внимание каждый фактор… — произнес Филип.

— Дружище Фил, разве ты не понял? Я не намерен ни от кого принимать ни гроша!

— Ну где ему понять! — резко бросила Клеменси.

— Как бы там ни было, Эдит, — сказала Магда, — но когда прояснится история с завещанием, у него будет своя собственная доля наследства.

— Но это, по-видимому, будет не сразу? — спросил Юстас.

— Юстас, помолчи, ты в этом не разбираешься, — сказал Филип.

— Но мальчик абсолютно прав! — воскликнул Роджер. — Он попал в самую точку. Ничто не сможет предотвратить банкротство. Ничто.

Он произнес это с каким-то удовлетворением.

— Как видите, и обсуждать нечего, — добавила Клеменси.

— И вообще, разве это имеет какое-нибудь значение? — сказал Роджер.

— Я сказал бы, что это имеет весьма большое значение, — заявил Филип и поджал губы.

— Нет! — воскликнул Роджер. — Нет и еще раз нет! Разве хоть что-нибудь имеет значение по сравнению с тем фактором, что отца нет в живых? Отец умер! А мы сидим здесь и обсуждаем ничтожные финансовые вопросы.

Бледные щеки Филипа чуть заметно порозовели.

— Мы лишь пытаемся оказать помощь, — натянуто произнес он.

— Понимаю, дружище Фил, понимаю. Но никто и ничто не в состоянии изменить что-либо. Поэтому будем считать обсуждение законченным.

— Мне кажется, — произнес Филип, — что я смог бы изыскать некоторую сумму денег. Акции резко упали, а часть моего капитала связана такими условиями, что я не могу ее тронуть: доля Магды по условиям брачного контракта… но…

Магда быстро вмешалась в разговор:

— Ну, конечно, ты не сможешь найти деньги, дорогой. Бессмысленно даже пытаться… к тому же это было бы не совсем справедливо по отношению к детям.

— Ведь я сказал вам, что ничего и ни у кого не прошу! — взревел Роджер. — Я уже охрип, повторяя вам это. Меня вполне устраивает, если все пойдет своим чередом.

— Но речь идет о престиже, — возразил Филип. — Отцовском. И нашем.

— Это никогда не было семейным делом. И касается меня одного.

— Да, — согласился Филип, взглянув на него. — Это касается только тебя.

Эдит де Хэвиленд поднялась со своего места и сказала:

— Мне кажется, пора закончить обсуждение этой темы.

В ее голосе прозвучала та властная нотка, которая всегда приводит к желаемому результату.

Встали Филип и Магда. Ленивой походкой побрел из комнаты Юстас, и я обратил внимание на скованность его движений. Нельзя было сказать, что он хромал, но ходил он с напряжением.

Роджер взял Филипа под руку.

— Ну ты молодчина, Фил, что придумал все это!

Братья вместе вышли из комнаты. Магда, выходя вслед за ними, пробормотала:

— Такую суматоху подняли!

А София сказала, что должна распорядиться насчет комнаты для меня. Эдит де Хэвиленд стоя собирала свое вязание. Она взглянула на меня, и мне показалось, что она хочет поговорить со мной. В ее глазах я уловил что-то похожее на просьбу. Однако она передумала, вздохнула и вышла из комнаты вслед за остальными.

Клеменси подошла к окну и стала смотреть в сад. Я подошел к ней и встал рядом. Она повернулась ко мне вполоборота и сказала:

— Какое счастье, что все кончилось… — И добавила с явной неприязнью: — Боже, до чего же нелепа эта комната!

— Вам она не нравится?

— Я в ней задыхаюсь. Здесь всегда стоит запах увядших цветов и пыли.

Мне подумалось, что она несправедлива в оценке этой комнаты. Но я понял, что она имела в виду. Ее раздражал интерьер. Это была комната женщины, несколько экзотическая, уютная, защищенная от резких колебаний погоды за ее стенами. В такой комнате мужчине очень скоро стало бы не по себе. Здесь было невозможно расслабиться, почитать газету, выкурить трубку, положив куда-нибудь повыше ноги, чтобы дать им отдохнуть. И несмотря на это, я отдавал предпочтение этой комнате перед комнатой наверху, абстрактно отражающей индивидуальность самой Клеменси. Короче говоря, я отдавал предпочтение будуару перед операционной.

Она сказала, оглядываясь вокруг:

— Это всего лишь сцена. Декорации, на фоне которых Магда может разыгрывать свои роли. — Она посмотрела мне в лицо. — Не знаю, догадались ли вы, что здесь только что происходило? Акт второй: большой семейный совет. Все организовала Магда. И все это ровным счетом ничего не значит. Не о чем было говорить и нечего обсуждать. Все уже решено… окончательно и бесповоротно.

В ее голосе не было грусти. В нем скорее чувствовалось удовлетворение. Она поймала мой устремленный на нее взгляд.

— Разве это не понятно? — нетерпеливо спросила она. — Мы свободны… наконец-то свободны! Разве вы не поняли, что Роджер долгие годы чувствовал себя несчастным… глубоко несчастным человеком? У него никогда не было способностей к коммерции. Ему нравилось совсем другое — лошади и коровы да долгие прогулки за городом. Но он боготворил своего отца… как и все они. Самое скверное в этом доме то, что здесь переплелось слишком много семейных связей. Я вовсе не хочу сказать, что старик был тираном, оказывал на них давление или терроризировал их. Совсем наоборот. Он давал им деньги и свободу. Он был преданным отцом. И каждый из них сохранял преданность по отношению к нему.

— Разве в этом есть что-нибудь плохое?

— Думаю, что есть. Я считаю, что, когда дети вырастают, от них следует отделиться, стушеваться, незаметно исчезнуть из их жизни, заставить их забыть о себе.

— Заставить? Не слишком ли круто? Принуждение, с какой стороны к нему ни подходи, все равно является злом.

— Если бы только он не стал такой сильной личностью…

— Едва ли личностью можно стать, — сказал я. — Он был личностью.

— Для Роджера он был слишком сильной личностью. Роджер его боготворил. Он стремился сделать все, что от него хотел отец, стремился стать таким сыном, каким его хотел видеть отец. Но не мог. Отец передал ему управление Объединенной компанией, которая была особой гордостью и любимым детищем старика, и Роджер пытался изо всех сил идти по стопам отца. Но у него не было к этому способностей. В коммерческих делах Роджер, скажу вам прямо, полный глупец. И это приводило его в отчаяние. Он был несчастным в течение многих лет, боролся, видел, как на его глазах все дела предприятия катятся под откос; у него возникали иногда неожиданные «идеи» и «планы», которые неизменно терпели фиаско и только ухудшали положение. Страшно год за годом убеждаться в том, что ты неудачник. Вы и представить себе не можете, как он был несчастен. А я это знаю.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в лицо.

— А вы подумали… вы даже подкинули такую мысль полиции… что Роджер мог убить своего отца… ради денег! Разве вы не понимаете, насколько… смехотворна такая мысль!

— Теперь я это понимаю, — смиренно согласился я.

— Когда Роджер понял, что ему уже не удастся предотвратить банкротство, что крах неминуем, он даже испытал облегчение. Да, да. Он беспокоился только о том, как все это воспримет отец, и ни о чем больше. Он так мечтал, что мы с ним заживем по-новому! — Лицо ее было взволнованным, а в голосе чувствовалась нежность.

— Куда вы собирались уехать? — спросил я.

— В Барбадос. Недавно там умер мой дальний родственник, который завещал мне крошечное имение в тех краях — совсем маленькое, и говорить-то не о чем. Но все-таки у нас есть место, куда можно уехать. Конечно, нам пришлось бы отчаянно бедствовать, но мы справились бы с трудностями… ведь на то, чтобы просто прожить, больших расходов не требуется. Мы были бы вместе… без тревог, вдали от всех. — Она вздохнула. — Роджер такой нелепый человек. Его беспокоило бы, что я живу в бедности. Мне кажется, что у него в голове слишком крепко засело отношение Леонидисов к деньгам. Когда был жив мой первый муж, мы были ужасно бедны… и Роджер считает, что я держалась храбро и вообще проявила изумительную стойкость! Он никак не может понять, что я была счастлива… по-настоящему счастлива! Так счастлива я уже никогда больше не была. Однако… я никогда не любила Ричарда так, как люблю Роджера, — добавила она, полузакрыв глаза.

Я понял тогда, насколько глубокое чувство владело ею.

Клеменси взглянула на меня и сказала:

— Ну вот, теперь вам ясно, что я никого не могла бы убить ради денег. Я не люблю деньги.

Я был совершенно уверен в том, что она говорит правду. Клеменси Леонидис принадлежала к числу тех редко встречающихся людей, для которых деньги лишены притягательной силы. Они презирают роскошь, предпочитают аскетизм и с подозрением относятся к любому виду собственности.

И все же некоторые из тех, для кого в личном плане деньги не представляют интереса, могут тем не менее соблазниться их всемогуществом.

— Лично вам деньги, возможно, и не нужны, но, если ими разумно распорядиться, они могли бы позволить осуществить массу интересных начинаний. С их помощью, например, можно было бы финансировать научные эксперименты, — сказал я.

— Сомневаюсь, что вложение финансовых средств могло бы принести большую пользу. Обычно их тратят не по назначению. По-настоящему ценные результаты, как правило, достигаются каким-нибудь энтузиастом своего дела, обладающим энергией и… врожденным даром предвидения. Дорогостоящие оборудование, подготовка и эксперименты никогда не оправдывают надежд, которые на них возлагаются. Расходование средств обычно поручается не тому, кому следовало бы.

— Вам будет жаль расстаться со своей работой, когда вы поедете в Барбадос? — спросил я. — Ведь вы не отказались от своего намерения туда уехать?

— Нет, нет, что вы! Мы уедем, как только полиция нам позволит. И мне ничуть не будет жаль расстаться со своей работой. У меня нет причин жалеть о ней. Естественно, мне не хотелось бы оставаться без дела, но в Барбадосе мне не придется бездельничать. Лишь бы поскорее завершилась вся эта история и мы могли бы уехать отсюда! — добавила она терпеливо.

— Клеменси, — сказал я, — нет ли у вас каких-нибудь соображений относительно того, кто мог это сделать? Само собой разумеется, будем исходить из того, что ни вы, ни Роджер к этому не причастны — у меня нет никаких оснований подозревать вас в этом, — но неужели у вас, с вашим-то интеллектом, нет никакого подозрения в отношении кого-нибудь?

Она искоса взглянула на меня каким-то странным цепким взглядом. Когда она заговорила, в голосе ее уже не было прежней непринужденности. В нем чувствовались скованность и некоторая нерешительность.

— Нельзя строить догадки, это противоречит научному подходу, — сказала она. — Ведь наиболее очевидными подозреваемыми являются Бренда и Лоренс, не так ли?

— Так вы думаете, что это их рук дело?

Клеменси пожала плечами. Она минутку постояла, как будто прислушиваясь к чему-то, потом вышла из комнаты, столкнувшись на пороге с Эдит де Хэвиленд.

Эдит направилась прямо ко мне.

— Хочу поговорить с вами, — сказала она.

У меня всплыли в памяти слова, сказанные мне отцом… Неужели…

А Эдит де Хэвиленд продолжала:

— Надеюсь, у вас не создалось ложного впечатления, — сказала она. — Я говорю о Филипе. Филипа не так-то легко понять. Он мог показаться вам слишком сдержанным и холодным, но на самом деле он не такой. Это всего лишь его стиль поведения. Он не может переломить себя.

— Уверяю вас, я вовсе не думал… — начал было я.

Но она не дала мне договорить и продолжала:

— Вот и теперь… в связи с Роджером. Ведь он совсем не скупой. И никогда у него не было жадности к деньгам. И на самом деле он очень милый человек… всегда был милым… но его нужно понять.

Я смотрел на нее с надеждой и готовностью понять.

Она продолжала:

— Мне думается, что отчасти это объясняется тем, что он был младшим сыном в семье. С младшими сыновьями в семьях часто бывают неполадки… они чувствуют себя обделенными. Видите ли, он обожал отца. Конечно, Аристида обожали все дети, и он обожал их. Но Роджер был его особой гордостью и надеждой. Потому что он был старшим… первенцем. И, мне кажется, Филип это чувствовал. Он замкнулся в себе. С головой ушел в книги, историю, старину, которая была оторвана от повседневной жизни. Думаю, что он страдал… детям это свойственно… — Она передохнула и продолжала: — Думаю, не ошибусь, если скажу, что он всегда завидовал Роджеру. Может быть, он и сам того не подозревает. Но мне кажется, что тот факт, что Роджер потерпел неудачу… — конечно, ужасно говорить такие вещи, и, я уверена, что он сам того не сознает… — но этот факт, возможно, не вызывает сочувствия у Филипа, как того можно было бы ожидать.

— Вы хотите сказать, что он, возможно, даже доволен тем, что Роджер попал в дурацкое положение?

— Да, — ответила мисс де Хэвиленд, — именно это я имею в виду. — Немного нахмурившись, она добавила: — Понимаете, меня удручает, что он не предложил сразу же помощь своему брату.

— А почему он должен был предлагать? — спросил я. — В конце концов, Роджер своими руками испортил все дело. Он взрослый человек. К тому же бездетный. Если бы он заболел или действительно оказался в нужде, семья ему наверняка помогла бы… но я не сомневаюсь, что Роджер предпочел бы начать все с начала, полагаясь только на собственные силы.

— Да, это в его духе! Его только Клеменси беспокоит. А Клеменси — человек весьма своеобразный. Она предпочитает отсутствие комфорта и готова довольствоваться единственной расхожей чайной чашкой, лишь бы было из чего пить. По-видимому, это новомодные веяния. Она не признает традиций и совершенно лишена чувства красоты.

Я почувствовал, что она смерила меня с ног до головы оценивающим взглядом.

— Для Софии это тяжкое испытание, — сказала она. — Мне жаль, что ее юные годы омрачены всей этой историей. Знаете ли, я ведь всех их люблю. Роджера и Филипа, а теперь вот еще Софию, Юстаса и Джозефину. Всех дорогих деток. Детей Марсии. Да, я их люблю всем сердцем. Но не забудьте, что бок о бок с этим соседствует идолопоклонство.

Она резко повернулась и вышла из комнаты. У меня осталось чувство, будто своим последним замечанием она хотела сказать что-то такое, что я не вполне понял.

Глава XV

— Твоя комната готова, — сказала София.

Она стояла рядом со мной и смотрела в сад. В это время года он выглядел унылым, и деревья, листва с которых уже наполовину облетела, раскачиваясь на ветру.

Будто подслушав мои мысли, София сказала:

— Каким заброшенным кажется сад…

Мы все еще смотрели в сад, когда неожиданно из-за тисовых деревьев, образующих живую изгородь, со стороны альпинария появились какие-то фигуры — сначала одна, а некоторое время спустя другая. Они казались бесплотными видениями в опускающихся сумерках.

Первой шла Бренда Леонидис. Закутанная в серый мех шиншилловой шубки, она двигалась осторожно, как крадущаяся кошка. Она проскользнула в сумерках как привидение, вселяющее суеверный страх.

Я разглядел выражение ее лица, когда она проходила мимо окна. На ее губах с приподнятыми уголками витала странная полуулыбка, которую я уже видел однажды, когда был у нее там, наверху. Несколько минут спустя следом за ней проскользнул Лоренс Браун, худощавая фигура которого как бы уменьшилась в размере. Именно проскользнул — иначе я не могу это назвать. Они не были похожи на людей, вышедших на прогулку подышать свежим воздухом. Нет, они делали это украдкой и старались казаться незамеченными.

Не исключена возможность, подумалось мне, что ветка тогда хрустнула под ее или под его каблуками.

Подчиняясь естественному ходу ассоциативного мышления, я спросил:

— А где Джозефина?

— Вероятно, в классной комнате вместе с Юстасом, — отозвалась София и нахмурилась. — Меня тревожит Юстас, Чарльз.

— Почему?

— Он стал такой угрюмый и странный. Он сильно изменился после этого проклятого паралича. Я не могу понять, что у него на уме. Иногда мне кажется, что он всех нас ненавидит.

— Это издержки роста, такая стадия. Перерастет ее — и все пройдет.

— Да, наверное, ты прав. Но все равно мне тревожно, Чарльз.

— Почему, дорогая?

— Наверное, потому, что никогда не беспокоятся мать и отец. Они не похожи на родителей.

— Может быть, это даже к лучшему, дети чаще страдают от вмешательства родителей, чем от их невмешательства.

— Ты прав. Знаешь, я над этим никогда не задумывалась, пока не вернулась из-за границы, но мои родители — действительно странная пара. Отец сознательно с головой ушел в мир невыясненных исторических хитросплетений, а мама чудесно проводит время, разыгрывая сцены. Этот балаган, который устроили сегодня вечером, — мамина затея. Устраивать это сборище не было никакой необходимости. Ей просто взбрело в голову разыгрывать сцену большого семейного совета. Знаешь, она здесь скучает, вот и пытается развлечь себя, инсценируя драмы.

На какой-то момент у меня возникло фантастическое видение: Магда, без малейших угрызений совести отравляющая престарелого свекра, для того, чтобы своими глазами наблюдать, как разворачивается действие драмы об убийстве с ней самой в заглавной роли.

Ничего себе, веселенькая мысль! Я отбросил ее как абсурдную, но ощущение какой-то тревоги осталось.

— За мамой приходится все время присматривать, — сказала София. — Разве можно угадать, что она замышляет.

— Забудь о своем семействе, София, — сказал я настойчиво.

— Была бы рада забыть, но в сложившихся обстоятельствах это немножко трудно сделать. Вот в Каире я на самом деле забыла о них и была просто счастлива.

Я вспомнил, что София действительно никогда не упоминала ни о своем доме, ни о домашних.

— Так ты поэтому никогда не рассказывала о них? — спросил я. — Потому что хотела забыть их?

— Думаю, что именно поэтому. Все мы всю жизнь торчали на глазах друг у друга. И все мы… слишком любили друг друга. У нас не так, как в других семьях, где все ненавидят друг друга, как злейшие враги. Это, должно быть, ужасно, но еще хуже, когда все живут в атмосфере конфликтующих между собой привязанностей. — Думаю, — добавила она, — что именно это я имела в виду, когда сказала тебе про свою семью: «И все они жили вместе в маленьком нелепом домишке». Я не подразумевала под этим чего-нибудь непорядочного. Я хотела сказать, что у нас не было возможности расти независимыми, полагаться на собственные силы, держаться на ногах без опоры. Мы все всегда были как-то нелепо сплетены и перевиты друг с другом…

Мне вспомнилось, как Эдит де Хэвиленд расправлялась каблуком с ползучими сорняками на тропинке, и в этот момент София добавила:

— … как ползучий сорняк…

Вдруг дверь широко распахнулась и на пороге появилась Магда.

— Дорогие мои, почему вы не зажжете свет? Уже совсем стемнело! — воскликнула она.

Она нажала на все выключатели, и яркий свет залил стены, отразился в поверхности столов, и все мы — она, София и я — стали задергивать тяжелые розовые портьеры и, наконец, оказались в пропахшем цветами помещении. Магда, бросившись на диван, воскликнула:

— Что за немыслимая сцена разыгралась! Как разозлился Юстас! Он заявил мне, что все происходившее было, по его мнению, просто неприличным. Какие забавные эти мальчишки! — Она вздохнула и продолжала: — Роджер такой милашка! Обожаю, когда он взъерошивает волосы и начинает натыкаться на вещи в комнате и ронять их. А разве не мило поступила Эдит, когда предложила ему свою долю наследства? И это было сказано не для красного словца, уверяю вас, она предложила деньги от чистого сердца. Правда, это было ужасно глупо с ее стороны… Филип мог вообразить, что обязан последовать ее примеру! Не сомневаюсь, что Эдит способна на любые жертвы ради семьи! Есть что-то бесконечно трогательное в привязанности старой девы к детям своей сестры. Когда-нибудь я непременно сыграю роль тетушки — старой девы, надоедливой, упрямой и преданной.

— Ей, наверное, пришлось нелегко, когда умерла сестра, — сказал я, чтобы не позволить разговору уйти в сторону и свестись к обсуждению еще одной роли Магды. — Я имею в виду, если учесть, что она так не любила старого Леонидиса.

Магда прервала меня:

— Не любила? Кто это вам сказал такую чушь! Да она была в него влюблена!

— Мама! — укоризненно воскликнула София.

— И даже не пытайся мне противоречить, София! Естественно, что в твоем возрасте тебе кажется, что любовь — это двое красивых молодых людей в лунном свете.

— Она сама говорила мне, что всегда его не любила, — сказал я.

— Может быть, так оно и было, когда она впервые приехала сюда. Она сердилась на сестру за то, что та вышла за него замуж. Осмелюсь заметить, что между ней и Аристидом всегда чувствовался какой-то антагонизм… но она, несомненно, была в него влюблена! Дорогая, я знаю, о чем говорю! Конечно, поскольку она была сестрой его покойной жены и все такое, он не мог жениться на ней, и, может быть, это даже никогда не приходило ему в голову… вполне возможно, что и ей тоже. Она была вполне счастлива, заменив детям мать и вечно воюя с ним. Однако ей не понравилось, когда он женился на Бренде. Ей это совсем не понравилось!

— Не больше, чем тебе или папе, — сказала София.

— Ну конечно, мы были возмущены! Естественно! Но Эдит была возмущена больше всех. Дорогая, я ведь видела, какими глазами она смотрела на Бренду!

— Перестань, мама, — сказала София.

Магда бросила на нее нежный и какой-то виноватый взгляд, как напроказивший избалованный ребенок.

Без всякой связи с предыдущим разговором она продолжала:

— Я твердо решила, что Джозефину следует отдать в обычную школу.

— Джозефину? В школу?

— Да. В Швейцарию, завтра займусь этим. Я просто убеждена, что мы обязаны отправить ее отсюда немедленно. На ней плохо сказывается пребывание здесь в самой гуще этих ужасных событий. У нее нездоровый интерес ко всему происходящему. Ей нужно быть в кругу своих сверстников. Школа — это то, что нужно. Я всегда так считала.

— Но дедушка не хотел, чтобы ее отдавали в школу, — медленно произнесла София. — Он всегда был противником этой идеи.

— Дорогая, наш милый старичок любил, чтобы все мы были здесь у него на глазах. Очень старые люди нередко проявляют эгоизм такого рода. Но любой ребенок должен расти в кругу других детей. К тому же в Швейцарии такой здоровый климат… зимний спорт и воздух… и несравненно более здоровая пища, чем здесь у нас!

— Наверное, сейчас будет затруднительно организовать поездку в Швейцарию, учитывая все эти валютные сложности? — спросил я.

— Это пустяки, Чарльз. Существуют программы обмена учащимися… например, вместо нее сюда приедет учиться какой-нибудь ребенок из Швейцарии… ну и разные другие способы. Рудольф Олстир сейчас находится в Лозанне. Завтра же напишу ему и попрошу, чтобы он все организовал. Мы могли бы отослать ее отсюда к концу недели!

Магда взбила диванную подушку, улыбнулась нам, направилась к двери и остановилась на пороге в обворожительной позе, гладя на нас через плечо.

— Интересы детей должны быть на первом месте, — произнесла она, и фраза эта прозвучала изумительно. — Всегда надо прежде всего думать об их благополучии. И, дорогие мои, подумайте только, какие цветы в Швейцарии… синие горечавки, нарциссы…

— Это в октябре-то? — воскликнула София, но Магды уже не было.

София горестно вздохнула.

— Вот так всегда! — сказала она. — Мама бывает просто невыносимой! У нее возникают неожиданные идеи, и она начинает пачками рассылать телеграммы и считает, что все должно быть организовано немедленно. Зачем Джозефину в такой спешке отправлять в Швейцарию?

— Думаю, идея обучения в школе не лишена здравого смысла. Общение с детьми ее возраста пошло бы на пользу Джозефине.

— А дедушка так не считал, — упрямо повторила София.

Я почувствовал некоторое раздражение.

— Дорогая София, неужели ты и впрямь считаешь, что старик, которому больше восьмидесяти лет, лучше чем кто-либо другой, может судить о том, что нужно ребенку?

— Пожалуй, именно он лучше всех знал, что нужно каждому из его домашних, — сказала София.

— Неужели даже лучше твоей тетушки Эдит?

— Может быть, не лучше. Она как раз довольно решительно выступала за то, чтобы обучать ребенка в школе. Надо признать, что Джозефина — довольно трудный ребенок… у нее развилась эта ужасная привычка подслушивать. Но мне кажется, что это связано лишь с ее увлечением игрой в сыщики.

Только ли заботой о благосостоянии Джозефины было продиктовано внезапное решение Магды? Я сомневался в этом. Джозефина была исключительно хорошо информирована обо всем, что происходило в доме до убийства, о чем ей, безусловно, совсем не следовало знать. Здоровый школьный режим, игры на воздухе, несомненно, принесли бы ей немалую пользу. Однако меня все-таки удивляла внезапность и безотлагательность решения Магды… И почему в Швейцарию?.. Швейцария ведь далековато от дома.

Глава XVI

Отец сказал мне: «Заставь их всех разговориться».

На следующее утро, бреясь перед зеркалом, я раздумывал над тем, насколько мне это удалось.

Эдит де Хэвиленд разговаривала со мной… сна сама искала случая поговорить. Клеменси разговаривала со мной (или это я разговаривал с ней?). Магда разговаривала со мной, если это можно назвать разговором: я лишь составлял часть аудитории для ее монологов. Естественно, со мной разговаривала София. Даже нянюшка, и та разговаривала со мной. Стал ли я знать больше в результате всех этих бесед? Не пропустил ли какого-нибудь важного слова или какой-нибудь фразы? Были ли у кого-нибудь заметны признаки того аномального тщеславия, о котором говорил мой отец? Откровенно говоря, я таких признаков не заметил.

Единственным человеком, не изъявившим ни малейшего желания поговорить со мной ни на какую тему, был Филип. Не было ли это в какой-то мере отклонением от нормы? Наверное, уж за все это время он успел узнать, что я собираюсь жениться на его дочери! Однако по-прежнему держался так, как будто меня в доме вовсе не было. По всей видимости, у него вызывало протест мое присутствие. Эдит де Хэвиленд извинилась за его поведение. Она сказала, что это не что иное, как «стиль». Нельзя было не заметить, что Филип вызывает у нее беспокойство. Почему бы это?

Я стал размышлять о том, что за человек был отец Софии. Он был явно личностью подавленной. В детстве он был унылым ревнивым ребенком. Обстановка вынудила его замкнуться в себе. И он нашел прибежище в мире книг… в историческом прошлом. За его холодностью и сдержанностью, возможно, скрывается страстная и ранимая душа. Мотив получения финансовой выгоды в результате смерти отца выглядел неубедительно… Я не мог представить себе ни при каких обстоятельствах, что Филип Леонидис пошел бы на убийство по той лишь причине, что у него было меньше денег, чем ему хотелось бы иметь. Однако нельзя было исключить возможность того, что в основе его желания убить отца лежали глубокие причины психологического характера. Филип возвратился в отчий дом и уже жил там, когда туда приехал Роджер, спасаясь от постоянных бомбежек… и Филип был вынужден изо дня в день вновь убеждаться, что Роджер был у отца любимчиком… Не могли ли мысли в его измученном мозгу принять такое направление, когда единственно возможным избавлением ему показалась смерть отца? А предположим, если бы эта смерть бросала тень на его старшего брата? Роджеру не хватало денег… он был на грани банкротства. Ничего не зная о разговоре Роджера с отцом и о том, что отец предложил ему помощь, разве не мог Филип предположить, что мотив покажется убедительным и что подозрение сразу же падет на Роджера? Не было ли душевное равновесие Филипа нарушено настолько, что это привело его к убийству?

Я порезал бритвой подбородок и выругался. — «Что, черт возьми, я пытаюсь сделать? Приписать убийство отцу Софии? Хорошенькое дельце я задумал! Совсем не для этого София просила меня приехать сюда!»

А может быть, именно для этого? За этой просьбой Софии что-то крылось. Если у нее остался бы хоть намек на подозрение, что ее отец — убийца, она никогда не согласилась бы выйти за меня замуж… из опасения, что подозрение может оказаться обоснованным. И поскольку она была Софией, отважной и ясноглазой, она хотела знать правду, потому что сомнение могло навсегда остаться непреодолимой преградой между нами. Разве не говорила она мне почти открытым текстом: «Докажи, что весь этот ужас — только плод моего воображения, что это неправда… но если это правда, тогда докажи мне, что это правда… чтобы я могла посмотреть в лицо правде, какой бы горькой она ни была»?

А Эдит де Хэвиленд? Может быть, она знала или подозревала, что виновен Филип? Что она имела в виду, когда сказала: «Бок о бок с этим соседствует идолопоклонство»?

А почему Клеменси взглянула на меня таким странным взглядом, когда я спросил, кого она подозревает, и ответила: «Ведь наиболее очевидными подозреваемыми являются Бренда и Лоренс, не так ли?»… Вся семья желала, чтобы убийцами оказались Бренда и Лоренс, надеялась на это, но не была уверена до конца в том, что это действительно сделали Лоренс и Бренда.

И может оказаться, что все члены семьи не правы и что все-таки это дело рук Лоренса и Бренды?

Или, возможно, не Бренды, а только Лоренса…

Такое решение проблемы меня устраивало бы еще больше.

Закончив обработку своего порезанного подбородка, я спустился к завтраку с твердым намерением как можно скорее поговорить с Лоренсом Брауном.

Я уже дописал вторую чашку кофе, когда мне неожиданно пришло в голову, что нелепый домишко оказывает свое воздействие и на меня. Я тоже теперь был одержим желанием найти не справедливое решение, но решение, которое наилучшим образом устраивало бы меня.

После завтрака я прошел через холл и поднялся по лестнице. София сказала мне, что Лоренса можно было найти в классной комнате, где он занимался с Юстасом и Джозефиной.

На лестнице перед входом в апартаменты Бренды я остановился в нерешительности. Не помню, позвонил ли я, или постучал, или же сразу вошел без стука. Я решил вести себя так, как будто и это помещение в доме тоже было неотъемлемой его частью, а не частной резиденцией Бренды.

Открыв дверь, я вошел внутрь. Там стояла тишина и, казалось, не было ни души. Дверь слева от меня, ведущая в большую гостиную, была закрыта. Справа были открыты две двери: одна из них вела в спальню, а другая — в смежную с ней ванную комнату. Насколько мне было известно, именно в этой ванной комнате, примыкающей к спальне Аристида Леонидиса, хранились запасы эзерина и инсулина.

Полиция уже давно закончила здесь обыск. Я толкнул дверь и проскользнул внутрь. И тут понял, что любой из живущих в доме людей (или даже совершенно посторонний человек, если уж на то пошло) мог бы без труда подняться сюда и проникнуть в ванную комнату.

Я огляделся вокруг. Это была роскошная комната, отделанная сверкающим кафелем, с ванной в виде бассейна. С одной стороны находились разнообразные электроприборы: подогреватель для тарелок и гриль, электрический чайник… маленькая электросковородка, тостер… то есть все, что могло потребоваться камердинеру, прислуживающему старому джентльмену. На стенке висел белый эмалированный шкафчик. Я открыл его. Внутри находились медицинские принадлежности, две мензурки, ванночка для промывания глаз, пипетка и несколько пузырьков, снабженных этикетками: аспирин, борная кислота, йод, лейкопластырь разных размеров и т. п. На особой полочке находились запас инсулина, два шприца и бутылочка с медицинским спиртом. На третьей полке стоял пузырек с главными каплями. Везде была чистота, все разложено в порядке, чтобы в случае необходимости любой мог без труда найти, что ему потребуется… и так же без труда взять то, что потребовалось для убийства.

Я мог бы проделать с пузырьками что угодно, а затем тихонько выйти из комнаты и спуститься по лестнице — и никто никогда не узнал бы, что я там побывал. Я, конечно, не сделал никакого открытия, но мне стало понятно, насколько трудная задача стоит перед полицией.

Только от виновного или виновных можно было бы получить требуемые сведения.

«Припугните их, — говорил мне Тавенер, — заставьте их забегать. Внушите им, что нам кое-что известно. Пусть не забывают о том, что полиция не дремлет. Рано или поздно, если это удастся, наш преступник перестанет остерегаться и попытается еще больше запутать следы… и вот тут-то он и попадет нам в руки!»

Должен признаться, что пока преступник, кем бы он ни был, никак не отреагировал на такие уловки.

Я вышел из ванной. Вокруг по-прежнему не было ни души. Я прошел по коридору мимо столовой слева и спальни Бренды с прилегающей ванной комнатой справа. Там копошилась одна из служанок. Дверь, ведущая в столовую, была закрыта. Из комнаты, расположенной следом за ней, доносился голос Эдит де Хэвиленд, которая разговаривала по телефону все с тем же неизменным поставщиком рыбы. Спиральная лестница вела на верхний этаж пристройки. Я поднялся по этой лестнице. Насколько мне было известно, там находились спальня и гостиная Эдит де Хэвиленд, еще две ванные комнаты и комната Лоренса Брауна. За ней несколько ступеней вели вниз в расположенную над помещениями для прислуги просторную комнату, которая служила классной.

Перед дверью я остановился. Из-за двери доносился несколько более громкий, чем обычно, голос Лоренса Брауна.

По-видимому, привычка Джозефины подслушивать была заразительной. Без всяких угрызений совести я прислонился к дверному косяку и прислушался.

Шел урок истории, и темой его были времена французской Директории.

По мере того как я вслушивался, глаза мои широко открывались от удивления. Совершенно неожиданно для себя я обнаружил, что Лоренс Браун был великолепным учителем.

Не могу сказать, почему это так удивило меня. В конце концов, Аристид Леонидис всегда умел подбирать людей. Несмотря на свое сходство с серенькой мышью, Лоренс обладал огромным даром — способностью пробуждать в своих учениках мысль и воображение. Трагические события термидора, декрет, объявляющий Робеспьера вне закона, великолепие Поля Барраса, коварство Жозефа Фуше… Наполеон, полуголодный молодой лейтенант артиллерии… все эти исторические персонажи оживали в его рассказах.

Неожиданно Лоренс прервал рассказ и предложил Юстасу и Джозефине поставить себя на место сначала одного, а затем другого персонажа, участвовавших в этих драматических событиях. Ему не удалось добиться желаемых результатов с Джозефиной, голос которой звучал так, как будто она была простужена, зато Юстас теперь совсем не был похож на того угрюмого юнца, каким обычно казался. Было видно, что он умен и сообразителен и обладает острым историческим чутьем, несомненно, унаследованном от отца. Затем я услышал грохот отодвигаемых стульев. Я поспешно поднялся на несколько ступеней и, когда дверь классной комнаты распахнулась, сделал вид, будто спускаюсь по лестнице.

Из комнаты вышли Юстас и Джозефина.

— Привет! — сказал я.

Юстас, увидев меня, удивился.

— Вам что-нибудь нужно? — вежливо осведомился он.

Джозефина, проявив полное безразличие к моему присутствию, проскользнула мимо.

— Хотел посмотреть классную комнату, — довольно неуклюже соврал я.

— Но ведь вы уже побывали там на днях? Комната рассчитана на ребятишек. Раньше она и была детской. Там до сих пор полно всяких игрушек.

Юстас открыл передо мной дверь, и я вошел.

Лоренс Браун стоял возле стола. Он взглянул на меня, покраснел, пробормотал что-то в ответ на мое приветствие и торопливо вышел.

— Вы его перепугали, — сказал Юстас. — Он очень пуглив.

— Тебе он нравится, Юстас? — спросил я.

— Нормально! Ужасный осел, конечно.

— Но неплохой учитель?

— По правде говоря, с ним довольно интересно. Он так много знает! Умеет показать события с совершенно неожиданной стороны. Я, например, никогда не знал, что Генрих VIII писал стихи… посвященные, разумеется, Анне Болейн… очень приличные стихи.

Некоторое время наш разговор вертелся вокруг таких тем, как «Старый моряк» Чосера, политическая подоплека крестовых походов, средневековый подход к жизни и такой изумивший Юстаса факт, что Оливер Кромвель запретил празднование Рождества. Я обнаружил, что под высокомерием и раздражительностью Юстаса скрываются пытливый ум и незаурядные способности.

Вскоре я понял причину его дурного настроения. Мало того, что его болезнь была сама по себе тяжким испытанием, она была также источником отчаяния и причиной крушения надежд именно в тот период, когда он только начал получать удовольствие от жизни.

— В следующем семестре я бы уже окончил начальную школу… и стал бы носить цвета своего колледжа. Довольно мерзко себя чувствуешь, когда вынужден оставаться дома и брать уроки вместе с такой противной девчонкой, как Джозефина. Да ведь ей всего только двенадцать лет!

— Понимаю. Но ведь вы, наверное, изучаете не одни и те же предметы?

— Ну, конечно, она не изучает высшую математику… или латынь. Но разве приятно учиться у одного и того же учителя вместе с девчонкой?

Я попытался пролить бальзам на его оскорбленное мужское достоинство, заметив, что Джозефина кажется весьма разумным ребенком для своего возраста.

— Вы так думаете? А мне вот кажется, что она ужасно глупая. Она безумно увлекается детективными историями… слоняется повсюду и во все сует нос, а потом записывает все в черную записную книжечку и делает вид, что много чего обнаружила. Просто глупый ребенок — вот что она такое, — с чувством превосходства заявил Юстас. — Как бы то ни было, а девчонки не могут быть сыщиками, — добавил он. — Я ей так и сказал. Мне кажется, что мама совершенно права и что чем скорее Джо отправится в Швейцарию, тем лучше.

— Неужели ты не будешь по ней скучать?

— Скучать по ребенку такого возраста?! — высокомерно воскликнул Юстас. — Конечно же, не буду. Бог мой, жизнь в этом доме — сущий ад! Мама без конца ездит в Лондон и, запугивая несчастных драматургов, заставляет их переделывать пьесы, подстраиваясь под нее, устраивает ужасные скандалы без всякого повода. А папа с головой погружается в свои книги и иногда даже не слышит, если к нему обращаешься. Не знаю, за какие грехи мне достались такие нелепые родители! Или возьмем дядю Роджера… он всегда такой безумно дружелюбный, что делается жутко до дрожи. Тетя Клеменси ничего себе, она хоть и тормошит людей, но иногда мне кажется, что она немножко не в себе. Тетя Эдит неплохая, но она старуха. Здесь немножко повеселее стало, когда вернулась София… хотя иногда она бывает резковата. А вам не кажется, что у нас довольно странная семья? Где это слыхано, чтобы бабушка по возрасту годилась человеку в тети или старшие сестры? Я хочу сказать, что из-за этого чувствуешь себя каким-то ужасным ослом!

Я отчасти понимал его чувства. Я помнил, хотя и смутно, какой чрезмерной чувствительностью отличался в возрасте Юстаса. Помнил, какой ужас охватывал меня при мысли, что могу показаться не таким, как все, или что мои ближайшие родственники могут чем-нибудь выделиться среди других.

— А твой дедушка? — спросил я. — Ты его любил?

При этих словах на лице Юстаса промелькнуло странное выражение.

— Дедушка, — заявил он, — был явно антисоциальным типом.

— В чем же это выражалось?

— Его ничего не занимало, кроме извлечения прибыли. Лоренс говорит, что это просто преступно. К тому же он был величайшим индивидуалистом. А со всем этим нужно беспощадно расправляться, разве не так?

— Ну вот, — сказал я довольно жестоко, — с ним и расправились.

— По правде сказать, это даже к лучшему. Я не хотел бы показаться бессердечным, но в таком возрасте едва ли можно наслаждаться жизнью!

— Разве он не имел радостей в жизни?

— Едва ли. Как бы то ни было, ему было уже пора уходить из жизни. Он…

Юстас замолчал, потому что в этот момент в классную комнату возвратился Лоренс Браун.

Лоренс начал копаться в книжках, но мне показалось, что он краешком глаза наблюдает за мной.

Он взглянул на наручные часы и сказал:

— Пожалуйста, Юстас, возвращайтесь точно в одиннадцать. За последние несколько дней мы потеряли слишком много времени.

— О’кей, сэр.

Юстас вразвалку направился к двери и вышел, насвистывая что-то.

Лоренс Браун бросил на меня настороженный взгляд и облизал пересохшие губы. Я был убежден, что он возвратился в классную комнату исключительно для того, чтобы поговорить со мной.

Несколько раз бесцельно переложив с места на место какие-то книги и делая вид, что что-то ищет и не может найти, он наконец заговорил:

— Э-э-э… Ну и как у них идут дела?

— У них?

— Я имею в виду полицию.

Нос его дернулся, и мне показалось, что он стал похож на попавшую в мышеловку мышь.

— Они не делятся со мной своими секретами, — сказал я.

— Ах так? А мне показалось, что ваш отец — заместитель комиссара.

— Так оно и есть, — сказал я. — Но он, естественно, не разглашает служебных тайн.

Я умышленно постарался придать своему голосу высокомерие.

— Значит, вы не знаете, как… что… если… — запинаясь, пробормотал он. — Они не собираются производить арест, а?

— Насколько мне известно, пока не собираются. Но, как уже сказал вам, я могу и не знать об этом.

«Заставьте их забегать, — сказал мне инспектор Тавенер. — Припугните их». Ну, что касается Лоренса Брауна, то он был явно напуган не на шутку.

Он заговорил торопливо и сбивчиво:

— Вы и представить себе не можете, как все это тяжело… Такое напряжение… и полная неизвестность. Я хочу сказать, что они приходят, уходят, задают вопросы… вопросы, которые явно не имеют никакого отношения к этому делу…

Он замолчал. Я терпеливо ждал. Ведь он хотел поговорить, ну так пусть говорит.

— Ведь вы присутствовали на днях при разговоре, когда старший инспектор высказал совершенно чудовищное предположение? О миссис Леонидис и обо мне… Это было действительно чудовищно! Чувствуешь себя таким беспомощным. Никто не в силах запретить людям выдумывать всякие небылицы! Все это злобная клевета. Только лишь из-за того, что она… так намного моложе своего мужа… покойного мужа. Какие у людей отвратительные мысли… Я чувствую… не могу не чувствовать, что все это — заговор.

— Заговор? Это интересно.

Это действительно было интересно, хотя и не вполне в том смысле, как он это понимал.

— Знаете ли, семья… семья мистера Леонидиса никогда не симпатизировала мне. Они меня сторонились. Я постоянно чувствовал, что они меня презирают. — Руки его начали дрожать. — Только лишь потому, что они всегда были богаты… и могущественны, они смотрели на меня сверху вниз. Кто я для них? Всего лишь учителишка, ничтожный человечишка, который отказался от военной службы лишь потому, что совесть не позволяет ему убивать. У меня действительно были морально-этические соображения для отказа. Уверяю вас!

Я молчал.

— Не верите? Ну ладно. А что если я просто боялся? Боялся, что у меня ничего не выйдет. Боялся, что, когда мне надо будет нажать на спусковой крючок, не смогу заставить себя сделать это. Разве можно с уверенностью сказать, что человек, которого ты собираешься убить, нацист? А вдруг он вполне порядочный парень… какой-нибудь деревенский работяга… и нет у него никаких политических взглядов, а просто его призвали служить в армии во славу отечества? Я убежден в том, что война — зло, это вам понятно? Считаю войну злом.

Я по-прежнему молчал. Мне казалось, что своим молчанием смогу достичь большего, чем если бы стал возражать ему или соглашаться. Лоренс Браун спорил сам с собой и в ходе этого спора во многом раскрывал свою сущность.

— Надо мною всегда смеялись, — голос его задрожал, — у меня по-видимому, есть особый дар выставлять себя в смешном свете. Не сказал бы, что у меня нет мужества… но я, кажется, всегда и все делаю неправильно. Однажды я вошел в горящий дом, чтобы спасти женщину, которая там осталась. Но сразу же сбился с дороги и потерял сознание от дыма, и пожарным пришлось помучиться, прежде чем они меня отыскали. Я слышал, как они говорили: «Зачем этому ослу пришло в голову хвататься не за свое дело?» Что бы ни пытался сделать, все получается из рук вон плохо, все оборачивается против меня. Кто бы там ни убил мистера Леонидиса, но он сумел сделать это так, что подозрение падает на меня. Можно подумать, что кто-то его убил только лишь затем, чтобы уничтожить меня.

— А как насчет миссис Леонидис?

Он покраснел и как будто стал больше похож на мужчину.

— Миссис Леонидис — ангел, — сказал он, — настоящий ангел. С какой изумительной нежностью и добротой она относилась к своему престарелому супругу! Мысль о том, что она может иметь какое-то отношение к отравлению, смехотворна! Неужели это не понятно олуху-инспектору?

— У него сложилось предубеждение, — сказал я, — в архивах слишком много дел, в которых престарелых мужей отравляли нежные молодые жены.

— Он несносный болван, — раздраженно пробормотал Лоренс Браун.

Он подошел к книжному шкафу и начал перекладывать в нем книги.

Я решил, что, пожалуй, больше из него мне не удастся ничего выкачать, и не спеша вышел.

Когда я шел по коридору, дверь слева от меня распахнулась и из нее откуда-то сверху чуть не на голову мне вывалилась Джозефина. Своей неожиданностью это напоминало явление демона в старомодной пантомиме.

Ее лицо и руки были перепачканы, а с уха свисал изрядный клочок паутины.

— Где это ты была, Джозефина?

Я заглянул в приоткрытую дверь. Несколько ступенек вели в четырехугольное помещение типа антресоли, в сумраке которого можно было разглядеть несколько больших цистерн.

— В кубовой, — ответила она.

— Зачем тебе понадобилось залезать в кубовую?

— Я искала вещественные доказательства, — кратко ответила Джозефина деловым тоном.

— Что можно разыскивать среди цистерн?

Джозефина не удостоила меня ответом.

— Мне нужно помыться, — заявила она.

— Вот в этом ты права, тебе, несомненно, нужно помыться.

Она направилась в ближайшую ванную комнату, но на пороге обернулась через плечо и сказала:

— Мне кажется, пришло время для следующего убийства, а тебе?

— Что ты имеешь в виду? Почему вдруг «следующее убийство»?

— Видишь ли, в книгах всегда примерно в это время происходит второе убийство. Убивают кого-нибудь, кто знает что-то, прежде чем он сможет рассказать то, что знает.

— Ты читаешь слишком много детективных романов, Джозефина. В жизни так не бывает. К тому же, если кто-нибудь в этом доме что-нибудь знает, по-видимому, меньше всего можно ожидать, что он об этом расскажет.

Ответ Джозефины прозвучал довольно невнятно из-за шума воды из открытого крана.

— Иногда человек знает что-то, но не знает, что он это знает.

Я заморгал, пытаясь разобраться в сказанном. Потом, предоставив Джозефине возможность спокойно совершить процедуру омовения, я спустился на второй этаж.

Когда я выходил на лестничную площадку, навстречу мне попалась Бренда, появившаяся из дверей гостиной.

Она подошла ко мне вплотную, взяла меня за локоть и, заглядывая в лицо, спросила:

— Ну?

В ее вопросе звучало то же желание получить информацию, что и у Лоренса, только звучало оно по-иному. Должен признаться, что единственное слово, которое произнесла она, произвело гораздо больший эффект.

Я покачал головой.

— Ничего нового.

Она глубоко вздохнула.

— Я так боюсь, так боюсь, Чарльз…

Страх ее был неподдельным. На таком близком расстоянии он передался даже мне. Мне захотелось ободрить ее, помочь ей. Я вновь почувствовал всю горечь положения этой ужасно одинокой женщины, оказавшейся во враждебном окружении.

Казалось, она взывала: «Кто на моей стороне? На помощь!»

А кто мог бы откликнуться на этот призыв? Лоренс Браун? Но что такое был, в конце концов, этот Лоренс Браун? Отнюдь не защитник, на которого можно опереться в беде. Всего лишь слабое, беспомощное существо. Мне вспомнилось почему-то, как вчера вечером они вдвоем пробирались в сумерках из сада.

Мне хотелось помочь ей. Мне очень хотелось помочь ей. Но что я мог сказать или предпринять? К тому же где-то в глубине души шевелилось чувство неловкости, как будто я в чем-то провинился и будто глаза Софии с презрением наблюдали за мной. На память мне пришли ее слова: «Она все-таки тебя достала».

Но София не видела и не желала видеть ситуацию с позиции Бренды, такой одинокой, подозреваемой в убийстве, которой не на кого было опереться.

— На завтра назначен допрос, — сказала Бренда. — Что… что меня ожидает?

Тут я получил возможность подбодрить ее.

— Ничего особенного, — сказал я. — Вам нечего беспокоиться. Расследование будет отложено, для того чтобы дать возможность полиции собрать дополнительную информацию. Правда, всего можно ожидать от газетчиков. Пока что в газетах и намека не проскользнуло на то, что смерть была насильственной. Семейство Леонидисов пользуется большим влиянием. Но как только официальный допрос будет отложен… вот тут-то и начнется веселье!

(Надо же было такое сказать! Веселье! Почему мне пришло в голову именно это слово?)

— А это… это очень страшно?

— На вашем месте я отказался бы давать какие бы то ни было интервью. Знаете ли, Бренда, вам необходимо нанять адвоката…

Она в ужасе отшатнулась от меня.

— Нет, нет… вы не так меня поняли. Вам просто нужно иметь человека, который защищал бы ваши интересы, советовал бы вам, как поступить и что сказать или сделать, а чего не говорить и не делать. Видите ли, — добавил я, — вы слишком неопытны и одиноки.

Ее рука сжала мой локоть.

— Да, — сказала она, — вот вы это поняли. Вы очень, очень помогли мне, Чарльз…

Я спустился по лестнице с теплым чувством удовлетворения. И сразу же увидел Софию, которая стояла у парадной двери. Холодно взглянув на меня, она сухо произнесла:

— Долго же тебя не было. Тебе звонили из Лондона. Твой отец просил, чтобы ты приехал.

— В Скотланд-Ярд?

— Да.

— Зачем это я мог им понадобиться? Он ничего не сказал?

София отрицательно покачала головой. В глазах ее была тревога. Я привлек ее к себе.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал я. — Я скоро вернусь.

Глава XVII

Когда я вошел в кабинет отца, в воздухе чувствовалась некоторая напряженность. Мой старик сидел за столом, инспектор Тавенер стоял, опершись на подоконник. В кресле для посетителей сидел мистер Гейтскил, и вид у него был слегка взъерошенный.

— …Неслыханное проявление недоверия, — говорил он обиженно.

— Понимаю, понимаю, — пытался успокоить его отец.

— А вот и ты, Чарльз. Как быстро ты добрался! Произошло нечто удивительное.

— Беспрецедентное… — вставил мистер Гейтскил.

Маленького сухонького поверенного что-то явно здорово вывело из состояния душевного равновесия. Тавенер, стоявший за его спиной, широко улыбнулся мне.

— Позволь мне кратко изложить происшедшее, — сказал отец. — Мистер Гейтскил сегодня утром получил несколько необычное послание. Направил его некий мистер Агродополус, владелец ресторана «Дельфос». Он уже старик, выходец из Греции, и, когда он был еще молодым человеком, Аристид Леонидис проявил к нему дружеское участие и очень помог ему. Он навсегда сохранил чувство глубокой благодарности к своему другу и благодетелю, и, судя по всему, Аристид Леонидис во многом полагался на него и доверял ему.

— Никогда не подумал бы, что Леонидис такой подозрительный и скрытный человек, — сказал мистер Гейтскил. — Конечно, не следует забывать о его преклонном возрасте… возможно, это было проявлением старческого слабоумия.

— Нет, в этом сказалась его национальность, — мягко заметил отец.

— Видите ли, Гейтскил, когда приходит старость, человек часто вспоминает о своей юности и друзьях тех лет.

— Но я вел дела Леонидиса более сорока лет, — сказал мистер Гейтскил. Если говорить точнее, сорок три года и шесть месяцев.

Тавенер снова ухмыльнулся.

— Что же случилось? — спросил я.

Мистер Гейтскил открыл было рот, но отец опередил его.

— Мистер Агродополус указал в своем письме, что действует во исполнение инструкций своего друга, мистера Леонидиса. Вкратце дело сводится к следующему: примерно год назад мистер Леонидис вручил ему запечатанный конверт, который мистер Агродополус должен был передать мистеру Гейтскилу сразу же после смерти мистера Леонидиса. В том случае, если первым умер бы мистер Агродополус, его сын, который является крестником мистера Леонидиса, должен был бы выполнить те же самые инструкции. Мистер Агродополус принес свои извинения за задержку, объяснив, что у него было воспаление легких и он узнал о смерти своего старого друга только вчера вечером.

— Все это дело организовано в высшей степени непрофессионально, — заметил мистер Гейтскил.

— Как только мистер Гейтскил вскрыл конверт и ознакомился с его содержимым, он решил, что долг обязывает его…

— …учитывая обстоятельства, — вставил мистер Гейтскил.

— …сообщить нам о том, что в нем содержалось. Там находились завещание, должным образом подписанное и освидетельствованное, а также сопроводительное письмо.

— Так завещание все-таки наконец нашлось?! — воскликнул я.

Мистер Гейтскил залился яркой краской.

— Это не завещание! — рявкнул он. — Это не тот документ, который я составил по просьбе мистера Леонидиса. Этот документ написан им самим от руки, что весьма опасно делать любому непрофессионалу. Вся эта история выглядит так, как будто Леонидис задался целью выставить меня на посмешище.

Старший инспектор Тавенер сделал попытку подсластить горькую пилюлю.

— Не забывайте, мистер Гейтскил, ведь он был очень стар. А у стариков, знаете ли, свои причуды… я не хочу сказать, что они выживают из ума, но становятся несколько эксцентричными.

Мистер Гейтскил только фыркнул в ответ.

— Мистер Гейтскил позвонил нам, — продолжал отец, — и изложил в общих чертах содержание этого завещания, а я попросил его приехать к нам и захватить с собой оба документа. Потом позвонил также тебе, Чарльз.

Я не вполне понял, зачем было нужно звонить мне. Мне показалось, что этот поступок отца и Тавенера явно отклонялся от нормы. Я мог бы узнать о содержании завещания в свое время, и, по правде говоря, меня не очень интересовало, каким образом старый Леонидис распорядился своими деньгами.

— Это совсем другое завещание? — спросил я. — Я имею в виду, в нем он по-другому распределяет свою собственность?

— Совсем по-другому, — ответил мистер Гейтскил.

Отец смотрел на меня. А инспектор Тавенер изо всех сил старался не смотреть на меня. Почему-то я почувствовал себя несколько неловко…

Было у них на уме что-то такое, о чем я не имел ни малейшего представления.

Я бросил вопросительный взгляд на Гейтскила.

— Понимаю, что это не мое дело, но… — начал я.

Он немедленно отреагировал.

— Условия завещания мистера Леонидиса, конечно, не являются тайной, — сказал он. — Я счел своим долгом сначала ознакомить с этим документом полицейские власти, с тем чтобы они рекомендовали мне дальнейший образ действий. Насколько я понимаю… — он помолчал, — между вами и мисс Софией Леонидис достигнута, так сказать, договоренность?

— Надеюсь жениться на ней, — ответил я. — Однако при данных обстоятельствах она не соглашается на помолвку.

— Весьма разумное решение, — одобрил мистер Гейтскил.

Я был с ним несогласен. Но для возражений момент был неподходящим.

— Согласно данному завещанию, датированному 29 ноября прошлого года, мистер Леонидис оставляет сто тысяч фунтов своей супруге и завещает все свое имущество, движимое и недвижимое, своей внучке Софии Катерине Леонидис в полную собственность.

Я судорожно глотнул воздух. Я ожидал чего угодно, только не этого.

— Так он оставил все состояние Софии? — произнес я. — Какой странный поступок! Чем это можно объяснить?

— Он четко изложил свои доводы в пользу этого решения в сопроводительном письме, — сказал отец. Он взял со стола листок бумаги. — Надеюсь, Вы не будете возражать, если Чарльз это письмо прочитает, мистер Гейтскил?

— Поступайте как считаете нужным, — ответил мистер Гейтскил. — Письмо по крайней мере… в какой-то степени извиняет (хотя я лично в этом сомневаюсь) странный поступок мистера Леонидиса.

Мой старик передал мне письмо. Оно было написано очень черными чернилами, мелким неразборчивым почерком. Почерк свидетельствовал о характере и ярко выраженной индивидуальности автора. Он ни в коей мере не был похож на почерк старика — об этом говорила, пожалуй, только манера отчетливо выписывать буквы, характерная для давно минувших лет, когда грамотность порой приобреталась ценой больших лишений и ценилась соответственно.

В письме говорилось следующее:

Уважаемый Гейтскил,

Вы будете удивлены, когда получите это, и, может быть, даже обижены. Но у меня имеются свои соображения, заставляющие меня поступить подобным образом, хотя вы, возможно, обвините меня в излишней скрытности. Я всю жизнь верил в сильную личность. В любой семье (я наблюдал это еще мальчишкой и никогда не забывал об этом) всегда имеется один человек с сильным характером, которому обычно приходится заботиться об остальных членах семьи и нести на своих плечах связанные с этим тяготы. В моей семье таким человеком был я. Я приехал в Лондон, своими руками создал себе прочное положение, поддерживал свою мать и престарелых деда и бабку в Смирне, вытащил одного из своих братьев из когтей правосудия, вызволил свою сестру из цепей неудачного брака и т. п. Бог дал мне долгую жизнь, и я мог наблюдать, как росли мои дети и дети моих детей, и заботиться о них. Многих из них унесла смерть, а остальные, на мое счастье, живут под одной крышей со мной. Когда я умру, бремя, которое нес, должно перейти к кому-то другому. Сначала я имел намерение разделить по возможности поровну все мое состояние между теми, кто мне дорог, однако в результате такого разделения настоящего равенства достичь не удалось бы. Люди не родятся равными, и для того, чтобы компенсировать естественное неравенство, данное природой, человеку необходимо восстановить равновесие. Иными словами, тот, кто будет моим преемником, должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности за остальных членов семьи. Приглядевшись пристально к своим сыновьям, я не счел ни того, ни другого подходящим для того, чтобы нести такую ответственность. Мой горячо любимый сын Роджер ничего не смыслит в коммерции и, несмотря на свое обаяние, слишком импульсивен, чтобы трезво оценивать ситуацию. Мой сын Филип слишком не уверен в себе и, вместо того чтобы активно участвовать в жизни, отгораживается от нее. Юстас, мой внук, еще очень молод и, мне кажется, не обладает необходимыми качествами — здравым смыслом и способностью оценивать ситуацию. Он ленив и легко поддается влиянию первого встречного. Я пришел к выводу, что только у моей внучки Софии есть требуемые позитивные качества. Она умна, рассудительна, независима, справедлива и, мне кажется, великодушна. Ей я поручаю заботу о благосостоянии семьи… и о благосостоянии моей доброй свояченицы Эдит де Хэвиленд, к которой испытываю глубочайшую благодарность за неизменную преданность интересам семьи.

Этим и объясняется прилагаемый документ. Значительно труднее будет объяснить, особенно вам, мой старый дружище, обман, к которому я прибег. Решил, что будет разумнее не возбуждать толков относительно того, как я распорядился своими деньгами, и не намерен был оповещать членов своей семьи о том, что София будет моей наследницей. Поскольку каждый из моих сыновей уже получил от меня изрядное состояние, не думаю, чтобы мои распоряжения, сделанные в завещании, поставили их в унизительное положение.

Для того чтобы избежать любопытства и догадок, попросил вас составить для меня завещание. Это завещание я зачитал вслух перед собравшимися членами семьи. Положил его на стол и попросил пригласить двоих слуг. Когда они пришли, я немного сдвинул вверх лист промокательной бумаги, так чтобы открытой осталась только нижняя часть документа, поставил свою подпись и показал им, где должны расписаться они. Едва ли нужно объяснять, что документом, подписанным мною и ими, было завещание, которое теперь направляю вам, а не то, которое вы для меня составили и которое я зачитывал вслух.

Не смею надеяться, что вы поймете, что заставило меня проделать этот трюк. Просто прошу простить меня за то, что скрыл это от вас. Такие глубокие старики, как я, не любят разглашать свои маленькие тайны.

Благодарю вас, дорогой друг, за неизменное усердие, с которым вы относились к ведению моих дел. Передайте Софии, что я ее очень любил. Попросите ее заботиться о членах семьи и стоять на страже их интересов.

Искренне ваш Аристид Леонидис.

Я с глубоким интересом прочитал этот весьма примечательный документ.

— Удивительно! — заметил я.

— Очень странно, — промолвил мистер Гейтскил, вставая. — Еще раз повторяю, что мой старый друг мистер Леонидис мог бы, кажется, и довериться мне.

— Нет, Гейтскил, — возразил отец. — Он был трюкачом по природе. Ему нравилось, если можно так выразиться, достигать цели окольными путями, ходить самыми нелепыми кривыми дорожками.

— Вы правы, сэр, — вклинился в разговор инспектор Тавенер. — Уж он-то был таким трюкачом, каких свет не видывал!

Гейтскил, которого так и не удалось умилостивить, удалился. Его профессиональной гордости была нанесена глубочайшая рана.

— Для него это было тяжелым ударом, — сказал Тавенер. — Такая респектабельная фирма «Гейтскил, Коллем и Гейтскил»! Никогда не брались ни за какие темные делишки. Когда старому Леонидису требовалось провести какую-нибудь сомнительную операцию, он никогда не прибегал к их услугам. У него в запасе было с полдюжины разных юридических контор, которые вели его дела. Что и говорить, он был действительно трюкачом.

— Эта история с завещанием — самый яркий тому пример, — сказал отец.

— Мы дали маху, — признался Тавенер. — Как же мы сразу не догадались, что единственным человеком, который был способен устроить фокус с тем завещанием, был не кто иной, как сам старикан. Просто нам не приходило в голову, что это могло потребоваться зачем-то ему самому!

Мне вспомнилось, как Джозефина с улыбкой превосходства сказала о полицейских: «Они глупые».

Но ведь Джозефина не присутствовала при подписании завещания. И даже если подслушивала в это время под дверью (это меня ничуть не удивило бы!), она едва ли смогла бы догадаться о том, что делает ее дедушка. Откуда же у нее это чувство собственного превосходства? Что такое могла она знать, что позволило ей заявить, что «полицейские глупые»? Или же опять просто выхвалялась?

Осознав наступившую в кабинете тишину, я резко вскинул глаза: оба они — и отец, и Тавенер — внимательно смотрели на меня. Не могу сказать, что именно в их поведении заставило меня с вызовом заявить:

— София ничего не знала об этом! Совершенно ничего не знала!

— Ах, не знала? — сказал отец.

Я не вполне понял, соглашался ли он со мной или спрашивал.

— Она будет просто поражена!

— Ты так думаешь?

— Да, поражена!

Наступило молчание. И вдруг неожиданно резко зазвонил телефон на отцовском столе.

Он поднял трубку, выслушал что-то, а затем сказал:

— Соедините! — Он взглянул на меня. — Это твоя девушка. Она хочет поговорить с нами. Что-то срочное.

Я взял трубку.

— София?

— Это ты, Чарльз? Я… о Джозефине! — Голос у нее немного сорвался.

— Что с Джозефиной?

— Удар по голове. Сотрясение. Ей… очень плохо. Говорят, что может не выжить…

Я повернулся к мужчинам.

— Джозефину ударили по голове.

Отец взял у меня трубку и резко сказал, обращаясь ко мне:

— Не говорил ли я тебе, чтобы ты присматривал за этим ребенком?

Глава XVIII

Мы с Тавенером собрались мгновенно и, не теряя ни минуты, понеслись в полицейской машине в направлении Суинли-Дина.

Мне вспомнилось, как Джозефина появилась из кубовой и легкомысленно заявила, что «пришло время для следующего убийства». Бедняжка и не подозревала о том, что сама будет жертвой этого «следующего убийства»!

Я полностью признавал себя виновным в том, что не прислушался к предостережению отца. Конечно же, мне следовало бы присмотреть за Джозефиной. Ведь если ни у меня, ни у Тавенера не было никакого ключа к разгадке личности убийцы старого Леонидиса, то у Джозефины он, вполне вероятно, был. То, что я принимал за детскую забаву и «похвальбу», вполне возможно, следовало понимать совсем по-другому. Джозефина, занимаясь своим излюбленным подслушиванием и подглядыванием, могла стать обладательницей такой информации, которую сама была даже неспособна оценить по достоинству.

И вновь я вспомнил, как в саду хрустнула ветка.

Ведь я почувствовал в тот момент опасность! И действовал соответствующим образом, но потом мои подозрения стали казаться мелодраматичными и необоснованными. Мне не следовало бы забывать, что произошло убийство, что убийца, кем бы он ни был, рисковал теперь своей головой и не остановился бы перед следующим убийством, чтобы спасти свою голову.

Возможно, Магда, руководствуясь каким-то неясным материнским инстинктом, почувствовала, что жизнь Джозефины в опасности, и, может быть, именно этим объясняется внезапная лихорадочная поспешность ее решения отослать ребенка в Швейцарию.

София встретила нас у входа в дом. Она сказала, что Джозефину увезли в санитарной машине в Центральную больницу в Маркит-Бейсинге. Как только будут получены результаты рентгеновского исследования, доктор Грей позвонит им.

— Как это произошло? — спросил Тавенер.

София провела нас за дом, где находился небольшой заброшенный сарай. Дверь его была раскрыта настежь.

— Здесь находится нечто вроде склада, — объяснила София. — В нижней части двери вырезан кошачий лаз, и Джозефина любила, поставив туда ногу, кататься туда-сюда на двери.

Мне вспомнилось, как я сам катался на дверях в детстве.

Сарайчик был невелик, и внутри было довольно темно. Там стояли деревянные ящики, лежали старые шланги, валялись какой — то вышедший из употребления садовый инвентарь и поломанная мебель. Внутри сарайчика рядом с дверью лежал мраморный упор для двери в виде фигурки льва.

— Это дверной упор от парадной двери, — объяснила София. — Должно быть, он был положен на верхнюю планку двери.

Тавенер потрогал верхнюю планку двери. Дверь была невысокая, примерно на фут выше его роста.

— Хитрая ловушка, — сказал он и попробовал покачать туда-сюда дверь. Потом наклонился над куском мрамора и осмотрел, не прикасаясь к нему.

— Кто-нибудь это трогал?

— Нет, — ответила София. — Я никому не позволила к нему прикасаться.

— И правильно сделали. Кто обнаружил Джозефину?

— Я. Она не пришла обедать в час дня. Нянюшка видела, как Джозефина прошла через кухню по направлению к конюшне примерно за четверть часа до этого. «Она, наверное, играет в мяч или опять катается на двери» — сказала нянюшка. Я пошла поискать ее.

София помедлила.

— Так вы говорите, она часто забавлялась таким образом? Кто об этом знал?

София пожала плечами.

— Думаю, что все в доме знали об этом.

— Кто еще пользовался этим сараем? Садовники?

София покачала головой.

— Едва ли в него кто-нибудь теперь заглядывает.

— Этот дворик не виден из окон дома?

Тавенер попробовал оценить ситуацию.

— Любой мог незаметно выйти из дома или обогнуть дом снаружи и устроить эту ловушку. Однако, мне кажется, это дело случая…

Он замолчал, глядя на дверь и покачивая ее.

— Нет никакой уверенности в том, — попадет ли кусок мрамора в цель или нет. Скорее всего нет. Но девочке не повезло. Удар пришелся в цель.

София вздрогнула.

Тавенер внимательно осмотрел пол. На нем было несколько вмятин.

— Похоже, что кто-то сначала попробовал как это будет… куда этот камень упадет… Звук падения в доме не слышали?

— Никто ничего не слышал. Никому из нас и в голову не приходило, что что-то могло случиться, пока я не вышла и не обнаружила ее лежащей вниз лицом… в самой неуклюжей позе, — сказала София прерывающимся голосом. — А волосы были в крови.

— Это ее шарф? — Тавенер указал на клетчатый шарф, валявшийся на полу.

— Да.

Он прихватил шарфом кусок мрамора и осторожно поднял его.

— На нем могут быть отпечатки пальцев, — сказал он, но в голосе его не прозвучало большой надежды. — Хотя, мне думается, тот, кто это сделал, наверняка принял все меры предосторожности. — Он обернулся ко мне. — Что вы там разглядываете?

Я смотрел на деревянный кухонный стул со сломанной спинкой, который валялся там среди прочего хлама. На его сиденье виднелось несколько комочков земли.

— Любопытно, — сказал Тавенер. — Кто-то вставал на этот стул грязными ногами. Зачем бы это могло понадобиться? — Он задумчиво покачал головой. — В котором часу вы нашли ее, мисс Леонидис?

— Было, наверное, пять минут второго.

— А нянюшка видела, как она проходила через кухню примерно за двадцать минут до этого. Не знаете ли вы, кто до случившегося побывал в сарайчике?

— Не имею понятия. Возможно, сама Джозефина. Насколько мне известно, она каталась на двери сегодня утром после завтрака.

Тавенер кивнул.

— Значит, кто-то установил западню в период с того момента до без четверти час. Вы говорите, что этот кусок мрамора служил упором для парадной двери? Не припомните ли, когда он исчез оттуда?

София покачала головой.

— Сегодня ту дверь не оставляли открытой: было слишком холодно.

— Не можете ли сказать мне, где находился каждый из членов семьи в утренние часы?

— Я выходила на прогулку. Юстас и Джозефина были на занятиях до половины первого… с перерывом в половине одиннадцатого. Отец, думаю, все утро провел в библиотеке.

— А ваша мать?

— Когда я вернулась с прогулки, она только что появилась из спальни… было четверть первого. Она встает поздно.

Мы вернулись в дом. Следом за Софией я отправился в библиотеку. Филип с побелевшим осунувшимся лицом сидел на своем обычном месте. Магда тихо плакала, уткнувшись к нему в колени.

— Из больницы еще не звонили? — спросила София.

Филип покачал головой.

Магда всхлипнула.

— Почему они не позволили мне поехать с ней? Моя детка… моя смешная безобразная детка… А я еще говорила ей, что мне ее, наверное, подменили, что она не мой ребенок, и выводила ее из себя! Как я могла так жестоко относиться к ней? А теперь она умрет. Чувствую, что она умрет.

— Успокойся, дорогая, — сказал Филип, — успокойся.

Я почувствовал себя лишним в этой семейной сцене, где перемешивались тревога и горе. Незаметно выйдя из комнаты, я отправился искать нянюшку. Она сидела в кухне и тихо плакала.

— Это бог покарал меня, мистер Чарльз, за то, что плохо думала о ней. Да, да, это божья кара…

Я даже не попытался понять, что она имела в виду.

— В этом доме поселилось зло. Именно так. Я не хотела видеть этого, не хотела верить этому. Но когда увидишь собственными глазами, так поверишь! Кто-то убил хозяина, и наверняка тот же самый человек попытался убить Джозефину.

— Кому и зачем понадобилось покушаться на жизнь Джозефины?

Отодвинув кончик носового платка, нянюшка бросила на меня зоркий взгляд.

— Вы, наверное, уже успели узнать, что это за ребенок, мистер Чарльз. Она любит обо всем знать. Всегда была такой, даже когда еще под стал пешком ходила. Спрячется, бывало, под столом и слушает, о чем болтают служанки, а потом хвастает тем, что она про них кое-что знает. Это как будто возвышало ее над всеми. Видите ли, надо признать, что мать ею совсем не занималась. Двое другие детей росли красивыми, а эта всегда была дурнушкой. Хозяйка не раз называла ее не своим ребенком, говорила, что ее, наверное, подменили. Я за это осуждаю хозяйку. Уверена, что именно из-за этого ребенок стал таким угрюмым. Это может показаться странным, но девочка возмещала отсутствие внимания к себе тем, что узнавала всякое о людях, а потом намекала им, что ей кое-что известно. Но ведь поймите, небезопасно так вести себя в доме, где бродит убийца!

Действительно это было небезопасно. В связи с этим мне вспомнилось кое-что еще. Я спросил у нянюшки, не знает ли она, где Джозефина хранила свою черную записную книжку вроде дневника, в которой делала всякие записи.

— Знаю, о чем вы говорите, мистер Чарльз. Она ее всегда прятала. Я не раз видела, как она писала что-то в этой книжке и то и дело сосала свинцовый карандаш. Я ей говорила: «Не делай этого, ты отравишься свинцом», а она в ответ: «Не отравлюсь, потому что он только называется „свинцовый карандаш“, а на самом деле в нем нет никакого свинца, а есть графит». Я, правда, не поверила этому, потому что, если вещь называется «свинцовый карандаш», то, надо думать, в ней содержится свинец.

— Очевидно, так должно было быть, — согласился я. — Но по сути дела, Джозефина была права. (Джозефина всегда была права!) Так как же насчет этой книжки? Не знаете, где она ее прятала?

— Не имею понятия, сэр. Она все в такой тайне держала!

— А когда Джозефину нашли, книжки при ней не было?

— Нет, мистер Чарльз, не было при ней никакой книжки.

Может быть, кто-нибудь взял эту книжку? Или, возможно, она сама спрятала ее где-нибудь в своей комнате? Мне пришла в голову мысль пойти и поискать ее самому. Я не знал, которая из комнат принадлежала Джозефине, и когда в нерешительности стоял в коридоре, откуда-то донесся голос Тавенера:

— Идите сюда. Я в ее комнате. Взгляните, вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

Я перешагнул через порог и замер в изумлении.

Небольшая комнатка выглядела так, как будто по ней пронесся торнадо. Ящики комода были выдвинуты, и их содержимое вытряхнуто на пол. Матрац и постельные принадлежности были сдернуты с кроватки, коврики свалены в кучу, стулья перевернуты, картины сдернуты со стен, фотографии вытащены из рамок.

— Боже мой! — воскликнул я. — Что все это значит?

— А как вы думаете?

— Кто-то что-то искал?

— Именно так.

Я оглянулся вокруг и присвистнул.

— Но кто же, черт возьми? Ведь наверняка никто не мог прийти сюда и проделать все это так, чтобы ни одна живая душа ничего не услышала и не увидела!

— Почему бы и нет? Миссис Леонидис проводит все утро в своей спальне, делает маникюр, звонит своим приятелям по телефону и примеряет наряды. Филип сидит в библиотеке, поглощенный своими книгами. Нянюшка на кухне чистит картошку и лущит бобы. В такой семье, где всем известны привычки каждого, не так уж трудно проделать все это. И еще вот что я хочу сказать: любой из живущих в этом доме мог обделать это дельце… и установить западню для девочки, и перевернуть вверх дном ее комнату. Но этот человек спешил, у него не было времени, чтобы обыскать комнату спокойно.

— Вы сказали «любой из живущих в доме»?

— Да, я уже проверил. У каждого из них на какой-то отрезок времени не имеется алиби: у Филипа, Магды, нянюшки, и у вашей девушки. То же самое относится и к тем, кто живет наверху. Бренда большую часть утра провела в одиночестве. У Лоренса и Юстаса был получасовой перерыв с десяти тридцати до одиннадцати… часть этого перерыва вы провели с ними, но не весь перерыв целиком. Мисс де Хэвиленд находилась в саду одна. Роджер был у себя в кабинете.

— Только Клеменси была на работе в Лондоне.

— Нет, даже ее нельзя исключать. Она сегодня осталась дома из-за головной боли и лежала одна в своей комнате. Любой из них, черт возьми… любой и каждый! И я не имею ни малейшего понятия, кто именно. Если бы знать, что искали в этой комнате…

Он обвел глазами разгромленную комнату.

— И если бы знать, нашли ли они то, что искали…

Что-то шевельнулось в моей памяти… какое-то воспоминание…

Тавенер вспугнул мою мысль, спросив:

— А что девочка делала, когда вы видели ее в последний раз?

Не ответив, я выскочил из комнаты и взбежал вверх по лестнице. Потом через дверь, расположенную слева от меня, проник на верхний этаж. Я открыл дверь кубовой, поднялся на пару ступенек и, наклонив голову, чтобы не удариться о низкий скошенный потолок, огляделся вокруг.

Когда я спросил Джозефину, что она там делает, она ответила мне тогда, что ищет вещественные доказательства.

Что можно было искать в затянутом паутиной чердачном помещении, тесно заставленном баками для воды? Но такое место могло бы послужить превосходным тайником. Я подумал, не могла ли Джозефина прятать там что-нибудь такое, что, как ей было хорошо известно, не имела никакого права трогать. Если моя догадка была правильной, то я без особого труда обнаружу это.

Мне потребовалось на все не более трех минут. За самым большим баком, из которого доносился шипящий звук, добавляющий жутковатую нотку к зловещей атмосфере этого помещения, я обнаружил пачку писем, завернутых в изодранный кусок оберточной бумаги.

Я прочел первое письмо.

О, Лоренс, мой дорогой, любовь моя… Как чудесно было вчера вечером, когда ты читал стихи. Я знала, что они предназначались мне, хотя ты и не смотрел в мою сторону. Аристид сказал: «Вы хорошо читаете стихи». Он и не догадывался, что мы оба в это время чувствовали. Дорогой мой, уверена, что скоро, скоро все будет в порядке. Мы будем радоваться тому, что он так ничего и не узнал и умер в блаженном неведении. Он ко мне хорошо относился. Не хочу, чтобы он страдал. Но мне кажется, что человек не может наслаждаться жизнью, когда ему перевалило за восемьдесят. Я, например, не хотела бы дожить до такого возраста! Скоро мы будем вместе навсегда. Как прекрасна будет жизнь, когда я смогу сказать тебе: «Мой дорогой, любимый супруг…» Любимый мой, мы созданы друг для друга. Я люблю тебя, люблю, люблю… знаю, что наша любовь бесконечна…

Письмо было длинное, но у меня не было никакого желания читать его дальше.

С суровым выражением лица я спустился по лестнице и сунул пакет Тавенеру в руки.

— Вполне возможно, — сказал я, — что именно это искал наш неизвестный «приятель».

Тавенер пробежал глазами несколько строк, присвистнул и стал просматривать остальные письма.

Потом взглянул на меня с выражением кота, только что полакомившегося отменной сметаной.

— Ну что ж, — сказал он мягко. — Это с головой выдает миссис Бренду Леонидис. А также мистера Лоренса Брауна. Они сами вырыли себе яму. Так, значит, это было все-таки их рук дело…

Глава XIX

Вспоминая события тех дней, я не перестаю удивляться тому, как быстро и без остатка испарились мои жалость и сочувствие к Бренде Леонидис, после того как были обнаружены ее письма… которые она писала Лоренсу Брауну. Не знаю, может быть, мое тщеславие было уязвлено неожиданно открывшейся истиной, тем, что Бренда преднамеренно лгала мне, а сама была по уши влюблена в Лоренса Брауна, души в нем не чаяла, изливая свое чувство с присущей ей слащавостью. Я не силен в психологии. Предпочитал считать, что родник, питавший мою симпатию, иссяк при мысли, что маленькой Джозефине нанесли безжалостный удар в попытке спасти собственную шкуру.

— Думаю, что западню устроил Браун, — сказал Тавенер. — Это объясняет также еще кое-что, над чем я ломал голову.

— Что же именно?

— До этого мог додуматься только какой-нибудь слюнтяй. Слушайте внимательно: в руки девочки попали эти письма… письма, которые выдают их с головой! Первое, что нужно попытаться сделать, — это заполучить их назад (в конце концов, даже если ребенок начнет болтать о них, но не сможет их предъявить в подтверждение своих слов, окружающие могут решить, что ребенок все это выдумал). Но письма нельзя получить назад, потому что не удается их найти. Тогда остается одно убийство, он не остановится перед другим. Человек этот знал, что девочка любит кататься на двери в заброшенном сарае. Казалось бы, самый подходящий вариант — подстеречь ее за дверью и прикончить, как только войдет, с помощью какой-нибудь кочерги, или железного прута, или куска шланга. Там все что угодно валяется под рукой в куче хлама. Зачем потребовалась эта затея с мраморным львом, положенным на верхнюю планку двери, который, вероятнее всего, вообще не попадет в цель, а если даже упадет на голову девочки, то может и не убить ее (так оно и вышло на самом деле)? Зачем все это понадобилось, я вас спрашиваю?

— Ну и каков же ответ? — спросил я.

— Для начала у меня была единственная версия: убийство было замышлено таким образом, чтобы увязывалось с чьим-нибудь железным алиби. У кого-нибудь должно было быть этакое хорошенькое незыблемое алиби на тот отрезок времени, когда на Джозефину было совершено покушение. Однако с такой версией пришлось расстаться, поскольку, во-первых, ни у кого, кажется, не было никакого алиби, а во-вторых, кто-то обязательно отправился бы звать девочку обедать, обнаружил бы западню и этот кусок мрамора и без труда догадался бы обо всем. Конечно, если бы убийца убрал оттуда кусок мрамора до того, как ребенка нашли, он заставил бы нас поломать голову. Но в том виде, как это было проделано, вся эта затея кажется просто лишенной смысла.

— Как же вы объясняете это теперь?

— Здесь основную роль играют особенности личности. Идиосинкразия Лоренса Брауна. Он не выносит насилия… не может заставить себя совершить физическое насилие. Он не мог бы спрятаться за дверью и ударить девочку по голове. Но мог устроить западню и уйти, чтобы не видеть того, что произойдет дальше.

— Понимаю, — сказал я задумчиво. — То же самое объяснение подходит и к замене в пузырьке инсулина эзерином?

— Именно так.

— Как вы полагаете, он делал это без ведома Бренды?

— Если без ведома, то это объяснило бы, почему она не выбросила пузырек из-под инсулина. Конечно, они могли бы и сговориться… или она одна, возможно, придумала этот трюк с отравлением… приятную легкую смерть для своего уставшего от жизни старого супруга — раз и готово! Но я могу поклясться, что это не она подстроила западню для девочки. Женщины обычно не верят в безотказную работу каких бы то ни было механизмов — и они имеют на то основания. Сам я думаю, что идея с эзерином возникла у нее и она заставила своего возлюбленного раба подключиться к делу. Она принадлежит к тем людям, которым удается избегать личного участия в каких-нибудь сомнительных делах. Им удается таким образом оставаться в ладу со своей совестью.

Он помолчал, а затем продолжил.

— Мне кажется, что при наличии этих писем прокуратура сочтет возможным предъявить обвинение. Придется им кое-что объяснить по поводу этих писем! Ну а если девочка выживет, тогда будет полный порядок! — Он искоса взглянул на меня и неожиданно спросил: — Поделитесь, что испытывает человек, помолвленный, грубо говоря, с миллионом фунтов стерлингов?

Я вытаращил на него глаза. За всей суматохой последних нескольких часов у меня напрочь вылетели из головы все перипетии с завещанием.

— София пока еще ничего не знает, — сказал я. — Вы хотите, чтобы я сам рассказал ей об этом?

— Насколько мне известно, Гейтскил собирается сообщить эту печальную (или радостную?) новость завтра, после допроса свидетелей, — задумчиво сказал Тавенер и внимательно посмотрел на меня.

— Любопытно, как отреагируют на это члены семьи… С допросом свидетелей все произошло именно так, как я и предполагал. Он был отложен на некоторое время по просьбе полиции.

Все были в хорошем настроении, потому что накануне вечером из больницы сообщили, что телесные повреждения, нанесенные Джозефине, оказались менее серьезными, чем опасались, и что теперь она быстро пойдет на поправку. «Пока, — сказал доктор Грей, — посетители к ней не допускаются, даже ее мать».

— Особенно ее мать, — шепнула мне София. — Я об этом предупредила доктора Грея. Хотя уж он-то отлично знает мамин характер.

По-видимому, на лице моем отразилось сомнение, потому что София резко спросила:

— Почему такой неодобрительный вид?

— Как тебе сказать… все-таки мать…

— Очень рада, что ты не лишен кое-каких старомодных взглядов, Чарльз. Но пока еще не вполне понял, на что способна моя мама. Она не сможет удержаться, чтобы не разыграть великолепную драматическую сцену. А драматические сцены — не самое подходящее лекарство для тех, кто выздоравливает после травмы черепа.

— Ты предусматриваешь каждую мелочь, дорогая.

— Ну что ж, кому-то теперь нужно обо всем думать, когда дедушки не стало.

Я задумчиво посмотрел на нее и понял, что проницательность старого Леонидиса не обманула его. Бремя ответственности, которое лежало на нем, уже приняла на свои плечи София.

После состоявшегося наконец допроса свидетелей Гейтскил приехал вместе с нами в «Три башни». Откашлявшись, он произнес с важным видом:

— Считаю своим долгом кое о чем объявить вам всем.

Для этой цели вся семья собралась в гостиной Магды. На сей раз я получил возможность испытать довольно приятное чувство человека за сценой. Мне было известно заранее то, что собирался сказать Гейтскил. И поэтому я приготовился наблюдать за тем, как будет реагировать на сообщение каждый из присутствующих.

Гейтскил изложил суть дела кратко и сухо. Он держал под строгим контролем любые проявления личных эмоций или какого-либо раздражения. Сначала зачитал письмо Аристида Леонидиса, а затем текст самого завещания.

Наблюдать за аудиторией было чрезвычайно интересно. Мне хотелось только, чтобы глаза успевали уследить за всеми одновременно.

Я не обращал особого внимания на Бренду и Лоренса. В новом завещании положения, касающиеся Бренды, не менялись. Я наблюдал главным образом за Роджером и Филипом, а затем за Магдой и Клеменси.

Сначала мне показалось, что все они держали себя в руках превосходно.

Губы Филипа были плотно сжаты, его красивая голова откинута на высокую спинку кресла, в котором он восседал. Он не произнес ни слова.

Магда, наоборот, как только мистер Гейтскил закончил говорить, разразилась потоком слов, и ее глубокий голос после тенорка Гейтскила звучал как морской прибой по сравнению с журчанием речушки.

— Дорогая София… как все это неожиданно… как романтично! Подумать только, каким хитрецом оказался наш миленький старичок… ну просто старенькое неразумное дитя. Он, что же, не доверял нам? Боялся, что мы рассердимся? Никогда не было заметно, что он любит Софию больше, чем всех остальных. Подумать только, как все это драматично!

Неожиданно Магда легко вскочила с кресла, танцующим шагом подлетела к Софии и склонилась перед ней в глубоком реверансе.

— Мадам София, ваша несчастная нищая старушка-мать просит у вас подаяния. — В ее голосе появились интонации нищих из лондонских предместий: — Подайте грошик. Вашей мамашке так хочется сходить в киношку.

Ее ладонь, скрюченная, как птичья лапка, назойливо тянулась к Софии.

Филип, не меняя позы, пробормотал сквозь зубы:

— Прошу тебя, Магда, перестань паясничать.

— Ну а ты, Роджер? — неожиданно воскликнула Магда, повернувшись к Роджеру. — Бедный милый Роджер! Наш старичок собирался прийти тебе на помощь, только не успел ничего сделать, потому что умер. А теперь Роджер не получит ничего! София, — она повернулась к дочери с видом королевы, — ты просто обязана чем-нибудь помочь Роджеру!

— Нет, — сказала Клеменси. Она сделала шаг вперед. Голос ее зазвучал вызывающе. — Ничего, совершенно ничего не надо делать!

Роджер неуклюже подошел к Софии, как большой добродушный медведь.

Он нежно взял ее руки в свои.

— Мне не нужно ни гроша, дорогая девочка. Как только вся эта история закончится… или затихнет, что мне кажется вероятнее, мы с Клеменси уедем на Вест-Индские острова и будем вести там примитивную жизнь. Если когда-нибудь окажусь в тяжелой ситуации, я обращусь к главе семейства. — Он улыбнулся ей одобрительно. — Но до тех пор мне не потребуется ни гроша. По правде говоря, запросы у меня невелики, дорогая… Клеменси может подтвердить это.

Неожиданно раздался еще чей-то голос. Это заговорила Эдит де Хэвиленд.

— Все это прекрасно, — сказала она. — Однако всем нам придется подумать о том, как выглядит эта ситуация со стороны. Если ты будешь объявлен банкротом, Роджер, а потом уедешь на край света, не позволив Софии протянуть тебе руку помощи, это даст пищу злым языкам, что будет весьма неприятно для Софии.

— Стоит ли обращать внимание на общественное мнение? — презрительно заявила Клеменси.

— Все мы прекрасно знаем, что для тебя оно не имеет значения, Клеменси, — резко отпарировала Эдит де Хэвиленд. — Но София живет среди людей. Она умна, у нее доброе сердце, и у меня нет никакого сомнения в том, что Аристид был прав, выбрав ее хранительницей семейного благосостояния… Хотя для нас, англичан, кажется странным то, что он сделал это в обход своих собственных сыновей, которые живы. Но мне кажется, было бы достойно сожаления, если бы разнесся слух о том, что София проявила скупость… и допустила банкротство Роджера, не попытавшись помочь ему.

Роджер подошел к своей тетушке. Он обнял ее и прижал к сердцу.

— Тетя Эдит, — сказал он, — я тебя люблю и знаю, что ты стойкий борец, но ты ничегошеньки не поняла. Мы с Клеменси знаем, что мы хотим и чего не хотим!

Клеменси с разгоревшимися от волнения щеками смотрела на всех с вызывающим видом.

— Ни один из вас не понимает Роджера, — заявила она. — И никогда вы его не понимали! И нет никакой надежды, что поймете когда-нибудь. Пойдем, Роджер.

Они вышли из комнаты. Мистер Гейтскил, откашливаясь, собирал свои бумаги. На лице его было написано глубочайшее неодобрение. Он очень не любил подобные сцены.

Наконец я перевел взгляд на Софию. Выпрямившись, она стояла у камина — красивая, с решительно поднятым подбородком и спокойным взглядом ясных глаз. Только что она стала наследницей огромного состояния, но я подумал не об этом, а о том, что она вдруг стала ужасно одинокой. Между ней и ее семьей возникла глухая стена. Отныне она была отделена от них. Мне показалось, что она уже поняла это и приняла как должное. Старый Леонидис возложил на ее плечи тяжелое бремя — он сознательно шел на это, и она это знала. Он верил, что ее плечи были достаточно сильными, чтобы вынести это бремя, однако именно в тот момент мне стало несказанно жаль ее.

Пока что она не произнесла ни слова — по правде говоря, ей не дали возможности сделать это, — однако был недалек момент, когда ее заставят говорить. Уже сейчас я чувствовал, как сквозь нежное отношение к ней со стороны членов семьи начинает проглядывать притаившаяся враждебность. Даже в грациозно сыгранной Магдой сценке я разглядел едва заметное недоброжелательство. А ведь были еще и другие скрытые подводные течения, которые пока не вышли на поверхность.

Мистер Гейтскил наконец прочистил горло и заговорил четко и размеренно:

— Позвольте поздравить вас, София, — сказал он. — Вы стали очень богатой женщиной. Я рекомендовал бы вам не предпринимать никаких поспешных действий. Могу выдать вам в качестве аванса необходимую сумму наличных денег для покрытия текущих расходов. Если вы пожелаете обсудить дальнейшие условия, буду рад сделать для вас все, что в моих силах. Когда вы все не спеша обдумаете, позвоните мне в Линкольнскую корпорацию, чтобы договориться о встрече.

— Роджер… — начала было упрямо Эдит де Хэвиленд.

Но мистер Гейтскил поспешил прервать ее.

— Роджер, — сказал он, — должен сам о себе позаботиться. Он взрослый мужчина… э-э-э, по-моему, ему уже сорок пять лет. И знаете ли, Аристид Леонидис был совершенно прав. Из Роджера бизнесмен не получился. И никогда не получится. — Он посмотрел на Софию. — Если вам удастся вновь поставить на ноги Объединенную компанию, не стройте себе иллюзий в отношении Роджера. Он все равно не смог бы успешно управлять ею.

— У меня и в мыслях не было спасать Объединенную компанию, — сказала София.

Это были первые слова, которые она произнесла. Голос ее звучал решительно и по-деловому.

— Это было бы большой глупостью, — добавила она.

Гейтскил исподлобья взглянул на нее и едва заметно улыбнулся. Потом, пожелав всем спокойной ночи, покинул гостиную.

Некоторое время стояла тишина, как будто присутствующие не сразу осознали, что теперь они остались в тесном семейном кругу.

С характерной для него скованностью поднялся Филип.

— Я должен вернуться в библиотеку, — сказал он. — Потерял уйму времени.

— Папа… — начала София неуверенно, почти умоляющим тоном.

Филип обратил к ней холодный, неприязненный взгляд, и я почувствовал, как она вздрогнула и подалась назад.

— Прости, что не поздравляю тебя, — произнес он. — Но для меня все это было полной неожиданностью. Никогда не поверил бы, что отец может так унизить меня… что пренебрежет моей преданностью, да, именно, преданностью.

Впервые сквозь непроницаемую холодность проглянул подлинный человек.

— Боже мой! — воскликнул он. — Как мог он поступить со мной таким образом? Он всегда был несправедлив ко мне… всегда.

— Ты не прав, Филип, ты не должен так думать! — воскликнула Эдит де Хэвиленд. — Не рассматривай этот поступок как еще одно проявление пренебрежения к тебе. Это совсем не так. Когда приходит старость, человек естественно обращается мыслями к младшему поколению… Уверяю тебя, что именно этим все и объясняется… к тому же Аристид обладал очень острой деловой хваткой. Мне не раз приходилось слышать, как он говорил, что налог на наследство с двоих наследников…

— Он никогда меня не любил, — продолжал свое Филип хриплым глухим голосом. — Всегда на первом месте стоял Роджер… только Роджер. Ну вот наконец, — внезапно странное выражение злорадства исказило красивые черты его лица, — отец все-таки понял, что Роджер просто глупец и неудачник. И Роджер тоже остался с носом!

— А как же я? — раздался голос Юстаса.

До этого момента я едва замечал Юстаса, а тут вдруг обнаружил, что он буквально дрожит от охватившего его сильного возбуждения. Лицо его раскраснелось, и мне показалось, что в глазах стояли слезы. В его дрожащем голосе появилась истерическая визгливая нотка.

— Как стыдно! — воскликнул Юстас. — Какой позор! Как дедушка осмелился так поступить со мной? Как он посмел? Я его единственный внук. Как он мог обойти меня в пользу Софии? Это несправедливо. Я его ненавижу. Ненавижу и никогда в жизни не прощу. Проклятый старый тиран, я всегда желал ему смерти. Я хотел уйти из этого дома. Хотел стать сам себе хозяином. А теперь мне придется во всем подчиняться Софии, и я буду выглядеть как осел! Лучше бы мне умереть…

Голос у него сорвался, и он бросился вон из комнаты.

Эдит де Хэвиленд неодобрительно поцокала языком.

— Совершенно не умеет держать себя в руках, — неодобрительно пробормотала она.

— Я очень хорошо его понимаю! — воскликнула Магда.

— Ну как же тебе не понять! — заметила Эдит де Хэвиленд с ехидной ноткой в голосе.

— Бедняжка мой! Я должна пойти поискать его.

— Послушай, Магда… — Эдит поспешно вышла за ней следом.

Их голоса замерли вдали. София все еще смотрела на Филипа. Мне показалось, что я заметил мольбу в ее взгляде. Если это и было так, то мольба осталась без ответа. Филип, вновь овладевший собой, смотрел на нее холодно.

— Ты прекрасно воспользовалась обстоятельствами, София, — произнес он и вышел из комнаты.

— Зачем же он говорит такие несправедливые слова! — воскликнул я. — София…

Она протянула ко мне руки. Я обнял ее.

— Есть ли у тебя силы, чтобы вынести это, дорогая?

— Очень хорошо понимаю, что они должны чувствовать, — сказала София.

— Этот старый дьявол, твой дед, не должен был подвергать тебя таким испытаниям.

Она расправила плечи.

— Он считал, что я смогу это вынести. И я смогу. Мне только хотелось бы, чтобы Юстас не принимал все так близко к сердцу.

— Это у него пройдет со временем.

— Ты думаешь? Сомневаюсь. Он из тех людей, которые много размышляют и не любят действовать. И мне также ужасно жаль, что отец так обиделся.

— Мать, кажется, относится ко всему нормально?

— Это ее немножко задело. Ей не по нутру, что придется просить у своей дочери денег на постановку пьес. Не успеешь оглянуться, как она начнет допекать меня с постановкой «Эдит Томпсон».

— А ты что ответишь на это? Согласишься, чтобы ее успокоить?

София высвободилась из моих рук и откинула голову.

— Я скажу: НЕТ! Это отвратительная пьеса, и маме эта роль совершенно не подходит. Поставить такую пьесу означало бы просто выбросить деньги на ветер!

Я не смог удержаться от улыбки.

— Чему это ты улыбаешься? — подозрительно спросила София.

— Начинаю понимать, почему дед завещал деньги именно тебе. Яблочко от яблони недалеко падает, София.

Глава XX

В то время я очень сожалел о том, что Джозефина была лишена возможности участвовать во всех событиях. Уж она-то получила бы огромное удовольствие! Процесс выздоровления шел быстро, и ее возвращения ждали со дня на день, но тем не менее она пропустила еще одно важное событие.

Однажды утром, когда я, София и Бренда были в альпинарии, к парадному входу подъехала машина. Из нее вышли Тавенер и сержант Лэм. Они поднялись по ступенькам и скрылись в доме.

Бренда застыла на месте, уставившись на машину.

— Опять эти люди, — сказала она. — Они вернулись, а я-то думала, что они махнули на все рукой… я-то думала, что все уже позади.

Я увидел, как она вздрогнула всем телом.

Она присоединилась к нам минут за десять до этого. Кутаясь в шиншилловый жакет, она сказала:

— Вот, вышла пройтись и подышать свежим воздухом, иначе можно лишиться рассудка. Стоит мне выйти из ворот, как там уже поджидает какой-нибудь репортер и набрасывается на меня с вопросами. Чувствуешь себя как в осажденной крепости. Когда-нибудь будет этому конец?

София высказала предположение, что репортерам скоро все это надоест.

— Вы могли бы пользоваться машиной, — добавила она.

— Я же сказала, что мне необходимо совершать прогулки.

Неожиданно она резко спросила:

— Вы собираетесь уволить Лоренса, София? Почему?

София ответила спокойным тоном:

— В отношении обучения Юстаса у нас изменились планы. А Джозефина отправится в Швейцарию.

— Вы очень расстроили Лоренса. Он думает, что ему не доверяют.

София ничего не ответила. Именно в этот момент и прибыл Тавенер.

Поеживаясь от влажного осеннего воздуха, Бренда пробормотала:

— Что им надо? Зачем они приехали?

Я знал, зачем они приехали. Я ничего не сказал Софии о найденных в кубовой письмах, но мне было известно, что их уже передали в канцелярию главного прокурора.

Из дома показался Тавенер. Он пересек дорожку и газон, направляясь к нам. Бренду била дрожь.

— Что ему надо? Что он хочет? — нервно повторяла она.

Тавенер подошел к нам. Он заговорил отрывисто, официальным тоном:

— У меня имеется ордер на ваш арест, миссис Леонидис. Вы обвиняетесь в отравлении эзерином Аристида Леонидиса, совершенном 19 сентября сего года. Должен предупредить, что все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательства в судебном процессе.

И тут Бренда потеряла самообладание. Она вскрикнула, прижалась ко мне. Она кричала:

— Нет, нет, нет, все это неправда! Чарльз, скажите им, что это неправда! Я этого не делала. Я ничего не знала об этом. Это заговор. Не давайте им увозить меня. Это неправда. Поверьте мне, это неправда… я ничего не сделала…

Это было ужасное зрелище. Я пытался успокоить ее, разжал ее пальцы, вцепившиеся в мой рукав. Сказал ей, что найду для нее адвоката… что она должна успокоиться… что адвокат сделает все, что нужно…

Тавенер осторожно взял ее под руку.

— Пойдемте, миссис Леонидис, — сказал он. — Вы не хотите надеть шляпку? Нет? Ну тогда поедемте, не заходя в дом.

Она отпрянула от него и уставилась ему в лицо огромными кошачьими глазами.

— А Лоренс?! — воскликнула она. — Что вы сделали с Лоренсом?

— Мистер Лоренс Браун тоже арестован, — ответил Тавенер.

И тогда Бренда сникла. Тело ее ослабло, она как будто даже стала меньше ростом. По лицу ручьями текли слезы. Еле передвигая ноги, она поплелась вместе с Тавенером через газон к машине. Я увидел, как из дома вышел Лоренс Браун в сопровождении сержанта Лэма. Все они сели в машину, и машина уехала.

Я глубоко вздохнул и обернулся к Софии. Она была очень бледна, на лице застыло страдальческое выражение.

— Как все это страшно, Чарльз, — еле слышно сказала она. — Страшно!

— Ты права.

— Ты должен раздобыть ей действительно первоклассного адвоката… самого лучшего. Она… она должна получить всю поддержку, какая только возможна.

— Трудно представить себе подобное, — сказал я. — Мне еще никогда не доводилось присутствовать при аресте.

— Да, да. И понятия не имеешь об этом, пока не увидишь собственными глазами.

Оба мы замолчали. Я вспомнил, какой безысходный ужас застыл в глазах Бренды. Мне показалось, что где-то уже видел подобное выражение лица. И неожиданно вспомнил, где именно это видел. Такое же выражение было у Магды Леонидис, когда я впервые приехал в нелепый домишко и она говорила о пьесе «Эдит Томпсон».

«И вдруг, — прошептала она тогда, — ужас… первобытный ужас».

Первобытный ужас… именно он был написан на лице Бренды. Бренда никогда не была борцом. Сомневаюсь, чтобы у нее вообще хватило выдержки совершить убийство. Но, возможно, она его и не совершала. Может быть, это сделал Лоренс Браун… у него явная мания преследования и весьма неустойчивая психика… может быть, это он перелил содержимое одного пузырька в другой — такой простой и легкий способ освободить любимую женщину!

— Итак, все кончено, — произнесла София. — Она глубоко вздохнула и спросила: — Почему их арестовали сейчас? Я думала, что пока нет достаточных доказательств.

— Кое-какие доказательства всплыли на поверхность. Письма.

— Ты имеешь в виду письма, которые они писали друг другу?

— Да.

— Ну не глупо ли хранить такие вещи?

— Да уж, что правда, то правда. Глупо. Судя по опыту других, такая глупость всегда обходилась дорого. Стоит развернуть любую ежедневную газету, как сразу же натыкаешься на пример такой глупости — страсть к хранению письменного слова, письменных заверений в любви никогда еще не приводила ни к чему хорошему. Как ни жестоко это звучит, София, — сказал я, — но не стоит принимать все это близко к сердцу. В конце концов, разве не на такой исход мы все время надеялись? Именно так ты и сказала в тот первый вечер в «Марио». Ты сказала тогда, что все еще, возможно, будет в полном порядке, если только убийцей деда окажется тот, кому следует. Ведь ты тогда имела в виду Бренду? Бренду и Лоренса?

— Не напоминай мне об этом, Чарльз. Не заставляй меня стыдиться за себя.

— Но следует здраво смотреть на вещи. Теперь мы сможем пожениться, София. Теперь у тебя нет никаких причин откладывать нашу свадьбу. С семьи Леонидисов подозрение снято.

Она пристально посмотрела на меня. Я, пожалуй, впервые по-настоящему разглядел, какой яркой синевы были у нее глаза.

— Ты прав, — промолвила она. — Наверное, теперь мы вне подозрения. А действительно ли мы вне подозрения? Ты в этом уверен?

— Девочка моя, ни у одного из вас никогда не было и намека на мотив для совершения убийства.

Лицо ее неожиданно побелело.

— Кроме меня, Чарльз. У меня-то был мотив.

— Ну да, конечно… — озадаченно пробормотал я. — Но на самом деле не было. Видишь ли, ведь тебе не было известно о содержании завещания.

— Я знала, Чарльз, — еле слышно сказала она.

— Что такое ты говоришь? — Я уставился на нее в изумлении и почувствовал, как покрываюсь противным холодным потом.

— Я с самого начала знала, что дед оставил все свои деньги мне.

— Но каким образом?

— Он сам сказал мне об этом. Недели за две до того, как его убили. Совершенно неожиданно он тогда сказал мне: «Оставляю все свое состояние тебе, София. Когда меня не будет, забота о семье ляжет на твои плечи».

Я посмотрел на нее в изумлении.

— Ты никогда не говорила мне об этом.

— Не говорила. Видишь ли, когда все они объясняли, как подписывалось завещание, я подумала, что, может быть, он ошибся… что просто вообразил себе, что оставил деньги мне. Или что он написал завещание, в котором завещал деньги мне, а потом оно потерялось и никогда не найдется. Я не хотела, чтобы оно нашлось… я боялась.

— Боялась? Почему?

— Думаю, что… из-за убийства.

Я вспомнил ужас в глазах Бренды… безысходный первобытный ужас. Вспомнил ужас, который изобразила на своем лице Магда, показывая, как сыграла бы роль убийцы. София не стала бы впадать в панику, но она была реалистом и полностью отдавала себе отчет в том, что завещание Леонидиса бросит подозрение на нее. Теперь я лучше понимал (а может быть, мне только казалось, что понимал) причину ее отказа от помолвки со мной и ее настойчивую просьбу, чтобы я докопался до истины, потому что ей могла помочь только правда. Я вспомнил, с какой горячностью, близкой к отчаянию, она это говорила.

Мы повернули назад и пошли по направлению к дому, и тут неожиданно мне вспомнилось еще кое-что из того, что она тогда сказала.

Она сказала: «Я думаю, что тоже могла бы убить кого-нибудь», добавив затем: «Но, конечно, если бы игра стоила свеч».

Глава XXI

Из-за поворота дорожки, проложенной в альпинарии, энергичной походкой к нам приближались Роджер и Клеменси. Мешковатый твидовый костюм Роджера был ему куда больше к лицу, чем городская одежда. Он, казалось, был в радостном возбуждении. Клеменси хмурилась.

— Привет, парочка! — воскликнул Роджер. — Наконец-то! Мне уж стало казаться, что они никогда не соберутся арестовать эту злодейку. Не понимаю, почему они выжидали так долго? Ну теперь-то она арестована… а заодно и это ничтожество — ее приятель… надеюсь, что их обоих вздернут на виселицу.

Клеменси нахмурилась еще сильнее.

— Не будь таким варваром, Роджер, — сказала она.

— Варваром? Что за вздор! Совершено преднамеренное хладнокровное убийство беспомощного доверчивого старого человека… и когда я радуюсь, что убийцы схвачены и понесут наказание, меня называют варваром! Уверяю вас, что охотно задушил бы эту женщину своими руками.

— Вы ведь были рядом, когда за ней приехала полиция? Как она это восприняла?

— Это было ужасное зрелище, — сказала Клеменси.

— Ну хорошо, хорошо, дорогая… но тебе не понять этого. Ведь это не твоего отца убили. Я-то любил своего отца. Как ты этого не понимаешь! Я любил его.

— У меня было время, чтобы понять это, — заметила Клеменси.

Роджер полушутливо продолжал, обращаясь к ней:

— Ты совершенно лишена воображения, Клеменси. А если бы, предположим, отравили меня?..

Я увидел, как она закрыла глаза и сжала кулаки.

— Не смей даже в шутку говорить такие вещи! — резко произнесла она.

— Крепись, дорогая, скоро мы будем далеко от всего этого.

Мы двинулись по направлению к дому. Впереди шли Роджер и София, а мы с Клеменси замыкали шествие. Клеменси сказала:

— Теперь-то, наверное, они нас отпустят?

— Вам действительно не терпится уехать отсюда?

— Мое терпение на исходе.

Я взглянул на нее с удивлением. Встретившись с моим взглядом, она чуть заметно улыбнулась вымученной улыбкой и кивнула.

— Разве вы не заметили, Чарльз, что мне все время приходится бороться? Бороться за собственное счастье. За счастье Роджера. Я так боялась, что семья вынудит его остаться в Англии, что мы так и будем всю жизнь связаны по рукам и ногам семейными узами, задыхаясь от них. Боялась, что София предложит ему ренту и он останется в Англии, решив, что это будет означать больший комфорт и удобства для меня. Беда в том, что Роджер не слушает никаких доводов. В его голове рождаются идеи… надо сказать, что обычно это бывают самые нелепые идеи. Он плохо разбирается в жизни. Он похож на своего отца, считая, что счастье женщины непременно связано с наличием комфорта и денег. Но я буду бороться за свое счастье… буду. Увезу Роджера и обеспечу ему такой образ жизни, который ему подходит и при котором он не будет чувствовать себя вечным неудачником. Хочу, чтобы он жил для меня… вдали от всех этих людей… далеко, далеко.

Она говорила это негромко, торопливо, с какой-то ноткой безысходности в голосе, поразившей меня. Я тогда не понимал, в каком крайнем напряжении она находилась. Не понимал также, насколько отчаянным было ее собственническое чувство к Роджеру.

Мне вспомнилось замечание, оброненное Эдит де Хэвиленд. Странная у нее была интонация, когда она неожиданно произнесла: «Бок о бок с этим живет идолопоклонство». Хотел бы я знать, не Клеменси ли она имела в виду!

Роджер, думалось мне, любил своего отца сильнее, чем кого бы то ни было, даже больше своей жены, хотя был преданным супругом. Тогда впервые я осознал, насколько упорным было желание Клеменси добиться, чтобы муж принадлежал только ей. Я понял, что любовь к Роджеру составляла весь смысл ее существования. Он был не только ее мужем, но и ее ребенком.

К парадному входу подъехала машина.

— А вот и Джозефина вернулась, — сказал я.

Из машины вышли Джозефина и Магда. Если не считать забинтованной головы, Джозефина выглядела прекрасно.

Она немедленно заявила:

— Хочу проведать своих золотых рыбок. — И поспешила в нашу сторону, направляясь к пруду.

— Дорогая! — воскликнула Магда. — Тебе лучше было бы сначала подняться к себе в комнату, отдохнуть и, может быть, выпить немножко питательного бульона.

— Не суетись, мама, — сказала в ответ Джозефина. — Я чувствую себя нормально, а питательный бульон просто ненавижу.

Магда нерешительно потопталась на месте. Мне было известно, что на самом деле Джозефину должны были выписать из больницы еще несколько дней назад и что только по указанию Тавенера ее немного задержали там. Он не хотел рисковать безопасностью Джозефины, пока подозреваемые не будут заключены под стражу в надежном месте.

Я сказал, обращаясь к Магде:

— Надеюсь, свежий воздух пойдет ей на пользу. А я пойду и присмотрю за ней.

Я нагнал Джозефину, когда она еще не дошла до пруда.

— Пока тебя не было, здесь произошло много всяких событий, — начал я.

Джозефина не ответила. Она сосредоточенно разглядывала обитателей пруда своими близорукими глазками.

— Что-то я не вижу Фердинанда, — заметила она.

— Который из них Фердинанд?

— Такой, с четырьмя хвостами.

— Это довольно забавная рыбка. Но мне больше нравятся ярко-золотистые.

— Ну, это самая распространенная разновидность!

— А вот та белая рыбка, как будто молью изъеденная, мне совсем не по вкусу.

Джозефина презрительно взглянула на меня.

— Это же шебункин. Они стоят дорого… намного дороже, чем золотые рыбки.

— А тебе не хочется узнать, что здесь без тебя происходило, Джозефина?

— Думаю, что я все знаю.

— Ты знала, что было найдено другое завещание и что дедушка оставил все свои деньги Софии?

Джозефина со скучающим видом кивнула.

— Мама рассказала мне. Но я все равно уже знала об этом.

— Ты хочешь сказать, что услышала об этом в больнице?

— Нет, я хочу сказать, что знала о том, что дедушка оставил свои деньги Софии, потому что сама слышала, как он говорил ей об этом.

— Ты опять подслушивала?

— Да. Я люблю подслушивать.

— Мало того, что это недостойное поведение, но вдобавок запомни, что тот, кто подслушивает, может услышать не очень приятные вещи и о себе.

Джозефина как-то странно посмотрела на меня.

— Слышала, что дедушка говорил Софии обо мне, если ты это имеешь в виду. — Она добавила: — Нянюшка просто звереет, если ей удается накрыть меня за подслушиванием. Говорит, что маленькие леди так не поступают.

— И она совершенно права.

— Фу, — презрительно фыркнула Джозефина. — Теперь нет никаких леди. Так говорят в «Мозговом тресте». Они говорят еще, что это понятие у-ста-ре-ло. — Она тщательно произнесла по слогам это слово.

Я сменил тему разговора.

— Ты немножко опоздала к важному событию, — сказал я. — Тавенер арестовал Бренду и Лоренса.

Я ожидал, что Джозефина, верная образу юного детектива, задрожит от восторга, услышав такие новости, однако она лишь повторила с тем же скучающим видом, который меня так раздражал:

— Я уже знаю.

— Как ты могла узнать? Это произошло только что.

— По дороге мимо нас проехала машина. В ней сидели инспектор Тавенер и тот сыщик в замшевых ботинках, а с ними были Бренда и Лоренс, так что нетрудно было догадаться, что их арестовали. Надеюсь, их обо всем предупредили при задержании. Ты ведь знаешь, как это положено делать?

Я заверил ее, что Тавенер действовал строго в соответствии с установленными правилами.

— Мне пришлось рассказать ему про письма, — сказал я извиняющимся тоном. — Нашел их за баком. Надо было бы тебе самой рассказать об этом, но тебя вывели из строя.

Джозефина осторожно потрогала голову.

— Меня должны были убить, — самодовольно заявила она. — Я же говорила тебе, что пришло время для следующего убийства. Конечно, было глупо прятать письма за баком. Когда однажды я увидела, как оттуда выходил Лоренс, сразу же обо всем догадалась. Хочу сказать, что он ведь совсем не из умельцев, которые возятся с кранами, трубами или пробками, и поэтому я поняла, что он там, наверное, что-нибудь прячет.

— Но мне казалось… — Я не успел закончить фразу, потому что послышался властный голос Эдит де Хэвиленд:

— Джозефина, Джозефина, немедленно иди сюда!

Джозефина вздохнула.

— И эта суетится, — пробормотала она. — Лучше уж я пойду. Если зовет тетя Эдит, тут уж ничего не поделаешь.

Она помчалась через газон. Я медленно побрел за ней следом.

Перекинувшись несколькими словами с тетей, Джозефина скрылась в доме. Я присоединился к Эдит де Хэвиленд на террасе.

В то утро она выглядела отнюдь не моложе своих лет. Меня удивили следы глубокой усталости и страдания на ее лице. Казалось, она была измучена и разбита. Увидев сострадание на моем лице, она попыталась улыбнуться.

— Этот ребенок ведет себя ничуть не лучше после того, что с нею приключилось. Надо нам в дальнейшем получше за ней присматривать. Однако теперь, мне кажется, в этом не будет такой необходимости? — Глубоко вздохнув, она продолжала: Я рада, что все кончилось. Но что за представление устроила эта женщина! Если уж тебя арестовывают за убийство, то следует хотя бы вести себя достойно. Меня просто из себя выводят люди, подобные Бренде, которые теряют голову и начинают вопить. Полные ничтожества! А Лоренс Браун выглядел как загнанный кролик.

Где-то в глубине души у меня шевельнулась жалость.

— Бедняги, — сказал я.

— Да уж… бедняги. Надеюсь, у нее хватит здравого смысла позаботиться о себе. Я имею в виду — нанять хороших адвокатов… и все такое прочее.

Меня, признаться, удивило, что, несмотря на их общую неприязнь к Бренде, все они были озабочены тем, чтобы она воспользовалась самыми лучшими средствами защиты.

Эдит де Хэвиленд продолжала:

— Как долго все это продлится? Сколько времени потребуется на все процедуры?

Я ответил, что точно не знаю. Им будет предъявлено обвинение в полицейском суде, а потом, по всей видимости, состоится судебный процесс. Насколько мне известно, на это может потребоваться от трех до четырех месяцев, а если их признают виновными, будет подана апелляция.

— Вы предполагаете, что их признают виновными? — спросила она.

— Трудно сказать. Мне не известно точно, какими доказательствами располагает полиция. Знаю только, что есть письма.

— Любовные письма? Так все-таки они были любовниками?

— Они были влюблены друг в друга.

Лицо ее помрачнело.

— Мне все это не нравится, Чарльз. Я не люблю Бренду. Раньше моя неприязнь к ней была еще сильнее. Я не раз высказывала язвительные замечания о ней. Но сейчас… хотела бы, чтобы у нее были все средства защиты… все, что только возможно. Аристид пожелал бы того же. Мне кажется, что я обязана позаботиться о том, чтобы у Бренды ни в чем не было недостатка.

— А Лоренс?

— О, Лоренс! — Она нетерпеливо передернула плечами. — Мужчины должны сами заботиться о себе. Но Аристид никогда не простил бы мне, если бы… — Она не закончила фразу. — Кажется, уже время обедать. Пойдемте-ка лучше в дом.

Я объяснил ей, что собираюсь в Лондон.

— На машине?

— Да.

— Гм-м. А не возьмете ли меня с собой? Насколько я понимаю, теперь нас больше не будут держать на привязи.

— Возьму с удовольствием, но, кажется, Магда с Софией собирались поехать в Лондон после обеда. Вам было бы удобнее ехать с ними, чем в моей двухместной машине.

— Не хочу ехать вместе с ними. Возьмите меня с собой и не очень-то болтайте об этом.

Я был удивлен, но сделал так, как она сказала. По дороге в Лондон мы почти не разговаривали. Я спросил, где мне ее высадить.

— Харли-стрит[2].

У меня появилось какое-то дурное предчувствие, но я предпочел промолчать. А она продолжала:

— Нет, еще слишком рано. Высадите меня около «Дебнемза». Я могу там чем-нибудь перекусить, а потом пройдусь пешком до Харли-стрит.

— Надеюсь… — начал я, но она не дала мне договорить.

— Именно поэтому мне и не хотелось ехать с Магдой. Она склонна все драматизировать. Вечно устраивает суматоху по пустякам.

— Глубоко сочувствую вам, — сказал я.

— Не надо. Мне не на что жаловаться, я прожила хорошую жизнь. — Она неожиданно улыбнулась. — К тому же она еще не кончилась.

Глава XXII

Я не виделся с отцом несколько дней. Я застал его по уши в делах, не имеющих никакого отношения к Леонидисам, и пошел на поиски Тавенера.

Тавенер наслаждался короткой передышкой, которые не так-то часто выпадали на его долю, и с готовностью согласился пройтись со мной и где-нибудь выпить по стаканчику. Я поздравил его с успешным завершением следствия, и он принял поздравления, хотя как-то не чувствовалось, что он торжествует победу.

— Ну вот, — сказал он, — все и завершилось. Никто не может отрицать, что мы хорошо потрудились и собрали достаточно материала для передачи дела в суд.

— Вы думаете, что их признают виновными?

— Трудно сказать. Доказательства косвенные… это почти всегда так бывает в делах об убийстве… иначе и быть не может. Многое зависит от того, какое впечатление на присяжных заседателей произведет эта пара.

— В какой степени их изобличают письма?

— На первый взгляд, Чарльз, письма им обеспечивали приговор. Там были и упоминание об их совместной жизни после смерти ее супруга, и такие фразы, как «теперь уже недолго осталось ждать». Не сомневаюсь, что защита попытается повернуть все это по-другому… супруг, мол, был так стар, что, конечно, имелись все основания ожидать, что жить ему осталось недолго. Об отравлении там нет никаких конкретных упоминаний — так сказать, черным по белому это не написано, — однако некоторые строки можно истолковать именно так. Все зависит от судьи. Если это будет старый Карбери, он сотрет их в порошок: незаконная любовь всегда вызывает у него благородный гнев. Полагаю, что адвокатом будет Иглс, а может быть, Хэмфри Керр… Хэмфри просто великолепен в подобных делах… но предпочитает, чтобы любовник храбро сражался на войне или что-нибудь в этом роде — любит строить свою защиту, опираясь на такие факты. А человек, который отказывается от воинской повинности по морально-этических соображениям, не укладывается в его схему защиты. Весь вопрос будет в том, как отнесутся к ним заседатели, а с ними никогда и ничего нельзя сказать заранее. Ты ведь знаешь, Чарльз, что эта парочка не вызывает особой симпатии. Она — всего-навсего красивая женщина, которая вышла замуж за старика, польстившись на его деньги, а Браун — слабонервный тип, уклоняющийся от военной службы, потому что, видите ли, это идет вразрез с его совестью. Преступление настолько укладывается в привычную схему, настолько заурядное, что и в самом деле начинаешь верить, что они его не совершали. Конечно, они могли договориться между собой, что будто бы все сделал он, а она тут ни при чем… или, наоборот, что будто бы все сделала она, а он ничего не знал об этом… или же они могли договориться и утверждать, что совершили преступление вместе.

— А что вы сами думаете по этому поводу? — спросил я.

Он взглянул на меня, но на его непроницаемом лице ничего невозможно было прочесть.

— Я не думаю ничего. Лишь собрал факты и передал их в канцелярию прокурора, а там решили, что фактов собрано достаточно, чтобы предъявить обвинение. Вот и все. Я выполнил свой долг и вышел из игры. Ну, теперь вам все ясно, Чарльз.

Но мне далеко не все было ясно. Я понимал лишь, что Тавенер по какой-то причине не удовлетворен результатами.

Мне удалось поговорить с отцом только три дня спустя. Сам он ни словом не напоминал об этом деле. В отношениях между нами возникла какая-то непонятная напряженность… и мне думалось, что я догадывался о ее причине. Мне нужно было во что бы то ни стало сломать этот барьер, возникший между нами.

— Нам надо бы разобраться в этом, — сказал я. — Тавенер не удовлетворен результатами — он не верит в виновность этой парочки… ты, мне кажется, тоже не удовлетворен.

Отец покачал головой. Он повторил сказанное Тавенером:

— Мы уже вышли из игры. Собрано достаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение. В этом нет ни малейшего сомнения.

— Но ведь ни ты, ни Тавенер не считаете, что они виновны?

— Это решит суд присяжных.

— Ради бога, — взмолился я, — не затыкай мне рот процедурными терминами. Что обо всем этом думаешь ты… оба вы… лично?

— Мое личное мнение стоит ничуть не больше, чем твое, Чарльз.

— Ты ошибаешься, у тебя значительно больше опыта.

— В таком случае буду с тобой говорить начистоту. Я просто… не знаю.

— Возможно, что они виновны?

— О да.

— Но ты не уверен в том, что они виновны?

Отец пожал плечами.

— Разве можно что-нибудь сказать с уверенностью?

— Не увиливай от прямого ответа, отец. Ведь во многих других случаях ты бывал уверен? На все сто процентов? И у тебя не было ни тени сомнения?

— Иногда, но не всегда.

— Как бы я хотел, чтобы у тебя в данном случае была полная уверенность!

— Я тоже хотел бы этого.

Мы замолчали. Мне вспомнились две фигуры, проскользнувшие в сумерках из сада, — одинокие, загнанные и охваченные страхом. Они с самого начала боялись. Разве это не говорит о том, что у них была не чиста совесть?

Но тут же я ответил самому себе: совсем не обязательно. И Бренда, и Лоренс боялись жизни… они не были уверены в себе, в своей способности избежать опасности и поражения и не могли не понимать, что обычная схема незаконной любви с убийством в качестве развязки может заставить их в любой момент последовать ей.

Отец заговорил печально и ласково:

— Послушай, Чарльз, давай смотреть правде в глаза. Ведь ты продолжаешь считать, что настоящим преступником является кто-то из членов семьи Леонидисов?

— Не совсем так. Мне лишь кажется странным…

— Ты действительно так думаешь. Может оказаться, что ты не прав, но ты так думаешь.

— Да, — признался я.

— А почему?

— Потому что, — я задумался, пытаясь яснее сформулировать свою мысль, — потому что (ага! пожалуй, так будет правильнее), — потому что они так думают сами.

— Они так думают сами? Это любопытно. Это весьма любопытно. Ты что имеешь в виду: что они подозревают друг друга или что они действительно знают, кто именно это сделал?

— Не уверен, — сказал я. — Все это так расплывчато и запутанно! Мне кажется… в целом… что они пытаются сами от себя скрыть то, что они знают.

Отец кивнул.

— Кроме Роджера, — сказал я. — Роджер искренне считает виновной Бренду и искренне желает, чтобы ее повесили. С Роджером себя чувствуешь спокойно, потому что он простой и открытый и говорит, не таясь, то, что думает. А остальные оправдываются, испытывают какую-то неловкость… умоляют меня позаботиться о том, чтобы у Бренды был самый лучший адвокат, чтобы для нее было сделано все возможное… почему бы?

Отец ответил:

— Это объясняется тем, что они в действительности в глубине души не верят в ее виновность… Да, это логично.

Неожиданно он спокойно спросил:

— Кто же мог сделать это? Ты ведь разговаривал с каждым из них? Кого из них можно подозревать с наибольшей степенью вероятности?

— Не знаю, — ответил я, — и это доводит меня до отчаяния. Ни один из них не вписывается в «портрет убийцы», который ты мне нарисовал, и все же не могу отделаться от чувства, что один из них убийца.

— София?

— Нет, боже мой, что ты!

— В глубине души ты не исключаешь эту возможность, Чарльз… и не пытайся это отрицать. И эта мысль преследует тебя тем более настойчиво, что тебе не хочется признаться в ней. А другие? Филип, например?

— Разве только руководствуясь самым что ни на есть абсурдным мотивом.

— Мотивы бывают абсурдными… и они могут также быть до нелепости несерьезными. Что у него за мотив?

— Он безумно завидует Роджеру… всегда завидовал, всю свою жизнь. Предпочтение, которое отец отдавал Роджеру, выводило Филипа из себя. Роджер оказался на грани банкротства, и, когда старик услышал об этом, он пообещал вновь поставить Роджера на ноги. Предположим, Филип узнал об этом. Он подумал: «Если старик умрет тем вечером, Роджер не получит помощи. Роджер обанкротится и будет выкинут из игры». О, я понимаю, что это нелепая мысль…

— Напротив, не такая уж нелепая. Здесь есть отклонение от нормы, но такое случается. Такое свойственно человеку. А Магда?

— Она довольно ребячлива. В ее восприятии и события, и люди — все утрачивают реальные пропорции. Но мне никогда не пришло бы в голову заподозрить ее, если бы не ее внезапное решение отправить Джозефину в Швейцарию. У меня сложилось впечатление, что она боится, что Джозефина что-то знает и может об этом рассказать.

— И вслед за этим Джозефина получает удар по голове?

— Ну, знаешь ли, не могла же это сделать ее мать!

— Почему бы и нет?

— Суди сам, отец, не будет же мать…

— Чарльз, Чарльз, разве тебе никогда не приходилось читать полицейские новости? Сколько угодно было случаев, когда мать не любила одного из своих детей! Только одного… для остальных она могла быть преданной матерью. Этому есть какое-то объяснение, какие-то причины, до которых чаще всего бывает трудно докопаться. Если такая антипатия существует, то она бывает безрассудной и очень сильной.

— Она называла Джозефину не своим ребенком, говорила, что девочку ей подменили, — неохотно признался я.

— Девочка на это обижалась?

— Не думаю.

— Кто еще там остается? Роджер?

— Роджер не убивал своего отца. В этом я совершенно уверен.

— Тогда Роджера исключим. А как насчет его супруги… как ее там зовут… Клеменси?

— Да, ее зовут Клеменси, — сказал я. — И если бы она убила старого Леонидиса, то мотивировка показалась бы более чем странной.

Я рассказал ему о своем разговоре с Клеменси. Сказал, что, по-моему, она могла бы преднамеренно отравить старика под влиянием своего страстного стремления увезти Роджера из Англии.

— Она уговорила Роджера уехать, ничего не сказав об этом его отцу. А потом вдруг старик узнал обо всем. Он вознамерился поддержать Объединенную компанию. Все надежды и планы Клеменси рухнули. А она действительно отчаянно любит Роджера… до идолопоклонства.

— Ты повторяешь слова Эдит де Хэвиленд!

— Да. И Эдит — еще один человек, который мог бы это сделать. Только не знаю, чем это могло бы быть мотивировано. Но мне кажется, что, имей она основание, которое сочла бы веским и достаточным, она могла бы без суда и следствия расправиться с кем угодно. На нее это похоже.

— А она тоже беспокоилась о том, чтобы Бренде была обеспечена самая лучшая защита?

— Да. Предполагаю, что это просто заговорила совесть. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что если бы Эдит совершила убийство, то она не позволила бы, чтобы в преступлении обвинили Бренду и Лоренса.

— Пожалуй, ты прав. Но можно ли представить себе, чтобы она покусилась на жизнь девочки, Джозефины?

— Нет, — в раздумье произнес я. — Этого не могу себе представить. В связи с этим мне вспомнилось, что Джозефина говорила о чем-то важном, только не могу припомнить, о чем именно, и это не дает мне покоя. Ускользнуло из памяти… Помню, что это никак не увязывалось со всем остальным. Если бы только мне удалось припомнить…

— Не мучь себя. Вспомнишь. Есть ли у тебя еще какие-нибудь подозрения в отношении кого-нибудь или чего-нибудь?

— Есть, — ответил я, — и весьма существенные. Что, например, тебе известно о детском параличе? Я имею в виду его влияние на последующее формирование личности.

— Ты говоришь о Юстасе?

— Да. Чем больше думаю об этом, тем больше мне кажется, что Юстаса можно подозревать. Он не любил деда и был озлоблен против него. Он такой странный и неуравновешенный. Он явно не вполне нормален. Юстас — единственный из членов семьи, которого без труда можно представить себе с бессердечной жестокостью покушающимся на жизнь Джозефины, если она что-нибудь знала о нем… а уж она-то, несомненно, могла знать кое-что! Она все записывает в маленькой записной книжке…

Я замолчал и задумался.

— Боже мой, какой же я осел!

— В чем дело?

— Теперь я понимаю, что именно не увязывалось со всем остальным. Мы-то с Тавенером предполагали, что комнату Джозефины перевернули вверх дном в поисках писем! Я считал, что Джозефина ими завладела и спрятала в кубовой наверху. Но ведь когда она разговаривала со мной на днях, то совершенно определенно сказала, что письма спрятал там сам Лоренс! Она заметила, как он выходил из кубовой, а потом забралась туда из любопытства и наткнулась на письма. И конечно же, немедленно прочла их. Это в ее духе! Но она оставила письма там, где они были спрятаны.

— Ну и…?

— Разве не понятно? В комнате Джозефины искали совсем не письма! Там искали что-то другое.

— И это «кое-что»…

— Ну, конечно же, черная записная книжечка, в которой Джозефина записывает результаты своего «расследования». Именно за ней кто-то охотился во время обыска! И мне думается также, что, кто бы это ни был, он не обнаружил книжки. Думаю, что книжка по-прежнему у Джозефины. Но если это так…

Я приподнялся со стула.

— Если это так, — докончил фразу отец, — то ей по-прежнему угрожает опасность. Ты это хотел сказать?

— Да. Ей будет угрожать опасность до тех пор, пока она действительно не отправится в Швейцарию. Тебе, наверное, известно, что ее собираются отослать туда?

— А ей хочется уехать?

Я поразмыслил над вопросом.

— Сомневаюсь.

— Тогда она, по всей видимости, еще не уехала, — сухо заметил отец.

— Но думаю, что ты прав относительно опасности. Тебе следовало бы поехать туда.

— Но кто? — в отчаянии воскликнул я. — Юстас? Клеменси?

— Мне кажется, что все факты ясно указывают в одном направлении… Разве ты сам не видишь? Я…

В этот момент открылась дверь и в кабинет заглянул Гловер.

— Прошу прощения, мистер Чарльз, вас просят к телефону. Звонит мисс Леонидис из Суинли-Дина. Срочно.

Мне показалось, что страшные события пошли по второму кругу. Неужели Джозефина опять оказалась жертвой покушения? А вдруг на сей раз убийца довел дело до конца?..

Я поспешил к телефону.

— София? Это Чарльз.

В голосе Софии звучала какая-то крайняя безысходность:

— Чарльз, этот кошмар еще не кончился. Убийца еще здесь.

— Что такое ты говоришь? Что случилось? Что-нибудь… с Джозефиной?

— Нет, Джозефина в порядке. На сей раз это нянюшка.

— Нянюшка?

— Да. Отравилась какао… какао, которое не допила Джозефина. Она оставила его на столе, а нянюшке было жаль выливать остатки, и она допила его.

— Бедная нянюшка. Ей очень плохо?

Голос Софии сорвался:

— О, Чарльз, она умерла.

Глава XXIII

Кошмарные события вновь захлестнули нас.

Именно так я расценивал ситуацию, когда мы с Тавенером выезжали из Лондона. Это было как бы повторением предыдущей поездки.

Время от времени с губ Тавенера срывались проклятия.

Что касается меня, то я тщетно пытался сосредоточиться и глупо твердил:

— Так все-таки это не Бренда с Лоренсом. Не Бренда с Лоренсом…

Был ли я до конца уверен, что это сделали они? Их виновность была бы большим облегчением. Как радостно было избавиться от необходимости думать о других, более зловещих возможностях…

Они полюбили друг друга. Утешались надеждой, что осталось недолго ждать, когда старый супруг Бренды отойдет в мир иной… однако даже я сомневался в том, что они на самом деле желали его смерти. Мне почему-то казалось, что безнадежность несчастной любви и подавляемые желания устраивали их ничуть не меньше, а, может быть, даже и больше, чем повседневная супружеская жизнь. Бренда не производила впечатления страстной натуры. Она была слишком анемична, бездеятельна. Ей хотелось романтики. И, мне думалось, Лоренс тоже принадлежал к числу людей, которым больше удовольствия доставляют разочарования и смутные мечты о будущем, чем конкретное удовлетворение плотских желаний.

Они попались в капкан и, охваченные ужасом, даже не попытались из него выбраться. Лоренс совершил немыслимую глупость, не уничтожив письма Бренды. Правда, Бренда, по-видимому, уничтожила его письма, потому что их не нашли. И уж наверняка это не Лоренс пристраивал кусок мрамора на верхней планке двери в кладовке. Все это сделал некто другой, и с лица его еще не сорвана маска.

Мы подъехали к парадному входу. В холле находился незнакомый мне человек в гражданской одежде. Он поздоровался с Тавенером, и Тавенер отвел его в сторону.

Я обратил внимание на багаж, сложенный в холле. Вещи были снабжены наклейками с адресом и готовы к отправке. Пока я рассматривал багаж, по лестнице спустилась Клеменси и вошла в холл через распахнутую дверь. На ней были то же самое красное платье с накинутым поверх него пальто из твида и красная фетровая шляпка.

— Вы успели как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарльз, — сказала она.

— Вы уезжаете?

— Сегодня вечером мы уезжаем в Лондон. Наш самолет вылетает завтра рано утром.

Она была спокойна и улыбалась, но во взгляде мне почудилась настороженность.

— Вам, наверное, нельзя сейчас уезжать?

— Это еще почему? — резко спросила она.

— Но ведь еще одна смерть.

— Смерть нянюшки не имеет к нам никакого отношения.

— Возможно. Но все равно…

— Почему вы сказали «возможно»? Это действительно не имеет к нам никакого отношения. Мы с Роджером были наверху, заканчивали упаковку багажа. И мы не спускались вниз ни разу, пока это какао стояло на столе в холле.

— Чем вы можете это доказать?

— Могу подтвердить это в отношении Роджера, а Роджер может подтвердить то же самое в отношении меня.

— И, кроме этого, у вас нет никакого подтверждения вашего алиби? Не забудьте, что вы являетесь мужем и женой.

— Вы просто невыносимы, Чарльз! — в гневе воскликнула она. — Мы с Роджером уезжаем… чтобы начать независимую жизнь. Зачем, черт побери, нам могло бы понадобиться отравлять славную глупую старуху, которая никогда не причинила нам никакого зла?

— Возможно, вы намеревались отравить не ее.

— Еще менее вероятно, чтобы мы захотели отравить ребенка.

— Это во многом зависит от того, что это за ребенок, не так ли?

— Что вы хотите этим сказать?

— Джозефина ведь не совсем обычный ребенок. Она многое знает об окружающих. Она…

Я остановился на полуслове. Из двери, ведущей в гостиную, появилась Джозефина. Как всегда, она ела яблоко, и над его розовым округлым бочком ее глазенки сверкали каким-то омерзительным удовольствием.

— А нянюшку отравили, — сообщила она. — Совсем так же, как и деда. Правда, ведь все ужасно интересно?

— Это тебя ничуть не расстроило? — сурово спросил я. — Ты ведь ее любила?

— Не особенно. Она вечно бранила меня то за одно, то за другое. Всегда суетилась.

— Ты хоть кого-нибудь любишь, Джозефина? — спросила Клеменси.

Джозефина перевела на нее тяжелый неприятный взгляд.

— Люблю тетю Эдит, — заявила она. — Очень люблю. Могла бы любить Юстаса, только он по-свински ко мне относится, и ему совсем не интересно узнать, кто все это сделал.

— Тебе лучше было бы прекратить свои расследования, Джозефина, — строго сказал я. — Это небезопасно.

— Мне больше нечего расследовать, — заявила Джозефина. — Я уже все знаю.

На минуту установилась тишина. Глаза Джозефины, мрачные и немигающие, уставились на Клеменси. Мне послышался какой-то звук, похожий на глубокий вздох. Я резко оглянулся. На лестнице, спустившись до середины, стояла Эдит де Хэвиленд… Но мне показалось, что это вздохнула не она. Звук, казалось, исходил из-за двери, через которую только что вошла Джозефина.

Я быстро шагнул к двери и распахнул ее. Там никого не было.

Тем не менее меня это сильно встревожило. Кто-то только что стоял за дверью и слышал слова Джозефины. Я вернулся к Джозефине и взял ее за руку. Она жевала яблоко, все еще не отводя пристального взгляда от Клеменси. Под этим упорством, как мне показалось, скрывалось некоторое злорадство.

— Пойдем, Джозефина, — сказал я. — Нам с тобой надо поговорить.

Джозефина, кажется, собиралась запротестовать, но мне было не до шуток. Я быстро повел упирающуюся девчонку в другую часть дома. Там была маленькая гостиная, которой обычно не пользовались и в которой, я надеялся, нам не помешают. Я привел Джозефину туда, плотно закрыл за собой дверь и заставил ее сесть на стул. Свой стул я поставил таким образом, чтобы сидеть лицом к ней.

— Ну, Джозефина, — начал я, — давай поговорим начистоту. Что именно ты знаешь?

— Много всего.

— В этом я не сомневаюсь. Твоя головка наверняка битком набита нужной и ненужной информацией, которая, того и гляди, начнет переливаться через край. Но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Разве не так?

— Конечно, знаю. Я-то ведь не такая глупая.

Я не разобрался, относился ли намек ко мне или же он был сделан в адрес полиции, но, не обратив на него внимания, я продолжал:

— Ты знаешь, кто именно подложил что-то в какао?

Джозефина кивнула.

— И тебе известно, кто отравил твоего деда?

Джозефина опять кивнула.

— И кто хотел размозжить тебе голову?

Вновь последовал утвердительный кивок.

— В таком случае ты обязана рассказать мне все, что тебе известно. Ты расскажешь мне все… сию же минуту.

— Нет.

— Придется. Все данные, которые ты собрала или раскопала, должны быть переданы полиции.

— Я ничего не расскажу полицейским. Они глупые. Они подумали, что это сделала Бренда… или Лоренс. А я не такая глупая, как они. И я прекрасно знаю, что они этого не делали. Я с самого начала подозревала одного человека, а потом устроила что-то вроде проверки… и теперь знаю, что была права.

Она торжествовала.

Я молил небо послать мне терпения и начал снова.

— Послушай, Джозефина, я понял, что ты чрезвычайно умная девочка… — Джозефина, казалось, была польщена. — Но едва ли тебе это принесет пользу, если тебя не будет в живых. Разве ты не понимаешь, дурочка, что пока ты так глупо хранишь про себя свои секреты, подвергаешься смертельной опасности?

Джозефина удовлетворенно кивнула.

— Конечно, понимаю.

— На твою жизнь покушались уже дважды, и ты чудом уцелела. В первом случае ты сама чуть не поплатилась жизнью, а во втором случае это стоило жизни другому человеку. Разве тебе не понятно, что, если ты будешь по-прежнему шататься по дому и во всеуслышанье заявлять, что тебе известно, кто убийца, больше не будет никаких попыток… дело кончится тем, что просто убьют или тебя, или кого-нибудь еще?

— А в некоторых книгах убивают всех, одного за другим, — со смаком сообщила Джозефина. — И убийцу находят только потому, что практически он один и остается.

— Это тебе не детективный роман. Здесь дом под названием «Три башни» в Суинли-Дине, а ты — всего-навсего глупая маленькая девчонка, которой не следовало бы читать детективные романы в таком количестве. Я заставлю тебя рассказать мне все, что ты знаешь, даже если для этого придется вытрясти из тебя душу.

— Я могла бы соврать тебе.

— Могла бы, но не сделаешь этого. Скажи мне все-таки, чего ты ждешь.

— Как ты не можешь понять? — воскликнула Джозефина. — А может быть, я вообще никогда ничего не скажу! Видишь ли, может быть… я люблю этого человека.

Она замолчала, как будто для того, чтобы эта мысль успела запечатлеться в моем сознании.

— А если уж расскажу, — продолжала она, — то сделаю это как положено. Все соберутся и рассядутся в креслах, а потом я расскажу, как все происходило… и представлю вещественные доказательства, а потом совсем неожиданно вдруг укажу на человека и скажу: «И это были вы…»

Как раз в этот момент в комнату вошла Эдит де Хэвиленд.

— Брось огрызок в мусорную корзину, Джозефина, — сказала Эдит. — У тебя есть носовой платок? Вытри пальцы, они у тебя липкие. Ты поедешь со мной на прогулку в машине. — Она многозначительно посмотрела на меня, как будто сказала: «Хотя бы часок она будет в большей безопасности, чем здесь». Джозефина, казалось, приготовилась взбунтоваться, но Эдит добавила: — Мы заедем в Лонгбридж и поедим мороженого.

Глаза Джозефины засияли и она сказала:

— Две порции!

— Возможно, — промолвила Эдит. — А теперь иди и надень шапку и пальто, да не забудь темно-синий шарф. На улице сегодня холодно. Чарльз, пойдите-ка с ней вместе. Не оставляйте ее. Мне нужно только написать парочку записок.

Она села за письменный стол, а я вслед за Джозефиной вышел из комнаты. Даже и без предупреждения Эдит я не отпустил бы Джозефину ни на шаг от себя.

Я был убежден, что опасность, угрожающая ребенку, где-то совсем близко.

Когда под моим бдительным оком Джозефина была уже почти одета, в комнату вошла София. Она, казалось, очень удивилась, увидев меня.

— Вот как, Чарльз, ты превратился в няню? Я и не знала, что ты здесь.

— Я еду в Лонгбридж с тетей Эдит, — с важностью сказала Джозефина. — Мы будем там есть мороженое.

— Бр-р! На улице сегодня такой холод!

— Есть мороженое приятно в любую погоду, — заявила Джозефина. — Когда у тебя внутри холодно, то кажется, что снаружи становится теплее.

София нахмурилась. Она выглядела озабоченной, и меня поразили ее бледность и круги под глазами.

Мы отправились в гостиную. Эдит как раз промокала надписи на конвертах. Она быстро встала.

— Ну, теперь можно ехать, — сказала она. — Я велела Эвансу подогнать к парадному «форд».

Она торопливо вышла в холл, и мы пошли за ней следом.

На глаза мне снова попались чемоданы с голубыми наклейками. По непонятной причине их вид вызывал у меня какое-то смутное чувство беспокойства.

— Вполне приличная погода, — сказала Эдит де Хэвиленд, натягивая перчатки и поглядывая на небо. Перед домом стоял «Форд-10». — Прохладно, — продолжала она, — но зато какой бодрящий воздух! Настоящий английский осенний день. А как красиво выглядят деревья с голыми ветвями на фоне неба… кое-где еще остались один-два золотых листочка…

Она немного помолчала, а потом повернулась к Софии и поцеловала ее.

— До свидания, дорогая. Не слишком беспокойся. Есть испытания, которые надо мужественно встретить и стойко выдержать. Пойдем, Джозефина, — позвала она девочку и села в машину. Джозефина взобралась на сиденье рядом с ней.

Обе помахали нам, и машина уехала.

— Думаю, она права, и Джозефине лучше хоть ненадолго уехать из дома. Но мы должны заставить эту девчонку рассказать нам все, что она знает, София.

— Возможно, что она не знает ничего, а просто выхваляется. Джозефина, знаешь ли, обожает быть в центре внимания.

— Нет, в данном случае это была не похвальба. Ты не знаешь, что за яд был в какао?

— Полагаю, что это дигиталин. Тетя Эдит принимает дигиталин как сердечное средство. В ее комнате был полный пузырек этих маленьких таблеток. А сейчас пузырек пуст.

— Ей следовало бы хранить такое лекарство под замком.

— Она и запирала его в шкафу. Но кому-то, по-видимому, не так уж трудно было обнаружить, где она прячет ключ.

Кому-то? Кому же именно? Я снова взглянул на сложенный в углу багаж. Неожиданно для себя я громко воскликнул:

— Они не могут уехать! Им нельзя разрешать.

София взглянула на меня с удивлением.

— Роджеру и Клеменси? Чарльз, не могло же тебе прийти в голову…

— Ну хорошо, допустим. А что пришло в голову тебе?

София беспомощно развела руками.

— Не знаю, Чарльз, — прошептала она. — Знаю только, что я снова погрузилась в этот кошмар.

— Понимаю. Именно эти слова пришли мне в голову, когда мы ехали сюда вместе с Тавенером.

— Это кошмар. То, что происходит, иначе не назовешь. Ходишь среди людей… и неожиданно лицо меняется… и это уже не тот человек, которого ты знаешь, а незнакомец… жестокий, чужой тебе человек. Пойдем на воздух, Чарльз! — воскликнула София. — Пойдем на воздух, там безопаснее. Мне страшно оставаться в этом доме… — Мы долго гуляли по саду. По какому-то молчаливому согласию мы больше не говорили о том ужасе, который тяжким грузом давил на нас. Вместо этого София с любовью рассказывала о покойной нянюшке, о том, чем они занимались вместе, в какие игры играли с нянюшкой в детстве… вспоминала истории, которые рассказывала им нянюшка о Роджере, об их отце и о других братьях и сестрах.

— Видишь ли, это они были ее настоящими детьми. К нам она вернулась во время войны, чтобы помочь, когда Джозефина только что родилась, а Юстас был забавным малышом.

В этих воспоминаниях София находила некоторое утешение, и я всеми силами старался заставить ее говорить.

«Интересно, — подумал я, — что сейчас делает Тавенер. Наверное, допрашивает слуг». От парадного входа отъехала машина с полицейским фотографом и еще какими-то двумя людьми, и сразу же подъехала санитарная машина.

София вздрогнула всем телом. Вскоре санитарная машина уехала, и мы поняли, что тело нянюшки увезли, чтобы произвести вскрытие.

А мы все ходили по саду и разговаривали… и слова наши постепенно становились лишь прикрытием для одолевавших нас мыслей.

Наконец София, начавшая дрожать от холода, сказала:

— Должно быть, очень поздно… стало уже темно. Нам придется вернуться. Тетя Эдит с Джозефиной еще не вернулись… Тебе не кажется, что пора бы им уже быть дома?

Во мне шевельнулось смутное беспокойство. Что случилось? Или Эдит умышленно держала Джозефину подальше от нелепого домишки? Мы вошли в дом. София задернула все портьеры. В камине горел огонь, и просторная гостиная с присущей ей нереальной атмосферой былой роскоши выглядела очень мирно. На столах стояли огромные вазы с бронзовыми хризантемами.

София позвонила, и горничная, которую я раньше встречал в апартаментах второго этажа, принесла нам чай. У нее были заплаканные глаза, и она время от времени всхлипывала. Я заметил также, что она то и дело испуганно оглядывалась через плечо.

К нам присоединилась Магда, а для Филипа чай отнесли в библиотеку. На сей раз Магда олицетворяла глубокую скорбь. Она почти не разговаривала, только спросила: «Где Эдит и Джозефина? Уже поздно, а их нет дома», но было видно, что она занята другими мыслями.

У меня же беспокойство нарастало. Я спросил, здесь ли еще Тавенер, и Магда ответила, что он, по-видимому, еще не уехал. Я разыскал его и сказал, что беспокоюсь о мисс де Хэвиленд и девочке.

Он немедленно позвонил по телефону и дал какие-то указания.

— Я сообщу вам, как только узнаю что-нибудь, — сказал он.

Поблагодарив его, я вернулся в гостиную. Там были София с Юстасом, а Магда ушла.

— Он сообщит нам, как только узнает что-нибудь, — сказал я Софии.

— Что-то случилось, Чарльз, — сказала она тихо, — наверное, что-то случилось.

— Милая София, ведь на самом деле еще не очень поздно.

— О чем вы беспокоитесь? — сказал Юстас. — Вполне возможно, что они зашли в кино.

Ленивой походкой он вышел из комнаты.

Я сказал Софии:

— Может быть, мисс де Хэвиленд решила остаться с Джозефиной в гостинице… или увезла ее в Лондон. Мне показалось, что она поняла, какая опасность грозит ребенку… возможно, даже в большей степени, чем мы.

Я не сразу понял, почему у Софии был такой мрачный взгляд, когда она сказала мне: «Она меня поцеловала на прощание…»

Я не вполне понял, что она имела в виду, произнося эти, казалось бы, не связанные со всем предыдущим слова, и что это могло означать. Я спросил только, беспокоится ли Магда.

— Мама? Ну что ты, ничуть. Она не ощущает времени. Сейчас она читает новую пьесу Вейвасора Джонса под названием «Женщина располагает». Забавная вещица об убийстве… героиня — этакая Синяя Борода женского рода… на мой взгляд, чистейшей воды плагиат — списано с пьесы «Мышьяк и старинное кружево», но там есть заманчивая женская роль — роль женщины, у которой была мания становиться вдовой.

Я не поддержал эту тему. Так мы сидели, делая вид, что читаем.

Примерно в половине седьмого дверь отворилась и вошел Тавенер. Выражение его лица подготовило нас к тому, что он собирался сказать.

София встала:

— Что? — спросила она.

— Боюсь, что принес вам плохие вести. Я поднял всех по тревоге и бросил на поиск машины. Какой-то автомобилист сообщил, что видел машину марки «Форд-10» с похожим номерным знаком, которая свернула с главного шоссе в район Флэкспур-Хит и поехала по проселочной дороге.

— Не по той ли дороге, которая ведет к Флэкспурскому карьеру?

— Да, мисс Леонидис. — Немного помолчав, он продолжил: — Машину нашли в карьере. Обе пассажирки погибли. Пусть вам будет утешением, что смерть наступила мгновенно.

— Джозефина! — В дверях стояла Магда. Голос ее перешел в вопль: — Джозефина! Моя малышка…

София подошла к ней и обняла.

Я вдруг вспомнил, что, когда Эдит де Хэвиленд вышла в холл, у нее в руке были написанные ею письма. Но когда она садилась в машину, писем у нее в руке уже не было.

Вбежав в холл, я бросился к длинному дубовому комоду и обнаружил письма, незаметно засунутые за бронзовый кипятильник. Верхнее письмо было адресовано старшему инспектору Тавенеру.

Тавенер вышел в холл за мной следом и стоял рядом. Я протянул ему письмо, и он вскрыл его. Стоя с ним рядом, я прочитал это краткое послание.

Надеюсь, что это письмо будет прочитано после моей смерти. Не вдаваясь в подробности, я принимаю на себя всю ответственность за смерть своего деверя Аристида Леонидиса, а также Джанет Роув (нянюшки). Тем самым заявляю, что Бренда Леонидис и Лоренс Браун не виновны в убийстве Аристида Леонидиса. Доктор Майкл Чейвас, проживающий по адресу Харли-стрит, 783, подтвердил, что мне осталось бы прожить не более нескольких месяцев. Я предпочитаю уйти из жизни путем, который избрала, и избавить двух невиновных людей от такого тяжкого испытания, как обвинение в убийстве, которого они не совершали. Я нахожусь в здравом уме и полностью отвечаю за написанное.

Эдит Эльфрида де Хэвиленд.

Когда закончил читать письмо, я понял, что София тоже его прочитала, — не знаю, то ли с позволения Тавенера, то ли без разрешения.

— Тетя Эдит… — прошептала София.

Мне вспомнилось, как безжалостно Эдит де Хэвиленд втаптывала ползучий сорняк каблуком в землю. Я вспомнил также, что в самом начале у меня были подозрения в отношении Эдит де Хэвиленд, которые казались мне тогда такими нелепыми. Но зачем же…

София высказала вслух мою мысль, прежде чем я сформулировал ее.

— Но зачем же было убивать Джозефину? Зачем она взяла с собой Джозефину?

— Зачем она вообще это сделала? — спросил я. — Чем был мотивирован ее поступок?

Едва успев задать этот вопрос, я уже мог бы на него ответить, я понял правду. Совершенно ясно представил себе всю ситуацию. Вспомнив, что до сих пор держу в руке второе письмо, я взглянул на адрес и увидел там свое собственное имя.

Конверт был потолще и потверже, чем первый. По-видимому, я понял, что именно содержится в конверте, еще до того, как его распечатал. Я вскрыл конверт, и оттуда выпала маленькая черная записная книжка. Я подобрал ее с пола… она раскрылась у меня в руке, и я увидел запись на первой странице…

Как будто откуда-то издалека прозвучал голос Софии — отчетливый и сдержанный.

— Мы все ошиблись, — сказала она. — Это сделала не Эдит.

— Не Эдит, — эхом отозвался я.

София подошла совсем близко ко мне и прошептала:

— Это сделала Джозефина… ведь правда? Да, именно Джозефина.

Мы вместе прочитали первую запись в записной книжке, сделанную неуверенными детскими каракулями:

«Сегодня я убила дедушку».

Глава XXIV

Впоследствии я не переставал удивляться тому, что был настолько слеп. С самого начала истина буквально лежала на поверхности. Джозефина, и только Джозефина, вписывалась в схему по всем параметрам. Ее тщеславие, ее неизменное самомнение, удовольствие, которое она испытывала от своих рассказов, ее излюбленное упоминание о том, как она умна и как глупа полиция.

Я никогда не принимал ее в расчет, потому что она была ребенком. Но дети, случалось, совершали убийства, а данное конкретное убийство как раз и было в пределах возможностей ребенка. Ее дед сам указал способ… он практически дал ей в руки план. Все, что ей оставалось сделать, — это позаботиться о том, чтобы не оставить отпечатков пальцев, а самое поверхностное знакомство с детективной литературой могло подсказать ей, каким образом это сделать. Все остальное было просто-напросто «сборной солянкой» из разных прочитанных детективных романов. Записная книжка… выслеживание… ее мнимые подозрения, настойчивое упоминание о том, что она ничего не расскажет, пока у нее не будет полной уверенности…

И наконец, покушение на собственную жизнь. Это был очень рискованный спектакль, если учесть, насколько велика была вероятность лишиться жизни. Но она, как это свойственно любому ребенку, даже не подумала о такой возможности. Она чувствовала себя героиней. А героини не погибают. Ведь там даже улика была — кусочки земли на сиденье старого стула в сарае. Никому другому, кроме Джозефины, не понадобилось бы взбираться на стул, чтобы водрузить мраморный брус на верхнюю планку двери. Очевидно, он попал в цель не с первой попытки (отсюда и вмятины в полу), и она терпеливо вскарабкалась на стул снова и устанавливала его на место, прикасаясь к нему через свой шарф, чтобы не оставить отпечатков пальцев. И наконец, камень попал в цель… и Джозефина едва не поплатилась жизнью.

Подготовка к этой сцене была проведена безукоризненно… было создано именно то впечатление, на которое она рассчитывала! Она была в опасности, она «что-то знала», на ее жизнь было совершено покушение!

Я понимал теперь, что она умышленно привлекла мое внимание к своему присутствию в кубовой. И именно она инсценировала обыск, создав артистический беспорядок в своей комнате, прежде чем пойти в сарай.

Но когда, вернувшись из больницы, Джозефина узнала, что Бренда и Лоренс арестованы, она, должно быть, почувствовала разочарование. Расследование было завершено, и она — Джозефина — перестала находиться в центре внимания.

Поэтому она стащила дигиталин из комнаты Эдит и, подсыпав его в собственную недопитую чашку какао, оставила чашку на столе в холле.

Была ли она уверена в том, что нянюшка допьет какао? Возможно. Из сказанного ею в то утро можно сделать вывод, что она была обижена на нянюшку за то, что та обсуждала ее поведение. Не могла ли нянюшка, умудренная многолетним опытом воспитания детей, заподозрить что-нибудь неладное? Мне кажется, что нянюшка знала — и знала давно, — что Джозефина — не вполне нормальный ребенок. При преждевременном умственном развитии у нее отставало воспитание нравственное. Возможно также, что именно в ней столкнулись различные наследственные черты… те, которые София называла «жестокостью в семье».

В ней сочетались авторитарная жестокость семейства ее бабушки и жестокий эгоизм Магды, которая смотрела на окружающий мир только со своей колокольни. Вполне возможно, что она, будучи чувствительной натурой, подобно Филипу, страдала от своей внешней непривлекательности, обособлявшей ее от остальных членов семьи, как будто она была не одной с ними крови. И наконец, где-то в самой глубине ее существа скрывалась плутоватость, унаследованная от старого Леонидиса. Она была внучкой своего деда и напоминала его и складом ума, и внешностью… но если у него любовь изливалась наружу, распространяясь на членов его семьи и друзей, то у нее любовь была обращена внутрь, то есть только на себя.

Мне подумалось, что старый Леонидис прекрасно понимал то, что не доходило до сознания ни одного из членов его семьи, а именно, что Джозефина могла оказаться источником опасности как для окружающих, так и для самой себя. Он ограждал ее от школьной жизни, потому что боялся того, что она могла натворить. Дома ему удавалось защитить ее, уследить за ней, и мне теперь стала понятна его настоятельная просьба присмотреть за Джозефиной, обращенная к Софии.

Внезапное решение Магды отослать Джозефину за границу… не было ли оно тоже вызвано страхом за судьбу ребенка? Может быть, не осознанным страхом, а каким-то смутным материнским инстинктом?

А Эдит де Хэвиленд? Может быть, она сначала подозревала, потом опасалась и, наконец, поняла все?

Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руке.

Дорогой Чарльз, это признание прочитайте либо один, либо вместе с Софией — по своему усмотрению. Необходимо, чтобы кто-то знал всю правду. Прилагаемую записную книжку я обнаружила в заброшенной собачьей будке на заднем дворе. Джозефина прятала ее там, и это лишь подтверждает мои подозрения. Не знаю, следует ли считать то, что я намереваюсь предпринять, правильным или неправильным поступком — не в этом дело. Но мой жизненный путь в любом случае близок к завершению, и я не хотела бы, чтобы дитя страдало, потому что, полагаю, ей обязательно пришлось бы страдать, если ее заставили бы отвечать за содеянное:

Если я не права, пусть меня простит бог… но я поступаю так, движимая любовью. Да хранит господь вас обоих!

Эдит де Хэвиленд.

Помедлив мгновение, я передал письмо Софии. Вместе с ней мы вновь раскрыли маленькую записную книжку Джозефины.

«Сегодня я убила дедушку».

Мы перелистали страницы записной книжки. Это потрясающее произведение, думалось мне, могло бы очень заинтересовать психолога. В нем с ужасающей отчетливостью проступала ярость подавляемого эгоизма. Сформулированный там мотив преступления вызывал жалость — настолько он звучал по-детски и настолько он был ничтожным.

«Дедушка не разрешает мне учиться балету, и поэтому я решила убить его. А потом мы поедем в Лондон и будем там жить, и мама не будет возражать, если я буду учиться на балерину».

Я привожу здесь только несколько наиболее характерных записей.

«Я не хочу ехать в Швейцарию — и не поеду. Если мама будет настаивать, я и ее убью… только бы достать еще яду. Пожалуй, можно будет воспользоваться для этого ягодами тисового дерева. В книгах пишут, что они ядовитые.

Юстас сегодня очень разозлил меня. Он говорит, что я всего лишь девчонка и от меня нет никакой пользы и что мое расследование — просто глупость. Едва ли он считал бы меня глупой, если бы узнал, что убийство совершила я.

Мне нравится Чарльз… только он довольно глупый. Я еще не выбрала, на кого свалить преступление. Возможно, выберу Бренду и Лоренса… Бренда плохо ко мне относится, говорит, что у меня не все дома, но Лоренс мне нравится… это он рассказал мне про Шарлотту Корди, которая кого-то убила, когда он принимал ванну. Правда, она не очень-то умно все это проделала».

Последняя запись была разоблачительной.

«Я ненавижу нянюшку… ненавижу… ненавижу… Она считает, что я еще маленькая. Она говорит, что я выхваляюсь. Она уговаривает маму отослать меня за границу… Я ее тоже убью… думаю, что отравлю ее лекарством тети Эдит. Если будет совершено еще одно убийство, сюда снова приедет полиция и опять будет весело.

Нянюшка умерла. Я рада. Еще не решила, куда мне спрятать пузырек из-под маленьких таблеток. Может быть, спрячу его в комнате тети Клеменси… или у Юстаса. Когда состарюсь и умру, я оставлю эту книжку и напишу, чтобы ее передали начальнику полиции. Вот тогда-то они узнают, какой великой преступницей я была на самом деле!»

Я закрыл книжку. По лицу Софии текли слезы.

— О Чарльз, Чарльз… как все это ужасно! Она просто маленькое чудовище… и все же… и все же это вызывает бесконечную жалость.

Я испытывал такое же чувство.

Мне нравилась Джозефина. Я всегда чувствовал расположение к ней.

Ведь не уменьшается же любовь к человеку, если он вдруг заболеет туберкулезом или какой-нибудь другой смертельной болезнью. Конечно, Джозефина была, как сказала София, маленьким чудовищем, но она была маленьким чудовищем, достойным жалости. Она была рождена со странностями, это нелепое дитя из нелепого домишки.

— А если бы она осталась в живых, что могло бы случиться? — спросила София.

— Полагаю, что ее направили бы в исправительную колонию или специальное учебное заведение. А потом ее освободили бы… или, возможно, признали бы невменяемой — не знаю.

София вздрогнула всем телом.

— Думаю, что лучше уж пусть все будет так, как есть. Но меня мучает мысль о том, что тетя Эдит взяла вину на себя.

— Она сама так решила. Мне кажется, дело не будет предано огласке. Наверное, когда Бренда и Лоренс предстанут перед судом, с них будет снято обвинение и их освободят. А ты, София, выйдешь за меня замуж, — сказал я совсем другим тоном, взяв ее руки в свои. — Я только что узнал, что меня ждет назначение в Персию. Мы поедем туда вместе, и ты забудешь нелепый домишко. Твоя мать может ставить пьесы, отец — накупить еще больше книг. Юстас скоро поступит в университет. Не беспокойся о них больше. Подумай обо мне.

София посмотрела мне прямо в глаза.

— А ты не боишься, Чарльз, жениться на мне?

— Почему бы мне бояться? В бедной Джозефине сконцентрировалось все, что было самого худшего в семье. Тебе же, София, — я совершенно уверен в этом — досталось в наследство все, что было самого отважного и положительного в семье Леонидисов. Твой дед высоко ценил тебя, а он, судя по всему, почти никогда не ошибался. Выше голову, дорогая. Будущее в наших руках.

— Я согласна, Чарльз. Я люблю тебя и выйду за тебя замуж, и позабочусь о том, чтобы ты был со мной счастлив. — Она посмотрела на записную книжку. — Бедняжка Джозефина…

— Бедняжка Джозефина, — повторил я.

— Ну и каково же наконец правдивое объяснение всей этой истории, Чарльз? — спросил меня отец.

Я никогда не лгу своему старику.

— Преступление совершила не Эдит де Хэвиленд, сэр. Его совершила Джозефина, — сказал я.

Отец едва заметно кивнул.

— Так оно и есть. Я это понял некоторое время назад. Бедное дитя.

Примечания

1

Р. М — post mortem — вскрытие трупа.

P. М. — Prime Minister — премьер-министр.

P. М. — post meridiem — время после полудня.

2

Улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

Content

Кривой домишко

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глаза VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Примечания