Горышин Глеб Александрович

«Есть по Чуйскому тракту дорога...»

Глеб Горышин

Рассказ «Есть по Чуйскому тракту дорога…» написан мною, кажется, в 1957 году. Это, собственно, мой первый рассказ (если не считать записей в тетрадях), перепечатанный на машинке, сохранившийся в архиве. Он нигде не опубликован — не потому, что «непроходимый по идейным соображениям». Просто это юношеский первый рассказ, легковесный, что ли… Я никому его и не предлагал.

Хорошо отлежавшись (более тридцати лет лежал), рассказ едва ли прибавил в весе. Но вот я его перечел и вдруг подумал, что раннее мое сочинение не лишено интереса сегодня: сохранило нечто общее, витавшее тогда в атмосфере: решимость впервые раскрепоститься.

Особенно это было заметно тогда в молодой литературе: кто как мог вылущивался из насаждаемого десятилетиями идеологического норматива; интерес перемещался в сторону отдельной человеческой души, единственного существования индивида, не совпадавшего с общей, набитой колеей. То есть в сторону самоценности человеческой личности.

Помню, меня тогда поразили первые рассказы Юрия Казакова — именно свободой самоизъявления, какой-то неуемностью личностного начала, игрою словом, никем до этого не тронутой правдой жизни… Значит, можно и так?

И еще, конечно, Хемингуэй, с его лапидарностью: «…сказал я…», «..сказал он…», «я выпил…», «он выпил…» И с впервые дозволенной долей секса… Самое это словечко «секс» тогда немногие знали, до осознания понятия «экзистенция» еще предстояло пахать и пахать…

Ну вот… Рассказ «Есть по Чуйскому тракту дорога…» произошел из мимолетного впечатления: ехал по Чуйскому тракту, заметил стоящий дом с вывеской «Ремонтер». Это и дало пищу воображению…

Остальное все выдумано. Что сохранилось в рассказе — живое, не пожелтело от вылеживания, — так это дух времени. Правда — дух не увял.

Нашлись в папках и стихотворения, всегда написанные где-нибудь в лесу, у воды, «с натуры», будто услышанные, схваченные. Иногда это ритмизованная проза, как в «Купании на озере Имандра…».

«Есть по Чуйскому тракту дорога…»

В ту зиму мы жили с Иваном в казенном придорожном доме. Их много, таких домов, поставлено вдоль Чуйского тракта. Ладные на вид строения, обшитые гладким тесом.

Наш дом год бедовал без хозяина. Всю утварь утащили проезжие домовитые люди в свое хозяйство. Чугунные конфорки с плиты прихватили, вьюшки, заслонки. Большая русская печь дымила, не грела. Мы спали на одной кровати, укрывались медвежьей шкурой, того же возраста, что и дом на тракте. По утрам ворсинки на шкуре белели от нашего дыхания. В щели задувал угрюмый ветрило, раскачивал три беличьих шкурки над печью — всю нашу добычу.

Иван занимал должность дорожного мастера, а я назывался ремонтером. Мне нравилось такое название. В нем было что-то лермонтовское, гусарское. Я писал в письмах: «Я — ремонтер». К этому ничего не хотелось добавлять… Зачем знать моей маме, моим знакомым девушкам, которые бог знает за кого повыходили замуж, зачем им это знать — что я каждый день скоблю лопатой корявый асфальт на тракте, сваливаю на стороны сыпучий снег? Можно было просто написать: «Я — ремонтер». И в этом состояла вся прелесть.

По тракту шли машины в Монголию, из Монголии. В оконце нашем, видный с тракта, по вечерам теплился огонек: горела коптилка. Иван медленно, натужно выстукивал на машинке свои рассказы. Я не подходил к машинке, был убежден, что надо писать от руки весь роман до последнего слова «конец». Как писал Лев Николаевич.

Хлебом нас оделял иногда наш сосед по тракту — лесник. Его хозяйка пекла караваи с обрывистыми, сомлевшими закраинами. Сосед приносил хлеб и рассказывал разные истории, а мы ему как-то налили, возвратившись из Кош-Агача, чистого спирта-ректификата.

Мы ели рябчиков, которые нет-нет попадали под выстрел. Беличье мясо — мы убили трех белок — мы съели. В феврале нам пришлось совсем плохо, и мы сварили бурундука.

У нас не было коровы, свиньи, овец, кур, гусей — без них не жил ни один ремонтер на тракте. Мы жили. Февраль подвалил нам работки. Ужасно не хотелось возить лопатами снег, потому что весь не вывезешь: снег лепил и лепил, как попало. Я совсем забросил свой роман. Начатый Иваном на той неделе рассказ так и лежал на четвертой странице. Страница была чуть пригублена. Всего одна фраза: «Губы у нее были красные, как малина. Спина отблескивала на солнце, как мокрое весло».

Я прочитывал это по нескольку раз на дню, потому что машинка, заправленный в нее рассказ и две деревянные ложки, и перья от съеденных рябчиков, и корки хлеба — все находилось вместе на одном столе. Раз вечером, когда мы ужинали после работы на тракте, Иван вдруг прочел свою фразу, нащупал указательным пальцем левой руки букву «X» на клавиатуре нашей общей машинки «Москва» — и забил это сравнение: «как малина». Ему оно не понравилось. Фраза стала короче: «красные губы» — и все.

…А потом вдруг стихло. Я вышел на волю и увидел, как до самой Катуни наклонилась гладкая снежная боковина, вся в блесткой чешуе. Снег ежился, шевелился, подрагивал, жмурился и сиял; в каждой чешуйке — по солнцу. Было утро, я постоял на ожившем солнечном насте, сведенный усталостью прошлого дня и холодом ночи. Несчастье вдруг растаяло во мне, я ринулся бегать, приминать валенками вкусно хрустевший снег, вбирать в себя его живую, ясную радость. Я вбежал в домик и потянул с Ивана медвежью шкуру. Морда медведя, мохнатая его челюсть, топорщилась белесыми, заиндевелыми шерстинками, будто он сам, облезлый медведь, дышал во сне.

Иван свернулся калачом и ни за что не хотел вставать. Он не отдавал мне медвежью шкуру. Но я все-таки его поднял. Я вытащил его на улицу и повалил его в снег, принялся тормошить и мять. Он щерил зубы, шевелил своими богатыми бровями и шипел:

— Уйди, падла, сучка.

Потом мы метнули жребий, кому идти на Катунь за водой, пососали кусочки сахару, пожевали хлеб, пахнущий замазкой, и отправились на охоту. Иван пошел в горы поискать рябчиков, а я сразу же за домом увидел ночной заячий следок. Заяц повел меня к реке, я запутался в густере тальниковых закостеневших зарослей, исцарапал лицо, нахватал за ворот куржаку…

Я считал себя упрямым человеком и не бросал следа. А заяц был любопытен. Он поднялся столбиком, вытянул кверху уши. Я угодил ему одной дробиной в заднюю лапу. Он пытался от меня убежать на трех лапах, но я его догнал.

Шумела река, кругом меня обступили белые горы, за горами — тайга; на солнце жмурился снег. Я стукнул добытого мной зверя, зайца, о приклад, чтобы он умер. Стиснул пальцами теплую от недавней жизни, мягонькую мою добычу и подумал о себе как о жестоком, но в то же время нежном человеке.

Иван принес рябца. Мы затопили нашу русскую печку, стали смотреть на огонь и курить. Огонь творил свою жизнь, свое искусство — пляску, то робкую, слабую, то вдруг неистовую. Мы сидели около печки в шапках и ватниках; огонь плясал по нашим лицам; мы разгорались от жары и треска пихтовых поленьев. Нам захотелось немедленно сесть и писать наши книги, доказать наши истины, приобщиться к высшему благу двадцатого века. Но писать предстояло долго, всю зиму, всю жизнь; до блага — ехать четыреста километров по тракту… Огонь красовался, боролся, плясал, побеждал, а мы сидели, замшелые чурбаки, нам было по двадцать пять лет, и целый день мы калились на мартовском солнце.

Я сказал:

— Иван, сегодня что-нибудь случится.

Мы оба посмотрели в мохнатое, заросшее морозной плесенью окошко.

— В Киеве у меня была баба… — сказал Иван. Он пошевелил бровями.

Мне очень хотелось узнать побольше про эту бабу, но я смотрел в незрячее оконце и молчал. Ивану тоже хотелось поговорить про это, но он не спешил…

— У нее было такое тело…

Я сказал:

— Оно отблескивало на солнце, как мокрое весло.

— Ну ты, гнида, — сказал Иван. — Зануда…

Мы сварили зайца, похлебали горячего бульона, а к мясу не притронулись, ни я, ни Иван. Я отнес мясо в сени на холод, Иван не спросил, кому это и зачем.

После еды и чая мы жгли сигареты еще сильнее, с чмоканьем проглатывали дым. Дым сам по себе выходил из наших открытых ртов и ноздрей. Сигареты были короткие, дым от них едкий, вонючий; приходилось щурить глаза; все колебалось, плыло…

— Давай, Ваня, выпьем, — предложил я.

— Мне это вообще-то не надо, — сказал Иван. — Но можно и выпить. Валяй, шуруй.

Ему не надо, а мне надо… Я остался сидеть как сидел. Но что-то мне не сиделось.

— Успеем мы выпить, — сказал я Ивану. — Пойдем на тракт и остановим седьмую по счету машину. Не первую, не вторую, а седьмую. Пусть это будет наша счастливая семерка. Помнишь, у Леонова, в «Скутаревском»?..

— Да. Помню.

Едва ли Иван читал Леонова. Он древних авторов любил читать. Фукидида.

Мы вышли на тракт, стали у обочины, и фары щупали нас, шарахались в сторону, за поворот.

Седьмым оказался «козел» с брезентовым верхом, на каких ездило начальство, геофизики и пограничные офицеры. Мы выскочили на середину тракта и замахали руками. Мы кричали какие-то несуразные слова.

Машина остановилась. Из нее вышел ответственный секретарь областного союза писателей Таганаев. Мы сразу узнали его, стали похлопывать по плечам и называть Кешей. Мы были давно лишены этого маленького, невинного удовольствия.

— Ну, как там мой сборник? — начал с главного Иван. Он сделал из своих бровей толстую букву «Л», как ее пишут на эмблеме сборной команды города Ленинграда.

А я повел себя политично. Моя политичность сама собой развилась за годы общения с ответственными секретарями (уже года два). Я не стал спрашивать про главы моего романа, сданные в областной альманах. Роман еще не закончен, но пора выходить к читателю. И надо жить. Мне очень хотелось выйти с главами в областном альманахе. Главы сюжетно самостоятельны, актуальны по теме. Но я сказал:

— Пойдем, Кеша, выпьем.

И мы потащили ответсекретаря к домику с желтой вывеской «Дорожный мастер». Но тут отворилась задняя дверца машины, вышла наружу женщина. Она была молодая, кажется, красивая, в долгополой алтайской шубе буньего меха — есть такие бараны в горах, буны. Шуба с чужого плеча, в дорогу дали. Мы отпустили секретаря и вцепились в женщину. Я пропел ей в правое ухо:

— Семе-е-рочка!

Иван сказал ей в левое ухо:

— Вы приехали очень кстати. Мы вас ждали.

Женщина глянула на меня, на Ивана, опять на меня. Сказала:

— Да ну? Как интересно!

Оказалось, она из центрального радио. Приехала в горную страну поделиться опытом. Или, наоборот, позаимствовать опыт. Таганаев сопровождал ее в поездке.

…Шофера мы увели ночевать к соседу — леснику.

Мы сняли с женщины шубу, под шубой еще было московское пальтецо. Мягонькое. Когда я вешал его на гвоздь, я его стиснул и поскрипел зубами, будто это подстреленный заяц. Жестокий человек. Нежный человек. Я знал, какие большие преимущества у Ивана в сравнении со мной. Он уже вытаскивал из-под кровати гитару.

Мы сняли с женщины валенки. В них были заправлены брючки. Шерстяной свитерок был тесен ровно настолько, насколько нужно.

Женщина была рыжая. Хорошо, что рыжая, с маленьким табунком бледных веснушек на переносье, с блестящими с мороза в тепле и от необыкновенности обстановки глазами. Наверное, было бы так же хорошо, если бы радиоженщина оказалась брюнеткой или шатенкой. Но рыжая — именно то, что надо: единственная, семерочка!

Ответственный секретарь притомился в дороге, он был немолод и нездоров. Он выпил, закусил зайцем, выпил еще, закусил рябчиком. Уж мы его угостили! Мы его положили под нашу медвежью шкуру.

Женщина взглядывала на нас, а мы старались. Она говорила:

— Ой, какие вы. Что же вы едите? Как здорово все!

Ее звали Екатерина Петровна. Хорошо, что мы стерпели, не выпили спирт. Он очень нам пригодился. После спирта я стал звать ночную гостью просто Катюхой. Я стал прикасаться к ней руками. Потом прижался щекой к ее горячей женской щеке, и мне захотелось заплакать над своей жизнью. Я видел, как она смотрела на Ивана. За время нашей совместной жизни с Иваном я научился замечать это первым и ни разу не ошибся.

Иван свел брови в эмблему сборной команды города Ленинграда. Природа не обидела Ивана бровями. Он поставил локти на колени и вцепился пальцами в курчавые виски, которые уже слегка поседели от напряженной внутренней жизни. Он мог сидеть так долго. Я-то знал Ивана. Екатерина Петровна трижды спросила: «Что с вашим приятелем?» Она смотрела на него особенно, не так, как на меня. Все они смотрели и все спрашивали, будто я им обязан объяснять таинственную личность Ивана.

Я начинал злиться. Я бы сдержался, но женщина посмотрела вдруг на меня так, как она смотрела на Ивана. Зачем ей было смотреть на меня? Я не мог ей поверить. Но глаза мои перестали видеть предметы, словно их застило дымом, будто я сжег в одну затяжку целую сигаретину «Бокс». Я сказал:

— Катюха. Семерочка.

Все покрутилось, подымилось в моих глазах — и приняло свои обыкновенные формы. Потрескивали повешенные близко к зеву печи беличьи шкурки. Спал ответственный секретарь областного союза писателей Таганаев, изображал из себя роденовского «Мыслителя» Иван. И тогда я не сдержался.

— Ваня, — сказал я, — не скорби так долго о людской суете. Мы же не в Древней Греции. Мне это начинает надоедать.

Иван ничего не ответил. Он взял гитару. Я знал, что сейчас будет. Он еще подержал брови вместе и вдруг распустил их, и они поползли, куда им надо, как две большие, веселые гусеницы. Иван улыбнулся просто, мило и чуть просительно. Дескать, ничего, ребята, это я так, не судите меня строго. Я-то уж знал набор Ивановых улыбок. Лицо его стало просветленным. Он потренькал на свой гитаре и запел. И не осталось места ничему в нашем доме, кроме его полного, тугого и будто ворсистого баритона. Бесполезно было противиться его пению. Оно было бесконечно выше, чем эта ночь, и наша жизнь, и я со своим незаконченным романом. Когда Иван пел, мне становилось неуютно. Так бывало всегда, но сегодня неуют донимал меня особенно сильно. Я сгорбился и взялся руками за голову и зашептал беззвучно не имеющую смысла фразу: «Как жить, как жить, как жить?» Я знал, что глупо сидеть так, как сидел недавно Иван. Я знал, что мое заурядное лицо не может всерьез выразить неутешность и сложную скорбь. Я никогда не читал произведений Фукидида. Но мне было все равно. Иван пел старую шоферскую песню:

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездит по ней шоферов.

Но средь них был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирев…

Женщина сидела, и было заметно, что она не хочет, не может противиться Иванову пению. Ее блестящие глаза стали больше, глубже, темнее.

Я сказал:

— Ну, мне пора. Надо проверить капканы. Может, соболь попался. Или росомаха.

Иван перестал петь, пошевелил бровями и сказал:

— Да. Проверь. Горностай мог тоже попасть. Или рысь.

Я ни разу не взглянул на Екатерину Петровну, пока надевал ватник и брал ружье. Я только слышал, как она сказала:

— Вы возвращайтесь поскорее. Пожалуйста.

Все они так говорят. Хватит с меня.

Я ушел и хлопнул дверью немного громче, чем надо. Это вышло нехорошо. Не надо хлопать дверью. Не надо…

Падал теплый снежок, шарахались где-то далеко пучки света фар. И тайга… Что за дело тайге до наших «семерочек». Я слышал, как тайга гудит от своей силы, от спокойствия прожитого достойно дня, от радости идущей предвесенней ночи.

Столбики белели, топорщились над обрывом редким гребнем. Я дошел до старого кедра у самого тракта… Надо было идти ночевать к соседу. И хватит. Но почему она сказала, чтобы я возвращался? Что ей от меня надо, этой рыжей Катюхе? Ей нужен Иван. Не я… У Ивана в Киеве была баба. Ее тело отблескивало, как весло…

Окошко в нашем доме все светилось. Я глядел и боялся: вот потухнет…

Я так сильно боялся за огонек в окне, что не заметил Ивана. Он стоял у меня за спиной, искрил сигаретой.

— Ну, как твои капканы, старик? — спросил он меня.

Я во все глаза смотрел на Ивана. Никогда еще я так сильно не чувствовал нашу связь с ним, наше мужское единство, но в то же время и рознь. Стоял на тракте мой друг, мой братишка Иван, я любил его, он пришел ко мне в тайгу из своего законного счастья. Но я мог и возненавидеть его.

— Мои-то ладно. А как твои?

— Иди проверь ты. Мне что-то не хочется.

Я было пошел, но сдержал себя. Мне это не нужно. Иван пусть песенки поет, а мне хорошо в тайге. Я зайца убил… Не нужно мне ничье великодушие. Им нужен Иван — и пусть. А я в тайге…

— У Петра переночую, — сказал я.

— Ладно. Давай по-быстрому. Ты рыжей больше понравился. Валяй.

Я бы мог ударить Ивана, но так велика была моя ненависть к нему, что я подумал: «Ладно». И шагнул на нашу с Иваном тропу. Мы пролопатили, пробили ее от дома до тракта.

— …Где же ваши соболи? — спросила радиоженщина, когда я вошел в домик. — Вашему приятелю вредно так много пить…

Я вошел из своей тайги в свой дом, суровый, медлительный. Я был ремонтер, работник. Зачем мне участвовать в этой игре?

— Знаешь, Катенька, — сказал я, — одной женщине в ремонтерском доме не разлучить двух бродяг. Но ты не думай, что бродяги останутся на ночь под одной крышей, когда в доме женщина.

— О! — воскликнула Екатерина Петровна, — это вы говорите цитатами из вашего романа? Роман немедленно надо печатать!.. Только я что-то плохо представляю, где под этой крышей можно переспать хотя бы одну ночь одной бедной женщине.

Она сидела верхом на колченогой нашей скамейке и смотрела на меня рыжими глазами.

«В самом деле, где?..» — подумал я.

— Сейчас шугну секретаря, — сказал я не очень уверенно.

— Ну, что вы?! Нельзя! Вас же не напечатают в альманахе!

Женщина торжествовала. Она пересела на кончик скамейки, и скамейка взбрыкнула двумя ногами разом, как шалый телок.

Я свалил все наши манатки, чехлы от ружей, рюкзаки на свободный кусок пола. Екатерина Петровна легла, в брючках и валенках. Я поместился рядом с нею, по-братски. Для тепла. Она лежала смирнехонько, без каких-либо признаков сна. Я думал, какой я простой, ненавязчивый, добрый человек. Мне было хорошо так думать. Незаметно для себя я обнял Екатерину Петровну. Она не шелохнулась в ответ. Тут как раз проснулся Таганаев. Я встал, завел огонь в печке. Пришлось еще дров нарубить, запасу мы с Иваном не держали. Я сказал Таганаеву, что сейчас хорошо развивается проза, а в поэзии ни хрена… Он отвечал, что у них, в горной стране, все развивается равномерно. «Пропорционально», — так он сказал. За этим разговором как раз подошло утро.

Я проводил Таганаева. С Екатериной Петровной замешкался в сенцах. Она подняла ко мне лицо. Я поцеловал ее в один глаз и в другой. С тем она и убежала. «Козел» укатил прочь по тракту.

На тарелке, оставшейся с вечера, лежала тоненькая розовая заячья косточка. Я вспомнил, как она посасывала эту косточку. Катя… Катенька… Не заметил, как сунул кость себе в рот. Кость была холодная и противная.

Пришел Иван. Он был мрачен. Я сказал ему:

— Знаешь, давай уйдем, а? Давай. Хватит нам ремонтерствовать. Пошли к людям. Знаешь, какая там жизнь? Ух! Знаешь ты, что такое белые женщины?

Иван соорудил из бровей букву «Л».

— Иди. Мне что-то не хочется.

— Пойдем! Пойдем! Понимаешь ты, что это такое?

— Ну, а что такое? Ничего особенного!

Он распустил брови и улыбнулся. Мой приятель. Мой братишка Иван.

— Падла, — сказал он мне. — Сучка.

Мы обнялись и пошли по тракту. И пели вдвоем:

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездит по ней шоферов.

Но средь них был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирев.

Купание в озере Имандра при температуре

двадцать градусов ниже нуля

Как-то в марте, в субботу, в морозно-румяное предвечерье меня пригласили в баню Центрального рудника объединения «Апатит» на озере Имандра, в сосняках. Я приехал на рудник как писатель, меня и пригласили.

Пар был хороший, веники не оббиты о чьи-то мослы и чресла, сохранили листья, пахли Троицей и щавельными щами. Мужики были черношеие — закоптели на мартовском солнце, белотелые, узловатые, как карельские березы.

Пару поддавали, как поддают в Заполярье, круто. Пар отскакивал от раскаленных каменьев, как отскакивает от праведника навет.

Хлобыстались, отдышивались в предбаннике, но что-то оставалось невыпаренное, невыстеганное между рудничными мужиками и мной. Парились, будто исполняли работу, а души не распахивались, речи не лились.

Надо сказать, мужики на севере вообще не тяготятся молчанием, не сотрясают воздух без нужды. Слова — не пар.

В окошко бани был виден синевато-белый овал занастевшего озера Имандра. Метрах в пятидесяти от порога приглашала в себя просторная прорубь, как бы антитеза жгучему пару. Прорубь составляла частицу целого — банного рая на озере Имандра, в марте, в румяно-морозное предвечерье, в субботу. Напарившись, надлежало нырнуть.

Вся прелесть жизни, надежда на обновленье — в схождении крайностей, из полымя в лед и обратно.

Первым встал на ледовую стезю самый из всех узловатый. Вид голого человека, идущего по снежно-ледяному целику Заполярья, наводил на мысль об Иисусе Христе.

Первый купальщик, дойдя до проруби, ухнул в нее без заминки, на минуту скрылся из виду. Выпростался наружу, не прибавляя шагу, вернулся в баню, заметно порозовевший, принялся хлобыстаться.

Купаться ходили поодиночке. Когда не осталось ни одного неискупавшегося, кроме меня, я вышел на волю, сразу остыл. Бело-розовое озеро Имандра дальним краем восстало в гряду бело-синих Хибинских гор. Над Хибинами залиловело, заиндевело, как шкура саамского оленя, небо ранней арктической весны.

Можно было вернуться в парную, залезть на полок, остаться тем, кем я был до сего времени, — неискупавшимся в озере Имандра, в мартовское предвечерье, при двадцати градусах ниже нуля. Каждому дается спасительный шанс остаться самим собою и уцелеть, но многих снедает любопытство узнать, в чем предел… и что за пределом.

Я пошел по режущему ноги льду по озеру Имандра; из меня вымораживались последки тепла. Кожа натягивалась на моем костяке, как сохнущая заячья шкурка на распялке.

В спину мне глядело отблескивающее на низком солнце, молчаливое, как темная вода, однако зрячее банное окошко. Я подошел к проруби. Следовало спуститься в нее по вертикально установленной лесенке, сойти из жгуче-колющей стужи воздушного пространства в еще большую стужу маслянистой воды, отразившей первую взошедшую на небе звезду. Я спустился по лесенке в прорубь, без мысли, без вскрика и стона, зная одно про себя: я живой. Знание было зыбко, нетвердо; среда обитания неизведана, как на Венере.

Вода приняла меня, как нелюбая жена постылого мужа. Побыв недолго в купели, напрягся, вышел обратно на лед. Показалось, что потеплело.

Не прибавляя шагу, дошел до бани. Залез на полок. Рудничные мужики наддали пару, чему-то радуясь, споро огуляли меня в два веника. В порывистый банный жар поступило ровное тепло равенства между всеми: искупались в Имандре, как заново родились, как русские люди в крещение на Руси, тысячу лет тому назад.

Общий разговор завязался, воздымался легко, как пар над каменкой. Меня поздравляли:

— Мы не думали, что ты решишься. Как ты шел… это просто умора. Мужики похохатывали, будто их щекотали.

Баня Центрального рудника объединения «Апатит» на берегу озера Имандра в сосняках словно снялась с основания, полетела, настолько стало легко.

Я спросил у рудничных мужиков:

— Что же вы, мужики, прорубь-то так далеко прорубили?

— А мелко у берега, — ответили мужики. — Нырять — так на глубоком месте.

Content

Горышин Глеб Александрович «Есть по Чуйскому тракту дорога...»

Глеб Горышин

«Есть по Чуйскому тракту дорога…»

Купание в озере Имандра при температуре двадцать градусов ниже нуля