Муса Джалиль

Стихотворения

Перевод в татарского

Муса Джалиль

Имя Мусы Джалиля, поэта-борца, облетело весь мир.

Мужественная поэзия Мусы, одухотворенная высокими человеческими идеалами, наполненная горячей любовью к людям, за короткое время нашла дорогу к сердцам миллионов. Его произведения читают на своем языке немецкий рабочий, французский крестьянин, докеры Англии, шахтеры Канады. Читают его в Китае и Индонезии, в Финляндии и Бельгии.

Недолгая, но героическая жизнь поэта, его пламенное, вдохновенное творчество являются олицетворением беспримерного мужества и беззаветного служения народу и родине.

По достоинству оценен его героический подвиг. Указом Президиума Верховного Совета СССР Мусе Джалилю за исключительную стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

За свои поэтические произведения М. Джалиль был удостоен Ленинской премии.

Кто теперь не знает о его самоотверженной подпольной борьбе в фашистском застенке, кому не известны знаменитые моабитские тетради!

Поэт Муса Джалиль принадлежал к тому счастливому поколению борцов за новую жизнь, чья юность совпала с великими революционными событиями в нашей стране.

Когда белые армии в 1919 году вторглись в Оренбург, Мусе исполнилось всего лишь 13 лет. Но он и тогда не остался безучастным созерцателем событий. Может быть, даже не сознательно, а инстинктивно почувствовав, на чьей стороне правда трудящегося человека, он уже тогда участвовал в борьбе против белых. И первые его стихотворения, которые он принес в редакцию красноармейской газеты «Кзыл Юлдуз» («Красная звезда»), дышат вдохновляющим пафосом революционных боев.

Муса Джалиль рос и мужал в среде трудящегося народа, строителя первого в мире социалистического государства. Нелегко было ему, подростку-сироте, в годы разрухи и голода по-настоящему стать на ноги. Он не имел ни образования, ни средств к жизни. Но у этого смуглого джигита из оренбургских степей было горячее сердце и упорное, страстное стремление быть в первых рядах, находиться на линии огня во всех боях, которые партия вела за новую жизнь. Он с головой окунается в общественную работу, чутко относится ко всему новому, революционному. Муса Джалиль создает у себя в деревне детскую организацию, которая по существу явилась зародышем пионерской организации края, сколачивает первую комсомольскую ячейку и становится ее секретарем. Затем работает инструктором Орского уездного комитета комсомола, выполняет ответственные поручения в Оренбурге. Он поступает учиться на казанский рабфак, пишет стихи, часто выступает в печати и вскоре выдвигается на работу в ЦК ВЛКСМ в качестве члена Татаро-башкирской секции.

Где бы ни работал Муса Джалиль, он всюду проявляет свой молодой задор, неиссякаемую энергию.

Получив высшее образование в Московском государственном университете, он смело выходит на широкую дорогу литературного творчества.

Муса Джалиль был поэтом, постоянно ищущим и требовательным. Может быть, именно потому не все у него шло гладко, не всегда ему было легко. Бывали иногда и срывы, не все произведения достигали того совершенства и поэтической зрелости, к которой стремился молодой поэт. Тогда его угнетала неудовлетворенность своим творчеством. Но он не отступал, со свойственным его натуре упорством двигался вперед. Он учился у Г. Тукая и у других выдающихся представителей татарской классической литературы, внимательно изучал поэтов древнего Востока и особенно великую русскую литературу. Живое творческое общение с русскими писателями столицы, их искренне дружеское и заботливое отношение оказали на формирование и рост поэта самое благотворное влияние. Кроме того, он постоянно обращался к поэтическому творчеству народа и чутко прислушивался к велениям своего времени, к голосу читателей.

Джалиль писал поэмы, стихи и песни. Его взволнованная лирика, отличающаяся глубиной, поэтической свежестью, воспевает радость созидания. Лучшие его произведения насыщены чувством гордости за человека-творца, строителя нового мира. Поэт с юношеским энтузиазмом создавал либретто для открывшегося Татарского государственного театра оперы и балета, помогал молодому коллективу создавать первые спектакли.

Когда началась Великая Отечественная война, Муса Джалиль ушел на фронт. Его стихи, сложенные в перерывах между боями, проникнуты горячей любовью к родине и борющемуся народу, яростным гневом и жгучей ненавистью к фашистским захватчикам.

Война не пощадила поэта. В 1942 году на Волховском фронте, тяжело раненный, не способный к сопротивлению, старший политрук Муса Джалиль, очутился в лапах гитлеровцев.

Тяжелый кошмар фашистского концлагеря не сломил поэта. Он создает подпольную антифашистскую организацию. В строго законспирированную руководящую группу он вовлек только самых надежных своих товарищей, на выдержку и стойкость которых мог положиться без колебания. В этой подпольной борьбе одним из самых близких и верных помощников М. Джалиля был горячий патриот своей родины детский писатель Абдулла Алиш.

Под руководством М. Джалиля устраивались побеги пленных из концлагеря, распространялись среди заключенных листовки и патриотические стихи, сочиненные М. Джалилем, велась антифашистская пропаганда. Поэт знал, что подпольная работа в таких невероятно трудных условиях потребует огромных усилий и, возможно, больших жертв. Но когда рядом с ним сотнями погибали советские люди, когда над узниками безнаказанно глумились гестаповцы, молчать и бездействовать было невозможно. Джалиль горел желанием борьбы и свободы.

На созданную им организацию Муса Джалиль возлагал большие надежды, при помощи верных людей стремился связаться с партизанами, с антифашистами среди самих немцев.

В начале 1943 года фашистское командование из пленных бойцов нерусских национальностей пыталось сформировать так называемые легионы, чтобы отправить их на фронт против советских войск. И в концлагере, где томился М. Джалиль, немцы сколотили подобие такого отряда. В отряд проникли подпольщики и, ведя среди завербованных пленных большую разъяснительную работу, подготовили их к восстанию. Около Гомеля, когда до линии фронта оставалось не очень далеко, пленные перебили охрану и фашистских офицеров и присоединились к партизанам.

Побеги из лагеря повторялись все чаще, подпольщики действовали все смелее и смелее. М. Джалиль готовил крупный побег, когда вместе с товарищами был выдан предателем и схвачен. Советский поэт оказался настолько опасным для гитлеровцев, что они поторопились упрятать его в берлинскую тюрьму Моабит, где содержали опасных для фашизма политических деятелей. Начались пытки, бесконечные допросы, издевательства. Через некоторое время Мусе Джалилю, А. Алишу и другим организаторам подполья был вынесен смертный приговор.

Казалось, наступил конец. Над головой поэта повис топор палача. На что еще мог надеяться, чем мог жить одинокий узник на чужбине, вдали от народа и друзей, закованный в кандалы?

В страшной тюремной яме, которую в одном из своих стихотворений поэт называет «каменным мешком», под изощренными пытками эсэсовцев Джалиль поседел, пережил «сорок смертей». Но поэт не дрогнул, остался стойким и верным солдатом советской родины. Жестокость эсэсовцев, кошмар тюремной жизни, даже приговор о смертной казни не были в силах сломить волю Джалиля к сопротивлению. Он не считал себя несчастным или побежденным и в самых трудных условиях вел себя достойно, как гражданин великой страны социализма. Поэт-герой презирал врагов.

Не преклоню колен, палач, перед тобою,

Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей,

Придет мой час — умру. Но знай: умру я стоя,

Хотя ты голову отрубишь мне, злодей.

Стихи Мусы Джалиля, написанные в Моабитской тюрьме, — как он сам выразился, «на плахе под топором палача», — наполнены жаждой свободы и страстным призывом к борьбе, к разоблачению варварства и звериной сущности фашизма.

Самоотверженный поединок М. Джалиля с врагами напоминает подвиг национального героя Чехословакии Юлиуса Фучика. Советский поэт Муса Джалиль так же, как и Фучик, в тяжелых условиях провокации и пыток, перед лицом неминуемой казни, мужественно боролся за коммунистическую идею, за честь родины и свободу, с достоинством выдержал все лишения и вышел победителем. Разоблачая зверский облик фашизма, его дикие, расистские порядки, Джалиль, подобно Фучику, как бы предупреждает свободолюбивые народы: фашизм — это самый опасный, самый коварный враг человечества. Избавьте человека от этой смертельной опасности!

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…

Горячий зов поэта не утратил свою силу и в наши дни. Он звучит страстным призывом к бдительности, к неустанной борьбе против поджигателей новой войны, за укрепление мира и дружбы между народами.

Предвидя приближение трагического конца, Муса стремился успеть сказать как можно больше и сказать полнозвучным поэтическим голосом. Необыкновенной душевной теплотой согреты стихи, воспевающие родину и народ. Чувствуется, что поэт писал их с особенным горением. В эти торопливо набросанные, едва различимые сейчас, тесные строчки самодельных тетрадей он стремился вложить всю свою горячую сыновнюю любовь к родине и неизбывную тоску по ней. Какие возвышенные чувства, какая глубокая и сильная любовь должны были окрылять поэта, чтобы в темной камере смертника, в этой мрачной дыре, где «каждый звук шага часового, как гвоздь, вбивался в больную голову», — творить стихи, волнующие своей жизненной силой и мужеством! Лучи солнца, мелькавшие порой где-то на воле, он принимал как привет родины. Кусочек неба в предрассветном сиянии на востоке казался ему алым знаменем в руках друзей-бойцов, идущих освобождать порабощенные фашизмом народы.

Оценивая пережитое в неравной и тяжелой схватке, Джалиль с гордостью пишет о том, как в жестокой, беспощадной борьбе с врагами закаляются и возвышаются духовно люди страны социализма. Ни на минуту не сомневаясь в победе Советской Армии, он с волнением писал о тех радостных днях, когда «придет Москва».

Говоря об «освобождении из темной ямы хищника», поэт имел в виду не только и не столько себя, сколько освобождение народов, миллионов людей из-под ига фашизма.

Джалиля могли казнить в любое время, и его очень беспокоила судьба стихотворений, написанных в заточении. Их было больше ста. Друзья и товарищи по борьбе, тоже схваченные фашистами, ждали казни. Муса Джалиль не мог быть вполне уверен, что об их героической борьбе против гитлеровцев узнает родина. Правду о подпольщиках могли рассказать только его песни, друзья-стихи. Поэт верил, что его стихотворения, в которые он вложил всю силу своего таланта, кипение сердца и самое заветное в жизни, не должны погибнуть! Они должны жить, дойти до родины, как сыновнее завещание.

Как увядший цветок, в забытьи,

Я под снежной засну пеленою,

Но последние песни мои

Расцветут в вашем сердце весною.

Джалиля не покидала бодрость духа. Наоборот, с приближением трагического конца талант поэта, его настоящее человеческое «я» как бы раскрываются все глубже и шире. В последние дни жизни Муса пишет самые глубокие по мысли и изумительные по изяществу произведения. Удивительно, достойно пристального изучения и размышления то, что перед казнью, в камере смертника, поэт начинает шутить и острить даже больше, чем в прежние времена. Какой силой воли, каким мужеством и непоколебимой верой в свою правоту надо было обладать, чтобы мрачные камеры каземата осветить жизнерадостной, человеколюбивой улыбкой! Такую силу духа ему дала любовь к родине. Он жил великой гордостью за свою верность народу и партии. До самого последнего часа жизни, до последних строк своих стихов поэт жил светлой думой о родине, о ее людях.

Уже на пороге казни, как бы и сам переживая долгожданную победу и освещая этим волнующим видением свою темницу, поэт писал о том, как советский народ, народ-победитель, вернется к радостному мирному труду и залечит все раны войны.

Верный сын советского народа, поэт-коммунист Муса Джалиль «умер, побеждая», отдал свою честную, светлую жизнь борьбе за отчизну, за счастье народа. Его богатое поэтическое наследие вошло в золотой фонд многонациональной советской литературы. Оно не тускнеет с годами, сила поэзии М. Джалиля возрастает с каждым годом, вдохновляя и зовя народы к борьбе, к светлому будущему.

Гумер Баширов

Стихотворения

Мои песни

Песни, в душе я взрастил ваши всходы,

Ныне в отчизне цветите в тепле.

Сколько дано вам огня и свободы,

Столько дано вам прожить на земле!

Вам я поверил свое вдохновенье,

Жаркие чувства и слез чистоту.

Если умрете — умру я в забвенье,

Будете жить — с вами жизнь обрету.

В песне зажег я огонь, исполняя

Сердца приказ и народа приказ.

Друга лелеяла песня простая.

Песня врага побеждала не раз.

Низкие радости, мелкое счастье

Я отвергаю, над ними смеюсь.

Песня исполнена правды и страсти —

Тем, для чего я живу и борюсь.

Сердце с последним дыханием жизни

Выполнит твердую клятву свою:

Песни всегда посвящал я отчизне,

Ныне отчизне я жизнь отдаю.

Пел я, весеннюю свежесть почуя,

Пел я, вступая за родину в бой.

Вот и последнюю песню пишу я,

Видя топор палача над собой.

Песня меня научила свободе,

Песня борцом умереть мне велит.

Жизнь моя песней звенела в народе,

Смерть моя песней борьбы прозвучит.

26 ноября 1943

Молодость

Счастье

Если б саблю я взял, если б ринулся

с ней,

Красный фронт защищая, сметать

богачей,

Если б место нашлось мне в шеренге

друзей,

Если б саблей лихой я рубил палачей,

Если б враг отступил перед силой моей,

Если б шел я вперед все смелей и смелей,

Если б грудь обожгло мне горячим

свинцом,

Если пуля засела бы в сердце моем,

Если б смерть, не давая подняться

с земли,

Придавила меня кулаком, —

Я бы счастьем считал эту гибель в бою.

Славу смерти геройской я в песне пою.

Друг-рабочий, винтовку возьми — и в

поход!

Жизнь отдай, если надо, за волю свою.

Октябрь 1919

Слово поэта свободы

Я восстал и вперед стал прокладывать

путь,

Верю в силу свою, дышит радостью

грудь.

Пусть немало преград на пути у меня,

Нет, не жалуюсь я, не хочу отдохнуть.

Лишь свобода и правда — мой главный

оплот.

Разве можно теперь не стремиться вперед?

Разве можно народ не вести за собой,

Если виден вдали мне надежды восход?

Всех рабочих людей я считаю родней,

Лишь с сынами народа един я душой.

Это мой идеал, это высшая цель —

Быть с народом, вести его светлой тропой.

Жизнь моя для народа, все силы ему.

Я хочу, чтоб и песня служила ему.

За народ свой я голову, может, сложу —

Собираюсь служить до могилы ему.

Славлю дело народное песней своей,

Не пою небеса, жизнь земли мне милей.

Если темная ночь накрывает меня,

Не горюю: дождемся мы светлых лучей!

Может быть, я нескладно пою? Ну, и

пусть!

Потому и пою, что врагов не боюсь…

Я в свободном краю, я с народом всегда.

Все вперед и вперед неуклонно

стремлюсь.

Январь 1920

«Нет, сильны мы — мы найдем дорогу…»

Умрем, не будем рабами!

К. Маркс

Нет, сильны мы — мы найдем дорогу,

Нам ничто не преградит пути.

Нас, идущих к светлой цели, много,

Мы туда не можем не дойти!

Не страшась кровопролитной битвы,

Мы пойдем, как буря, напролом.

Пусть кому-то быть из нас убитым, —

Никому из нас не быть рабом!

1921

Вместо совета новобрачным

Если вместе идти поклялись вы,

Не бросайте вы слов своих в грязь!..

Если в завтра направили мысли,

Смело, твердо шагайте, борясь!

Если взяли рабочее знамя,

Пусть вам радостен будет поход!

Если светит отчизна над вами, —

Неустанно шагайте вперед!

1922

От сердца

Лечу я в небо, полон думы страстной,

Сияньем солнца я хочу сиять.

Лучи у солнца отниму я властно,

На землю нашу возвращусь опять.

В пыль превращу я твердый камень

горный,

Пыль — в цветники, где так сладка

цветень.

Я разбиваю темень ночи черной,

Творю ничем не омраченный день.

Я солнцу новый путь открыл за мглою,

Я побывал в гостях у синих звезд,

Я небо сблизил и сдружил с землею,

Я со вселенной поднимаюсь в рост.

Я для друзей прилежными руками

Взрастил жасмин. Огонь принес врагу.

В союзе я со всеми бедняками,

И наш союз я свято берегу.

Сдвигаю горы с мыслью о народе,

И бурей чувств душа обновлена.

И песнею о сладостной свободе

Трепещет мной задетая струна.

Свободной песни, вдохновенной речи

Я зерна рассыпаю, как посев.

Я смел, иду вперед, расправив плечи,

Препятствия в пути преодолев.

Товарищи мои, нам страх неведом!

Одним порывом объединены,

Мы радуемся счастью и победам,

Нас тысячи, мы молодость страны.

1923

Со съезда

Ростепель.

Телеге нет проезда…

Но, меся лаптями снег и грязь,

В кожухе, под вешним солнцем теплым

Он идет, в деревню торопясь.

Он идет из города,

Со съезда —

Сельским миром выбранный ходок.

Много дельного он там услышал

И теперь спешит вернуться в срок.

Убеждали:

— Через дней десяток,

Грязь подсохнет —

Соберешься в путь.

Лошадьми тебя домой доставим.

Ты еще с недельку здесь побудь!

Но ходок не хочет ждать нисколько.

Много дельного узнал он тут,

Должен он с друзьями поделиться.

Невтерпеж!

Односельчане ждут.

Словно лишь вчера ему Калинин

Говорил:

— Есть тракторы для вас.

Время перейти на многополье,

Время взяться всем за труд сейчас!

И ходок спешит по бездорожью.

Он вспотел.

Взбираться тяжело.

Близок вечер.

Вот и холм знакомый.

Скоро он придет в свое село.

1925

Утро

Мимо окон моих,

едва светает,

Льется шумный поток

Работниц-девчат.

Веселые песни

они распевают,

Будят меня,

в окошко стучат.

И уже далеко

Их смех шаловливый.

Им пора на работу, в цеха.

И вот

Посылает утру

гудок горделивый

Мой могучий сосед,

чугунный завод.

Я с постели встаю.

Заря на востоке

Разлилась

широкой багряной струей.

Утром свежим румянцем

пылают щеки,

Утром радостно бьется

сердце мое.

Далеко еще лето.

С большим опозданьем

Солнце встает

и берется за труд.

Но улыбка подруги

в грохочущем зданье,

Словно солнечный зайчик,

светла поутру.

Наша улица

кажется мне пригожей.

Не потому ль,

что завод твой на ней?

Ты, подруга моя,

ты, что всех мне дороже,

Там стоишь у станка

за работой своей.

Ты в работе быстра,

и недаром горжусь я,

И недаром я счастлив

подругой такой, —

Засучив рукава,

железные брусья

Ты сгибаешь

девичьей, но сильной рукой.

Ты сама,

вероятно, не замечаешь,

Что, с тобою дружа,

вперед я иду.

Что во мне, как чугун из руды, —

из мечтаний

Выплавляешь ты

волю к борьбе и к труду.

Снова утро над городом.

Не иссякая,

Неустанно шумит

трудовая волна.

Как полна и как радостна жизнь!

Дорогая,

И тебе ведь

не кажется грустной она?

1927

На Кавказе

По Воробьевым горам я ходил

И думал: «Нет краше громад!..»

Здесь горы закутались в облака,

В море зашли и стоят.

Когда же, с пылью и сажей в ноздрях,

Сомлев от жары городской,

Я грудью вдохнул кипарисовый дух, —

Что стало с моей душой!

Я часто в Цека комсомола твердил:

— Ударники… Культпоход…

А тут соревнуюсь с прибоем, ползу

По гребням горных высот.

На этом Кавказе и воздух с водой

И солнце — не то, что у нас:

Лежишь, загораешь — ведь наше оно! —

Хвалишь его и Кавказ.

Абхазец курчав и черноволос,

Остер подбородок, как сабля — нос…

И тут есть, конечно, рабочий класс.

И есть кулаки, как в деревне у нас.

Есть и совхоз и сельсовет, —

Не скажешь, что бюрократизма нет…

Весь как новенький, бронзовый весь,

Прокаленный жарким лучом,

В Москву я вернусь, бурей ворвусь —

Новое дело сдвину плечом.

Спасибо Союзу за этот Кавказ,

За этот Дом отдыха, нужный для нас.

Сберкассу я тоже добром помяну:

Кто деньги мне приберег на весну?

Зачем же в походах брюзжать и стонать?

Зачем же усталость, друзья, проклинать?

Для отдыха место найдется у нас:

Хочешь — Крым, хочешь — Кавказ!

17 июля 1929. Новый Афон

Наша любовь

Помнится, была весьма забавной

Наша комсомольская любовь.

Члены волостного комитета,

Ехали на съезд мы.

Вижу вновь

Красный тот вагон и пар морозный…

Мы укрылись шубою одной.

Черт возьми, тогда-то показалась

Ты, ей-богу, близкой мне, родной.

Было то в крутом году — в двадцатом.

Кто из нас не помнит той зимы?..

Тут же ты картошки наварила,

Из одной тарелки ели мы.

Помню, как мы весело смеялись,

Словно закадычные друзья.

Целовались иль не целовались —

Этого никак не вспомню я.

Резкий ветер дул из каждой щели,

Забирался и за воротник.

Ты о коммунизме говорила,

Чтó из головы, а чтó из книг…

— Тяжело еще пока живется,

Трудною дорогою идем.

Но победы все-таки добьемся,

Вот увидишь — заживем потом!

Коммунизм — великая эпоха,

Счастье человечества всего.

Мы с тобой увидим непременно

Ленинской идеи торжество.

Пусть нам нелегко, — ты говорила, —

Одолеет все рабочий класс.

Этому учил и Маркс когда-то,

Этому и Ленин учит нас. —

И стучавший в дверь вагона ветер

И метель за ледяным окном

Звали нас к борьбе неутомимой.

Как и ты, твердили об одном.

В это время нашим фронтом были

Битвы против бунтов кулака,

Были штабом той борьбы великой

И райком и грозное Чека.

Помню, ты на съезде выступала

С гневной речью против кулаков,

Защищала яростно комбеды, —

Ты была душою бедняков.

А когда домой мы возвращались,

Ты, устав, ко мне прижалась вновь.

До чего ж тогда была смешною

Наша комсомольская любовь!

Волосы моей щеки касались…

Все точь-в-точь, как было в первый

раз.

Целовались иль не целовались —

Точно уж не помню я сейчас…

Времени прошло с тех пор немало.

Светлые сбываются мечты:

Строим мы ту жизнь для человека,

О которой говорила ты.

К ней, моя хорошая, идем мы,

Трудной закаленные борьбой.

В той борьбе очистили сердца мы,

В ней и ум оттачиваем свой.

Поровну тепло и хлеб делили

Мы с тобою в пору той зимы.

И друг друга и сыграну любили

Настоящею любовью мы.

1932

Весна

Я открываю солнцу грудь.

«Чахотка», — доктор говорит…

Пусть лижет солнце эту грудь,

Она от прежних ран болит.

Ну что ж, ей надо отдохнуть.

И солнцем вновь она блеснет…

На белом камне я сижу,

Мне слышится весны поход —

Идут деревья, ветры ржут…

Преступен разве отдых мой?

Дышу я теплотой ночей,

Готовящих работу дней…

Я взял свое от войн и гроз.

Зачем же не смеяться мне,

Прошедшему сквозь грохот гроз,

Когда весна, сломав мороз,

Скачет, как бешеный снеговой поток?

Скачет, как бешеный снеговой поток,

Кружится безумный водоворот.

Тонкий, как кружево, как пушок,

Челтыр-челтыр[1] — ломается лед

От жара-богатыря — весны…

В небе лазурном, как взор Сарвар,

Тихая тень облаков-ресниц

Расходится, задрожав сперва,

Лаская уколами небосклон…

Ну как мне не радоваться и не петь,

Как можно грустить, когда день — как

звон,

Как песня, как музыка и как мед!

За то, чтобы крикнуть идущим дням:

«Эти вёсны нам принадлежат!», —

Я легкое отдал, я жизнь отдам,

Не оборачиваясь назад…

Я радуюсь дрожанью вен, —

Весна по руслам их течет.

И я кричу: «Ломая плен,

Не кровь ли двинулась вперед,

В днепровский яростный поход,

Трудом вскипает и поет?!.»

«Чахотка», — доктор говорит…

Неправ он: это гул годин,

Которые, теснясь в груди,

Хранят походов грозный ритм

И пламя флагов впереди.

1933

Молодость

Молодость со мной и не простилась,

Даже и руки не подала.

До чего горда, скажи на милость, —

Просто повернулась и ушла.

Только я, чудак, дивясь чему-то,

Помахал рукою ей вослед, —

То ль просил вернуться на минуту,

То ль послал признательный привет.

Бросила меня в пути, не глядя,

Упорхнула легким ветерком,

Проведя, как на озерной глади,

Борозды морщин на лбу моем.

И стоял я долго на поляне,

Чувствуя стеснение в груди:

Молодость, как этот лес в тумане,

Далеко осталась позади.

Молодость, резвунья, чаровница,

Чем же ты была мне так близка?

Отчего же в сердце длится, длится

Эта беспокойная тоска?

Может быть, в тебе мне были любы

Дни, когда я страстью был томим?

Раузы рябиновые губы,

Горячо прильнувшие к моим?

Или дорогá мне до сих пор ты

Стадионом, где шумел, футбол?

Был я одержим азартом спорта,

Много дней в чаду его провел.

Или вот…

Стою перед мишенью,

Нажимаю, щуря глаз, курок.

Помню каждое свое движенье,

Хоть тому уже немалый срок.

Может быть, бывает так со всеми,

Злая память жалит, как пчела?

Или просто наступило время

Погрустить, что молодость прошла.

Ничего! Я унывать не стану,

Много в жизни и разлук и встреч.

Я и в старости не перестану

Слушать звонкой молодости речь.

Родина нас вместе с молодыми

Призовет на бой с любой бедой, —

Встанем все тогда в одни ряды мы

И тряхнем седою бородой.

Молодость, не чванься, дорогая,

Жар в душе не только у тебя, —

Это жизнь у нас теперь такая:

Нам и жить и умирать, любя.

Не одна ты радость и утеха.

Разве счастье лишь в тебе одной?

Силе чувства возраст не помеха,

Солнце не кончается с весной.

Если снова Раузá родится —

Вновь придет к заветному ручью,

Моему «джигитству» подивится

И погладит бороду мою.

Молодости нету и в помине,

Сколько ни гляжу я ей вослед,

Лишь на горизонте вижу синий,

Как морские волны, синий цвет…

Дай-ка я сегодня на прощанье

Обернусь, махну тебе рукой.

Это уж и вправду расставанье,

Молодость, товарищ дорогой!

За огонь затепленный — спасибо!

А грустить?.. Не та теперь пора.

Если бы ты возвратилась, ты бы

Удивилась яркости костра.

Не погаснет этот жар сердечный.

Жить, гореть, бороться буду я.

Вот что означает помнить вечно

О тебе, далекая моя.

1933

«Года, года…»

Года, года…

Придя ко мне, всегда

Меня руками гладили своими.

Вы с мягким снегом шли ко мне, года,

Чтоб стали волосы мои седыми.

Чертили вы морщинами свой след.

Их сеть мой лоб избороздила вскоре,

Чтоб я числом тех знаков и примет

Считал минувшей молодости зори.

Я не в обиде.

Молодости пыл

Я отдал дням, что в битвах закалялись.

Я созидал, и труд мне сладок был,

И замыслы мои осуществлялись.

Как вдохновенно трудится народ,

Социализма воздвигая зданье!

Я знаю: камнем жизнь моя войдет

И прочно ляжет в основанье.

1934

Зимние стихи

Снег похож на белую бумагу.

Песню или стих писать начнем?

Солнце, наш поэт, познав отвагу,

Чертит по снегу пером-лучом.

Вот и зимний ветерок несется.

Вьется снег…

Теки, строфа, теки!

Я смотрю на снег в сиянье солнца:

Это настоящие стихи!

Их читает лес, не уставая,

И кудрявые снега полей.

Ель поет их — девушка лесная:

Видно, строчки полюбились ей.

Бархатное платье зеленеет,

И земли касается подол.

Солнце к ней любовью пламенеет:

Это я в его стихах прочел.

Вот на лыжах, в свитере зеленом,

Ели молодой под стать вполне,

Наполняя лес веселым звоном,

Девушка моя спешит ко мне.

Вот мелькнула, поднимаясь в гору,

Вот остановилась у ольхи,

Я смотрю на снег, дивлюсь узору…

Это настоящие стихи!

Солнце!

Мы горим одною страстью,

Мы с тобою счастливы сейчас.

Песня юной жизни, песня счастья

В сердце зарождается у нас.

Февраль 1935. Голицино

Во время катанья на лыжах

Мальчуган катается на лыжах,

Мальчуган одиннадцати лет.

Ловко прыгнул он с откоса. Вижу:

Понимает парень, в чем секрет.

Ровные прочерчены бороздки

На блестящем сахарном снегу.

На щеках у мальчика полоски —

Здорово вспотел он на бегу.

Я — за ним. Хотел без промедленья

Пересечь овраг во весь карьер.

Бац! — и я сижу в недоуменье,

Весь в снегу. Смеется пионер.

Ну, и я смеюсь. Чем тут поможешь?

Взрослый, а срамится пред детьми!

Если уж не можешь — так не можешь.

Экая досада, черт возьми!

И пришлось мне робко обратиться

К мальчику одиннадцати лет:

— Как с горы, не падая, скатиться?

Научи, скажи, в чем тут секрет.

И, в глаза мои спокойно глядя,

Отвечал сочувственно мне он:

— Запишитесь в пионеры, дядя,

Сам всему я там был обучен.

1935

Одинокий костер

Ночной простор.

Я жгу костер.

Вокруг туман, как море…

Я одинок —

простой челнок,

Затерянный в просторе.

Горит бурьян.

В густой туман

Он мечет сноп огнистый,

И смутный свет,

минутный след,

Дрожит в пустыне мглистой…

То красный блеск,

то яркий всплеск

Прорежет вдруг потемки.

То погрущу,

то посвищу,

То запою негромко…

Огонь, светящийся во мгле,

Заметят ли, найдут ли?

На звук, летящий по земле,

Ответят ли, придут ли?

1936

Май

Ночь нас подарила первым теплым

ливнем,

Он унес последний холод с мраком

зимним,

Вся земля покрылась пестрыми коврами,

Бархатной травою, яркими цветами.

Белая береза распахнула почки:

Не стоять же голой в майские денечки!

Босиком помчались мы под ветром мая.

Растянись на солнце, грейся, загорая!

1936

В минуту обиды

Амине

Не потому ли, что без принужденья

Одну тебя я горячо любил,

Тебе я отдал сердце во владенье,

В обмен на твой чистосердечный пыл.

Что от тебя я скрыл? Какую тайну?

Быть может, что-то отнял у тебя?

Иль, может, что-то утаил случайно?

Нет, без остатка отдал все любя.

Любовь и дружба глубоки, как море,

Нам в жизни хватит счастья на двоих.

Они прогонят все сомненья вскоре,

Осушат слезы на глазах твоих.

1937

Родник

Как по долине льющийся родник,

В дороге пел я песни то и дело.

И все казалось сердцу, что от них

Земля вокруг цвела и молодела.

Не иссушила в зной меня жара,

Не застудили вьюжные погоды,

И в песнях чистый голос серебра

Летел к друзьям, осиливая годы.

Как путник ловит влажную струю

Губами, пересохшими от жажды,

Так песню задушевную мою

Друзья ловили сердцем не

однажды.

Родник и ночью отражает свет, —

Так я светил вам, жил я с вами

рядом

И пел друзьям о радости побед,

Пел о любви, что обжигает

взглядом.

Как соловей на берег родника

Приходит, чтоб испить воды

приветной,

Так ты ко мне, красива и легка,

Мой соловей, приходишь в час

рассветный.

Не скрою я, что ты в моей судьбе

Всегда большое место занимала.

И самые нежнейшие тебе

Дарил я песни — и дарил немало.

Когда пройдет, как песня, жизнь

моя,

Когда замолкну, близких покидая,

Не думайте, что умер я, друзья, —

В сердцах мильонов буду жить

всегда я.

Родник в земле похоронить нельзя,

Частицей станет он морской стихии.

Я буду улыбаться вам, друзья,

И петь вам буду, люди дорогие!

1937

Дождь

Темнеют облаков седины.

День меркнет и не без причины:

Дождь близок. Синевой тумана

Оделись дальние вершины.

Повеял ветер. Травы луга

Склонились, будто от испуга.

И озеро покрылось рябью,

Целуют камыши друг друга.

Вдруг гром раздался. И вначале

Две капли на лицо упали,

Затем дождь хлынул как из ведер,

Затушевав собою дали.

Зеленый дол вздохнул глубоко.

Возник на склоне шум потока.

И пьет дождинки лен счастливый,

Поднявший голову высоко.

Но вот промчался дождь крылатый,

Влача туман голубоватый.

Торопится к полям соседним —

Пусть будет урожай богатый.

И солнце вспыхнуло, ликуя,

Лучами землю атакуя.

Смотрю вокруг с открытым сердцем

И наглядеться не могу я.

Жизнь как природа:

в ней тревога

Нас омрачит порой немного.

Пройдет гроза — и вновь надежду

Дарит нам светлая дорога.

1937

Хадие

Как-то странно жизнь моя сложилась!

Огонечек тлел едва-едва.

Пылко полюбил я, всей душою,

А при встрече позабыл слова.

Как-то странно дружба завязалась!

Все в ней было: искренность и страсть.

Но два сильных, стойких человека,

Мы друг друга истерзали всласть.

И на всем запрет, везде опаска.

Молодое чувство не росло.

Да и юность пылкую с годами

Ветром мимолетным пронесло.

И стоишь, оглядываясь горько

На отрезок прошлого пути.

Кто же виноват, какая сила

Две души держала взаперти?

1939 (?)

«Мы сквозь ресницы все еще смеемся…»

Мы сквозь ресницы все еще смеемся,

Друг другу глядя в жаркие зрачки,

Друг друга любим, но не признаемся

В любви своей. Какие чудаки!

Я все еще влюбленными глазами

Твой взгляд ловлю, слежу твои мечты.

Меня испепеляет это пламя.

Скажи по совести: как терпишь ты?

Лишь гляну я, и, верно, из кокетства

Ты неприметно мне грозишь в ответ.

Ну и шалунья, ну и молодец ты!

Будь счастлива, живи сто тысяч лет!

— Ну как дела твои, Муса?

— Чудесно! —

Отвечу я, и кончен разговор.

Лишь говорят глаза, что сердцу тесно,

Что мы лишились речи с неких пор.

Твой взгляд, как дождь в засушливое

лето.

Твой взгляд, как солнце в пасмурный

денек.

Твой взгляд — веселый вешний праздник

света.

Лишь глянешь ты, и я не одинок.

Твои ресницы… Ох, твои ресницы! —

Густая туча раскаленных стрел!

Твои зрачки мерцают, как зарницы…

Я, попросту сказать, пропал, сгорел.

Как я тоскую по тебе! Как часто,

Сказав, что не приду, я приходил!

А вздумаю уйти и — шутишь! Баста! —

С тобой расстаться не хватает сил.

Как сладостно и с каждой встречей

ново

Тайком любить, любимым быть тайком!

Но бушеванье сердца молодого

Надолго ли?.. Что знаешь ты о нем!

1939 (?)

Лес

Путь идет через лес… Этой тропкой

В детстве бегал по ягоды я.

Мы уходим… Так будьте ж здоровы…

До свиданья, березки-друзья!

Сожалеть уже поздно, пожалуй,

Мы отлично дружили с тобой,

Старый лес! Мы влезали на сосны,

Отдыхали под елью любой.

Друг за дружкой со смехом гонялись,

Песни пели, уставши играть,

На серебряных ивах качались…

Как про это про все рассказать!

Старый лес! Ты от летнего зноя

Охранял нас, как добрая мать,

Защищал нас ветвями от ветра

И от ливней умел укрывать.

Пел ты песни с мальчишками вместе

На зеленом своем языке…

Сбережем эти бодрые песни,

Чтобы не было места тоске.

Оперились птенцы молодые,

Собираются в дальний полет.

Ведь нельзя же в родительских гнездах

Оставаться им из года в год.

Сколько надо наук одолеть нам!

Сколько ждет нас несделанных дел!

Для того ведь и созданы крылья,

Чтобы каждый из нас полетел.

* * *

Путь лежит через лес… Этой стежкой

Часто бегал по ягоды я.

Мы уходим. Так будьте ж здоровы,

До свиданья, березки-друзья!

Нашу стаю отправив в дорогу,

Ты останешься с грустью своей,

Неужели всегда расставанье

Так глубоко печалит людей?

Старый лес, не тревожься, не надо,

Все в порядке вещей… Ведь не раз

Повзрослевших окрепших питомцев

Провожал ты вот так же, как нас.

Не грусти! Твоя гордая слава,

Твой немолчный зеленый прибой

Разнесутся далеко-далеко,

В песнях птиц, окрыленных тобой.

1939

Письмо из окопа

Прощай, моя умница

Амине

Прощай, моя умница. Этот привет

Я с ветром тебе посылаю.

Я сердце тебе посылаю свое,

Где пламя не меркнет, пылая.

Я видел тебя, покидая Казань.

Кремлевские белые стены,

Казалось — с балкона ты машешь

платком,

И облик твой гас постепенно.

Казалось, ты долго мне смотришь в

лицо

Блестящим взволнованным взглядом,

И я, утешая тебя, целовал,

Как будто со мною ты рядом.

Родной мой дружок, я покинул тебя

С надеждой горячей и страстной.

Так буду сражаться, чтоб смело в

глаза

Смотреть нашей родине ясной.

Как радостно будет, с победой придя,

До боли обняться с тобою!

Что может быть лучше? Но я на

войне,

Где может случиться любое.

Прощай, моя умница! Если судьба

Пошлет мне смертельную рану,

До самой последней минуты своей

Глядеть на лицо твое стану.

Прощай, моя умница! В смертный

мой час,

Когда расставаться придется,

Душа, перед тем как угаснуть навек,

Сияньем былого зажжется.

В горячих объятьях утихнет озноб,

И я, словно воду живую,

Почувствую на помертвелых губах

Тепло твоего поцелуя.

И глядя на звезды, по милым глазам

Смертельно томиться я стану,

И ветра ладони, как руки твои,

Прохладою лягут на рану.

И в сердце останется только любовь

К тебе и родимому краю,

И строки последние кровью своей

О ней напишу, умирая.

Чтоб нашего счастья врагам не отдать,

Тебя я покинул, родная…

Я — раненый — грудью вперед упаду,

Дорогу врагу преграждая.

Спокоен и радостен будет мой сон,

Коль жизнь подарю я отчизне,

А сердце бессмертное в сердце твоем

Забьется, как билось при жизни.

Прощай, моя умница. Этот привет

Я с ветром тебе посылаю,

Я сердце тебе посылаю свое,

Где пламя не меркнет, пылая.

1941

Моей дочери Чулпан

Я стоял на посту, а в рассветной мгле

Восходила Чулпан-звезда[2].

Словно дочка моя Чулпан на земле

Мне тянула руки тогда.

Когда я уходил, почему ты с тоской

Поглядела в глаза отца?

Разве ты не знала, что рядом с тобой

Бьется сердце мое до конца?

Или думала ты, что разлука горька,

Что, как смерть, разлука страшна?

Ведь любовью к тебе навсегда,

на века

Вся душа у меня полна.

Я уехал и видел в вагонном окне

Моей милой дочки черты.

Для меня ты звездой зажглась в

вышине,

Утром жизни была мне ты.

Ты и мама твоя, вы вдвоем зажглись,

Чтобы жизнь не была темна.

Вот какую светлую, славную жизнь

Подарила нам наша страна.

Но фашисты вторглись в нашу страну.

За плечами у них топор.

Они жгут и грабят, ведут войну.

Как их можно терпеть до сих пор!

Но фашист наше счастье не отберет,

Я затем и ринулся в бой.

Если я упаду, то лицом вперед,

Чтоб тебя заградить собой.

Всею кровью тебя в бою защищу,

Клятву родине дам своей,

И звезду Чулпан на заре отыщу

И опять обрадуюсь ей.

Моя кровь не иссякнет в твоей крови,

Дочь, на свет рожденная мной.

Я отдам тебе трепет своей любви,

Чтоб спокойно спать под землей.

Разгорайся же ярче и ярким лучом

Отражай волненье мое.

Мне за счастье твое и смерть нипочем,

Я с улыбкой встречу ее.

До свиданья, Чулпан! А когда заря

Разгорится над всей страной,

Я к тебе возвращусь, победой горя,

С автоматом своим за спиной.

И отец и дочь, обнимемся мы,

И, сквозь слезы смеясь легко,

Мы увидим, как после грозы и тьмы

Ясный день встает высоко.

Август 1941

Письмо из окопа

Гази Кашшафу

Любимый друг!

От твоего письма

В груди моей живой родник забил.

Прочел я, взял оружие свое

И воинскую клятву повторил.

Я ростом невысок. А в тесноте

Окопной с виду вовсе не батыр.

Но нынче в сердце, в разуме моем,

Мне кажется, вместился целый мир.

Окоп мой узкий, он сегодня грань

Враждебных двух миров.

Здесь мрак и свет

Сошлись, здесь человечества судьба

Решается на сотни сотен лет.

И чувствую я, друг мой, что глаза

Народов всех теперь на нас глядят,

И, силу в нас вдохнув, сюда, на фронт,

Приветы и надежды их летят.

И слышу я, как ночи напролет

Веретено без умолку поет.

На варежки сынам-богатырям,

Без сна, овечью пряжу мать прядет.

Я вижу наших девушек-сестер —

Вдали, в цехах огромных, у станков.

Они гранаты делают для нас,

Чтобы скорее сокрушить врагов.

И вижу я — «тимуровцы» мои

Советуются в тишине дворов,

Как, чем помочь семье фронтовика,

Сарай покрыть да заготовить дров.

С завода сутками не выходя,

Седой рабочий трудится для нас.

Что глубже чувства дружбы?

Что сильней,

Чем дружба, окрыляет в грозный час?

Мое оружье! Я твоим огнем

Не только защищаюсь, я его

В фашистов направляю, как ответ,

Как приговор народа моего.

Я знаю: грозный голос громовой

Народа в каждом выстреле звучит.

Я знаю, что опорою за мной

Страна непобедимая стоит.

Нет, не остыть сердечному теплу,

Ведь в нем тепло родной моей страны!

Надежда на погаснет, если в ней

Горячее дыханье всей страны!

Пусть над моим окопом все грозней

Смерть распускает крылья,

тем сильней

Люблю свободу я, тем ярче жизнь

Кипит в крови пылающей моей!

Пусть слезы на глазах…

Но их могло

Лишь чувство жизни гордое родить.

Что выше, чем в боях за край родной

В окопе узком мужественно жить?!.

* * *

Спасибо, друг!

Как чистым родником,

Письмом твоим я душу освежил.

Как будто ощутил всю жизнь страны,

Свободу, мужество, избыток сил.

Целую на прощанье горячо.

О, как бы, милый друг, хотелось мне,

Фашистов разгромив,

Опять с тобой

Счастливо встретиться в родной

стране!

Октябрь 1941

Мензелинские воспоминания

Прощай, Мензелинск!

Уезжаю. Пора!

Гостил я недолго. Умчусь не на сутки.

Прими эти строки мои,

что вчера

Я, вдруг загрустив, написал ради шутки.

Пусть здравствуют улицы эти, дома

И серая, снежная даль горизонта!

И пусть лейтенанты, что прибыли с

фронта,

Красивейших девушек сводят с ума!

Пусть здравствуют долго старушки твои,

Что с давней поры к веретенам прильнули!

И пусть они плачут

в те дни, как бои

Солдат молодых призывают под пули!

Пусть здравствуют также мальчишки!

Они,

Сражаясь на улицах, «ходят в атаку»

И «Гитлером» метко зовут в эти дни

От злобы охрипшую чью-то собаку.

Завод пивоваренный здравствует пусть!

На площади встал он девицею модной.

Я должен признаться, что чувствую

грусть:

Расстаться приходится с пеной холодной.

Шункар[3] твой пусть здравствует лет

еще сто!

Актерскою славой греметь не устал он.

Но черт бы побрал твой театр за то,

Что нынче спектаклей играет он мало.

Пусть здравствует каждый твой шумный

базар!

Вкусней твоих семечек сыщешь едва ли.

Пусть здравствует баня, но только бы пар,

Но только бы воду почаще пускали!

Пусть здравствует клуб твой! Он был бы

не плох,

Да белых медведей теплее берлога.

Собрать бы туда всех молоденьких снох,

Чтоб клуб они этот согрели немного.

Невесты пусть здравствуют! Жаль их до

слез.

Помады отсутствие их не смущает.

Но как разрешишь их важнейший вопрос,

Когда женихов в Мензелях не хватает?

О девушках надо подумать всерьез,

Ведь каждый бухгалтер, что любит

конкретность,

В расчет не берет «жениховский вопрос»

И с них вычитает налог за бездетность.

Прощайте, друзья!

И простите вы мне

Шутливые строки.

Я еду сражаться.

Вернусь, коль останусь живым на войне.

Счастливо тебе, Мензелинск, оставаться.

1941

Слеза

Покидая город в тихий час,

Долго я глядел в твои глаза.

Помню, как из этих черных глаз

Покатилась светлая слеза.

И любви и ненависти в ней

Был неиссякаемый родник.

Но к щеке зардевшейся твоей

Я губами жаркими приник.

Я приник к святому роднику,

Чтобы грусть слезы твоей испить

И за все жестокому врагу

Полной мерой гнева отомстить.

И отныне светлая слеза

Стала для врага страшнее гроз,

Чтобы никогда твои глаза

Больше не туманились от слез.

Февраль 1942. Волховский фронт

Сон

1

Все о тебе я думаю, родная,

В далекой незнакомой стороне.

И где-нибудь в пути, глаза смыкая,

С тобой встречаюсь лишь в недолгом сне.

Ко мне идешь ты в платье снежно-белом,

Как утренний туман родных полей.

И, наклоняясь, голосом несмелым

Мне шепчешь тихо о любви своей.

С какой тревогой ты мне гладишь щеки

И поправляешь волосы опять.

«К чему, родная, этот вздох глубокий?»

В ответ ты начинаешь мне шептать:

— А я ждала, я так ждала, мой милый.

Ждала, когда придет конец войне.

В бою сразившись с грозной вражьей

силой,

С победою примчишься ли ко мне?

Подарков приготовила я много.

Но все ж подарка не нашла ценней,

Чем сердце, что, объятое тревогой,

Бессонных столько видело ночей.

2

Глаза открыл я. Что это со мною?

Весь полон странным сновиденьем я

Мне волосы тревожною рукою

Погладила любимая моя.

Как горько мне и сладко пробужденье.

Любимая, ты знаешь ли о том? —

Была ты мне не только на мгновенье

И светлою мечтой, и сладким сном.

Я позабыть не в силах, как впервые

Ты напоила пламенем меня.

В глазах сверкали искры озорные

От радостного, скрытого огня.

А нежности в тебе так много было,

Меня ласкала ты как малыша…

Любить весну ты друга научила,

Чтобы рвалась в полет его душа!

Я в смертный бой иду с винтовкой новой

За жизнь, что вечно сердцу дорога.

Нас ненависть зовет, и мы готовы

Взойти к победе по костям врага.

Жди, умница, мы встретимся с тобою,

Вернусь, сметя всю нечисть за порог.

Заря займется над родной страною,

Как нашего бессмертия исток.

Меня прижмешь ты к сердцу, как бывало.

И скажешь: «Все тебе я отдаю.

Подарков много, но прими сначала

Любовь мою!»

За эту вот любовь, за наше счастье

Иду навстречу ярости войны.

Поверь, мой друг:

мне бури и ненастья

И никакие битвы не страшны.

Март 1942. Волховский фронт

Последняя песня

Из моабитских тетрадей

Прости, Родина!

Прости меня, твоего рядового,

Самую малую часть твою.

Прости за то, что я не умер

Смертью солдата в жарком бою.

Кто посмеет сказать, что я тебя предал?

Кто хоть в чем-нибудь бросит упрек?

Волхов — свидетель: я не струсил,

Пылинку жизни моей не берег.

В содрогающемся под бомбами,

Обреченном на гибель кольце,

Видя раны и смерть товарищей,

Я не изменился в лице.

Слезинки не выронил, понимая:

Дороги отрезаны. Слышал я:

Беспощадная смерть считала

Секунды моего бытия.

Я не ждал ни спасенья, ни чуда.

К смерти взывал: — Приди! Добей!.. —

Просил: — Избавь от жестокого

рабства! —

Молил медлительную: — Скорей!..

Не я ли писал спутнику жизни:

«Не беспокойся, — писал, — жена.

Последняя капля крови капнет —

На клятве моей не будет пятна».

Не я ли стихом присягал и клялся,

Идя на кровавую войну:

«Смерть улыбку мою увидит,

Когда последним дыханьем вздохну».

О том, что твоя любовь, подруга,

Смертный огонь гасила во мне,

Что родину и тебя люблю я,

Кровью моей напишу на земле.

Еще о том, что буду спокоен,

Если за родину смерть приму.

Живой водой эта клятва будет

Сердцу смолкающему моему.

Судьба посмеялась надо мной:

Смерть обошла — прошла стороной.

Последний миг — и выстрела нет!

Мне изменил

мой пистолет…

Скорпион себя убивает жалом,

Орел разбивается о скалу.

Разве орлом я не был, чтобы

Умереть, как подобает орлу?

Поверь мне, родина, был орлом я, —

Горела во мне орлиная страсть!

Уж я и крылья сложил, готовый

Камнем в бездну смерти упасть.

Что делать?

Отказался от слова,

От последнего слова друг-пистолет.

Враг мне сковал полумертвые руки,

Пыль занесла мой кровавый след…

…Я вижу зарю над колючим забором.

Я жив, и поэзия не умерла:

Пламенем ненависти исходит

Раненое сердце орла.

Вновь заря над колючим забором,

Будто подняли знамя друзья!

Кровавой ненавистью рдеет

Душа полоненная моя!

Только одна у меня надежда:

Будет август. Во мгле ночной

Гнев мой к врагу и любовь к отчизне

Выйдут из плена вместе со мной.

Есть одна у меня надежда —

Сердце стремится к одному:

В ваших рядах идти на битву.

Дайте, товарищи, место ему!

Июль 1942

Воля

И в час, когда мне сон глаза смыкает,

И в час, когда зовет меня восход,

Мне кажется, чего-то не хватает,

Чего-то остро мне недостает.

Есть руки, ноги — все как будто цело,

Есть у меня и тело и душа.

И только нет свободы! Вот в чем дело!

Мне тяжко жить, неволею дыша.

Когда в темнице речь твоя немеет,

Нет жизни в теле — отняли ее,

Какое там значение имеет

Небытие твое иль бытие?

Что мне с того, что не без ног я вроде:

Они — что есть, что нету у меня,

Ведь не ступить мне шагу на свободе,

Раскованными песнями звеня.

Я вырос без родителей и все же

Не чувствовал себя я сиротой.

Но то, что было для меня дороже,

Я потерял: отчизну, край родной!

В стране врагов[4] я раб тут, я невольник,

Без родины, без воли — сирота.

Но для врагов я все равно — крамольник,

И жизнь моя в бетоне заперта.

Моя свобода, воля золотая,

Ты птицей улетела навсегда.

Взяла б меня с собою, улетая,

Зачем я сразу не погиб тогда?

Не передать, не высказать всей боли,

Свобода невозвратная моя.

Я разве знал на воле цену воле!

Узнал в неволе цену воли я!

Но коль судьба разрушит эти своды

И здесь найдет меня еще в живых, —

Святой борьбе за волю, за свободу

Я посвящу остаток дней своих.

Июль 1942

Лес

Уж гаснет день, —

я все еще стою

С отяжелевшею душою

И, молча думу думая, смотрю

На лес, что высится стеною.

Там, может, партизаны разожгли

Костер под вечер — пляшут ветки —

И «Дедушкины» смелые орлы

Сейчас вернулись из разведки.

Там на ночь, может быть, товарищ «Т»

Большое дело замышляет,

И чудится — я слышу в темноте,

Как храбрый саблю направляет.

Лес, лес, смотри, между тобой и

мной

Кольцом железные ограды,

Но тело лишь в плену,

а разум мой,

Мой дух не ведает преграды.

Свободный, он кружит в лесном краю,

Твои тропинки проверяет,

И лягу ль в ночь иль поутру встаю —

Меня твой голос призывает.

Лес, лес,

ты все зовешь меня, звеня,

Качаясь в сумраке сосновом,

И учишь песням ярости меня,

И песням мщения суровым.

Лес, лес,

как доля тяжела моя!

Как низок этот плен позорный!

Скажи, где верные мои друзья,

Куда их спрятал, непокорный?

Лес, лес,

веди меня скорее к ним,

Оружье дай — отваги полный,

Умру, сразившись с недругом моим

И клятву чистую исполнив!

Июль 1942

Красная ромашка

Луч поляну осветил

И ромашки разбудил:

Улыбнулись, потянулись,

Меж собой переглянулись.

Ветерок их приласкал,

Лепестки заколыхал,

Их заря умыла чистой

Свежею росой душистой.

Так качаются они,

Наслаждаются они.

Вдруг ромашки встрепенулись,

Все к подружке повернулись.

Эта девочка была

Не как все цветы бела:

Все ромашки, как ромашки,

Носят белые рубашки.

Все — как снег, она одна,

Словно кровь, была красна.

Вся поляна к ней теснилась:

— Почему ты изменилась?

— Где взяла ты этот цвет? —

А подружка им в ответ:

— Вот какое вышло дело.

Ночью битва здесь кипела,

И плечо в плечо со мной

Тут лежал боец-герой.

Он с врагами стал сражаться,

Он один, а их пятнадцать.

Он их бил, не отступил,

Только утром ранен был.

Кровь из раны заструилась,

Я в крови его умылась.

Он ушел, его здесь нет —

Мне одной встречать рассвет.

И теперь, по нем горюя,

Как Чулпан-звезда горю я.

Июль 1942

Пташка

Бараков цепи и песок сыпучий

Колючкой огорожены кругом.

Как будто мы жуки в навозной куче

Здесь копошимся. Здесь мы и живем.

Чужое солнце всходит над холмами,

Но почему нахмурилось оно? —

Не греет, не ласкает нас лучами, —

Безжизненное, бледное пятно…

За лагерем простерлось к лесу поле,

Отбивка кос там по утрам слышна.

Вчера с забора, залетев в неволю,

Нам пела пташка добрая одна.

Ты, пташка, не на этом пой заборе.

Ведь в лагерь наш опасно залетать.

Ты видела сама — тут кровь и горе,

Тут слезы заставляют нас глотать.

Ой, гостья легкокрылая, скорее

Мне отвечай: когда в мою страну

Ты снова полетишь, свободно рея?

Хочу я просьбу сказать одну.

В душе непокоренной просьба эта

Жилицею была немало дней.

Мой быстрокрылый друг! Как песнь

поэта

Мчись на простор моих родных полей.

По крыльям-стрелам и по звонким

песням

Тебя легко узнает мой народ.

И пусть он скажет: — О поэте весть нам

Вот эта пташка издали несет.

Враги надели на него оковы,

Но не сумели волю в нем сломить.

Пусть в заточенье он, поэта слово

Никто не в силах заковать, убить…

Свободной песней пленного поэта

Спеши, моя крылатая, домой.

Коль сам погибну на чужбине где-то,

То будет песня жить в стране родной!

Август 1942

«Былые невзгоды…»

Былые невзгоды,

И беды, и горе

Промчатся, как воды,

Забудутся вскоре.

Настала минута,

Лучи засияли,

И кажется, будто

Не знал ты печали.

Но ввек не остудишь

Под ветром ненастья,

Но ввек не забудешь

Прошедшего счастья.

Живете вы снова,

И нет вам забвенья,

О, счастья людского

Часы и мгновенья!

Сентябрь 1942

Неотвязные мысли

Нелепой смертью, видно, я умру:

Меня задавят стужа, голод, вши.

Как нищая старуха, я умру,

Замерзнув на нетопленной печи.

Мечтал я как мужчина умереть

В разгуле ураганного огня.

Но нет! Как лампа, синим огоньком

Мерцаю, тлею… Миг — и нет меня.

Осуществления моих надежд,

Победы нашей не дождался я.

Напрасно я писал: «Умру смеясь».

Нет! Умирать не хочется, друзья!

Уж так ли много дел я совершил?

Уж так ли много я на свете жил?..

Но если бы продлилась жизнь моя,

Прошла б она полезней, чем была.

Я прежде и не думал, не гадал,

Что сердце может рваться на куски,

Такого гнева я в себе не знал,

Не знал такой любви, такой тоски.

Я лишь теперь почувствовал вполне,

Что может сердце так пылать во мне —

Не мог его я родине отдать,

Обидно, горько это сознавать!

Не страшно знать, что смерть к тебе

идет,

Коль умираешь ты за свой народ.

Но смерть от голода?!. Друзья мои,

Позорной смерти не желаю я.

Я жить хочу, чтоб родине отдать

Последний сердца движущий толчок,

Чтоб я, и умирая, мог сказать,

Что умираю за отчизну-мать.

Сентябрь 1942

Поэт

Всю ночь не спал поэт, писал стихи,

Слезу роняя за слезою.

Ревела буря за окном,

и дом

Дрожал, охваченный грозою.

С налету ветер двери распахнул,

Бумажные листы швыряя,

Рванулся прочь и яростно завыл,

Тоскою сердце надрывая.

Идут горами волны по реке,

И молниями дуб расколот.

Смолкает гром.

В томительной тиши

К селенью подползает холод.

А в комнате поэта до утра

Клубились грозовые тучи

И падали на белые листы

Живые молнии созвучий.

В рассветный час поэт умолк и встал,

Собрал и сжег свои творенья

И дом покинул.

Ветер стих. Заря

Алела нежно в отдаленье.

О чем всю ночь слагал стихи поэт?

Что в этом сердце бушевало?

Какие чувства высказав, он шел,

Обласканный зарею алой?

Пускай о нем расскажет бури шум,

Ваш сон вечерний прерывая,

Рожденный бурей чистый луч зари

Да в небе тучка огневая…

Октябрь 1942

Расставанье

Как трудно, трудно расставаться, зная,

Что никогда не встретишь друга вновь.

А у тебя всего-то и богатства —

Одна лишь эта дружба да любовь!

Когда душа с душой настолько слиты,

Что раздели их — и они умрут,

Когда существование земное

В разлуке с другом — непосильный

труд, —

Вдруг от тебя навек уносит друга

Судьбы неумолимая гроза.

В последний раз к губам прижались

губы.

И жжет лицо последняя слеза…

Как много было у меня когда-то

Товарищей любимых и друзей!

Теперь я одинок… Но все их слезы

Не высыхают на щеке моей.

Какие бури ждут меня, — не знаю,

Пускай мне кожу высушат года,

Но едкий след слезы последней друга

На ней я буду чувствовать всегда.

Немало горя я узнал на свете,

Уже давно я выплакал глаза,

Но у меня б нашлась слеза для

друга, —

Свидания счастливая слеза.

Не дни, не месяцы, а годы горя

Лежат горою на моей груди…

Судьба, так мало у тебя прошу я:

Меня ты счастьем встречи награди!

Октябрь 1942

Лекарство

Заболела девочка. С постели

Не вставала. Глухо сердце билось.

Доктора помочь ей не сумели,

Ни одно лекарство не годилось.

Дни и ночи в тяжких снах тянулись,

Полные тоски невыразимой.

Но однажды двери распахнулись

И вошел отец ее любимый.

Шрам украсил лоб его высокий,

Потемнел ремень в пыли походов.

Девочка переждала все сроки,

Сердце истомили дни и годы.

Вмиг узнав черты лица родного,

Девочка устало улыбнулась

И, сказав «отец» — одно лишь слово,

Вся к нему навстречу потянулась.

В ту же ночь она покрылась потом,

Жар утих, прошло сердцебиенье…

Доктор бормотал тихонько что-то,

Долго удивляясь исцеленью.

Что ж тут удивляться, доктор милый?

Помогает нашему здоровью

Лучшее лекарство дивной силы,

То, что называется любовью.

Октябрь — ноябрь 1942

Звонок

Однажды на крыльце особняка

Стоял мальчишка возле самой двери,

А дотянуться пальцем до звонка

Никак не мог — и явно был растерян.

Я подошел и говорю ему:

— Что, мальчик, плохо? Не хватает

роста?..

Ну, так и быть, я за тебя нажму.

Один звонок иль два? Мне это просто.

— Нет, пять! —

Пять раз нажал я кнопку.

А мальчик мне:

— Ну, дяденька, айда!

Бежим! Хоть ты большой смельчак, а

трепку

Такую нам хозяин даст, — беда!

Декабрь 1942

Раб

Поднял руки он, бросив винтовку,

В смертном ужасе перед врагом.

Враг скрутил ему руки веревкой

И погнал его в тыл под бичом,

Нагрузив его груза горою,

И — зачеркнут он с этой поры.

Над его головой молодою

Палачи занесли топоры.

Словно рабским клеймом ненавистным,

Он отмечен ударом бича,

И согнулось уже коромыслом

Тело, стройное, как свеча.

Разве в скрюченном этом бедняге

Сходство с воином в чем-нибудь есть?

У него ни души, ни отваги.

Он во власти хозяина весь.

Поднял руки ты перед врагами —

И закрыл себе жизненный путь,

Оказавшись навек под бичами,

И что ты человек — позабудь!

Только раз поднял руки ты вверх —

И навек себя в рабство ты вверг.

Смело бейся за правое дело,

В битве жизни своей не жалей.

Быть героем — нет выше удела!

Быть рабом — нет позора черней!

Январь 1943

Простуженная любовь

Влюбился я. Давно случилось это —

В былые годы юности моей.

Любви цветок, как говорят поэты,

Раскрылся даже в стужу зимних дней.

И вдруг судьба послала наказанье.

Я насморк на морозе получил.

Но к девушке любимой на свиданье

К назначенному часу поспешил.

Сидим вдвоем. Ищу платок в кармане

И как назло не нахожу его.

Кружится голова в сплошном тумане,

Течет ручей из носа моего…

Я духом пал. Как поступить, не знаю.

Язык не произносит нужных слов.

С трудом шепчу: «Люблю тебя,

родная!» —

А сам чихаю и чихаю вновь.

Сидел бы я спокойно, не чихая,

Как рыба был бы нем. Но вот беда:

Когда влюбленно, глубоко вздыхаю,

Мой нос свистит протяжно, как дуда.

Какой позор! Не в силах передать я

Все то, что было в памятной ночи.

Дивчину заключив в объятья,

Я говорил — Апчхи… тебя… апчхи!

В смешные рассуждения пускался,

С ее руками я свои сомкнул.

Неосторожно вдруг расхохотался

И на нее, на милую, чихнул.

От гнева вспыхнуло лицо любимой.

Она платком закрылась. Понял я,

Что лучшие деньки невозвратимы,

Что лопнет, как пузырь, любовь моя.

Не плача, не смеясь, она сказала,

И всколыхнула боль в моей груди:

— Молокосос!

Ты нос утри сначала!

Ко мне на километр не подходи!

Она ушла, сверкнув прощальным

взглядом,

Ушла, не думая простить.

В аптеку я направился — за ядом,

Считая, что не стоит больше жить.

Бежал не чуя ног, чтобы навеки

Забыться в безмятежном сне,

И труд мой даром не пропал; в аптеке

От насморка лекарство дали мне.

С тех лор не грезил я о кареглазой,

Мы не встречались после. Все прошло.

Избавиться от двух болезней сразу

Аптечное лекарство помогло.

Я коротаю старость на чужбине.

Года промчались, жар остыл в крови.

Эх, дайте ту, простуженную! Ныне

Тоскую даже по такой любви.

Март 1943

Влюбленный и корова

Мне без любимой белый свет не мил,

В ее руках — любовь моя и счастье.

Букет цветов я милой подарил —

Пусть примет он в моей судьбе

участье.

Но бросила в окно она букет, —

Наверно, я не дорог чернобровой.

Смотрю — мои цветы жует корова.

Мне от стыда теперь спасенья нет.

…Корова ест цветы. А той порою

Парнишка весь досадою кипит.

И вот,

качая головою,

Корова человеку говорит.

— Напрасно горячишься. Толку мало.

Присядь-ка ты. Подумай не спеша.

Когда бы молоко я не давала,

Была б она так хороша?

Она кругла, свежа с моей сметаны.

Какие ручки пухлые у ней!

Как вешняя заря, она румяна,

А зубы молока белей.

Притихшему влюбленному сдается:

Права корова. Разве ей легко? —

Ведь на лугу весь день она пасется,

Чтоб принести на ужин молоко.

Утешился парнишка. Этим летом

Цветы он близ речушки собирал.

А после к девушке спешил с букетом,

Но все цветы корове отдавал.

— Ну, так и быть. Буренку угощаю.

Иной любви, нет, не желаю сам.

Я счастлив оттого, что дорогая

Пьет молоко с любовью пополам!

Не позже мая 1943

Последняя песня

Какая вдали земля

Просторная, ненаглядная!

Только моя тюрьма

Темная и смрадная.

В небе птица летит,

Взмывает до облаков она!

А я лежу на полу:

Руки мои закованы.

Растет на воле цветок,

Он полон благоухания,

А я увядаю в тюрьме:

Мне не хватает дыхания.

Я знаю, как сладко жить,

О сила жизни победная!

Но я умираю в тюрьме,

Эта песня моя —

последняя.

Август 1943

Сон в тюрьме

Дочурка мне привиделась во сне.

Пришла, пригладила мне чуб ручонкой.

— Ой, долго ты ходил! — сказала мне,

И прямо в душу глянул взор ребенка.

От радости кружилась голова,

Я крошку обнимал, и сердце пело.

И думал я: так вот ты какова,

Любовь, тоска, достигшая предела!

Потом мы с ней цветочные моря

Переплывали, по лугам блуждая;

Светло и вольно разлилась заря,

И сладость жизни вновь познал

тогда я…

Проснулся я. Как прежде, я в тюрьме,

И камера угрюмая все та же,

И те же кандалы, и в полутьме

Все то же горе ждет, стоит на страже.

Зачем я жизнью сны свои зову?

Зачем так мир уродует темница,

Что боль и горе мучат наяву,

А радость только снится?

Сентябрь 1943

Ты забудешь

Жизнь моя перед тобою наземь

Упадет надломленным цветком.

Ты пройдешь, застигнута ненастьем,

Торопясь в уютный, теплый дом.

Ты забудешь, как под небом жарким

Тот цветок, что смяла на ходу, —

Так легко, так радостно, так ярко,

Так душисто цвел в твоем саду.

Ты забудешь, как на зорьке ранней

Он в окно твое глядел тайком,

Посылал тебе благоуханье

И кивал тебе под ветерком.

Ты забудешь, как в чудесный праздник,

В светлый день рожденья твоего,

На столе букет цветов прекрасных

Радужно возглавил торжество.

В день осенний с кем-то на свиданье

Ты пойдешь, тревожна и легка,

Не узнав, как велико страданье

Хрустнувшего под ногой цветка.

В теплом доме спрячешься от стужи

И окно закроешь на крючок.

А цветок лежит в холодной луже,

Навсегда забыт и одинок…

Чье-то сердце сгинет в день осенний.

Отпылав, исчезнет без следа.

А любовь,

признанья,

уверенья… —

Все как есть забудешь навсегда.

Сентябрь 1943

Тюремный страж

(Ямаш — 1911)[5]

Он ходит, сторожа мою тюрьму.

Две буквы «Э»[6] блестят на рукавах.

Мне в сердце словно забивает гвоздь

Его тяжелый равномерный шаг.

Под этим взглядом стихло все вокруг —

Зрачки не упускают ничего.

Земля как будто охает под ним,

И солнце отвернулось от него.

Он вечно тут, пугающий урод,

Подручный смерти, варварства наймит,

Охранник рабства ходит у ворот,

Решетки и засовы сторожит.

Предсмертный вздох людской — его еда,

Захочет пить — он кровь и слезы пьет,

Сердца несчастных узников клюет, —

Стервятник только этим и живет.

Когда бы знала, сколько человек

Погибло в грязных лапах палача,

Земля не подняла б его вовек,

Лишило б солнце своего луча.

Сентябрь (?) 1943

Клоп

Холодна тюрьма и мышей полна,

И постель узка, вся в клопах доска!

Я клопов давлю, бью по одному,

И опять ловлю — довела тоска.

Всех бы извести, разгромить тюрьму,

Стены разнести, все перетрясти,

Чтоб хозяина отыскать в дому, —

Как клопа словить, да и раздавить.

Не позже сентября 1943

Перед судом

Черчетский хан

Нас вывели — и казнь настанет скоро.

На пустыре нас выстроил конвой…

И чтоб не быть свидетелем позора,

Внезапно солнце скрылось за горой.

Не от росы влажна трава густая,

То, верно, слезы скорбные земли.

Расправы лютой видеть не желая,

Леса в туман клубящийся ушли.

Как холодно! Но ощутили ноги

Дыхание земли, что снизу шло;

Земля, как мать, за жизнь мою в

тревоге

Дарила мне знакомое тепло.

Земля, не бойся: сердцем я спокоен,

Ступнями на твоем тепле стою.

Родное имя повторив, как воин

Я здесь умру за родину свою.

Вокруг стоят прислужники Черчета[7].

И кровь щекочет обонянье им!

Они не верят, что их песня спета,

Что не они, а мы их обвиним!

Пусть палачи с кровавыми глазами

Сейчас свои заносят топоры,

Мы знаем: правда все равно за нами,

Враги лютуют только до поры.

Придет, придет день торжества

свободы,

Меч правосудия покарает их.

Жестоким будет приговор народа,

В него войдет и мой последний стих.

1943

Любимой

Быть может, годы будут без письма,

Без вести обо мне.

Мои следы затянутся землей,

Мои дороги зарастут травой.

Быть может, в сны твои, печальный,

я приду,

В одежде черной вдруг войду.

И смоет времени бесстрастный вал

Прощальный миг, когда тебя я целовал.

Так бремя ожиданья велико,

Так изнурит тебя оно,

Так убедит тебя, что «нет его»,

Как будто это было суждено.

Уйдет твоя любовь.

А у меня,

Быть может, нету ничего сильней.

Придется мне в один, нежданный день

Уйти совсем из памяти твоей.

И лишь тогда, вот в этот самый миг,

Когда придется от тебя уйти,

Быть может, смерть тогда и победит,

Лишит меня обратного пути.

Я был силен, покуда ты ждала —

Смерть не брала меня в бою:

Твоей любви волшебный талисман

Хранил в походах голову мою.

И падал я. Но клятвы: «Поборю!»

Ничем не запятнал я на войне.

Ведь если б я пришел, не победив,

«Спасибо» ты бы не сказала мне.

Солдатский путь извилист и далек,

Но ты надейся и люби меня,

И я приду: твоя любовь — залог

Спасенья от воды и от огня.

Сентябрь 1943

Могила цветка

Оторвался от стебля цветок

И упал, и на крыльях метели

Прилетели в назначенный срок, —

На равнину снега прилетели.

Белым саваном стали снега.

И не грядка теперь, а могила.

И береза, стройна и строга,

Как надгробье, цветок осенила.

Вдоль ограды бушует метель,

Леденя и губя все живое.

Широка снеговая постель,

Спит цветок в непробудном покое.

Но весной на могилу цветка

Благодатные ливни прольются,

И зажгутся зарей облака,

И цветы молодые проснутся.

Как увядший цветок, в забытьи

Я под снежной засну пеленою,

Но последние песни мои

Расцветут в вашем сердце весною.

Сентябрь 1943

Милая

Милая в нарядном платье,

Забежав ко мне домой,

Так сказала:

— Погулять я

Вечерком непрочь с тобой!

Медленно спускался вечер,

Но как только тьма легла,

К речке, к месту нашей встречи

Я помчался вдоль села.

Говорит моя смуглянка:

— Сколько я тебя учу!..

Приноси с собой тальянку,

Слушать музыку хочу!

Я на лоб надвинул шапку,

Повернулся — и бежать,

Я тальянку сгреб в охапку

И к реке пришел опять.

Милая недобрым глазом

Посмотрела:

мол, хорош.

Почему сапог не смазал,

Зная, что ко мне идешь?

Был упрек мне брошен веский;

Снова я пошел домой,

Сапоги натер до блеска

Черной ваксой городской.

Милая опять бранится:

— Что ж ты, человек чудной,

Не сообразил побриться

Перед встречею со мной?

Я, уже теряя силы,

Побежал, нагрел воды

И посредством бритвы с мылом

Сбрил остатки бороды.

Но бритье мне вышло боком,

Был наказан я вдвойне,

— Ты никак порезал щеку, —

Милая сказала мне. —

Не судьба, гулять не будем,

Разойдемся мы с тобой,

Чтобы не сказали люди,

Что деремся мы с тобой!

Я пошел домой унылый.

— Ты откуда? — друг спросил.

— С речки только что, от милой! —

Похвалясь, я пробасил.

Я любовью озабочен.

Как мне быть, что делать с ней?

С милою мне трудно очень,

Без нее еще трудней.

Сентябрь 1943

Беда

— Есть женщина в мире одна.

Мне больше, чем все, она нравится,

Весь мир бы пленила она,

Да замужем эта красавица.

— А в мужа она влюблена?

— Как в черта, — скажу я уверенно.

— Ну, ежели так, старина,

Надежда твоя не потеряна!

Пускай поспешит развестись,

Пока ее жизнь не загублена,

А ты, если холост, женись

И будь неразлучен с возлюбленной.

— Ах, братец, на месте твоем

Я мог бы сказать то же самое…

Но, знаешь, беда моя в том,

Что эта злодейка — жена моя!

Сентябрь 1943

Сталь

Так закалялась сталь

Н. Островский

Я и усов еще не брил ни разу,

Когда ушел из дома год назад,

А на плечи легло пережитое,

Как будто мне минуло шестьдесят.

За год один я столько передумал,

Что в голове разбухло и в груди.

И в двадцать лет лицо мое в

морщинах,

И поседели волосы, — гляди!

Вся тяжесть слез и пороха и крови

Теперь в ногах осела, как свинец.

Потом свалил меня осколок минный,

Я оперся на палку под конец.

И вот в глазах моих ты не отыщешь

Мальчишеского резвого огня,

Задорно не взлетают больше брови,

И сердце очерствело у меня.

А на лице лишь одного терпенья

Нешуточный, суровый, жесткий след.

Так сразу юность вспыхнула, как порох,

В три месяца сгорела в двадцать лет.

Эх, юность, юность! Где твой вечер

лунный,

Где ласка синих, синих, синих глаз?

Там на Дону, в окопах, в черных ямах

Дороженька твоя оборвалась.

Не в соловьином розовом рассвете,

А в грозовой ночи твой свет блеснул,

И я на дальнем рубеже победы

Тебя кровавым знаменем воткнул…

Но нет во мне раскаянья, не бойся!

Чтобы в лицо победу угадать,

Когда б имел сто юностей, — все сразу

За эту радость мог бы я отдать!

Ты говоришь: у юности есть крылья,

Ей, дескать, надо в облаках парить.

Что ж! Подвиг наш история запомнит

И будет с удивленьем говорить.

Мы сквозь огонь и воду шли за

правдой,

Завоевали правду на войне.

Так юность поколенья миновала,

Так закалялась сталь в таком огне!

30 сентября 1943

Дороги

Амине

Дороги! Дороги! От отчего дома

Довольно гостил я вдали.

Верните меня из страны незнакомой

Полям моей милой земли.

Забыть не могу я Замостье родное

И ширь наших желтых полей.

Мне кажется часто — зовут за собою

Глаза чернобровой моей.

Когда уходил я, дожди бушевали;

Подруга осталась одна.

Не капли дождя на ресницах

дрожали, —

Слезу вытирала она.

С тревогой родные края покидая,

Полсердца оставил я там…

Но, вместе с любовью, и воля стальная

В дороге сопутствует нам.

Дороги, дороги! Людские мученья

На вас оставляли следы.

Скажите, кому принесли огорченье,

Кого довели до беды?

Дороги! Чье смелое сердце впервые

Над вами стремилось вперед?

Надежда крылатая в дали чужие

Кого, как меня, занесет?

Мы странствуем смело. Так юность

велела.

И гонят нас волны страстей.

В далеких краях проторили дороги,

Не ноги, а чувства людей.

Я с детства, бывало, пускался в дорогу,

Бродягой считая себя.

Тот юный «бродяга» к родному порогу

Вернулся, отчизну любя.

И снова, дороги, в сторонку родную

Ведите из дальних краев.

Я в думах тревожных, по милой тоскуя,

Лечу под отеческий кров.

Октябрь 1943

Рубашка

Дильбар поет — она рубашку шьет,

Серебряной иглой рубашку шьет.

Куда там песня! — ветер не дойдет

Туда, где милый ту рубашку ждет.

Бежит по шелку девичья рука,

На девичье лицо тоска легла.

Сердечной тайны шелковый узор

Кладет в следы проворная игла.

Атласом оторочен воротник,

И позумент на рукавах, как жар.

Как будто все сердечное тепло

Простой рубашке отдает Дильбар.

В любом узоре слез не сосчитать.

За каждой складкой прячется тоска, —

Пусть носит тайну девичью джигит

У сердца, возле левого соска.

Дильбар поет — она рубашку шьет:

Пускай рубашка милого найдет!

Пускай ее наденет удалец,

С победою вернувшись, наконец!

Рубашка сшита. Может быть, вот тут

Еще один узор и бахрома.

Глядит Дильбар с улыбкой на шитье,

Глядит и восхищается сама.

Вдруг заглянул закат в ее окно

И на шелку зарделся горячо,

И кажется Дильбар, что сквозь рукав

Просвечивает смуглое плечо.

Но тут вошел какой-то человек,

Вручил письмо и сразу убежал.

Две строчки на листочке:

«Твой джигит

На поле битвы мужественно пал».

Стоит Дильбар, стоит, окаменев.

Ее лицо белее полотна,

Лишь часто-часто задышала грудь,

Как на ветру озерная волна.

— Нет! — говорит. — Не верю! —

говорит. —

И замолчала, тяжело вздохнув.

Лишь две слезинки показались вдруг,

На бахроме ресниц ее блеснув.

Затем рубашку тщательно свернув,

Дильбар идет, торопится, бежит.

В почтовом отделении она:

— Отправьте мой подарок, — говорит.

— Но он погиб! Не может получить…

— Пускай погиб! Везите, все равно.

Пускай убит, пускай землей прикрыт,

Наденьте мой подарок на него.

В моей рубашке оживет джигит —

Сердечный жар в нем должен запылать,

Ведь я его любила всей душой,

Не уставала ждать и тосковать.

На почте люди слушали Дильбар

И согласились: девушка права.

Его нашли, одели —

он воскрес.

Сбылись любви правдивые слова.

Восходит солнце. У окна Дильбар

Волнуется, возлюбленного ждет.

Джигит вернулся, ясный, как восход,

И в голубой рубашке к ней идет.

* * *

Ведь это сказка?

Да.

Но ты скажи,

Любовь моя, цветок моей души, —

Не ты ль меня зажгла лучом любви,

Как будто приказала мне: «Живи!»

Плясала смерть передо мной сто раз

На бруствере окопа моего.

Чистейшая любовь твоя сто раз

Меня спасла от гроба моего.

От ста смертей спасла. Из ста смертей

Сто раз я к жизни возвращался вновь

И вновь в рубашке, вышитой тобой,

Встречал твою горячую любовь.

Октябрь 1943

Костяника

С поля милая пришла,

Спелых ягод принесла,

Я ж сказать ей не решаюсь,

Как любовь моя светла.

Угощает цветик мой

Костяникой в летний зной.

Но любимой губы слаще

Костяники полевой.

8 октября 1943

Соленая рыба

Ты зачем к реке меня отправила,

Раз самой прийти желанья нет?

Ты зачем «люблю» сказать заставила,

Коль не говоришь «и я» в ответ?

Ты зачем вздыхала, как влюбленная,

Если и не думаешь гулять?

Рыбой кормишь ты зачем соленою,

Если мне воды не хочешь дать?

8 октября 1943

Последняя обида

С обидой я из жизни ухожу,

Проклятья рвутся из души моей.

Напрасно, мать, растила ты меня,

Напрасно изливала свет очей.

Зачем кормила грудью ты меня?

Зачем ты песню пела надо мной?

Проклятьем обернулась эта песнь.

Свою судьбу я проклял всей душой.

Ответь мне, жизнь: пока хватило сил,

Кто все твои мученья выносил?

Не я ли столько горя перенес,

Пока в моих глазах хватало слез?

Любая тварь вольна нырять и плыть,

Когда захочет жажду утолить.

А мне на смертном ложе не судьба

Запекшиеся губы увлажнить.

Не знал я дружбы… Мне сжимали

руки

Оковы — не пожатия друзей.

И солнце в миг моей предсмертной

муки

Мне отказало в теплоте лучей.

Пускай умру, но как перед концом

Я не увижу дочери моей?

Как умереть и не припасть лицом

К родной земле, к могиле матери

моей?

Зачем в тюрьме я должен умирать,

Своею кровью раны обагрять?

Уж не за то ль, что землю так любил,

Ее тепла совсем лишен я был?

О жизнь! А я-то думал — ты Лейла.

Любил чистосердечно, как Меджнун,

Ты сердца моего не приняла

И псам на растерзанье отдала.

От матери-отчизны отлучен,

В какую даль заброшен я тобой!

Я горько плачу, но моим слезам

Не оросить земли моей родной.

Отчизна, безутешным сиротой

Я умираю тут, в стране чужой.

Пусть горьких слез бежит к тебе

поток!

Пусть кровь моя зардеет как цветок!

Октябрь 1943

К Двине

Двина! Где взять мне силы, чтобы

вспять

Твое теченье плавное погнать?

Чтоб я, твоей окутанный волной,

Был унесен на родину, домой?

На гребень бурь всегда стремился я,

Плечом раздвинуть грозовой простор.

Зачем же в рабстве гаснет жизнь моя?

И вынесу ли я такой позор?

О, если бы не только твой поток,

Но жизнь мою поворотить я мог, —

Я б, не колеблясь, повернул ее,

Чтоб снова петь отечество мое.

Нет! Я бы там не только песни пел.

Нет! Я бы там пловцом отважным

был,

Все трудности бы я перетерпел,

Отдав труду ума и сердца пыл.

На родине и смерть была б легка:

Своя земля укрыла бы, как мать.

И над моей могилой песнь моя

Осталась бы как памятник стоять.

Моя душа не мирится с ярмом.

Одна лишь дума голову гнетет:

«Возьми меня, неси меня, Двина,

В объятиях быстробегущих вод!»

Быть может, утешенье я найду,

Качаясь на седых твоих волнах,

И мой народ любовь мою поймет,

Увидев возвращающийся прах…

Двина, Двина!

О, если б только вспять

Твое теченье гордое погнать, —

Ты принесла б на родину мою

Меня и песнь свободную мою.

Октябрь 1943

Без ноги

Вернулся я! Встречай, любовь моя!

Порадуйся, пускай безногий я:

Перед врагом колен не преклонял,

Он ногу мне за это оторвал.

Ударил миной, наземь повалил.

— Ты поклонился! — враг

торжествовал.

Но тотчас дикий страх его сковал:

Я без ноги поднялся и стоял.

За кровь мою разгневалась земля.

Вокруг в слезах склонились тополя.

И мать-земля упасть мне не дала,

А под руку взяла и повела.

И раненый любой из нас — таков:

Один против пятнадцати врагов.

Пусть этот без руки, тот — без ноги,

Наш дух не сломят подлые враги.

Сто ног бы отдал, а родной земли

И полвершка не отдал бы врагу.

Ценою рабства ноги сохранить?!

Как ими по земле ходить смогу?

Вернулся я!.. Встречай, любовь моя!

Не огорчайся, что безногий я,

Зато чисты душа моя и честь.

А человек — не в этом ли он весь?

Октябрь 1943

Варварство

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили, а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришел хмельной майор и медными

глазами

Окинул обреченных… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землею,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что

сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжелый.

Детей внезапно охватил испуг, —

Прижались к матерям, цепляясь за

подолы.

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребенок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Еще не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Все понял, понял все малютка.

— Спрячь, мамочка, меня! Не надо

умирать! —

Он плачет и, как лист, сдержать не может

дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками

мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

— Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? —

И хочет вырваться из рук ребенок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож.

— Не бойся, мальчик мой. Сейчас

вздохнешь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет

больно. —

И он закрыл глаза. И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой.

О, сколько слез, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды

знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…

1943

После болезни

Я вновь здоров. И мозг усталый мой

Очистился от мглы гнетущей.

Мой влажен лоб. Он будто бы росой

Покрылся в час зари цветущей.

Я вижу вновь, как светом мир богат,

Я слышу счастья веянья живые.

Так дивно мне, и так я жизни рад,

Как будто в эту жизнь вхожу впервые.

И вижу я в чудесном полусне

Лучистой юности сиянье, —

Сиделка наклоняется ко мне,

И нежно рук ее касанье.

Октябрь 1943

Навстречу радости

Горе, скорей от меня уходи,

Кончился день твой, светло впереди!

Долго же ты у меня засиделось…

Сколько я горя с тобой натерпелась!

В маленькой комнате изо дня в день

Видела я твою черную тень.

Душу мою задушить порешило,

Как часовой, ты меня сторожило.

Ты приказало щекам похудеть,

Траур ты мне приказало надеть…

Счастье твердит мне: — Ты горя не

ведай,

Милый к тебе возвратился с победой!

Милый вернулся — и стало светло.

Будто в окно мое солнце вошло.

Горе горюет, со счастьем не споря.

Горе само разрыдалось от горя.

Был не вчера ли мой жребий жесток?

Ныне я сбросила черный платок.

Ныне на солнце смотрю в упоенье,

Сердца унять не могу я биенье.

Солнцу, мой милый, открыл ты окно.

Солнце — иное, другое оно!

Сколько в нем счастья, свободы и

силы, —

Ты это солнце принес мне, мой милый!

Сколько цветов в моем доме цветет!

Счастье мое, проходи ты вперед!

Ты же уйди от нас, горе-унынье,

Мы не дадим тебе места отныне.

Октябрь 1943

Блоха

Однажды взял я под руку подругу,

И на берег пошел гулять я с ней.

Нетрудно догадаться, что друг к другу,

Чем дальше, прижимались мы тесней.

Ох, сердце у меня рвалось на части!

И вдруг подруга обняла меня.

Так вот оно, мое слепое счастье,

И я дождался радостного дня!

Признаться, я — рябой, а нос —

картошкой.

Но, думаю, красавцем ей кажусь:

Наверно, любит все-таки немножко…

И с поцелуем к девушке тянусь.

Когда, казалось, было все в порядке,

Меня куснуло что-то в левый бок.

На самом интересном месте сладкий

Прервался сон. А как он был глубок!

Но больше я терпеть не в силах муку:

Прогулка, если бок сверлит, — плоха.

Просовываю под рубашку руку,

И кто же оказался там? Блоха!

Не знал я, как мне быть, скажу

по чести.

Я сон такой увидел в первый раз,

И вдруг блоха, исполненная мести,

Меня кусает, подлая, сейчас!

С коварною блохой в борьбу вступая,

Давлю ее, сражаю наповал.

Что ж, утолилась месть моя святая!

Но почему-то я затосковал.

Любовью одержимый, я метался,

Терзался, плакал, сочинял стихи,

А ныне от любви моей остался

Один укус, один укус блохи.

Что станешь делать, не помогут вздохи,

Когда приходит счастье, но с блохой.

Кусают нашу душу эти блохи,

И сердцу больно от любви такой.

1943

К смерти

Из твоих когтистых, цепких лап

Сколько раз спасался я!.. Бывало,

Чуть скажу: «Все кончено…

я слаб!» —

Жизнь мне тотчас руку подавала.

Нет, отказываться никогда

Я не думал от борьбы с тобою:

Побежденным смертью нет стыда,

Стыдно тем, кто сдался ей без боя.

Ты ворчала:

— Ну, теперь держись,

Хватит, мне играть с тобой,

строптивец! —

Я же все упрямее за жизнь

Драться продолжал, тебе противясь.

Знаю, знаю, смерть, с тобой игра

Вовсе не веселая забава.

Только не пришла еще пора

На земной покой иметь нам право.

Иль мне жизнь пришлась не по плечу?

Иль так сладок смертный риск

бунтарства?

Нет, не умирать — я жить хочу,

Жить сквозь боль, тревоги и мытарства.

Стать бы в стороне от бурь и гроз —

Можно тихо жить, не зная горя.

Я шагал сквозь грозы, в бурях рос,

В них с тобой за жизнь, за счастье

споря…

Но теперь, надежда, не маячь —

Не помогут прошлые уроки.

В кандалы уж заковал палач

Руки, пишущие эти строки.

Скоро, скоро, может быть, к утру,

Смерть навек уймет мою строптивость.

Я умру — за наш народ умру,

За святую правду, справедливость.

Иль не ради них я столько раз

Был уже тобой, костлявой, мечен?

Словно сам я — что ни день и час —

Роковой искал с тобою встречи.

Путь великой правды труден, крут,

Но борца на путь иной не тянет.

Иль с победой встретится он тут,

Или смерть в попутчицы нагрянет.

Скоро, как звезда, угасну я…

Силы жизни я совсем теряю…

За тебя, о родина моя,

За большую правду умираю!

Октябрь (?) 1943

Утешение

Когда с победой мы придем домой,

Изведаем почет и славу,

И, ношу горя сбросив со спины,

Мы радость обретем по праву.

О нашей трудной, длительной борьбе

Живую быль расскажем детям,

И мы, волнуя юные сердца,

Сочувствие и пониманье встретим.

Мы скажем:

— Ни подарков, ни цветов,

Ни славословий нам не надо.

Победы всенародной светлый день —

Вот наша общая награда.

Когда домой вернемся мы, друзья, —

Как прежде, для беседы жаркой

Мы встретимся и будем пить кумыс

И наши песни петь за чаркой.

Друг, не печалься, этот день взойдет,

Должны надежды наши сбыться,

Увидим мы казанский кремль, когда

Падет германская темница.

Придет Москва и нас освободит,

Казань избавит нас от муки,

Мы выйдем, как «Челюскин» изо

льда,

Пожмем протянутые руки.

Победу мы отпразднуем, друзья,

Мы это право заслужили, —

До смерти — твердостью и чистотой

Священной клятвы дорожили…

Октябрь (?) 1943

Другу

(А. А.)[8]

Друг, не горюй, что рано мы уходим.

Кто жизнь свою, скажи, купил навек?

Ведь годы ограничены той жизнью,

Которую избрал сам человек.

Не время меж рождением и смертью

Одно определяет жизни срок, —

Быть может, наша кровь, что здесь

прольется,

Прекрасного бессмертия исток.

Дал клятву я: жизнь посвятить народу,

Стране своей — отчизне всех отчизн.

Для этого, хотя бы жил столетья,

Ты разве бы свою не отдал жизнь?!

Как долгой ночью солнечного света,

Так жду в застенке с родины вестей.

Какая сила — даже на чужбине —

Дыханье слышать родины своей!

Чем, шкуру сохранив, забыть о чести,

О, пусть я лучше стану мертвецом!

Какая ж это жизнь, когда отчизна,

Как Каину, плюет тебе в лицо!

Такого «счастья» мне совсем не надо.

Уж лучше гибель — нет обиды тут!

Не стану чужаком в краю родимом,

Где даже мне воды не подадут.

Мой друг, ведь наша жизнь — она лишь

искра

Всей жизни родины, страны побед.

Пусть мы погаснем — от бесстрашной

смерти

В отчизне нашей ярче вспыхнет свет.

И этой смертью подтвердим мы верность,

О смелости узнает вся страна.

Не этими ли чувствами большими,

О друг мой, наша молодость сильна?!

И если молодости ствол подрубят,

В народе корни не исчезнут ввек.

И скажут юные:

— Вот так, отважно,

Смерть должен встретить каждый

человек!

Октябрь 1943

Горная река

Что так шумна, бурна,

Стремительна река,

Хоть здесь ее волна

В раскате широка?

О чем ревут валы

В кипенье седины?

То ль яростью полны,

То ль чем устрашены?

Утихнет вдруг, зальет

Окрестные луга

И ласково поет,

Плеща о берега.

То вновь среди теснин

Гремит о валуны,

Спеша в простор долин,

Бросает падуны.

Иль чьею волей злой

Встревожена вода,

Изменчива порой,

Стремительна всегда?

Не удержался я

И у реки спросил:

— Что ты шумишь, кипишь,

Поток смятенных сил?

Ответила река:

— Свободою одной

Я грезила века

В темницах под землей.

В глубоких тайниках

Ждала я сотни лет

И вырвалась в горах

На волю, в мир, на свет.

Накопленную страсть,

И ненависть мою,

И счастье каждый час

Всей мощью волн пою.

Теперь свободна я,

Привольно дышит грудь, —

Прекрасна жизнь моя,

Надежен дальний путь.

Я солнцу песнь пою,

Над рабством я смеюсь, —

Вот почему шумлю

И бурно вдаль стремлюсь.

28 октября 1943

Буря

Взыграла буря, нам глаза слепя;

С дороги сбившись, кони стали.

За снежной пеленой, невдалеке,

Огни деревни засверкали.

Застыли ноги. Средь сугробов нас

Жестокий ветер гнал с налета,

И, до избы какой-то добредя,

Мы принялись стучать в ворота.

Казалось: не согреться нам…

И вот

В избе гостеприимной этой

Теплом нежданным нас встречает печь

И лампа — целым морем света!

Хотелось нам добраться через час

До станции, но вьюга в поле

Дорогу мигом замела, и мы

Сюда попали поневоле.

В избу мы вносим холод, и в сердцах

Мы проклинаем ветер жгучий.

И тут, улыбку нам даря,

она

Выходит, как луна из тучи.

Взглянул и замер я.

Глаз отвести

Не в состоянье.

Что со мною?

Казалось мне: я встретился с Зухрой.

Казалось мне: я встретился с Лейлою.

Не описать мне красоты такой.

Чтó стройный тополь перед нею?

А брови серповидные ее?

А губы — лепестков нежнее?

Не описать мне этих нежных щек,

Ни этих ямок, ни румянца,

Ни темно-карих глаз… Не описать

Ресниц порхающего танца.

Нет, все не то…

Здороваясь, она

Нам взгляд глубокий подарила,

И вдруг согрелся я, и сердце вновь

Наполнилось кипучей силой.

Снег застил нам луну, и долго мы,

С дороги сбившись, шли по кругу.

Нас вьюга чудом привела к луне,

А мы бранили эту вьюгу!

И девушка за стол сажает нас

И медом потчует и чаем.

Пускай тяжелый путь нам предстоит, —

Сидим и юность вспоминаем.

Утихла вьюга. На дворе — луна.

Мой друг накинул свой тулуп на плечи,

Заторопился, точно протрезвев,

Прервал взволнованные речи.

Мы тронулись.

Как тихо! И плывет

Луна в мерцающей лазури.

Ах, для чего мне тихая луна!

Душа моя желает бури!

И сердце ноет, что-то потеряв,

Встают виденья пред глазами,

Клубится пламя в сердце у меня —

Ветров и ураганов пламя.

Зачем ты, вьюга, завела меня

В поля бескрайные, чужие,

Свалила с ног и бросила меня

В ее ресницы колдовские?

Моя луна осталась позади,

В снегу летучем потонула,

И слишком быстро молодость моя,

Так быстро в бурях промелькнула.

Пускай тебя швырнет то в жар, то в

лед,

Закружит в поле…

Разве наши

Стремительные бури во сто крат

Застоя тихого не краше?

2 ноября 1943

Выздоровление

Я болел, уже совсем был плох,

Истощил аптеку по соседству,

Но бледнел, худел все больше, сох, —

Все мне были бесполезны средства.

Время шло. Пришлось в больницу лечь,

Но и здесь я чах в тоске недужной.

Не о той болезни, видно, речь:

Тут лечить не тело — душу нужно.

Это-то и поняла одна

Девушка, мой новый врач палатный:

Укрепляла сердце мне она

Взглядами, улыбкою приятной.

Ну, конечно, был тогда я хвор,

Верно, и физической болезнью,

Но определил врачебный взор

Главную и чем лечить полезней.

И теперь, во вражьем заточенье,

Вспоминаю благодарно я

Твой диагноз и твое леченье,

Лекарша прекрасная моя.

2 ноября 1943

Цветы

Ребята, на луга быстрей,

Играйте, смейтесь в сочных травах!

Развеселите матерей,

Развейте боль свою в забавах!

Цветы повсюду разрослись,

Душисты, ярки, сердцу любы.

Пылает мак, блестит нарцисс,

Они свежи, как ваши губы.

Они под солнцем расцвели,

Их нежит ветер на рассвете, —

То нашей матери-земли

Любимые, родные дети.

Война была в родном краю,

Пожары были и метели.

Горели воины в бою,

Деревни, города горели.

Была за Родину война,

Земля взрастила нас борцами,

И та земля напоена

И кровью нашей и слезами.

В крови, в слезах мы шли вперед,

И победило наше дело.

Весна пришла, весна цветет

И землю в пышный цвет одела.

И в сердце раненом земли

Победы вижу я цветенье,

В цветах услышать мы смогли

Родной земли сердцебиенье.

Цветы земли, цветы весны, —

Резвитесь, дети, смейтесь, дети!

Вы — счастье, торжество страны

И вести о ее расцвете.

Быть может, брат ваш иль отец

Погиб во имя вашей воли,

Но вспоминал о вас боец

В последний миг на ратном поле.

Ласкайте вы цветы нежней,

Дышите, дети, вешней новью, —

Дарит вам радость мирных дней

Земля, напитанная кровью.

Вы — дети матери-земли,

Вам доля трудная досталась,

На той земле вы расцвели,

Что нашей кровью пропиталась.

О, как нам дорог ваш расцвет,

Как вами родина гордится!

Грядущих лет мы видим свет,

Когда глядим на ваши лица.

Цветите каждый день и час,

Мы вас приветствуем сердечно.

Свободу гордую для вас

Завоевали мы навечно.

9 ноября 1943

Угощение поэта

Толпой пришли к поэту стар и млад,

Уже гостями полон дом его.

Поэт повел их в тот роскошный сад,

Что вырастил близ сердца своего.

Потом, чтоб было весело гостям,

Бокалы песней он наполнил сам;

Искрится это жгучее вино —

В душе певца рождается оно.

И молодые, и бородачи

От пламени тех песен захмелели.

В сердцах гостей веселые лучи

От сбывшихся надежд уже запели.

Из-за стола поднялся старый дед.

Старик сказал взволнованно:

— Друзья!

Я очень стар. Мне девяносто лет.

Но лучше пира не знавал и я.

Судьба мне посылала много бед.

Всю жизнь я шел по трудному пути.

Мне удалось в твоем саду, поэт,

Утраченную молодость найти.

Ноябрь (?) 1943

Случается порой

Порой душа бывает так тверда,

Что поразить ее ничто не может.

Пусть ветер смерти холоднее льда,

Он лепестков души не потревожит.

Улыбкой гордою опять сияет взгляд.

И, суету мирскую забывая,

Я вновь хочу, не ведая преград,

Писать, писать, писать, не уставая.

Пускай мои минуты сочтены,

Пусть ждет меня палач и вырыта

могила,

Я ко всему готов. Но мне еще нужны

Бумага белая и черные чернила!

Ноябрь 1943

Каменный мешок

Цепи каменного мешка

Пусть твоя разорвет рука!

А не сможешь, так смерть

предстанет —

Ведь она здесь всегда близка!

Положили тебя в мешок,

Завязали под злой смешок.

Ставят в очередь твое тело,

Чтоб смолоть его в порошок.

Мелет мельница жизнь людей —

Громоздятся мешки костей.

Жернова ее из железа,

С каждым днем они все лютей.

Мельник злится, от крови пьян:

Не мука — кровь течет из ран.

Жадно пьет ее клоп проклятый —

Бесноватый, слепой тиран.

Пусть умолкнет мельницы рев!

Пусть не вертит сила ветров

Крылья черные! Пусть не льется

Дорогая родине кровь!

Развяжите горы мешков!

Раздавите дом пауков!

Развалите мельницу пыток

Остриями гневных штыков!

Ноябрь (?) 1943

Палачу

Не преклоню колен, палач, перед тобою,

Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей.

Придет мой час — умру. Но знай: умру я

стоя,

Хотя ты голову отрубишь мне, злодей.

Увы, не тысячу, а только сто в сраженье

Я уничтожить смог подобных палачей.

За это, возвратясь, я попрошу прощенья,

Колена преклонив, у родины моей.

Ноябрь 1943

Не верь

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Устал он, отстал он, упал», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если верят в меня.

Кровью со знамени клятва зовет:

Силу дает мне, движет вперед.

Так вправе ли я устать и отстать?

Так вправе ли я упасть и не встать?

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Изменник он! Родину предал», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если любят меня.

Я взял автомат и пошел воевать,

В бой за тебя и за родину-мать.

Тебе изменить? И отчизне моей?

Да что же останется в жизни моей?

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Погиб он. Муса уже мертвый», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если любят тебя.

Холодное тело засыплет земля, —

Песнь огневую засыпать нельзя!

Умри, побеждая, и кто тебя мертвым

Посмеет назвать, если был ты борцом!

20 ноября 1943

Избранник

Много к девушке-зорьке спешит женихов

Из заморской чужой стороны,

Все в парче да в атласе, и грузом даров

Их ладьи золотые полны.

Этот — жемчуг принес, тот — бесценный

алмаз.

Кто ж, красавица, суженый твой?

Каждый слышит в ответ непреклонный

отказ

И ни с чем уплывает домой.

Но пришел между ними однажды поэт

И принес он ей сердце свое,

Только сердце, где песни, где пламя и свет…

Вот счастливый избранник ее!

29 ноября 1943

Мечта

Неволя! Истомила ты меня,

Не отличаю дня от ночи.

Мою надежду, сердца страсть

Темница тягостная точит.

И сыр и мрачен этот каземат.

Здесь нажил кашель я упорный.

Я к двери подойду — дверь под замком,

Окно — в крестах решетки черной.

Ждет виселица каждый день меня,

Я к ней все ближе с каждым утром.

Вся жизнь моя отныне — лишь в мечте,

Отрада — в сне, тяжелом, смутном.

И редко сквозь решетку луч зари

Пройдет сюда с теплом, с участьем.

Тогда мне кажется: ко мне пришло,

Платком накрывшись алым, счастье.

И кажется, любимая меня

Целует с пламенною силой,

Вот-вот возьмет меня и поведет

На торжество свободы милой.

И скажет: — Не напрасно ждал,

Тюрьмою и тоской окован.

Я принесла тебе свободу, жизнь,

Зарей зажглась в сиянье новом…

Мечта, мечта! Как сладостно с тобой!

Ко мне приходишь ты сквозь камни.

Чтоб делал я в темнице без тебя?

Хоть ты со мной! Ты так нужна мне!

Я знаю: с жизнью и мечта уйдет.

Зато с победою и счастьем

Она зарей взойдет в моей стране, —

Сдержать зарю никто не властен!

Ноябрь 1943

Любовь

Любовь так долго юношу томила,

Что как-то раз, дыханье затая,

«Люблю» шепнул он робко. Но от милой

Капризницы не услыхал: «И я!»

Была ли то уловка страсти скрытой,

Иль вправду был он безразличен ей, —

Не все ль равно? Любовь в душе джигита

Все ярче разгоралась, все сильней.

Пришла война и увела нежданно

Джигита в пламя и водоворот.

Любовь жила и заживляла раны,

И за руку вела его вперед.

Сражался на переднем крае воин

За дом родной, за девушку свою.

Ведь имени джигита недостоин

Тот, кто не дышит мужеством в бою.

Любовь была и силой и опорой, —

Со страстной верой в битву шел боец.

Когда зажглась заря победы скорой,

Свалил джигита вражеский свинец.

Последнее дыханье в нем боролось

С угаром смерти. Бредил он, хрипя.

— Люблю… — сказал он и услышал голос

Своей возлюбленной: — И я!..

30 ноября 1943

Мой подарок

Моему бельгийскому другу Андре,

с которым познакомился в неволе.[9]

Когда б вернуть те дни, что проводил

Среди цветов, в кипенье бурной жизни,

Дружище мой, тебе б я подарил

Чудесные цветы моей отчизны.

Но ничего тут из былого нет —

Ни сада, ни жилья, ни даже воли.

Здесь и цветы — увядший пустоцвет,

Здесь и земля у палачей в неволе.

Лишь, не запятнанное мыслью злой,

Есть сердце у меня с порывом жарким,

Пусть песня сердца, как цветы весной,

И будет от меня тебе подарком.

Коль сам умру, так песня не умрет,

Она, звеня, свою сослужит службу,

Поведав родине, как здесь цветет

В плененных душах цвет прекрасной

дружбы.

Декабрь 1943

Четыре цветка

Преграждая путь гремящим «тиграм»,

Ждут в овраге пятеро солдат;

Разложив гранаты и бутылки,

Зорко за противником следят.

Вот один из гадов стальногрудых,

Остановленный, пройти не смог

И свалился набок у кювета,

К облакам задрав свой черный рог.

Рвутся «тигры», изрыгают пламя,

Все теснее их зловещий круг.

И средь пятерых солдат нашелся

Жалкий трус, он руки поднял вдруг.

Но сосед-боец, приятель прежний,

В спину штык ему тотчас вонзил.

— Смерть прими от земляка, предатель,

Если ты заржавел и прогнил!

Бой закончен. Вражеские танки

Не смогли пробиться под огнем.

Пятеро солдат лежат в овраге,

Успокоившись последним сном.

И четыре алые гвоздики

Славные могилы осенят,

Но репейник вырастет на пятой,

Где схоронен трус, а не солдат.

Вы придите, девушки, к могилам,

Вырвите репей, что вырос там,

И отдайте всю любовь и ласку

Алым, незапятнанным цветам!

Декабрь (?) 1943

Снежная девушка

В сияющий день на исходе зимы,

Когда оседает подточенный влагой

Рыхлеющий снег, от рассвета до тьмы

На горке Серебряной шумной ватагой

Крестьянские дети играли в снежки.

В тумане алмазной сверкающей пыли

Они кувыркались, ловки и легки,

Потом они снежную деву слепили.

Стемнело. Морозило. В твердой коре

Застыли сугробы, дремотой объяты.

И, девушку бросив одну на горе,

По светлым домам разбежались ребята.

А ночью повеяло с юга теплом.

И ветер, лаская дыханием влажным,

Нашептывал девушке сказку о том,

Как много прекрасного в солнце

отважном:

— Ты солнца не знаешь. Могуч и велик

Наш витязь блистающий, с огненным

телом,

Глаза ослепляет пылающий лик,

И землю он жжет своим пламенем белым!

Но девушка только смеялась: — К чему

Мне солнце твое и весна молодая?

Я ваших страстей никогда не пойму:

Из белого снега, из синего льда я,

И в сердце холодном не сыщешь огня.

Дружу я с морозом и с ветром студеным,

А с солнцем простой разговор у меня:

Захочет — само пусть приходит

с поклоном.

Светало. За лесом горел небосвод.

Могучее солнце взошло на пригорок,

Красавицу снежную манит, зовет,

Дарит ей лучей ослепительный ворох.

И девушка вздрогнула. Ранней зарей

В ней душу весна пробудила впервые…

Любовь задает нам загадки порой,

И жар ее плавит сердца ледяные.

И снежная девушка к речке плывет,

Влюбленная в солнце, совсем как живая,

Туда, где под ветром ломается лед

И льдины грохочут, друг друга сжимая.

И солнце пленилось ее красотой

И, сняв ледяное ее покрывало,

В объятиях сжало рукой золотой

И снежную девушку поцеловало.

Ее опалило волшебным огнем…

Охвачена неодолимым порывом,

И, вся растворяясь в любимом своем,

Она зажурчала ручьем говорливым.

Прозрачные капли блестят на лице —

То слезы любви. Не узнать недотроги.

Где гордая девушка в снежном венце?

Где сердце, что было так чуждо тревоге?

В объятьях любимого тает она,

Течет, и поет, и горит, и сжигает,

Пока не затихла, как моря волна,

Когда она берега вдруг достигает.

Лишь в землю последняя слезка ушла…

Где снежная девушка с песней бежала,

Там выросла роза, как солнце светла,

Как солнце, горячая пламенем алым.

Любовь, так и ты разливайся, горя!..

Мы с милой сольемся, как вешние воды,

Чтоб там, где любил я, где жил я все

годы,

Багряные розы цвели, как заря.

4 декабря 1943

Гроб

Прожил девяносто лет Фарук.

Утром встал, исполненный кручины, —

О себе задумался он вдруг,

Низко опустив свои седины:

«Пожил я — и хватит! Человек

Должен совесть знать, а мы забыли,

Что пришли на землю не навек.

Надо мне подумать о могиле.

Надо мне оставить в стороне

Горести и радости мирские,

Надо помнить о последнем дне,

Отвергая помыслы другие».

И пошел к гробовщику старик,

С бренной жизнью мысленно прощался.

Но случилось так, что гробовщик

Рядышком с цирюльней помещался.

Только на крыльцо ступил Фарук,

Сотрясаясь всем бессильным телом, —

В красных ичигах, в халате белом

Девушка из двери вышла вдруг.

Есть ли в мире сердце, чтоб осталось

Равнодушным к прелести такой?

Перед ней согнет колени старость,

Смерть отступит перед красотой.

Сердце стариковское бросала

Девушка то в пламя, то в озноб.

Засмеялась и шутя сказала:

— Как дела, мой дед? Вам нужен гроб?

— Что ты, дочка! Смерть — не у порога,

Рано думать о последнем дне.

Бородой оброс я, и немного

Бороду поправить надо мне.

Декабрь (?) 1943

Один совет

(О человечности)

Людей-слонов нередко я встречал,

Дивился их чудовищным телам,

Но я за человека признавал

Лишь человека по его делам.

Вот, говорят, силач — железо гнет,

Вода проступит там, где он пройдет.

Но будь ты слон, а я не признаю,

Коль дел твоих — по горло воробью.

Пускай на всем, что совершаешь ты,

Проступит след душевной чистоты:

Ведь сила не во внешности твоей.

А только в человечности твоей.

В твоих делах проявится сама

И справедливость твоего ума,

И то, что сильным сердцем наделен,

Что ты любовью к родине силен.

Жить бесполезно — лучше уж не жить,

На ровном месте кочкою служить.

Свети потомкам нашим, как маяк,

Свети, как человек, а не светляк.

Железо не ржавеет от труда,

И глина обожженная тверда,

Оценит мужа по делам народ,

Героя не забудет никогда.

9 декабря 1943

Дуб

При дороге одиноко

Дуб растет тысячелетний,

На траве зеленой стоя,

До земли склоняя ветви.

Легкий ветер на рассвете

Между листьев пробегает,

Будто время молодое

Старику напоминает.

И поет он о минувшем,

Про безвестного кого-то,

Кто вскопал впервые землю,

Проливая капли пота.

Кто зажег в нем искру жизни?

Кто такой? Откуда родом?

Государем был великим,

Полеводом, садоводом?

Кем он был — не в этом дело:

Пот его в земле — от века,

Труд его — в стволе могучем:

Дуб живет за человека!

Сколько здесь прошло народу —

Проходившим счета нету!

Каждый слышал песню дуба,

Каждый знает песню эту.

Путник прячется в ненастье

Под навес зеленолистый;

В зной работников усталых

Дуб зовет во мрак тенистый;

И недаром лунной ночью

Он влечет к себе влюбленных,

Под шатром соединяя

Тайной страстью опаленных;

Заблудившимся в буране

Путь укажет самый краткий;

Тех, кто жнет, горячим летом

Напоит прохладой сладкой…

Преклонюсь перед тобою,

Счастлив ты, земляк далекий.

Памятник тебе достойный

Этот старый дуб, высокий.

Стоит жить, чтоб в землю врезать

След поглубже, позаметней,

Чтоб твое осталось дело,

Словно дуб тысячелетний.

10 декабря 1943

Сон ребенка

Как цветок на пуху,

Он в кроватке лежит.

Глаз нельзя отвести —

Очень сладко он спит.

Повернется во сне,

Полной грудью вздохнет.

Будто розовый цвет,

Нежный бархатный рот.

Сон на яблочках щек,

На фиалках ресниц,

Сон на влажных кудрях, —

Спи, родной, не проснись!

Ишь нахмурил во сне

Шелковинки бровей!

Одеяльце во сне

Сбросил ножкой своей.

Обнял куклу рукой —

Мой анис, мой нарцисс,

Баю, баю, баю!

Спи, родной, не проснись!

Все молчит. Тишина.

Можно только шептать,

Говоря меж собой,

Чтоб ему не мешать.

Чу! Ступайте легко,

Пусть ничто не скрипит.

Не будите его —

Пусть он досыта спит.

Трех назойливых мух

Шалью выгнали вон,

Только б сладко он спал,

Только б выспался он.

Все притихли над ним,

Мать склонилась над ним —

Даже сон бережет

Нежным сердцем своим.

11 декабря 1943

Волшебный клубок

Как волшебный клубок из сказки,

Катился мой жизненный путь.

На закате у этого дома

Остановился я отдохнуть.

Как владыка дивов из сказки,

Вышел хозяин навстречу мне:

Мертвый орел вместо шапки,

Топор висит на ремне.

Железные двери, как в сказке.

В железе дыра, и в нее

Смотрит див ежедневно —

Добро проверяет свое.

На ста кострах ежедневно

Жарят шашлык из людей…

И сюда меня черная доля

Завела из отчизны моей!

Эх, сказки моей бабушки,

Тягаться с правдой не вам!

Чтоб рассказать о страшном,

К каким обращусь словам?

Здесь всюду стоят капканы,

Чтоб ты убежать не мог.

Тень смерти на всех переулках,

На каждой двери замок.

У дива такой порядок:

Умному — голову с плеч!

А матерей и младенцев —

В стальной каземат — и сжечь!

А чернобровым джигитам,

А девам, подобным хурме, —

Без пищи, без воли зачахнуть

На тяжкой работе в тюрьме!..

Видеть, как плачет юность,

Видеть цвет увяданья на ней —

Страшной сказки страшнее,

Тяжкого сна тяжелей.

И мой черед скоро настанет,

Но песни мои повторят для вас

Ягоды, и цветы, и груши, и сосны,

И все, что ласкал я в пути не раз…

Как волшебный клубок из сказки,

Песни — на всем моем пути…

Идите по следу до самой последней,

Коль захотите меня найти!

12 декабря 1943

В стране Алман[10]

И это страна великого Маркса?!

Это бурного Шиллера дом?!

Это сюда меня под конвоем

Пригнал фашист и назвал рабом?!

И стенам не вздрогнуть от «Рот

фронта»?

И стягу спартаковцев не зардеть?

Ты ударил меня, германский парень,

И еще раз ударил… За что? Ответь!

Тому, кто любил вольнодумца Гейне

И смелой мысли его полет,

В последнем жилище Карла и Розы

Пытка зубы не разожмет.

Тому, кто был очарован Гете,

Ответь: таким ли тебя я знал?

Почему прибой симфоний Бетховена

Не сотрясает мрамора зал?

Здесь черная пыль заслоняет солнце,

И я узнал подземную дверь,

Замки подвала, шаги охраны…

Здесь Тельман томился. Здесь я

теперь.

Неужто и мне, как Розе и Карлу,

Смерть суждена от своры борзых?

И меня поведут, и меня задавят,

И сбросят с моста, как сбросили их?!

Кто Цеткиной внук?!

Кто Тельмана друг?!

Есть среди вас такие, эй?!

Услышьте голос стальной воли —

Откройте наши тюрьмы скорей!

С песней придите.

Придите так же,

Как в девятнадцатом шли году:

С кличем «Рот фронт»,

колоннами,

маршем,

Правый кулак подняв на ходу!

Солнцем Германию осветите!

Солнцу откройте в Германию путь!

Тельман пусть говорит с трибуны!

Маркса и Гейне отчизне вернуть!

Кто Цеткиной внук?!

Кто Тельмана друг?!

Есть среди вас такие, эй?

Услышьте голос великой правды!

Наши тюрьмы откройте скорей!

19 декабря 1943

О героизме

Знаю, в песне есть твоей, джигит,

Пламя и любовь к родной стране.

Но боец не песней знаменит:

Что, скажи, ты сделал на войне?

Встал ли ты за родину свою

В час, когда пылал великий бой?

Смелых узнают всегда в бою,

В горе проверяется герой.

Бой отваги требует, джигит,

В бой с надеждою идет, кто храбр.

С мужеством свобода, что гранит,

Кто не знает мужества — тот раб.

Не спастись мольбою, если враг

Нас возьмет в железный плен оков.

Но не быть оковам на руках,

Саблей поражающих врагов.

Если жизнь проходит без следа,

В низости, в неволе, что за честь?

Лишь в свободе жизни красота!

Лишь в отважном сердце вечность

есть!

Если кровь твоя за родину лилась,

Ты в народе не умрешь, джигит.

Кровь предателя струится в грязь,

Кровь отважного в сердцах горит.

Умирая, не умрет герой —

Мужество останется в веках.

Имя прославляй свое борьбой,

Чтоб оно не молкло на устах!

Декабрь 1943

Новогодние пожелания

Андре Тиммермансу

Здесь нет вина. Так пусть напитком

Нам служит наших слез вино!

Нальем! У нас его с избытком.

Сердца насквозь прожжет оно.

Быть может, с горечью и солью

И боль сердечных ран пройдет…

Нальем! Так пусть же с этой болью

Уходит сорок третий год.

Уходишь, борода седая,

Навеки землю покидая?

Ты крепко запер нас в подвал.

Прощай! На счастье уповая,

Я поднимаю мой бокал.

Довольно жизням обрываться!

Довольно крови утекло!

Пусть наши муки утолятся!

Пусть станет на душе светло!

Да принесет грядущий Новый

Свободу сладкую для нас!

Да снимет с наших рук оковы!

Да вытрет слезы с наших глаз!

Согрев целебными лучами,

Тюремный кашель унесет!

И в час победы пусть с друзьями

Соединит нас Новый год!

Пусть будут жаркие объятья

И слезы счастья на очах!

Пускай в честь нас печет оладьи

В родном дому родной очаг!

Да встретятся жена и дети

С любимым мужем и отцом!

И чтобы в радостной беседе,

Стихи читая о победе

И запивая их вином,

Истекший год мы провожали

И наступающий встречали

За пышным праздничным столом!..

1 января 1944

Примечания

1

Челтыр-челтыр (звукоподражание) — треск льда.

2

Чулпан — утренняя звезда.

3

Шункар — артист, комик.

4

В подлиннике — «в стране Д»; «д» — дошман, что означает враг.

5

X. Ямашев — известный татарский большевик-подпольщик. Упоминая его имя и ставя дату «1911», Джалиль, возможно, маскировал от моабитских тюремщиков истинный смысл стихотворения, направленного против них.

6

«ЭЭ» — также в конспиративных целях, вместо «СС».

7

В рукописи это слово подчеркнуто и на краю тетради арабским шрифтом написано «актсишаф», что читается справа налево как «фашисткá», т. е. «фашист».

8

Стихотворение обращено к татарскому детскому писателю Абдулле Алишу, вместе с которым Муса Джалиль воевал. Алиш тоже был в плену и расстрелян фашистами в сентябре 1944 г. в Берлине.

9

Андре Тиммерманс — бельгийский партизан, доставивший в советское консульство в Брюсселе одну из записных книжек поэта.

10

Алман (по-арабски — немецкий) — так Джалиль для конспирации называет фашистскую Германию.

Content

Муса Джалиль
Стихотворения
Перевод в татарского

Муса Джалиль

Стихотворения

Мои песни

Молодость

Счастье

Слово поэта свободы

«Нет, сильны мы — мы найдем дорогу…»

Вместо совета новобрачным

От сердца

Со съезда

Утро

На Кавказе

Наша любовь

Весна

Молодость

«Года, года…»

Зимние стихи

Во время катанья на лыжах

Одинокий костер

Май

В минуту обиды

Родник

Дождь

Хадие

«Мы сквозь ресницы все еще смеемся…»

Лес

Письмо из окопа

Прощай, моя умница

Моей дочери Чулпан

Письмо из окопа

Мензелинские воспоминания

Слеза

Сон

Последняя песня Из моабитских тетрадей

Прости, Родина!

Воля

Лес

Красная ромашка

Пташка

«Былые невзгоды…»

Неотвязные мысли

Поэт

Расставанье

Лекарство

Звонок

Раб

Простуженная любовь

Влюбленный и корова

Последняя песня

Сон в тюрьме

Ты забудешь

Тюремный страж

Клоп

Перед судом

Любимой

Могила цветка

Милая

Беда

Сталь

Дороги

Рубашка

Костяника

Соленая рыба

Последняя обида

К Двине

Без ноги

Варварство

После болезни

Навстречу радости

Блоха

К смерти

Утешение

Другу

Горная река

Буря

Выздоровление

Цветы

Угощение поэта

Случается порой

Каменный мешок

Палачу

Не верь

Избранник

Мечта

Любовь

Мой подарок

Четыре цветка

Снежная девушка

Гроб

Один совет

Дуб

Сон ребенка

Волшебный клубок

В стране Алман

О героизме

Новогодние пожелания

Примечания