Николай Яковлевич Шагурин

Рубиновая звезда

РУБИНОВАЯ ЗВЕЗДА

Смерть — не сметь!

В. Маяковский.

ПРОЛОГ

«ЗАВТРА Я УВИЖУ ЭТО ЧУДО…»

Летний вечер глядит в окно. В двухстах шагах дремотно дышит море, крохотные волны еле слышно шевелят гальку на пляже. В комнату плывут запахи садов, напоенных за день солнцем, таким щедрым на этом благословенном берегу.

На втором этаже гостиницы «Магнолия» в небольшом номере над письменным столом склонился смуглый, черноусый человек. Из-под пера авторучки на бумагу ложатся ровные синие строчки:

«Алушта, 12 августа. Родная моя Адриана!

Вот я в Советской стране, на Южном берегу Крыма. «Ботев» пришел в Ялту вчера, чудесным утром. Ты не представляешь себе, как хороша Ялта, окруженная амфитеатром гор, с ее белыми санаториями, с оживленной набережной. Когда вечером на ней загорается цепочка электрических огней, то кажется, что красавица — Ялта надела золотое ожерелье…

На молу меня встретили местные научные работники и среди них — директор знаменитого. Никитского ботанического сада. Никитский сад! Это — зеленая поэма; я привезу домой большущий фолиант с красочными рисунками, и это поможет тебе яснее представить то, что трудно описать пером. И в Ялте, и в Никите, и в других местах меня встречали с чисто русским радушием и хлебосольством. Побывали мы в институте виноградарства и виноделия, с его замечательной коллекции, где мирно соседствуют тысячи плодоносящих кустов винограда — всех сортов, со всех концов мира. Пили отличное… нет, отличное — это мало: восхитительное, сказочное вино… вино для поэтов, созданное виноделами — поэтами своего дела. И я, понятно, не мог не поднять бокал этого солнечного напитка за здоровье советских людей, в знак горячей любви и дружбы, которые питает к великому русскому народу, своему освободителю, наш болгарский народ.

Сегодня я приехал в Алушту, чтобы отдохнуть денек после дороги в этом уютном городке. Завтра на рассвете за мной придет автомашина…»

Златан Кристев положил перо и вышел на балкон. Час был не ранний. Крупные южные звезды уже сверкали на небе. Но где-то неподалеку продолжали раздаваться азартные возгласы волейболистов. Вскоре стихли и они… Напротив сиял огнями огромный белый корпус. Воздух теперь заполнили вечерние, приглушенные звуки: по шоссе с шорохом проносились машины, везущие курортников в Гаспру, Мисхор, Симеиз и другие утолки Крыма. Ветерок принес звуки вальса из балета «Щелкунчик». В эту вечернюю симфонию вплеталось журчанье речушки, впадающей в море поблизости от гостиницы.

Кристев постоял, несколько раз вздохнул грудью и, возвратясь в комнату, снова взялся за перо.

«…Мне кажется, что я попал в край вечной весны. Где-то тихо, играет музыка, за окном смеются по-настоящему счастливые люди. Окна в окна, напротив, санаторий горняков. Час назад я сидел на скамейке перед ним и разговорился с одним из отдыхающих. Золотая звездочка блестела на его груди. Он оказался проходчиком с криворожской шахты, Героем Социалистического Труда Николаем Бурковым. Здесь отдыхает немало его товарищей: забойщиков, бурильщиков, крепильщиков, горных мастеров и техников, инженеров, механиков и машинистов. Впрочем, на Южном берегу можно встретить кого угодно: и председателя сибирского колхоза, и знаменитого певца из Москвы, и рыбака с Курильских островов, и пионерку — отличницу учебы из Заполярья.

Дворцы Южного берега обрели своего настоящего хозяина. Все здесь для него: это солнце и звезды, и ласковое море, и пышная зелень субтропических растений. Для него — лечебные кабинеты, прославленные врачи, новейшие достижения медицины… И я, Адриана, радуюсь с этими счастливыми людьми, потому что все это появляется и у нас. И я начинаю еще больше любить этих людей и эту землю, потому что сегодня вижу здесь завтрашний день нашей родины во всем его блеске.

…Теперь — о главном. Я еду дальше завтра утром и, может быть, завтра же увижу то, что в русских сказках называется «диво дивное». Я увижу «Рубиновую звезду», достижение свободного человеческого гения…»

Стук в дверь прервал его на половине фразы. Кристев открыл и увидел незнакомца, одетого в легкий серый костюм.

— Прошу извинить! — сказал гость, снимая шляпу, — Я имею честь видеть товарища Златана Кристева?

— Да, я Кристев.

— Профессор кафедры фитопатологии Софийского университета?

— Да. Прошу войти.

Теперь Кристев мог как следует рассмотреть незнакомца: бритое, помятое лицо его было довольно обыденно. И только глаза привлекали внимание: странные какие-то глаза — мертвые, пустые. Такой взгляд бывает у опоенных куколем или у людей, злоупотребляющих наркотиками. Присмотревшись, можно было заметить под бравым глазом на скуле небольшой, тщательно запудренный, кровоподтек.

— Присаживайтесь, — сказал Кристев, стараясь подавить охватившее его томительно-неприятное чувство. — Чем могу быть вам полезен?

— Выползов Дмитрий Иванович! — отрекомендовался незнакомец. — Работаю в санатории ученых заместителем директора по хозяйственной части.

Он сделал паузу, потом отступил на шаг и, сложив умоляюще руки, воскликнул:

— Дорогой и уважаемый профессор? Товарищ Кристев! За что же вы нас обижаете?

— Как, как? — спросил Кристев, удивленный до крайности. Он не мог припомнить, чтоб кого-нибудь обидел за эти два дня.

— Я говорю: нашу здравницу обижаете! — пояснил Выползов. — В санатории работников электропромышленности в Ялте побывали? В Гурзуфский дом отдыха заехали? Карасан посетили? А санаторий ученых стороной обошли — вот и обида!

Кристев улыбнулся. Все стало на свои места (о, русское радушие!). Взгляд гостя уже не казался ему таким страдным.

— Товарищ Кристев! — продолжал Выползов, придавая голосу оттенок официальной торжественности. — Мне поручено, просить вас на товарищеский ужин. Ждут вас, и знаете кто? — он назвал несколько имен крупных ученых, хорошо известных Кристеву. — Созвездие, можно сказать! И как приятно будет нашим лауреатам Сталинской премии видеть в своей здравнице лауреата Димитровской премии!

— Да ведь мне рано утром ехать нужно… — слабо запротестовал Кристев.

Выползов отступил еще на шаг и замахал руками:

— И ни-ни-ни! Мне голову снимут, если я вас не привезу. А что вам ехать рано — нужно, так и это легко уладить. Машина со мной, мигом домчу, сорок минут езды. А к утру — солнышко не взойдет — обратно вас доставлю!

Кристев решил, что отказываться, действительно неудобно. Его ожидали заслуженные, уважаемые люди, к тому же некоторые из них трудились в области близкой Кристеву.

— Ну хорошо, поедемте, — он взял шляпу и трость. — Только, пожалуйста, чтобы после ужина тотчас обратно…

Выползов, поддерживая профессора под локоть, спустился с ним по лестнице. Зеленая «Победа» ждала их у подъезда. Выползов сел за руль, Кристева посадил рядом с собой.

— Мигом домчим! — продолжал болтать он, поворачивая баранку, — Для такого почетного гостя…

Машина легко одолела подъем и понеслась по шоссе, оставляя справа и слева гостеприимные огоньки здравниц.

С четверть часа прошло в молчании. Потом заскрипели тормоза и «Победа», свернув с гудронированного полотна, начала спускаться по узкой тропе. Впереди чернели какие-то бесформенные громады, не то скалы, не то руины.

— Где мы едем? — опросил Кристев. Он вспомнил мертвенный взгляд незнакомца, и ему снова стало не по себе, зябко, жутко, будто и впрямь рядом сидел оборотень, каким в болгарских деревнях старухи пугают ребят. Какое-то смутное подозрение овладело им; наигранной, фальшивой казалась угодливость Выползова, так несвойственная советским людям, с которыми до сих пор встречался Кристев.

— Где мы? — повторил профессор.

В этот момент машина остановилась.

— Неужели бензин кончился? Вот незадача! — сквозь зубы сказал Выползов. — А ведь совсем пустяки осталось. Глядите! — он выключил фары. — Вон санаторий, за этим камнем…

Кристев, нагнувшись к окошечку, вглядывался во тьму. Внезапно его шею туго охватила согнутая полукольцом рука спутника. Мягкая, влажная масса легла на лицо. Он вдохнул тошнотворно-сладкий, лекарственный запах, рванулся и потерял сознание…

Глава I

ЦАРЬ МИДАС

В большой комнате, стены которой внизу были отделаны панелями из мореного резного дуба, а вверху затянуты обоями из тисненой кожи, в мягких креслах сидели два человека. Один был глубокий старик, другой — отлично одетый пожилой джентльмен. Зеленые шторы затеняли высокие окна, и это создавало в комнате приятный полусвет, а специальные аппараты поддерживали в ней неизменно ровную, тепличную температуру.

Нельзя сказать, чтобы комната эта отличалась роскошной обстановкой. Самым ценным здесь были несколько полотен старых голландских и испанских мастеров на стенах. Впрочем, все, что вдохновляло и волновало великих мастеров кисти, создавших эти картины, оставляло обоих собеседников глубоко безразличными. Картины висели здесь лишь потому, что были баснословно дороги.

У старика было множество комнат, домов и вилл, отделанных куда роскошнее. Желтая пресса, захлебываясь, расписывала его загородный дворец, для которого была ограблена чуть ли не половина Европы, его калифорнийское имение, его зимние сады с тропическими, растениями, собственные пульманы, яхты, самолеты и многое другое, на что старик в свое время растрачивал созданные народом богатства. Но все это теперь было не нужно ему, точнее сказать — бесполезно, ибо Дюран — виднейший представитель династии знаменитых Дюранов, одного из самых богатых семейств в стране, находился в последнем градусе дряхлости. Он не был болен, нет — просто преждевременно сошел на ту ступень человеческой жизни, которая предшествует смерти.

Когда-то это был широкий в кости, хорошо упитанный человек. То, что сидело теперь в кресле, представляло только пародию на прежнего Дюрана, сделанную, казалось, злым карикатуристом. Это было существо дряблое и согбенное, с редкими клочьями седых волос на ссохшемся черепе, мутным взглядам запавших глаз и бесцветными губами. Тело съежилось, мышцы почти утратили способность сокращаться, рост уменьшился на треть, и ни грелки, ни шелковый халат на драгоценном гагачьем пуху уже не в силах были согреть его кровь, все медленнее и медленнее обращавшуюся в жилах. Несмотря на вставные челюсти, он неимоверно шамкал и к тому же часто забывал предмет разговора. Поэтому беседовать с ним было истинным мучением. Тем не менее, этот старик отчаянно цеплялся за жизнь. Операция «омоложения» вызвала лишь кратковременный прилив энергии. Организм затем дорого расплачивался за нее: дряхление прогрессировало с поразительной быстротой. Сейчас он задремал на половине доклада, и отлично одетый джентльмен, грызя черенок потухшей трубки, невозмутимо ждал, когда Дюран снова откроет глаза. Не без злорадства глядел он на собеседника, обложенного подушками. Сам очень богатый человек, он втайне завидовал своему хозяину.

— Да! — думал он, глядя на Дюрана. — Твои миллиарды уже не в силах спасти тебя… царь Мидас!…

Он сравнивал Дюрана с мифологическим царем, который был наделен даром превращать в золото все, до чего бы не прикоснулся. Мидас оказался обреченным на голодную смерть, ибо золотом становились даже подаваемые ему кушанья, даже хлеб. Такая же, примерно, участь ожидала Дюрана с его несметными богатствами. Процесс еды превратился для него из наслаждения в пытку, желудок зачастую не в силах был переварить даже те ничтожные количества пищи, которые требовались для поддержания жизни.

«Человек с обыденной внешностью» — с такой подписью опубликовал как-то иллюстрированный журнал портрет отлично одетого джентльмена. В самом деле, ничего бросающегося в глаза не было в его облике, коротко подстриженных седеющих усах, стандартных очках и трубке, в его костюме. Однако при столь заурядной внешности человек этот был наделен большой, странной и опасной властью: он держал в руках нити огромной разведывательной системы, которая, по подсчетам сведущих людей, насчитывала тысячи тайных сотрудников, рассеянных по всему миру и вооруженных всеми средствами шпионажа — от традиционных кинжала и яда до последних новинок, вроде пластической взрывчатки и микропленки, которую можно скрыть под почтовой маркой на конверте. Человек этот состоял личным консультантом президента по проблемам разведки и, что, пожалуй, важнее, — советником самого Дюрана.

…Дюран, наконец, медленно поднял веки. Губы зашевелились, и он зашамкал без всякой связи с темой прерванного разговора:

— …Угодливые улыбки… деланное участие… но они лгут! Все лгут — наследники, родные… они ждут моей смерти… А я… хочу жить… Слышите, Фрэнк!… Любой ценой…

Тот, кого Дюран называл просто по имени — Фрэнком, с вежливым безучастием выслушивал эти сетования.

— Старая песня! — говорил он себе.

Жалобы Дюрана были прерваны появлением третьего лица. Вошедший поклонился Дюрану и, пожал руку джентльмену с обыденной внешностью.

— А! Современный доктор Фауст! — слегка иронически приветствовал его Фрэнк. — Милости просим!

«Современный Фауст» походил скорее на мясника: это был грузный мужчина с лицом, наспех выкроенным из куска сырой ветчины, с тяжелой одышкой и грубыми замашками политического дельца.

Сопя и отдуваясь, он подошел к столику, находившемуся около кресла Дюрана, взял один из пузырьков и, встряхнув, многозначительно посмотрел на свет.

— Принимали?

Миллиардер вяло покачал головой.

— Все это… ерунда… эти сиропы… Дайте, — он умоляюще взглянул на «современного Фауста», — дайте вашего… лекарства, Дан…

— Стоит ли? — поморщился Дан.

— Да… я хочу…

— Смотрите. Я предупреждал вас! Вы потом будете чувствовать себя еще хуже.

— Все равно… я прошу, Дан… полчаса жизни…

Дан достал из кармана плоский футляр, в котором находились шприц и хрустальный флакон с опаловой жидкостью. Состав этого лекарства был известен ему одному. Наполнив шприц, он обнажил дряблую, безжизненную руку пациента и сделал впрыскивание.

Снадобье тотчас произвело магическое действие. Взгляд Дюрана ожил, стан выпрямился, руки перестали трястись. Он отложил слуховой прибор и уже не шамкал.

— Неужели же у вашей науки нет средств вернуть мне не двадцать минут, а двадцать лет жизни? — заговорил Дюран, со злобой глядя на Дана. — Внешне все готовы разбиться в лепешку ради любой моей прихоти. А в мыслях ждут — не дождутся моего конца. Еще бы! Старый Дюран оставит после себя большую кость, будет что погрызть! Кажется, только одна категория людей не жаждет моей смерти: я говорю о врачах, о наших замечательных врачах, которые заинтересованы, чтобы агония длилась подальше. Ведь за каждую глубокомысленную мину, которую они корчат у меня на консилиумах, они получают изрядные куши!…

Дюран, выпалив эту ожесточенную тираду, с трудом перевел дух.

— Да и вас, Дан, я не знаю, за каким чортом держу в своих медицинских советниках. За что плачу я вам бешеные деньги? За ваше дьявольское зелье, двадцать минут действия, которого вырывают два месяца из последних немногих крох бытия, еще отпущенных мне?… Кому вы можете помочь? Разве только человеку, которому надоело жить…

— Вы попали в цель, шеф! — вставил Фрэнк тоном, в котором звучала едва уловимая издевка. — Если кому — либо понадобится распрощаться с жизнью, то лучше нашего уважаемого профессора никто не сумеет отправить человека на тот свет «большой скоростью».

Профессор Дан Кэссел обладал обширными познаниями в медицине, особенно в области микробиологии, Вместе с тем он претендовал и на славу мыслителя. Недавняя его книга наделала много шуму.

Книга профессора, социально — экономический и философский этюд, называлась крикливо: «Слишком много людей».

Все беды и неурядицы современности автор объяснял слишком большим числом «лишних ртов» (из числа трудящихся, конечно) и взывал к древней троице — голоду, болезням, войне.

Нового, собственно, в этой книге ничего не было: все те же назойливые рассуждения на тему об убывающем плодородии земли, жульнические выкладки, подтверждающие якобы перенаселенность земного шара, винегрет из неомальтузианских бредней и гитлеровской «Майн кампф».

Ученый холоп доллара не только проповедовал. Он уже много лет искал то, что возвел в своей книге в степень мечты. Он искал средство, с помощью которого можно было бы истреблять людей как можно быстрее и дешевле. Словом, «профессор» Кэссел вместе с рычагом «дипломатии плаща и кинжала», каким являлся Фрэнк, и их боссом Дюраном составляли законченный ансамбль.

Дюрану все же хотелось сейчас хоть чем-нибудь уязвить Кэссела.

— Скажите прямо: ваша наука не знает способов помочь мне? — настойчиво повторил он.

— Вы хотите сказать «наша наука»? — хладнокровно отпарировал Кэссел. — Действительно, все усилия нашей науки давно направлены в противоположную сторону. И вам это известно так хорошо, как никому другому.

Но Дюран не унимался. Его бесило самодовольство профессора, которое он расценивал, как равнодушие к своей судьбе.

— Я все же хочу знать, — сварливо сказал Дюран, — куда девались два миллиона, которые, я пожертвовал на ваш бактериологический институт?

— Вы не правы, шеф, — вмешался Фрэнк. — Эти миллионы не пропали даром, — Последние достижения Кэссела оценены нашими авторитетами очень высоко. Еще немного — и он сделает смерть быстрой, легкой и доступной для самых широких масс. Его «Летамин К» будет настигать свои жертвы молниеносно… Рабочих — за их станками, пахарей — за их плугами, студентов — за их учебниками, старух — за их молитвами, детей — в их колыбелях… Это будет подлинное благодеяние для человечества…

— Хватит, Фрэнк! — прохрипел взбешенный Дюран. — Поймите, что речь идет не о человечестве, провались оно в преисподнюю, а обо мне лично. А это — две совершенно разные вещи!

Кэссел понял, что дальше перегибать палку рискованно. Он даже сделал в сторону Фрэнка укоризненный жест.

— Недавно, — сказал он, — в печати появились кое — какие намеки на нужное вам средство. Возможно, что оно существует.

— Где?

— В Советском Союзе.

— О чем вы говорите?

— О «Рубиновой звезде».

— Что это такое?

— Пока имеются только отрывочные сведения. Несомненно одно — это открытие первостепенной важности.

— Кому принадлежит это открытие?

— Некоему академику Любушко.

— Можно это купить?

Задав этот вопрос, Дюран тут же осекся. Последовала продолжительная пауза. Он смотрел на Кэссела, Кэссел и Фрэнк переглядывались. Сам Дюран, видимо, чувствовал неуместность и нелепость такой постановки вопроса. Он знал, что его имя, как символ кровавых подлостей и безмерной алчности, ненавистно всем честным труженикам мира. Даже реакционный журналист сравнил однажды Дюрана со свирепым троглодитом, наделенным огромной мощью, но совершенно лишенным общественного сознания.

С другой стороны, Дюрану и его советникам претила сама мысль вступить в отношения с миром, который они ненавидели всеми фибрами души.

Наступила короткая, неловкая пауза. Фрэнк раздумывал, почесывая мундштуком трубки переносицу. Дан, развалившись в кресле, потирал одна о другую мясистые, красные кисти рук.

— М-да — вымолвил, наконец, Кэссел. — Здесь, пожалуй, деньги будут бессильны…

Но у Фрэнка уже, видимо, сложились иные соображения на этот счет.

— Вы говорите пустяки, Дан! — резко сказал он. — Деньги вовсе не бессильны и в данном случае. Если нельзя купить, то можно взять иным путем!

— Отлично, Фрэнк, отлично! — сказал Дюран. — Я всегда был уверен, что у вас правильно поставлены мозги. Что ж, я не буду ограничивать вас в расходах.

— На днях я посылаю в Россию человека, на которого можно будет возложить это поручение.

— Это — надежный человек? — спросил Дюран.

— Вполне. К тому же он хорошо знает местность, где ему придется действовать.

— Кто он? Как его зовут?

— У него было так много имен, что настоящее стерлось, как чеканка на старой монете. Его называют просто «Безымянный». Для меня он, если угодно, — «Б — 317».

— Расскажите мне о нем.

— Он отлично владеет русским и еще несколькими славянскими языками. Он обладает удивительным даром перевоплощения. Это человек, который ни перед чем не остановится для достижения цели. Ему легче убить собственного отца, чем Кэсселу разгрызть орех.

— Это его бизнес? — спросил Дюран.

— Не только бизнес. Тут еще мания. При всех своих, если можно так выразиться, талантах, он одержим манией убивать. Мне известны случаи, когда он убивал походя, из удовольствия.

— Он, должно быть, наделен большим мужеством?

— Парадокс: вовсе нет. Но он — наркоман. Наркотик дает ему недостающие качества, точнее — их суррогаты вместо мужества — нахальство, вместо сообразительности — отчаянность. Тогда он действует стремительно и ошеломляюще дерзко. По существу, место этому субъекту — в хорошей, крепкой железной клетке. Я, признаться, остерегаюсь оставаться с ним наедине.

— Да это сам дьявол! — воскликнул Дюран.

— Нет. И у него есть свой бог доллар.

— Тогда, — и здесь Дюран изобразил на лице неописуемое подобие улыбки, — тогда, значит, мы молимся одному богу! Дайте понять этому субъекту, что я озолочу его, если он хорошо справится с поручением. Но задачу нужно поставить шире…

Дюран сжал кулаки, мутный огонек вспыхнул в запавших глазницах. Это все еще был воинствующий представитель своего мира.

— Повторяю: не жалейте денег, Фрэнк. Я даю вам открытый лист. Но я ставлю непременным условием: секрет должен быть изъят целиком, чтобы никто там не мог уже воспользоваться плодами открытия. Нужно отрезать для русских все пути к этой возможности.

Фрэнк и Кэссел понимающе и одобрительно закивали головами.

— Любой ценой… слышите, Фрэнк! — закончил Дюран уже замедленно, коснеющим языком. Голова его опускалась на грудь. Действие снадобья закончилось. Собеседники встали и направились к двери. «Царь Мидас» дремал, отвалив нижнюю челюсть, уронив руки на колени; из уголка рта на лацкан шелкового халата сбегала бесцветная струйка слюны.

Глава II

ЖИВАЯ ТОРПЕДА

— Пора?

— Нет еще.

Человек, сидевший около торпедного аппарата, торопливо докуривал сигарету. Курить на подводной лодке строжайше запрещалось, больше — это было преступлением. Но на него, этого европейца с бритым, помятым актерским лицом и гладко зализанным пробором, законы, видимо, не распространялись. Он был выше закона. К нему обращались с какой-то суеверной почтительностью.

Он сидел на рифленом железе пола в одних трусах, подбросив под себя синюю матросскую куртку, прислонившись спиной к полированной стали торпедного аппарата.

Ради него, этого незнакомца, шла подводная лодка на десятиметровой глубине к чужим берегам.

— Пора!

Европеец погасил сигарету и потянулся, хрустнув суставами. Командир подводной лодки, черномазый, как жук, Фуад-бей подходил к нему, улыбаясь подобострастно с бутылкой коньяка в одной руке и стаканчиком в другой.

— За ваш успех, эффенди!

Человек в трусах устремил на него взгляд опустошенных глаз. Странные это были глаза: казалось, какой-то искусный хирург отпрепарировал их у трупа и вставил в живое тело. Фуад-бея и его матросов этот взгляд приводил в состояние, близкое к оцепенению.

Европеец медленно покачал головой.

— Вы, пожалуй, выпейте за мой успех. Я — не хочу.

Он достал из крохотного кармашка на трусах пластмассовую коробочку, а из нее круглую коричневатую таблетку, кинул в рот. Потом, закрыв глаза, несколько секунд оставался неподвижен. Капитан ждал, когда он начнет одеваться в водонепроницаемый костюм.

На голову человека надели легкий шлем с круглым прозрачным глазком. Гибкая трубка связывала шлем с кислородным баллоном. На спину прикрепили нечто вроде четырехугольного плоского и длинного ранца. Этот предмет имел двойное назначение: нижнюю половину его подводный пловец мог использовать как цистерну. Наполняя ее водой, он тем самым уравновешивал свое тело с окружающей водной средой или, по желанию, делал его тяжелее. В верхнюю половину ранца положили сверток, тщательно упакованный в тонкую прорезиненную ткань. Широкие расходящиеся плавники на руках и ногах делали человека похожим на гигантскую амфибию.

Такой костюм позволял подолгу оставаться под водой и проплывать на небольшой глубине 15-20 километров. Ближе подойти к чужому берегу подводная лодка и не рисковала. Задание было определенное: высадить пассажира прямо в море, не всплывая на поверхность.

Беззвучно откинулась хорошо смазанная заслонка торпедного аппарата. Пассажир полез в трубу головой вперед и вытянулся там на скользкой, холодной поверхности металла. Звякнул запор. Здесь особенно хорошо был слышен стук моторов подводной лодки. Они работали на минимальных оборотах, еле — еле вращая винты.

Фуад-бей постучал по трубе (человек внутри зажмурился, собрал мускулы в комок), потом взглянул на часы.

— Первый аппарат — пли!

Стремительный удар сжатого воздуха выбросил человека в морские глубины. Он понесся вперед, оглушенный толчком, окруженный пенящимися и бурлящими струями потревоженной воды. Вокруг живой торпеды образовался огромный пузырь воздуха и понес ее к поверхности.

Над водой появилась голова в шлеме, повела круглым глазком. Всего несколько мгновений понадобилось ей для того, чтобы ориентироваться: кругом расстилалось ночное, штилевое море; над головой, в другом — черно — синем — бездонном океане мерцали звезды. Водная ширь, безмолвие, тьма окружали человека. Только на севере востоке брезжило бледное, почти незаметное сияние. Затем над водой появилась кисть руки, оснащенная плавником. Человек-торпеда взглянул на светящийся циферблат компаса на руке и нырнул. Можно было не торопиться, до рассвета оставалось еще много времени.

Теперь он заметил, что каждое его движение оставляет светящийся, призрачный след. Редкие пузырьки воздуха, выходящие из аппарата, улетали вверх бриллиантовыми шариками. Море светилось. Миллиарды мельчайших существ, источающих этот свет, окружали его, затерянного в беспредельной массе соленой воды. Двумястами метров ниже лежала мертвая бездна Черного моря. Он плыл ритмично, бережно расходуя силы.

Внезапно впереди показалось светлое пятно. Оно беззвучно приближалось, и пловец остановился, повис в воде в лягушачьей позе, едва шевеля плавниками. Пловец догадался, что это косяк хамсы, сотни тысяч рыбешек, сбившихся в одно огромное стадо. Затем он увидел совсем близко вожака, крупного самца, освещенного трепетным светом. Вожак вел стадо, руководясь инстинктом, по каким-то своим, ему одному известным путям. Сзади оплошной серебристой массой роилась более мелкая хамса.

Внезапно вожак метнулся в сторону. Может быть, его испугало это большое лягушкообразное существо, притаившееся на пути косяка. За вожаком повернуло все стадо. Светлое пятно стало удаляться, меркнуть. Потом до слуха донесся прерывистый, то затухающий, то усиливающийся звук. Это, несомненно, был звук мотора. Был ли то пограничный катер или рыбацкий баркас, идущий на поиски вот такого косяка?… Но и звук мотора стих.

Когда пловец вынырнул, земля оказалась намного ближе, нежели он рассчитывал. Темная отвесная громада поднималась в сотне метров, у подножья обрыва серела узенькая полоска пляжа. Он медленно поплыл вдоль берега. Глаза, уже привыкшие к темноте, ощупывали каждый крупный камень на берегу.

Теперь он собирался вступить на эту землю, которая не ждала, не звала его, где каждая былинка травы, каждое живое существо, даже сами звезды были ему враждебны. Но пока ничто угрожать не могло. Курорт находился в километре от берега, отдыхающие крепко спали в своих постелях. Ближайший колхоз отстоял еще дальше.

Ноги коснулись дна. Он выполз на берег. Где-то очень далеко внезапно забурчал громкоговоритель, который, видимо, забыли выключить. Сняв плавники, шлем, стянув костюм, пришелец достал из ранца сверток, а остальное скатал в плотный клубок. Выбрав на пляже камень поувесистее, он связал все вместе поясом. Потом снова вошел в воду и, отплыв от берега, опустил узел ко дну.

На берегу оставался только сверток в прорезиненной ткани. Он заключал в себе легкий, хорошо скроенный, пиджак кремового цвета, белые брюки, туфли, носки, шелковую рубашку — шведку. Компас полетел в воду, вместо него кисть руки охватили часы — браслет. Пришелец разложил по карманам остальные предметы: коробку «Казбека», спички, толстую пачку советских денег, паспорт, удостоверение на имя сотрудника одного из институтов Академии наук. Поколебавшись, он достал круглую коробочку и положил в рот еще одну таблетку. Потом аккуратно причесал влажные волосы и пошел по тропинке в гору: ночной гуляка в отутюженных белых брюках, любитель ранних купаний…

Незваный гость поднимался по тропинке вверх в полной уверенности, что не встретит никого на этом пустынном берегу в столь ранний час. Он ошибался. Вскоре пришелец услышал за собой легкие, летящие шаги и задыхающийся голос:

— Гражданин, минуточку!

Он быстро обернулся. Его догоняла статная, рослая девушка. Придерживая одной рукой платочек на груди, Другую она протягивала к нему:

— Постойте!

По интонации — настороженной и суровой, с какой было произнесено это «постойте!», по торопливости, с которой девушка нагоняла его, незнакомец понял: она видела. Привычный рефлекс сработал мгновенно, кисти рук мертвой хваткой сошлись на нежном горле девушки, Глядя в остекленевшие, не оставляющие надежды, глаза пришельца, она все же успела крикнуть жалобно, высоко, как подстреленная птица:

— Вася!

Этот полустон — полупризыв был услышан. Сверху вместе с осыпающимися камнями донесся тяжелый топот. С гребня прямо на незнакомца огромными скачками неслась чья-то внушительная, массивная фигура. Незнакомец едва успел выпустить из рук тело девушки.

Глава III

«Б-317» ТОРОПИТСЯ

Василий Иванович Колодочка, старшина второй статьи, стоял перед майором Соболь. Моряк в ясных и коротких выражениях рассказывал о событиях минувшей ночи.

…Услышав крик девушки, Колодочка в несколько скачков очутился около незнакомца. Стремительный удар по скуле отбросил субъекта в белых брюках шага на три в сторону. Затем Колодочка кинулся к девушке, приподнял бессильно запрокинувшуюся голову и голосом, в котором звучали тревога и нежность, позвал:

— Маруся! Голубка…

Девушка медленно открыла глаза, она с видимым трудом приходила в себя от потрясения. Губы разжались, и Колодочка услышал прерывистый топот:

— Вася… со мной — потом… его… его останови…

Эти несколько секунд позволили незнакомцу уйти от преследования. На четвереньках, с необыкновенным проворством он карабкался.

«Да, не хотел бы я попасть тебе под горячую руку!» — подумал Соболь, любуясь моряком. Колодочка, потомственный керченский рыбак, был чрезвычайно крепок и коренаст. Всем обликом своим — чистым, открытым русским лицом, могучей шеей, поднимающейся из разреза белоснежной форменки, широкими, чуть покатыми, литыми плечами, он напоминал Соболю молодого Добрыню Никитича. Старшина принадлежал к числу замечательных флотских силачей. Ударом кулака он забивал в деревянный стол положенную плашмя костяшку домино, скатывал меж ладоней в трубочку дюралевую тарелку, а недавно удивил весь флот, выбросив пятьсот с лишком раз двухпудовую гирю. В стенной газете базы торпедных катеров, где служил Колодочка, его изобразили в дружеском шарже выжимающим одной рукой торпедный катер. Впрочем, никому не пришло бы в голову видеть в нем какой-то феномен — рекорд его на другой день был перекрыт боцманом Смоляниновым. Колодочка являлся лишь одним из передовиков в богатырской семье флотских спортсменов, а спортом на флоте занимаются все. И это не был просто комок мускулов: Соболь обратил внимание на его правильную, выразительную, точную речь — говорил хорошо грамотный, культурный человек.

— Вы какое учебное заведение окончили, товарищ старшина второй статьи? — поинтересовался Соболь.

— В прошлом году экзамен сдал на аттестат зрелости, товарищ майор, — сообщил Колодочка. — А с осени заочно начинаю учиться в юридическом институте.

— Трудновато будет.

— Знаю, товарищ майор. Но привлекают меня гуманитарные науки.

Соболь подвинул стул.

— Да вы садитесь, товарищ старшина! Помнится, сказали вы, что находитесь сейчас в доме отдыха Черноморского флота?

— Так точно, товарищ майор!

— Мне все-таки не понятно, как же вы могли оказаться в пятом часу утра на пляже, в полутора километрах от дома отдыха?

Вопрос этот заметно смутил Колодочку, щеки его порозовели.

— Я, товарищ майор, после отбоя… гм… гм… когда огни погасили… оделся и ушел из дома отдыха. Гулял, товарищ майор.

— Один?

— Нет, товарищ майор.

— С кем же?

— А с ней же, товарищ майор, с Кулешовой Марьей Назаровной. Колхозница она, из селения Малый Маяк…

Колодочка поглядел в узкое, сухощавое лицо Соболя, прямо в серые глаза майора, на дне которых трепетала улыбка и, собравшись с духом, отрезал:

— Невеста моя, товарищ майор.

Майор потрепал каштановую прядь на лбу и улыбнулся. Ему стала ясна причина «самовольной отлучки» старшины.

— Рискованно она поступила! Подумала ли она о том, что этот тип, вероятно, вооружен?

— Не подумала, факт. Она ведь у меня, товарищ майор, ух! смелая!…

— Так вам не удалось догнать его?

Старшина сокрушенно вздохнул:

— Нет, товарищ майор, не догнал. Здорово бегает, собака!

…Колодочка гнался за неизвестным почти до самой Алушты, до места, где расходятся две дороги. Одна из них, шоссейная, образует здесь крутой поворот. Незнакомец бежал как призовой спринтер, слыша за собой ровное дыхание Колодочки, ему казалось, что оно уже жжет ему затылок. И здесь-то, на самом повороте, вывернулся и разделил их большой автобус. Пассажиры, пересевшие в него в Симферополе прямо с поезда, продолжали дремать за белыми занавесочками. А когда автобус прошел, незнакомца уже не было.

Колодочка метнулся в одну сторону — перед ним оказалась железная решетка сада, кинулся в другую — и уперся в белокаменную стену дачи. Преследуемый словно сквозь землю провалился.

Колодочка возвратился на место происшествия сердитый и сконфуженный. Было уже совсем светло. Подругу свою он нашел пришедшей в себя. Подняв тонкие девичьи руки, она оправляла волосы.

— Обидел он тебя? — спросил Колодочка, опускаясь на землю рядом.

— Нет, Вася, тут другое…

И она рассказала Колодочке, как, расставшись с ним, заметила тень, копошившуюся на пляже, как неизвестный связал и утопил какой-то узел (место она хорошо заметила), как решила пойти за незнакомцем и остановить его…

Солнце уже взошло и неторопливо расцвечивало спокойную гладь моря, берег и зелень над пляжем. Но этот любимый и прекрасный мир уже не казался молодым людям таким безмятежным, как накануне, во время прогулки. Оба они, и Колодочка, и Кулешова, родились и выросли на этой земле. Один охранял морские рубежи Родины, другая — мирно трудилась на этом берегу, и оба отлично понимали, что такое граница, и знали, на какие хитрости может пуститься враг. А враг — теперь это было ясно обоим — уже осквернил эту землю своим прикосновением, он топтал ее сейчас нечистой своей ногой, ходил среди мирных отдыхающих людей, приняв обличье курортника. Нужно было помочь найти его и обезвредить.

— Спасибо за сообщение, товарищ Колодочка! — сказал Соболь, пожимая руку моряка.

— За что благодарите, товарищ майор? Бить меня нужно, что упустил. Ну, уж если он теперь снова мне попадется…

— Теперь вы вряд ли его узнаете. Он уже, вероятно, «сменил кожу». А, впрочем, если это случится и вы сумеете узнать его — держите покрепче. Этот субъект так же опасен для каждого из нас, как ядовитая змея, выпущенная в курортный парк. Вот пока все, что я могу вам сказать.

Отпустив Колодочку, майор снял телефонную трубку.

— Товарищ полковник? Говорит майор Соболь: по имеющимся сведениям Безымянный прибыл… да… Есть, явиться доложить обстоятельства…

Майор Соболь достал из несгораемого шкафа папку и склонился над ней, перелистывая документы. Сообщение Колодочки не было для него новостью. В тот момент, когда моряк заканчивал неудавшееся преследование обидчика своей подруги, старший пограничного наряда сержант Гончаренко обнаружил на берегу участок гальки, забрызганный так, будто кто-то отжимал здесь мокрую одежду. Эта и еще некоторые мелочи, ничего может быть незначащие в глазах другого, заставили сержанта насторожиться. Он тщательно засек это место. Таким образом, донесение моряка оказалось уже вторым «узелком» нити, находившейся в руках Соболя. Третьим был извлеченный несколько позже из воды сверток. Но это явилось только началом большой, напряженной, сложной работы, в которой весома и значительна была каждая минута. «Почерк», повадки прибывшего были знакомы; таких субъектов не посылают по мелочам. Предстояло выяснить: куда же направлен удар, найти единицу, растворившуюся в многотысячной массе прибывающих и отъезжающих.

…В это время тот, кого майор Соболь сравнил со змеей, входил в небольшой домик с садом, расположенный в нагорной части Алушты. День был выходной, и он резонно рассчитывал застать хозяина дома.

Хозяин, действительно, находился в палисаднике и был всецело поглощен поливкой цветов.

— Добрый день!

— Здравствуйте. Вам кого?

— Товарища Щербаня.

— Это я.

— Не узнаете?

Семен Щербань, шофер одного из алуштинских учреждений, напряженно всматривался в лицо посетителя. Впечатление было такое, будто его ударили обухом по голове. День перестал быть «добрым», зловещая черная туча застлала сияющее солнце, сад, цветы, все и из этой тучи глядели мертвенные, не предвещавшие ничего доброго, глаза.

— Г… г… господин… штурмбаннфюрер?! — вымолвил он, наконец, посеревшими, трясущимися губами.

— Тсс! — оборвал посетитель. — Пройдемте в дом… И здесь, в комнате, когда Щербань оказался с глазу на глаз со своим гостем, встало похороненное, казалось бы, прошлое.

Семен Щербань, человек с весьма темной биографией, не испытывал никакого желания служить в Советской Армии. В начале Великой Отечественной войны он уклонился от мобилизации, забившись в какую-то щелку. А когда гитлеровцы оккупировали Керчь, он остался в городе. Щербань выдал нескольких известных ему коммунистов, тайно сотрудничал в гестапо, получал иудины серебренники из рук вот этого мертвоглазого, сидел за рулем машины, доставлявшей жертвы в Багеровский ров.

После войны Щербань вынырнул на Южном берегу, нашел подходящее место, где можно было использовать казенную машину для работы «налево», обзавелся домом, садиком… И теперь — этот призрак!

Он пытался втолковать страшному гостю, что прошло слишком много времени, что все забыто, и ему, Щербаню, не грозит теперь суровая кара.

— Нет уж, избавьте!… — сказал он, наконец, точно топором отрубил.

Посетитель, спокойно выслушав весь этот жалкий лепет и внезапную энергичную концовку, даже бровью не повел.

— Все?

— Да, все. Уж вы на меня не рассчитывайте…

— Так. Теперь послушайте, что скажу и. Как бы вы ни хотели избавиться от меня — сделать это вам не удастся. Напомню: недавно, находясь за рулем в пьяном виде, вы сшибли человека, он получил тяжелые повреждения. Вам удалось скрыться. Человек умер в больнице. Дальше…

Сухим, монотонным голосом он приводил один за другим факты. Щербань глядел на него с суеверным ужасом: зловещий гость знал все, даже то, чему, кажется, свидетелем был только один Щербань.

Гость достал из кармана пачку денег и отделил несколько сторублевых бумажек.

— Пойти выдать меня я вам не дам. Выбирайте: или вам не сдобровать, или — возьмите вот это авансом. Буду хорошо платить. Берите — бумажки не фальшивые.

Щербань колебался. Потом протянул руку…

— Что нужно?

— Во-первых, другой костюм. Во-вторых, выяснить, где остановился профессор Кристев, прибывший из Болгарии. Он здесь, в Алуште. В — третьих, вашу машину. Сегодня ваше начальство, видимо, отдыхает? Я так и думал. Вы сумеете незаметно вывести ее из гаража? Машина будет нужна вечером, часа на два — три. Я сам приведу ее обратно. Ну, что вы смотрите на меня? Поворачивайтесь. Я тороплюсь!

Глава IV

МЕЖДУ ДВУХ СМЕРТЕЙ

В полночь неподалеку от гостиницы «Магнолия» остановилась машина. Из нее выскочил майор Соболь в светлом плаще, низко надвинутой на брови шляпе и быстрым шагом направился к гостинице. С заднего сиденья машины вслед ему глядела огромная овчарка.

Швейцар, кряжистый старик в куртке с позументом, клевал носом за столом в застекленной будочке.

— Профессор Кристев у себя?

— Никак нет, они уехали.

Соболь сделал чуть заметное взволнованное движение.

— Давно?

— Да вот-вот, с полчаса. Они сперва уезжали ненадолго, вернулись пешком. Сказали — освобождают номер. Собрались быстренько, рассчитались, взяли документы, уехали. Я еще сам помогал им чемодан выносить.

— Куда уехал?

— Уж это они не сказали. Но так думаю, что на Симферополь, — старик махнул рукой налево. — Потому — пошли на автобусную остановку, как раз к подходу последней рейсовой машины.

— А перед этим, в первый раз, какая машина за ним приходила, не обратили внимания?

— Как же! Я у дверей стоял: «Победа» — новенькая, зеленая, как огурчик.

Соболь вместе со швейцаром поднялись в номер. Здесь еще не убирали, и комната сохранила кое-какие следы пребывания транзитного пассажира: недопитый стакан чая на столе, смятая обертка из — под печенья, забытый на умывальнике тюбик зубной пасты.

Соболь заглянул в шифоньер, внимательно осмотрел все углы, отодвинул стол. Между тумбой стола и стеной валялся небольшой листок бумаги. Это было незаконченное письмо Кристева к жене. Дверь на балкон оставалась незакрытой и, когда профессор с Выползовым выходили из номера, сквознячок подхватил письмо и унес его со стола. Соболь положил листок в карман и, не пускаясь в дальнейшие расспросы, выбежал на улицу.

— Скорее! — приказал он шоферу. — В институт имени Павлова, к Алмазову.

Машина помчалась в сторону, противоположную той, которую только что указывал дежурный гостиницы, — к Ялте. Соболь, сложив кисти рук, крепко хрустнул суставами пальцев. Это означало у него крайнюю степень волнения. Неужели поздно? Уже несколько часов кряду он вдумчиво и напряженно разматывал цепочку, которая привела его к порогу «Магнолии». К сведениям, которыми он располагал о личности ночного пришельца и намекам на его цели, к показаниям Колодочки и Маруси Кулешовой, к другим разрозненным звеньям, находившимся в руках Соболя, прибавилось еще одно, очень существенное звено. Соболь не терял ни минуты напрасно. Неужели теперь цепочка порвалась? Обрыв — это было опоздание, это, может быть, означало потерю дорогой человеческой жизни.

Профессор Алмазов, высокий, с крупными, привлекательными чертами лица, украшенного окладистой седок бородой, встретил Соболя по-домашнему, в пижаме. В правой руке у профессора была газета, в левой длиннейший янтарный мундштук, в котором дымилась ароматная папироса.

Соболю несколько раз в очень сложных и трудных случаях приходилось обращаться за консультацией к профессору, и тогда он дивился проницательности, искусству и глубоким познаниям этого незаурядного ученого.

Путь профессора Алмазова в науке можно было разделить на три этапа. На первом он прославился как выдающийся деятель судебной медицины и блестящий эксперт в этой области. Во время Великой Отечественной войны он занялся давно увлекавшей его хирургией. Профессор появлялся во многих санбатах и полевых госпиталях, расположенных в непосредственной близости к фронту, и — оперировал, оперировал, оперировал… Стоило только разнестись известию: «Савва приехал!» — и светлели лица даже у тяжело раненых. Действительно, нож (так хирурги запросто называют скальпель) в руках Алмазова творил чудеса, спасая жизнь многим десяткам солдат и офицеров, скорбный лист которых, казалось бы был дописан до конца. Об изумительно смелых операциях Алмазова много писали в центральной печати. Он не просто оперировал: он искал и вносил новое в науку, фундамент которой заложил великий Пирогов. В последние годы Алмазов целиком перешел на научно — исследовательскую работу, связанную с некоторыми новейшими проблемами физиологии.

— А, Виктор Михайлович! — добродушно забасил Алмазов. — Вы уж извините отставного медицинского генерала за простоту костюма! Чему обязан столь поздним посещением? Впрочем, — он пристальнее взглянул на Соболя, — сейчас вам, кажется, не до шуток?

— Угадали, Савва Никитич! — сказал Соболь. — Не откажите в участии. Дело чрезвычайно важное.

— Убийство?

— По всем данным.

— Факт установлен?

— Пока нет.

— Сейчас ехать?

— Сию минуту. Чем быстрее, тем лучше. Алмазов вышел в другую комнату, накинул белый халат прямо поверх пижамы. С юношеской живостью он пробежал по коридору, где жили сотрудники, и постучался в одну из дверей.

— Две минуты на сборы! — сказал он заспанному ассистенту. — Халат и, на всякий случай, все, что нужно для операции в полевых условиях.

Через пять минут санитарная машина вылетела из ворот института на ялтинское шоссе.

— Где труп? — осведомился Алмазов.

— Еще не обнаружен. Но я ясно представляю себе место, где он должен находиться…

На одном конце оборвавшейся цепочки был исчезнувший Кристев, не тот, что вышел полчаса назад уз гостиницы с чемоданом в руках, а другой, живой Кристев. На другом конце, ушедшем из рук, находилось его тело. Рядом глубоко продуманных заключений Соболь связывал оба конца воедино. Направление первой поездки Кристева, расчет затраченного времени определяли дистанцию. И на этой дистанции Соболь знал только одно место, где можно было надежно и быстро укрыть результат преступления.

— Убийца задержан? — спросил Алмазов.

— Нет. Но это — задача почти решенная. Сейчас нужно во что бы то ни стало найти тело его жертвы. Это — ключ к дальнейшему. Мы остановимся у спуска в «Хаос»…

«Хаосом» называлось дикое место, очень редкое НЕ этом хорошо обжитом, возделанном и плотно заселенном берегу, скопление бесформенных каменных громад, следы колоссального оползня, произошедшего на полуострове в незапамятные времена.

Соболь выскочил первым, зажег сильный аккумуляторный фонарь и взял собаку на поводок. Майор осветил начало тропы, отлого уходившей от шоссе в сторону и терявшейся в «Хаосе».

— Так! — Соболь указал спутникам на следы шин, явственно отпечатавшиеся на пыльной тропе. — Я не ошибся.

Он двинулся вперед, прослеживая путь недавно прошедшей здесь «Победы». Профессор и его ассистент, в белых халатах, шли за ним. Алмазов нес в руке чемодан чик, ассистент держал на плече легкие полевые носилки.

— Здесь он остановил машину, — говорил вполголоса Соболь. — Здесь разворачивался. Значит — тут или нигде. Вряд ли он мог оттащить тело далеко. Акбар, ищи!

Минут десять они блуждали в каменном лабиринте, то отдаляясь от исходного пункта, то приближаясь к нему, перелезая через мелкие камни и обходя большие. Наконец, собака забегала вокруг какого-то подобия пирамиды из огромных глыб и, подняв морду, коротко взлаяла.

— Акбар, фу! — остановил ее Соболь. — Где? Там?

Акбар поставил уши стоймя и шумно втянул носом воздух.

— Вперед, собачка, вперед!

С ловкостью завзятого скалолаза собака короткими, точными бросками взбиралась на камни. За ней поднимался Соболь. Луч фонаря осветил щель, заваленную обломками песчаника. Соболь принялся отваливать их. Перед ним открылось нечто вроде пещеры. Первой скользнула туда собака.

Соболь выглянул из пещеры и помахал фонариком.

— Савва Никитич! Здесь! Поднимайтесь справа, там есть что-то вроде ступенек…

На полу низкой и тесной пещеры лежало распростертое навзничь тело человека в одном белье. Смуглое, черноусое лицо было обращено вверх, смерть еще не побелила его. Над телом стоял Акбар и поглядывал на людей умными, почти человеческими глазами.

Соболь сразу же обратил внимание на странное обстоятельство: кругом не было ни капли крови.

— Светите! — сказал Алмазов, опускаясь на колени.

Он внимательно осмотрел тело.

— Задушен? — спросил Соболь.

— Нет. Картина представляется в следующем виде: его захлороформировали или с помощью какого-то похожего, очень сильного наркоза привели в бессознательное состояние. Затем его втащили в пещеру, раздели, и уже потом нанесли ножом удар в сердце.

— Понятно, — сказал Соболь. — Убийце были нужны его костюм и документы. Но почему же нет крови?

— Удар был нанесен с такой силой, что тонкий клинок, вроде стилета, сломался. Обломок сидит в теле, плотно запирая рану. Кровь даже не излилась в околосердечную сумку. При ранениях сердца смерть зачастую вызывается тем, что собравшаяся в перикардии кровь давит на сердце и не дает ему работать. Но он умер не по этой причине. В данном случае смерть последовала от травматического шока.

— Давно был нанесен удар?

— Часа полтора назад.

— Он умер тотчас же?

— Нет. Всего несколько минут назад. Может быть, пять — шесть.

— Как же он прожил столько времени с ранением сердца?

— Ничего удивительного. Я знал человека, который жил с обломком кинжала в груди полгода, не подозревая об этом и сохраняя трудоспособность…

— Значит — смерть?

— Да. Но…

Соболь с удивлением посмотрел на профессора: какое же может быть еще «но», когда человек мертв?

— Но пока это только клиническая смерть.

— Я не силен в медицине, Савва Никитич, но смерть есть смерть.

— Объясню потом. А сейчас повторю вам ваши собственные слова: дорог каждый миг. Коллега, скорее — шприц!…

Ассистент приподнял голову убитого, и профессор Алмазов ввел иглу под кожу за ухом. Соболь широко открыл глаза — он ждал от профессора чуда, ему представилось даже, что вот сейчас Кристев поднимет веки, вздохнет… Но ничего не произошло. Ассистент осторожно опустил голову, оставшуюся безжизненной.

С чрезвычайной осторожностью тело на плаще Соболя спустили вниз и положили на носилки. Все это выполнялось с какой-то особенно четкой, напряженной быстротой.

— Теперь — в институт! — скомандовал профессор, когда носилки были задвинуты в машину. Шофер дал полный газ.

— Вы хотели пояснений? — услышал Соболь голос Алмазова. — Так вот, вкратце, Виктор Михайлович. Если вы, например, прикажете долго жить, и у вас остановятся сердце и дыхание, то это и будет клиническая смерть. Конец ли это? Прежде, когда полагали, что смерть наступает мгновенно, это считали концом. Сегодня советская наука, глубоко изучающая этот критический момент, говорит иное. Переход от жизни к смерти совершается не сразу, не внезапно. Это сложный, длительный процесс, распадающийся на отдельные этапы.

Соболь слушал профессора с напряженным вниманием. Майор имел, конечно, представление о современных — научных воззрениях на этот вопрос. Но то, что говорил Алмазов сейчас, в этой обстановке, приобретало особый смысл. Передовая наука, которая борется за самое драгоценное в этом мире — за человеческую жизнь, передовая наука во всем своем могуществе устами профессора Алмазова должна была решить судьбу Кристева: быть или не быть?

— После остановки сердца и дыхания в теле некоторое время еще теплится жизнь, в клетках еще происходит обмен веществ, — продолжал Алмазов. — И хотя клетки уже не получают кислорода, который доставлялся им током крови, они еще продолжают жить за счет накопленных запасов. Это и есть клиническая, относительная смерть, точнее — первые шаги умирания.

Затем в клетках начинаются процессы разложения, распада. Наименее устойчивыми оказываются самые нежные, самые сложные, нервные клетки мозга, особенно коры больших полушарий. Более грубые, простые клетки, кожных покровов, волос, ногтей живут еще очень долго. Клетки сердечной мышцы сохраняют свои свойства даже через сутки после установленной смерти. Но клетки коры головного мозга погибают безвозвратно через семь — восемь минут после того, как прекратятся дыхание и кровообращение. В этих клетках происходят, как выражаются физиологи, необратимые изменения. А это — самые ценные клетки, они управляют основными жизненными процессами в нашем организме, в том числе и дыханием. И тогда помочь не может уже ничто — это конец, небытие, биологическая смерть…

— Так все-таки, Савва Никитич, — оказал Соболь, — жив или мертв человек, которого мы везем?

— Ни то, ни другое. Он находится, если можно так выразиться, между двух смертей — клинической и биологической.

— И наука знает способы повернуть вспять процесс умирания?

— В недалеком будущем, вероятно, для передовой науки не будет невозможного в этой области. Я верю в это. Пока же хочу обратить ваше внимание на очень важную и интересную деталь: убийца сам испортил себе все дело. Он захлороформировал свою жертву, прежде чем нанести смертельный удар. Знаете ли вы, что недавно ленинградский патофизиолог, профессор Галкин, сделал удивительное открытие? Он установил, что в наркозном сне необыкновенно меняются многие свойства организма. Наркоз позволяет клеткам сохранять жизнеспособность в таких условиях, которые смертельны в нормальном состоянии. Искра жизни поддерживается минимальным количеством кислорода, находящегося в тканях и крови. Весьма вероятно, что именно это обстоятельство и оттянуло наступление клинической смерти. Оружие врага обратилось против него самого.

— Но есть ли возможность задержать наступление биологической смерти?

Алмазов помолчал.

— Еще недавно я ответил бы вам — нет. Сегодня скажу вам — да! Есть. Я вспрыснул этому человеку мой новый препарат, который отодвигает гибель клеток высших отделов центральной нервной системы. Срок их обратимости удлинился. Выигрыш во времени может быть невелик, но он достаточен для того, чтобы мы успели доставить нашего пациента на операционный стол…

— Савва Никитич! — Соболь горячо сжал руку профессора. — Неужели есть надежда?

— Я хочу разделить с вами эту надежду, Виктор Михайлович! Голубчик, для меня это, пожалуй, не менее важно, чем для вас. Это первый случай, когда препарат применен в конкретных условиях. Но не обольщайтесь — это лишь начало чрезвычайно сложной работы, которая сейчас предстоит. Не забывайте, что клинок еще в теле, что сердце остановилось и не сокращается, не гонит кровь по жилам, человек — не дышит. Он еще находится — между двух смертей…

Глава V

САД ЧУДЕС

Две небольшие группы людей ходили по огромному саду. Южное солнце стояло уже высоко, время шло к обеду, а гости, сопровождаемые радушными хозяевами, как будто не чувствовали усталости. Трудно было оторваться от живой, полной красок, картины, которая развертывалась перед ними и представляла взору изумляющее богатство и оригинальность растительных форм.

Большинство гостей прибыло накануне вечером, а двое — смуглый черноусый человек, к которому относились с особым вниманием, и приехавший с ним большой, грузный мужчина по фамилии Твердохлеб — в этот день утром.

Знакомство с хозяином сада было первым впечатлением черноусого гостя. Широкая и тенистая аллея привела его и Твердохлеба к дому на центральной усадьбе. Издалека увидели они на веранде статную фигуру, одетую в просторный длиннополый пиджак из желтоватой чесучи. Приставив ладонь щитком ко лбу, человек в пиджаке всматривался в приехавших. В грузном мужчине он сразу угадал своего старого приятеля, начальника областного сельхозуправления. Второй был ему неизвестен. Большие темные очки в роговой оправе прикрывали глаза незнакомца, в руке он нес объемистый портфель.

Человек в чесучовом пиджаке легкой походкой сбежал по ступенькам им навстречу. Черноусый принял его сперва за юношу.

— Тс-с-с! — шепнул Твердохлеб спутнику. — Да это сам академик Любушко!… Павел Ефимович, — обратился он к хозяину, — разреши представить дорогого гостя: профессор Кристев из Софии.

— А! Долгожданный! — радушно сказал Любушко, крепко встряхивая руку гостя. — Ну, добро пожаловать!

Ошибку гостя, принявшего Любушко за молодого человека, нетрудно было простить: лицо академика с красивыми, правильными чертами, без единой морщинки, дышало свежестью. Это было лицо человека, отличающегося завидным здоровьем. На самый взыскательный глаз академику трудно было дать больше сорока лет. Но, когда Любушко снял свою соломенную с выгоревшей лентой шляпу, гость увидел совершенно белую шевелюру. Поразителен был этот контраст моложавого лица и седых волос, но самым удивительным на лице были глаза — тоже молодые, вдохновенные, искрящиеся умом и юмором.

И позже, присматриваясь к академику и беседуя с ним, черноусый гость только диву давался. Казалось невероятным, чтобы человек на закате жизни смог сохранить столько молодой творческой страсти, столько кипучей, неуемной энергии. Выбрав момент, Кристев наклонился к уху Твердохлеба и спросил:

— Слушайте, неужели ему 75 лет?

— Хорош? — также шопотом ответил Твердохлеб слегка толкая гостя локтем. — Коллеги его до сих пор вспоминают, каким он в молодости был. Точь-в-точь, как красный молодец из былины. Идет по улице -

Где девушки глядят -

Заборы трещат;

Где молодушки глядят -

Оконницы звенят…

Что говорить, и сейчас заглядишься. А красота душевная, а талант, а знания? Этому человеку, батенька, цены нет. Не подумайте только, что это какой-нибудь баловень счастья, которому все само в руки валится. Ему, конечно, большие возможности предоставлены. Да зато и работает он за десятерых! Сколько научных работников вырастил, скольких мастеров плодоводства!…

Сразу после завтрака отправились осматривать сад. Переднюю группу составляли Любушко, Твердохлеб и профессор Кристев. Во второй группе, следом, шли: помощник и правая рука академика, молодой ученый-селекционер Олег Константинович Костров, порывистый брюнет, со сросшимися на переносице бровями, затем научный сотрудник с корзинкой и несколько колхозных садоводов, приехавших из Саратовской области и с Алтая.

Самые разнообразные фруктовые деревья и кустарники пестрой толпой теснились перед посетителями. Здесь были яблони, груши, абрикосы, сливы, вишня, черешня, винная ягода, малина, заморские гости — авокадо и фейхоа и еще множество других фруктов и ягод. Ветви гнулись под тяжестью плодов. На фоне темно-зеленой, узорно вырезанной листвы были щедро рассыпаны фрукты: то палевые с тончайшим матовым пушком и нежным девичьим румянцем, то расписанные кармином по глянцевому шафранному колеру, то густо-фиолетовые, то янтарно-прозрачные… И все это было совершенно необычайно по форме и размерам.

Некоторые плоды гости затруднялись определить и назвать. Они останавливались перед ними, затаив дыхание, как остановились бы перед какой-нибудь новой изумительной машиной. Да, именно так: они восхищались не творчеством природы. Природа дала только материал, а творцом был человек, в талантливых, умных руках которого природа становилась податливой как воск. Человек заставил здесь персик побрататься с миндалем, лимон, выращенный в открытом грунте, — с мандарином, сладкий каштан — с грецким орехом. Любушко и его сотрудникам удалось скрестить растения, бесконечно далекие друг от друга, сама мысль о возможности скрещивания которых казалась, на первый взгляд, невероятной.

…Удивителен был сад. Не менее любопытна была история его возникновения.

«Сад чудес» раскинулся на берегу моря, обширной водной поверхности в две с половиной тысячи квадратных километров. Но это было совсем не такое море, какое привыкли представлять себе гости. Здесь не было голубого простора, ласкового в штиль и грозного в непогоду, ни дымков пароходов, ни белых парусов рыбачьих судов.

Сивашский водоем, расположенный у ворот Крыма, не бороздят корабли, он слишком мелок для этого, глубины здесь не превышают полутора-двух метров. Его бесчисленные заливы так тесно переплелись с сушей, так густо изрезано это море островками и мелями, что порой трудно определить — где же кончается вода и начинается берег. А когда разгулявшийся западный ветер сгоняет воду Сиваша в Азовское море, открываются далеко уходящие тинистые отмели и тогда не в шутку, а впрямь становится это странное море даже трезвому по колено. И рыбакам здесь делать нечего — в Сиваше нет жизни, слишком солоны его невеселые, свинцовые воды. Даже водоросли, занесенные из Азовья, не выживают тут и в жару огромными массами гибнут у берегов, распространяя тягостный запах тлена. Потому и прозвали Сиваш «Гнилым морем».

По южную сторону Сиваша лежит цветущий Крым с его виноградниками, садами и плодородными равнинами, по северную — степи Присивашья. Соленое царство! Выпаренная солнцем самосадочная соль пластами отлагается на отмелях. Сиваш просолил землю вокруг, обесплодил северное Присивашье. Даже стебли травы на его берегах кажутся серыми от покрывающих их крупинок соли. На солонцах северного берега Сиваша, за чумацким шляхом, по которому скрипели воза с крымской солью, еще полтора века назад возникло несколько селений. Люди пришли сюда не своей волей; по указу Екатерины второй на эти безводные земли были выселены крестьяне украинского села Турбаи за бунт против помещика. Тут, по мысли императрицы, мятежники были обречены на медленное вымирание.

Прибыв в Присивашье, переселенцы увидали, что здесь так же, как и в Крыму, благодатно сияет солнце. Но взор почти не встречал зелени: кругом расстилалась плоская, как гигантский стол, равнина, покрытая серовато-бурой скатертью низкорослых, чахлых кустарников и выжженной травы.

Оказалось, однако, что можно прижиться и на этой суровой земле. История здешних поселений составила бы интереснейшую книгу о двух эпохах в истории присивашской степи — до Октября и после, повесть о том, как люди одолели-таки природу. Эта победа связана со второй эпохой. Волей и усилиями советских людей был возвращен к жизни огромный кусок гиблой земли. Советские люди добыли и дали жаждущей степи воду — не горькую, соленую воду лиманов, а пресную, «сладкую» воду земных недр. Они напоили этой живой водой землю, на которую столетиями падали слезы и проклятия земледельца, и на ней зацвели сады и виноградники, огороды и бахчи. Украина узнала, что на берегах «Гнилого моря» пасутся стада отменного скота, что здесь колышутся тысячегектарные посевы колхозной пшеницы.

И, наконец, на бесплодных прежде солонцах возник чудесный сад мичуринца Любушко. Носил он скромное название: «Плодово-ягодная и овощная опытная станция имени И. В. Мичурина».

— Я встречал немало людей, у которых сложилось представление, что Мичурин целиком якобы был поглощен «осеверением» южных сортов, — рассказывал гостям Любушко. — Это неверно. Иван Владимирович очень интересовался также вопросом развития и обогащения южной флоры. Он завещал нам обшарить все тропики и субтропики земного шара, чтобы взять и перенести все лучшее на землю советского юга, создать у нас лучшее в мире субтропическое хозяйство. Мы имеем здесь благоприятнейшие условия для этой работы.

Гости попали в сад в счастливую пору созревания плодов. Они могли не только видеть и осязать, но и отведывать их. Каждой пробе предшествовала коротенькая процедура — научный сотрудник, срезав гроздь ягод, взвешивал ее на маленьких весах и записывал данные в толстую книгу.

— Мы работаем не только с южными культурами, — продолжал Любушко, — но привлекаем и некоторые ценные, интересные сорта плодов и ягод из средней полосы России, с Дальнего Востока, скрещиваем их с уроженцами субтропиков. Обе стороны вносят свою долю в этот брак: субтропики — богатство и пышность форм, сладость и аромат, северные сорта — выносливость и неприхотливость. Возьмите рябину — растение это не южное, а представляет большой интерес. Однако оно не использовалось раньше как следует человеком для своих нужд.

Мичурин много работал над рябиной. Он вывел такие замечательные сорта, как Десертная и Ликерная, а ягоды сорта Гранатная довел до размеров вишни. Он мечтал о рябине величиной с небольшое яблоко. Нам удалось добиться этого путем отдаленной гибридизации с некоторыми сортами южных яблок. Да что говорить, попробуйте сами! — и Любушко, проворно поднявшись на лесенку, пригнул книзу ветку с тяжелой кистью огромных коричневых ягод.

— А вот результат скрещивания тропического банана с Тладиантой, многолетним тыквенным растением, детищем южно-уссурийской тайги.

Он подвел гостей к низкорослому дереву, сплошь увешанному гроздьями ярко-алых продолговатых плодов, величиной со средний огурец. Мякоть их имела привкус ананаса.

— А об этом фрукте что вы скажете?

Гости увидели незнакомые, страстные плоды в темно-зеленой оболочке, усеянной шипами.

— Это — русский дуриан. Родной папаша его произрастает в малоисследованных лесных дебрях Малайского полуострова. Вкусно?

Кожура плода легко отделялась, обнажая розоватую, мягкую массу. Она таяла во рту, напоминая сливочное мороженое.

— Никогда не едал ничего подобного, — признался Кристев. — По нежности и тонкости вкуса это превосходит все европейские лакомства.

— Вполне согласен с вами, — сказал Любушко. — Но, заметьте, что в первобытном своем виде дуриан имел крупнейший недостаток. Каприз природы: в бочку меда она добавила солидную ложку дегтя, наделив этот замечательный фрукт отвратительным запахом трупа. Нам удалось не только акклиматизировать дуриан здесь, но и избавить его от этого недостатка. Но это пока только полдела. По вкусовым достоинствам дуриан заслуживает тонкого, изысканного аромата. Он получит его, и тогда радость человека от этого плода будет полной.

— Что до меня, то я всем экзотам предпочитаю хорошее антоновское яблоко, — заметил Твердохлеб.

— Ну, — сказал Кристев, — я полагаю, что наш уважаемый Павел Ефимович может предложить вам нечто лучшее…

Любушко понял намек. Лукаво улыбаясь, он взглянул на гостя.

— Вы имеете в виду?…

— Ну, конечно, «рубиновую звезду», — отозвался Кристев. — Я так много наслышан о ней. Если это не облечено секретностью…

— Помилуйте, — сказал Любушко, — какие же могут быть от друзей секреты? Немножко терпенья, дойдет очередь и до того, что вас так интересует. Я приберегал это на десерт, в буквальном смысле слова…

Из глубины сада донеслись протяжные удары гонга.

— А теперь — обедать! — скомандовал Любушко. — Профессор! Товарищи алтайцы и саратовцы! Прошу перекусить, чем богаты… Пойдем с нами, Иван Иванович! — обратился академик к одному из спутников, который присоединился к ним с полчаса назад.

Тот, кого Любушко назвал Иваном Ивановичем, был коренастым пожилым человеком с наголо выбритой головой и очень простым добродушным и загорелым лицом в коротенькой сивой бородке. На лацкане его простенького пиджака поблескивали золотом и эмалью два боевых ордена — Красного Знамени и Отечественной войны.

Он почему-то очень внимательно приглядывался к Кристеву. Снимая очки, чтобы вытереть катящийся с лица пот, профессор каждый раз встречался с ним взглядом. Нельзя сказать, чтобы это непрошеное внимание доставляло Кристеву удовольствие.

Хозяева и гости направились на центральную усадьбу. Кристев, несколько отстав, взял под руку Кострова и, кивнув на Ивана Ивановича, спросил вполголоса;

— Кто это?

— Это? Дед Савчук. Интереснейший человек, колхозник из Строгановки — есть тут неподалеку такое село. Историческое, можно сказать, лицо, герой двух войн — гражданской и Отечественной.

Он с увлечением принялся рассказывать о деде Савчуке.

Биография рядового крестьянина Ивана Ивановича Савчука была, действительно, весьма примечательна. Немалая доля густой и горячей запорожской крови бежала в его жилах. Предок Ивана Ивановича — Демьян Савчук числился «паньским», то есть крепостным, и вместе с другими турбаевскими повстанцами был водворен на присивашские земли.

Сам дед Савчук был старым солдатом и в первую мировую войну воевал в Карпатах. Как и большинство жителей северного Присивашья, Иван Иванович до революции своей земли не имел. Уходя на заработки в Крым, он выучился садоводству и полюбил это дело. А на Сиваше он промышлял добычей соли. Не одну тысячу пудов ее вынес он с отмелей Гнилого моря «на собственном горбу» и для него не было на Сиваше тайн. Он знал все его закоулки, его нрав, причуды, капризы. А деда Савчука хорошо знало и уважало все окрестное население: сам легендарный полководец гражданской войны Михаил Васильевич Фрунзе прислал ему орден Красного Знамени.

— У Сиваша, видите ли, есть важная географическая особенность, — объяснял Костров профессору. — Он прилегает к воротам Крыма — Перекопскому перешейку. Но если перешеек запереть железным замком укреплений, то взять его лобовым ударом чрезвычайно трудно. Тогда единственным возможным путем в Крым становится путь через Сиваш. Дорога эта нелегкая: Гнилое море изменчиво, коварно. Несколько километров, которые отделяют северное Присивашье от Крыма, легко могут стать могилой для смельчаков. Сиваш грозит им внезапным подъемом воды, которую нагоняет восточный ветер из Азовья. Тогда мгновенно меняется карта Сиваша. Он расставляет путнику тысячи ловушек, глубоких ям, затянутых зыбучим илом. По-местному эти трясины называют «чаклаками» или «прогноинами». Поэтому путь через Сиваш долгое время считался для групповых переправ неодолимым.

— Считался?

— Я говорю «считался», потому что советские воины дважды форсировали Гнилое море, чтобы нанести смертельный удар врагу — в ноябре 1920 года и в ноябре 1943 года. Во время гражданской войны дед Савчук был одним из тех, кто провел дивизия Фрунзе через Сиваш в тыл перекопских позиций «черного барона» Врангеля…

— Почему вы называете его дедом?

— А как же — ему, пожалуй, скоро все девяносто стукнет!

«Чорт побери, что за старики в этой стране! — подумал Кристев. — Какова же тогда должна быть молодежь?».

— А что он у Любушко делает?

— Работает по виноградарству. Раньше садоводом к колхозе был, а недавно к нам на станцию перешел. Павел Ефимович его очень любит. Да и как не любить, — закончил Костров с какой-то особенно теплой ноткой в голосе, — вон он какой у нас — дед Савчук!

Глава VI

ЯБЛОКО ЖИЗНИ

Гости оживленно располагались за столом, сервированным с большим уменьем и вкусом. Любушко усадил Кристева по правую руку от себя, Твердохлеба — по левую. Иван Иванович, случайно или намеренно — трудно сказать, оказался за столом прямо напротив Кристева.

Костров, взявший на себя роль тамады, разлил по бокалам крымский «Педро», вино душистое, цвета старого золота. Иван Иванович отказался от этого напитка.

— Не в коня корм, Олег Константинович! (Он говорил с сильным украинским акцентом: «Олэг»). Я уж лучше беленькой…

— Как хочешь, Иван Иванович! — и Костров налили ему стопку «московской».

Весело, непринужденно пролетал обеденный час. Только Кристев почти не принимал участия в застольной беседе, говорил мало и неохотно, хмурился, ссылаясь на то, что у него «начинает побаливать голова». Ему и в самом деле было не по себе, но причина тут была совсем иная. Теперь за столом, как и в саду, Иван Иванович продолжал досаждать ему своим неотступным молчаливым наблюдением. Поднимая голову от тарелки, Кристев неизменно ловил на себе пристальный, изучающий и как бы вспоминающий, что-то, взгляд выцветших голубых глаз.

Принесли десерт. Недостатка во фруктах здесь, разумеется, не было. Стол украсили лучшие произведения чудесного сада. Наконец, Костров принес и не без торжественности водрузил посредине стола большую серебряную вазу с яблоками. Но с какими яблоками! Гости, как завороженные, глядели на эти плоды — необыкновенно-крупных размеров, покрытые темно-красной сверкающей кожицей. И цветом, и чуть выпуклыми гранями каждый из них напоминал гигантский рубин.

— Прошу отведать! — пригласил Любушко.

Раздался хруст надкусываемых яблок и затем восхищенные голоса:

— Царь плодов!

— Да-а-а!

— Куда там ананасу или дуриану…

Действительно, и дуриан, и «сивашский банан», и груши величиной с кулак — все меркло, казалось пресным перед этим плодом. Мякоть его, цвета сливочного масла, с характерным запахом яблока, сквозь который пробивался аромат каких-то неведомых цветов, была обильно насыщена пряным и сладким соком. Сок этот, с легкой приятной кислотцой, как доброе вино бежал по жилам и согревал.

— Це все наш Павел Ехвимович! — сказал Савчук, любовно глядя на академика.

— Что за сорт, расскажите? — посыпались вопросы со всех концов стола.

— Наш коллектив, — отвечал Любушко, повертывая в руках плод, — задался целью вывести сорт яблок, сочетающих в себе высокие вкусовые, тонические и целебные свойства. Мы поставили перед собой трудную, но благородную цель — осуществить давнюю мечту человечества о яблоке жизни и молодости…

— Павел Ефимович! — взволнованно, горячо воскликнул один из алтайцев. — Да это какой-то сон! С малых лет в садоводстве работаю, а никогда не думал, что такое возможно!…

Окружающие поняли, что эти искренне вырвавшиеся слова были подсказаны чувством великой гордости за человека-творца.

— Стало возможным, дорогой друг! — тепло отвечал Любушко, тронутый этим волнением. — Стало возможным потому, что родилась наука небывалой еще мощи, дающая в руки людей сказочную власть над природой. Имя ее вам всем отлично известно: это — мичуринская агробиология.

Эта наука учит нас вмешиваться в деятельность живой природы, пересоздавать ее, изменять окружающий мир в интересах народа. Эта наука зовет нас вызывать к жизни существа будущего, которым в обычных условиях для своего появления пришлось бы прождать долгие века медленной эволюции. Иными словами, мы уже можем не только сравнительно быстро превращать один вид в другой, но и создавать новые, полезные для человечества виды плодов и овощей, не дожидаясь, как говорил Мичурин, «милостей от природы».

…Это славословие передовой науке было произнесено с такой проникновенной убежденностью, с таким пылом, что окружающие зааплодировали.

— Мичурин предвидел возможность создания подобного яблока, — продолжал Любушко. — В своих трудах он указал новые пути оздоровления человека. Он уверенно говорил, что в результате гибридизации можно получить сорта плодов, употребление которых будет способствовать излечению многих болезней.

В основу этого сорта мы взяли один из мичуринских шедевров. Участвовало тут и антоновское яблоко, которому так привержен Михаиле Платоныч Твердохлеб. Кстати сказать, антоновка содержит фитонциды, убивающие микробы дизентерии, даже те, перед которыми бессильны сильнодействующие химические лекарства. Скрещивая десятки самых различных плодов, применяя самые последние достижения мичуринской агробиологии, мы стремились накопить в нашем яблоке максимум полезных для человеческого организма веществ. То, что лежит перед вами — еще не завершение. Но уже и сейчас соки его способны уничтожать большинство болезнетворных бактерий, улучшать жизнь тканей организма, увеличивать его защитные силы. Да вы, вероятно, на себе чувствуете, что это не просто благие заверения…

Действительно, гости чувствовали, что съеденные плоды вызвали у них прилив бодрости, какую-то особенную ясность я свежесть духа.

— Вы убедитесь, — сказал Любушко, — что эти ощущения, а также подъем работоспособности будут длительными, стойкими. Но это не все. Дальнейшие исследования наших ученых показали, что в словах Мичурина о «яблоке жизни» содержался более глубокий смысл. В растениях содержатся не только фитонциды, но еще и особые вещества, с помощью которых можно влиять на деятельность коры головного мозга, на те отделы нервной системы, которые руководят работой внутренних органов человека. У нас есть все основания утверждать, что это яблоко, при постоянном употреблении, поможет продлить человеческую жизнь, преодолеть, задержать на длительный срок процессы старения. Еще немного, и мы усилим это поразительное свойство плода в несколько раз. Не так далек день, когда яблоко это появится в ваших садах, товарищи алтайцы, и в ваших, товарищи саратовцы, в Сибири, на Дальнем Востоке и станет народным плодом.

— Название, название сорта, Павел Ефимович? — спросило сразу несколько голосов.

— Труд нашего коллектива, — отвечал Любушко, — и его результат — это частица той великой борьбы за счастье и долголетие трудового человечества, которую возглавляет наша Родина. Я назвал это яблоко «Рубиновая звезда» — в честь кремлевских звезд, что, светят всему человечеству, как символ жизни и мира…

— А сейчас, друзья, прошу извинить меня, — закончил академик, поднимаясь. — Я на время оставлю вас. Хлопот — полон рот. Олег Константинович! Вверяю гостей до вечера вашему попечению.

Любушко поднялся к себе, на второй этаж, намереваясь просмотреть за рабочим столом корреспонденцию, которая шла сюда со всех концов Союза и из-за рубежа. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. В это время в дверь постучались.

— Кто? — нахмурясь, крикнул Любушко (он не любил, чтобы ему мешали в послеобеденные часы).

— Я, Павел Ехвимович! — раздался голос деда Савчука.

— Ну, заходи. Ты что?

— Павел Ехвимович, хто це с усами, в очках?

— Это, Иван Иванович, дорогой гость: болгарский профессор, ученый…

— А он по якой части?

— По болезням растений. А что?

Дед Савчук огляделся по сторонам и, нагнувшись к академику, таинственно зашептал:

— Сдается мне, Павел Ехвимович, что страшный це человек, дюже страшный… Что хотите робите: бейте меня, старого дурня, по лысине, но скажу вам — не наш це человек.

— Да ты, Иван Иванович, лишнего за обедом хватил? — засмеялся Любушко.

— Ни, не смейтесь, Павел Ехвимович! Не пьян я, — серьезно сказал Савчук. — Вы приглядитесь: глаза у него якись мертвы. Це страшный человек, чую я!…

— Ладно, ладно, Иван Иванович, иди отдохни, мне почту просмотреть надо! — и Любушко ласково выпроводил старика.

…Иван Иванович после разговора с академиком вышел несколько сконфуженный. Он долго колебался, прежде чем высказать Любушко свои подозрения, и теперь в сотый раз переспрашивал себя: обознался? Да нетрудно и обознаться — сколько лет минуло! А память, наперекор всему, настойчиво восстанавливала: перед ним картины прошлого.

В начале Отечественной войны, когда гитлеровское «лихо» надвинулось на Строгановку, дед Савчук, запрягши пару коней, вместе с сыном Григорием пытался выскочить из глубокой вражеской петли, охватившей весь юг. Нелегко было на восьмом десятке покидать родные, обжитые места, однако Иван Иванович оставаться не хотел ни за что, не желал класть голову в фашистское ярмо. Но в дороге взрывом авиабомбы разбило его бричку, коням перебило ноги. Дед бросил все и двинулся пешком, но и впереди оказались гитлеровцы. Неволей пришлось возвращаться назад.

Потянулись для деда дни гитлеровской оккупации, полные горя и тревожной тоски. Арест угрожал ему ежечасно, слишком популярно было в Присивашье его имя. И все же дед Савчук не сидел, сложа руки. Не раз укрывал он у себя военнопленных, бежавших из фашистских лагерей смерти. Ночью, выведя на берег Сиваша, указывал им путь на Крым, давал направление тайными бродами к партизанам. Первым он отправил туда сына Григория. А днями дед сидел один в пустой хате, прислушивался, тосковал.

— Как загуркотыть за окном машина, — рассказывал потом Иван Иванович, — то думаю: це уже за мною, це смерть моя…

Опасения деда оправдались. Полицай из местных иуд выдал-таки деда. Савчука арестовали и увезли в Симферополь, а оттуда, по каким-то неизвестным деду соображениям, отправили в самый страшный из крымских застенков — керченское гестапо.

От неминучей смерти спас деда десант советских войск в Керчь под новый, 1942-й год. А когда наши войска вторично оставили город, Савчук не мог уйти с ними. В жесточайшей горячке и беспамятстве лежал он в хате знакомого колхозника под Керчью.

Оправившись, дед сам «подался до партизан», в крымские горы. Воевал он неплохо, об этом свидетельствовал второй полученный им орден — Отечественной войны.

О днях пребывания в гестапо дед Савчук рассказывать не любил. «Дюже мучили, измывались», — говорил он только, прикрывая глаза рукой. Но память у него была цепкая, он хорошо запомнил звериные хари фашистов, лютовавших над ним. Особенно запомнилось ему лицо одного офицера, который присутствовал на допросах. Он сам не спрашивал ничего, не бил, только делал пальцем знак — когда пытать. И навсегда врезался в память деду Савчуку его взгляд…

Засунув руки в карманы, опустив голову на грудь, дед брел по аллее, глубоко погруженный в свои думы.

— Он? Да нет, Павел Ехвимович говорит: быть того не может! Профессор? А глаза, глаза?

И вновь перед ним вставала маска гестаповца. Усы отпустить можно, но глаза не заменишь. Нет, не выжил еще из ума дед Савчук, не отшибло у него память!

Приняв, видимо, какое-то окончательное решение, дед Савчук тряхнул головой и быстро зашагал к себе, на виноградник.

Глава VII

ПОД ЮЖНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

К вечеру зной спал. Вызвездило. Словно алмазы, раскатившиеся по темно-синему бархату, мерцали и переливались над головой радужными искрами крупные звезды юга. Меж ними тянулась затканная серебром кисея Млечного пути…

Хозяева и гости собрались на лужайке, в одном из любимых уголков академика. Здесь под яблонями стоял стол, охваченный полудужьем скамеек. В центре лужайки находилось мраморное изваяние Мичурина: он сидел на низеньком постаменте, близкий, как бы готовый принять участие в беседе, и задумчиво глядел на яблоко в руке.

Завязалась одна из бесед, которые очень любили сотрудники сада. Да и посетителям эти беседы запоминались надолго; тут говорили, обменивались мнениями, спорили, подчас очень горячо, о науке, искусстве, литературе, политике. Любушко шутя называл эти импровизированные собеседования «Вечерами на хуторе близ Сиваша».

На скамейках под яблонями расположились Любушко, Костров, несколько научных работников станции и гости, среди которых появилось новое лицо — сибиряк-мичуринец Боровских. В этот вечер разговор вновь и вновь возвращался к «Рубиновой звезде». Ветка, отягощенная плодами, свисала почти до стола, и даже в темноте казалось, что плоды светятся изнутри ровным рубиновым сиянием.

Алтайский садовод ладонью поддержал готовое упасть спелое яблоко и, вздохнув, признался:

— Едучи сюда, знал, что встречу замечательные вещи, но не думал, что увижу наяву, отведаю «молодильное яблоко».

— Ваше яблоко прекрасно, как ожившая сказка! — сказал сибиряк, обращаясь к Любушко.

— Что ж! — задорно заметил Костров. — Разве мало сказок уже стало былью? Обычно приводят в пример ковер-самолет. Таких параллелей можно привести множество — и более свежих: разве перо Жар-птицы не обернулось электрической лампочкой над столом Иванушки — крестьянского сына? Радиолокатор — это вылитый «Золотой петушок», а чудесное зеркальце, в котором можно видеть все, что делается за десятки верст — телевизор. Есть у нас теперь и могучая «разрыв-трава» народных сказаний — не только для обороны, но, прежде всего, для великих мирных дел. Почему же не быть у нас «молодильному яблоку» и «живой воде»?

— Да, неизбывна мечта человечества о вечной юности… — задумчиво произнес Любушко. — В самом деле, как вы считаете, товарищи: сколько должен жить человек?

— Я, Павел Ефимович, читал недавно в одной старое, книге об интересном случае, — сказал саратовский садовод Кудрин. — Дело было давно, во Франции. Шел по улице один кардинал и увидел старика лет восьмидесяти. Сидел он на пороге дома и горько плакал.

Кардинал его спрашивает: чего, мол, старичок, горюешь?

— Отец побил!

— Сколько ж твоему отцу лет?

— Сто тринадцать.

— А за что он тебя побил?

— За то, что я деду не поклонился.

Тут кардинал заинтересовался, зашел в дом и увидел деда. А тому, ни много, ни мало, было сто сорок три года!

— Да, — согласился Любушко, — в истории есть примеры исключительного долголетия. Но это были редкие исключения, музейные, так, сказать, случаи. А я говорю не о том, сколько может жить человек, а сколько должен.

— А вы как считаете? — раздались голоса.

— Иван Петрович Павлов считал, что физиологическая граница жизни человека никак не меньше ста лет. Мечников клал больше — 150-160 лет, а вот академик Богомолец удлинял этот срок даже до двухсот лет.

А сколько живет человек на самом деле? Много меньше. Дряхлость наступает преждевременно. Смерть настигает человека гораздо раньше, чем это биологически обусловлено. Особенно разителен этот контраст в странах капитала. Вот что говорит статистика: средняя продолжительность жизни трудового человека в латиноамериканских государствах составляет всего 32 года! Человек умирает в ту пору, которая должна быть порой расцвета его физических и духовных сил. В Соединенных Штатах ежегодно гибнет от недоедания до трехсот тысяч людей, а из-за отсутствия медицинской помощи — до полумиллиона. Ужасный счет, ужасные цифры!

У вас, вероятно, напрашивается вопрос: а как обстоит дело у нас, в Советском Союзе, в странах народной демократии? Вот вам другая статистика: только за первое десятилетие существования советской власти средняя продолжительность жизни в нашей стране увеличилась на 12 лет. А ведь в эти годы у нас еще только закладывался фундамент социалистического общества!

Вы знаете, что человек является у нас самым драгоценным капиталом. Государство, партия, всякий из нас заинтересованы в продлении жизни каждого советского человека. Одно из основных условий долгой жизни — разумный, свободный, творческий труд, ибо жизнь — это деятельность. Каждый у нас имеет права на такой труд и на отдых и полной мерой использует эти права. Поэтому в нашей стране и живет человек намного дольше, и по числу долголетних людей стоит она на первом месте в мире.

— Так долголетие, значит, прежде всего — социальная проблема? — спросил Боровских.

— Совершенно верно, дорогой товарищ, — подтвердил Любушко. — Однако, это не исключает необходимости содействовать долголетию человека мерами науки. Жизнь, которую мы с вами живем только раз, незаменимая, неповторимая для каждого, со всеми ее красками, героическими делами на благо Родины, с ее радостями, любовью, счастьем, должна быть еще более долгой. И передовая наука ставит своей первоочередной задачей продлить ее далеко за пределы самой глубокой естественной старости. Эта задача разрешима.

Вернемся к яблоку. Я уже говорил, что оно содержит особые вещества. В чем состоит их ценность? В частности, в том, что они обновляют и возбуждают деятельность капилляров — тончайших трубочек мозга, освобождают сосуды от извести, отлагающейся на их внутренних стенках. Тем самым снимаются явления склероза сосудов мозга и сердца. Соки яблока — это подлинный «элексир жизни», и действие их сказывается не только на центральной нервной системе, но и на всем организме в целом. Яблоко, конечно, не возвращает утраченной молодости, но в определенных социальных условиях дает значительный эффект и помогает человеку продлить годы на свою и общую пользу.

Виднейшие советские биологи и физиологи, в том числе профессор Алмазов, занимаются сейчас нашим яблоком.

…Это был именно тог разговор, которого так нетерпеливо ждал Кристев. Ему до сих пор не удавалось поговорить с Любушко наедине. Сад являлся своего рода «мичуринским университетом». Здесь в любое время года можно было встретить ученых, агрономов, студентов, работников совхозов, колхозных опытников-мичуринцев, и академик Любушко постоянно, за редкими исключениями, был окружен людьми. Поэтому тот, кого называли профессором Кристевым, теперь превратился в слух. Воспользовавшись паузой, он сказал:

— Разрешите, Павел Ефимович, задать вам один вопрос?

— Пожалуйста.

— К вам не поступало предложений из-за рубежа по поводу вашего открытия?

Любушко резко повернулся к спрашивавшему.

— Что вы подразумеваете, говоря «из-за рубежа»?

— Я имею в виду капиталистические страны.

На лице Любушко появилось странное выражение. Будь то днем, Кристев прочитал бы в нем некоторые нелестные для себя вещи. А если бы он мог предугадать реакцию, которую вызовет этот вопрос, то предпочел бы не задавать его вовсе.

Любушко отнесся к подозрениям деда Савчука не так легко, как показалось старику. Проводив в послеобеденный час Ивана Ивановича, академик долго сидел, не касаясь писем, в глубокой задумчивости, вспоминал, взвешивал, сопоставлял. Что он знал, в сущности, о черноусом госте? Пока — очень мало. Тот, кого называли профессором Кристевым, несомненно, был осведомлен в науке, которую представлял. Во всяком случае он казался таким своим собеседникам в саду, всем — кроме Любушко. В лице академика гость имел дело не с рядовым научным работником и не с опытником, а с человеком, обладавшим необычайно широкими и глубокими познаниями в области растениеводства. И Любушко, перебирая в памяти диалоги, имевшие место между ним и Кристевым в это утро, улавливал поверхностность в подготовке гостя, необъяснимые, на первый взгляд, пробелы в его научном багаже. В ином свете представал перед Любушко его настойчивый интерес к «Рубиновой звезде»…

Эти размышления привели к тому, что Любушко разбудил Твердохлеба, мирно похрапывавшего на диване в соседнем кабинете, и задал ему вопрос:

— Скажи-ка, Михаиле Платоныч, ты хорошо знаешь, кого привез ко мне?…

Сейчас, сидя на скамейке рядом с Кристевым, Любушко за несколько секунд перебрал все это в своей памяти. Вопрос Кристева, так странно прозвучавший в вечерней тишине, заставил академика насторожиться еще больше.

Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Я не совсем понимаю вас, профессор.

— Я полагаю, — пояснил Кристев, — что и в том, другом лагере, должны найтись охотники заполучить секрет вашего яблока. Вам, вероятно, могли бы посулить славу, титул «благодетеля человечества», почетное членство многих академий, исключительные условия для работы, наконец, очень большие деньги…

— Невозможно желать условий лучших, чем те, которые я имею, — отвечал Любушко. — Что касается титулов, то вы знаете, как смотрим на это мы, люди науки. Знаем мы и цену их славе. Разрешите только полюбопытствовать: что вы подразумеваете под «очень большими» деньгами?

— Ну, скажем, миллион долларов.

— Постараюсь ответить. Для меня лично это слишком много. А для моих замыслов — мало. Поясню: имея неисчерпаемый кошелек, я покупал бы не вещи, а события.

— Теперь я вас не понимаю…

— Куда как просто. Подхожу, скажем, к карте и вижу в Ледовитом океане остров под названием Новая Земля. В эту перегородку упирается теплое течение Гольфстрим, и здесь его колоссальный запас тепла уходит без всякой пользы для человека в ледовую пустыню вокруг Северного полюса. Дело это? Не дело. Представим, что денег у меня куры не клюют. Я и затеваю срыть эту перегородку — тогда Гольфстрим пойдет вдоль берегов всей Азии, отеплит, изменит климат громадных пространств, откроет непочатый край для развития жизни. Но тут, конечно, каким-нибудь миллионом не отделаешься…

И правда: миллион показался вдруг собеседникам крохотным.

— Во-вторых, — продолжал Любушко, — было бы ошибкой приписывать всю честь создания «Рубиновой звезды» мне. Идея принадлежит нашему великому Мичурину. А я — работал не один и не в узком кругу специалистов. Ведь сам Мичурин подчеркивал, что создание новых растительных форм, украшающих и улучшающих человеческую жизнь, дело не одного только «старика Мичурина» и его последователей… Это — родное, кровное дело всех тех, кто работает для блага своей социалистической Родины, близкое дело всех тех, кто вправе жить все лучше и лучше. Успех — мой и коллектива станции — обусловлен прежде всего тем, что нам помогали тысячи мичуринцев и опытников-садоводов во всей стране, во всех ее концах. Я же всецело и глубоко удовлетворен сознанием, что здесь, выражаясь словами дедушки Крылова, «и моего хоть капля меду есть»…

— Так, значит, никакого секрета нет? — спросил ошеломленный Кристев.

— Вы удивляете меня, профессор! Ну, право же, ни малейшего. Повторяю: я считаю это коллективным творчеством. Наши друзья в странах народной демократии получат «Рубиновую звезду» и без миллиона. Еще в прошлом месяце к нам приезжали за сеянцами из Китая. Я уверен, что они примутся и расцветут на его освобожденной земле. Но я сомневаюсь, чтобы сейчас в Соединенных Штатах наше яблоко попало в руки тех, для кого предназначено. В этой стране люди, выращивающие яблоки, не имеют возможности есть их. А те, кто имеет возможность — три четверти урожая топят в море или обливают какой-нибудь пакостью, чтобы сохранить высокие цены. Там ведь нынче тон задают такие, с позволения сказать, «ученые мужи», — в голосе Любушко появились суровые ноты, — которые полагают, что, трудящемуся долголетие не надобно. Вон мальтузианец Пенделл открыто предлагает сократить население земли на семьсот миллионов человек… Все они, кто тешит себя несбыточными иллюзиями о мировом господстве, кто мнит себя хозяевами жизни — все эти Меллоны, Рокфеллеры, Вандербильты, вместе с их учеными холопами, рабы смерти, вот они кто…

— Воинствующие мертвецы! — вставил Костров. — В этом…

— Штраф, штраф, Олег Константинович! — закричали кругом.

На вечерах был заведен такой обычай: каждый перебивший оратора обязан был в свою очередь рассказать что-нибудь интересное. Жанр не ограничивался, это могли быть воспоминания, литературное произведение — свое или чужое, импровизация и так далее, но только нечто обязательно связанное с темой разговора.

— Что ж, пожалуй, — сказал Костров. — Поскольку речь зашла о двух науках и двух мирах, разрешите немного пофантазировать, заглянуть в будущее. Я расскажу небольшую фантастическую новеллу…

— Просим!

— Минуточку! — остановил Любушко, прислушиваясь. — Кажется, еще кто-то приехал.

Действительно, послышались приближающиеся шаги, чьи-то подошвы сочно похрустывали по песку дорожки, Кто именно идет, разглядеть было невозможно, только медленно, как на проявляемом негативе, обрисовывались очертания высокой фигуры в белом костюме.

— Везет нам сегодня на гостей! — заметил Костров.

Боровских щелкнул электрическим фонариком, и Любушко увидел профессора Алмазова.

— Ба! Савва Никитич! Ну, уважил!

Академик и профессор обнялись и расцеловались. Сидящие потеснились, чтобы дать Алмазову место.

— А я не один! — сказал Алмазов, усаживаясь. — Я к вам, Павел Ефимович, еще гостя привез.

— Любопытно знать, кого же?

В этот миг Алмазову крепко стиснули руку повыше локтя, и голос, принадлежавший, несомненно, майору Соболю, одним дыханием шепнул:

— Не называйте! И ничему не удивляйтесь!

Алмазов, с уст которого уже готово было слететь имя спутника, замялся:

— Позже узнаете сами… Хочу вас поинтриговать! Я его там поместил, где сам всегда останавливаюсь.

— Ладно! — согласился Любушко. — Товарищи, я профессора Алмазова не представляю. Нет, пожалуй, в Союзе человека, который бы его не знал. Позволь только, Савва Никитич, познакомить тебя с соседом — профессор Кристев, из Болгарии.

— Как?! — сдавленным, изменившимся голосом переспросил Алмазов. — Кого ты назвал?…

Он вскочил бы, но та же рука удержала его на месте. «Молчите!» — настаивало ее пожатие.

— Златан Кристев, профессор Софийского университета, — повторил Любушко. — Все уселись? Тогда давайте послушаем. Савва Никитич, — пояснил он Алмазову, — вот Костров заработал штраф и собирается рассказать что-то интересное. Ваше слово, Олег Константинович!

Глава VIII

«ЧУДОВИЩА МАР-СИЙЕНА»

— Мы неслись над Индийским океаном, — начал свой рассказ Костров. — Среди моих спутников на борту воздушного корабля я был самым младшим: цветущим, полным сил молодым человеком лет около ста. Да, да! — мои товарищи так и обращались ко мне: «молодой человек». Большинство из них было людьми среднего возраста, каким в коммунистическую эпоху стали считать возраст в 160-180 лет.

Мы направлялись в Австралию, не в теперешнюю, а в новую, которая давно сбросила ярмо капиталистического рабства и входила во Всемирный союз народно-демократических республик. Мы, двенадцать человек, составляли делегацию на Конгресс по развитию плодоводства на землях зоны Южного полюса.

Летели мы с поразительной быстротой и, позавтракав в Москве, рассчитывали обедать в Сиднее. Вернее, ужинать: за очень короткий промежуток времени мы совершили прыжок в другое полушарие, где была ночь. Наш воздушный корабль покрывал до четырех тысяч километров в час. Такие скорости стали возможными благодаря успехам атомной техники. Еще во второй половине истекшего, двадцатого века, когда в капиталистических странах усиленно работали над так называемой «водородной» бомбой, стремясь довести ее разрушительную способность до умопомрачительных размеров, в нашей стране не менее энергично изыскивались возможности для мирного приложения гигантских сил, скрытых внутри атомного ядра.

Такие возможности были найдены. Группа советских ученых и инженеров сконструировала новый универсальный двигатель, работающий на термоядерном горючем. Небольшой по размерам, очень экономичный, он позволял получать немыслимые сегодня мощности и произвел переворот в промышленности и на транспорте. Именно такой двигатель, типа «Москва-17», стоял на нашем корабле.

— Где мы находимся? — спросил я штурмана.

— Над Арафурским морем, — ответил он, взглянув на навигационную карту. — Здесь разбросано много островков и нам придется сесть на один из них, чтобы продуть тепловые камеры двигателя. Васильев, стоп! — скомандовал он.

Водитель повернул рукоять, и наш корабль снизился к поверхности земли и неподвижно повис в воздухе над небольшим островом.

— Коротенькая остановка. Минут сорок, не больше. Не возражаете? — спросил штурман старшину делегации.

— Как считаете нужным. Торопиться нет особенной нужды. Что за остров?

— Мар-Сийен.

— Неужели? — наш старшина — нахмурился и покивал головой. — Да, да, Мар-Сийен! Ну, что ж! Сюда, наверно, давным-давно никто не заглядывал. Любопытно будет побывать на этом клочке земли, с которым связана одна из самых тягостных страниц в истории человечества. Особенно для вас, юноша! — обратился он ко мне. — Вы, конечно, изучали новейшую историю, и вам это название говорит немало…

Мар-Сийен! Да, я знал это название и события, связанные с ним. Такие, вещи не забываются.

Мы приземлились.

— Пройдемся, — сказал наш старшина, открывая металлическую дверку каюты салона.

Мы ступили на землю острова Мар-Сийен. Залитый волшебным лунным светом, остров, тем не менее производил самое угрюмое впечатление: перед нами лежала равнина, взбугренная и изрытая так, будто по ней прошел циклопический плуг. На севере и востоке равнину ограничивали коричневые холмы, испещренные глубокими морщинами и поросшие гигантскими колючими сорняками. Это, кажется, был единственный вид растительности, который мы встретили здесь. Все в целом являло картину глубочайшего запустения.

…И вот память перевернула страницы истории. В эпоху, непосредственно предшествовавшую той, в которой я очутился, капиталистические монополии приобрели огромную л зловещую власть на значительной части темного шара. Среди этой кучки финансовых олигархов особенно выделялись два семейства: Нэллоны, овладевшие чуть ли не половиной мировых запасов атомного сырья, и наследники Дюрана, сосредоточившие в своих руках производство напалма и новейших отравляющих веществ. Алчность монополистов не имела предела, они готовы были обречь на гибель все человечество ради своих непомерно растущих прибылей.

Даже буржуазные экономисты не могли не видеть этого. ««Тысяча», управляющая нашей страной, — писал один из них, — это совершенно безумные, жестокие маньяки. Монополистические объединения, как древние рептилии силлурийской эры, как чудовищные драконы, снуют вокруг гибнущей цивилизации».

Во второй половине минувшего века все чаяния и усилия лучших, здоровых сил наций были устремлены на мирное сотрудничество народов. Но атомные милитаристы не останавливались ни перед какими крайностями, чтобы сорвать это сотрудничество, чтобы продолжать держать мир в страхе и напряжении.

Ослепленные блеском золота, опьяненные запахом крови, эти маньяки не хотели понять, что дни их сочтены. Силы мира и демократии выбивали из-под их ног одну позицию за другой — в Европе, в Азии, на большой части одного, потом другого полушария. Тогда враги мира и жизни замыслили нанести решительный удар. Две мировые войны, в результате которых, как известно, свыше трети человечества навсегда порвало с капитализмом, не научили их ничему. Этим ударом они хотели достигнуть окончательной победы. На деле он стал похоронным ударом колокола, пробившего их последний час.

К этому моменту военная истерия за океаном достигла своей вершины. Пропаганда всячески раздувала и поддерживала настроения человеконенавистничества и обреченности. Астрономы сулили светопреставление, точь-в-точь такое, какого ожидали тысячу лет назад. В буржуазной литературе, в искусстве господствовал культ смерти и разложения. Появились секты, официально испрашивавшие у правительства разрешения на принесение человеческих жертв. Так выглядела идеологическая подготовка грядущей бойни. А в народных массах продолжали зреть и набухать семена великого гнева.

В этой обстановке монополисты задумали свое последнее и самое чудовищное преступление, свое последнее «Бикини». Но теперь готовился не эксперимент. Не было и прежней рекламной шумихи, напротив, все работы окружались глубочайшей тайной. Операция, носившая условное название «Молох», была направлена, в первую очередь, против великой коммунистической державы и стран, идущих по ее пути. Эта операция предусматривала комбинированный удар с помощью водородных межконтинентальных ракет и радиоактивного тумана.

В качестве плацдарма был избран остров Мар-Сийен. Окружавшая его магнитная силовая завеса делала эту цитадель поджигателей войны неприступной.

Однако в самом замысле этой сверхбандитской затеи заключался серьезный просчет. Их наука, скатываясь все ниже и ниже, оказалась в безвыходном тупике и уже неспособна была создать что-либо, кроме средств истребления. Зато в руках свободной, прогрессивной части человечества находились величайшие открытия конца двадцатого столетия: искусственный синтез белка и способ вызывать распад материи на расстоянии, два могущественных рычага управления всем существующим. Используя упомянутый способ, ученые могли даже влиять на геологические процессы, происходящие в верхних слоях земной коры.

Прогрессивное человечество остановило топор палача, занесенный над миром. Межконтинентальные ракеты были уничтожены на полпути к цели, они распались, не взорвавшись, и обломки их поглотил океан, а радиоактивный туман был развеян искусственно вызванным циклоном. Так началась последняя, решительная схватка между силами смерти и силами жизни, мира и прогресса.

А дальше произошло вот что: остров под ногами обитателей Мар-Сийена потрясся до самого основания. Глубокие трещины — результат сильнейших подземных толчков, избороздили площадки, с которых только что улетели в стратосферу смертоносные ракеты. С грохотом рушились многоэтажные лаборатории. Пыль и пепел грандиозным столбом поднялись к небу. Все вокруг — стены зданий, сооружения, сама почва засветились бледным розовато-зеленым сиянием. Материя теряла свои формы; бетон, стекло, сталь, зыблясь, рассыпались прахом, как будто сила, поддерживавшая в них сцепление частиц, перестала существовать…

Грозная, неодолимая волна народных движений смела с лица земли всю остальную нечисть. В течение нескольких десятилетий вся земля от полюса до полюса была превращена в цветущий сад. Исключение составил только остров Мар-Сийен. После его падения здесь все было оставлено нетронутым, он сохранился, как обломок прошлого, свидетельствующий человечеству о переломном моменте в его истории, как музейный экспонат, призванный напоминать о том, к чему никогда не может быть возврата.

— Пройдемте туда, за холмы, — сказал наш старшина, — время у нас есть. Там был город и кое-что, возможно, сохранилось…

Мы переваляли через холмы и спустились в долину. Странные руины возникли перед нашими глазами. Сорняки достигали здесь необычайных размеров и опутывали остатки сооружений до самого верха. Среди массы этих бесформенных развалин каким-то чудом частично уцелели два здания. От одного остались голые стены. Во втором, имевшем круглую форму храма, сохранился зал. Пол его был выстлан цветными метлахскими плитками с повторяющимся рисунком свастики — эмблемы фашизма. Сквозь разрушенный купол проникали лунные лучи и освещали конусообразную кучу стекла посредине зала. Она состояла из множества разбитых больших ампул. Такие же ампулы — порожние, но, видимо, когда-то подготовленные к наполнению, валялись кругом.

Густой слой пыли и занесенных ветром сухих колючек покрывал все. Какие-то высохшие кости валялись на мраморном столе, напоминавшем алтарь. Чьи это были кости? И какие «научные» опыты производились здесь?

Мы вздрогнули, вспомнив страшное назначение этих ампул.

— Храм Молоха! — произнес кто-то.

— Скажите лучше: «кухня дьявола»! — ответил старшина. — Ну, пойдемте назад.

…Дальше тянулись такие же развалины. Лунный свет не скрашивал их безобразия. Прах и тлен царили здесь, и — молчание, судорожное молчание руин, последнее и самое страшное из молчаний — молчание забвения.

И вдруг в эту гнетущую тишину врезался вибрирующий звук. Это не был крик человека, но, вместе с тем, он не походил ни на один из голосов известных нам животных. Это был высокий, непрерывный, протяжный вой, полный неописуемой звериной тоски и бессильной злобы. Мы от неожиданности шарахнулись в сторону и в ту же секунду заметили скользнувшее среди развалин продолговатое, зеленое и, как показалось нам, чешуйчатое тело.

— Назад! — крикнул один из нас, выдергивая, из кобуры электронный охотничий пистолет.

— В самом деле, пойдемте-ка прочь отсюда, — сказал старшина. — Кто знает, какие гады могут водиться здесь. Да уже и время.

Торопливо шагая назад, мы все же не могли не остановиться еще раз. Наше внимание привлекли пещеры, высверленные в склонах холмов. Держа в одной руке пистолет, а в другой карманный фонарь, я зашел в одну из этих нор. Она имела продолжение в виде зигзагообразного хода, уходящего куда-то вниз. Это не был естественный ход, так как имел подобие ступенек. Но и за дело человеческих рук трудно его было принять, слишком первобытна, груба была работа. Из этой дыры тянуло нестерпимым зловонием.

Я, задыхаясь, поторопился выскочить на воздух. И тотчас один из товарищей, схватив меня за руку, крикнул:

— Смотрите!

Мы увидели существо, выползавшее из соседней норы. Дрожь омерзения пробежала по нашим спинам. Это было нечто невообразимо гнусное пресмыкающееся с длинным, вялым телом, покрытым зеленоватой скользкой кожей, с головой и глазами жабы. Величиной оно превосходило самого крупного из виданных мной аллигаторов, но было еще отвратительнее.

Несколько секунд оно глядело на нас с непередаваемой ненавистью, затем опустило перепончатые веки и попятилось, медленно втягивая тело обратно в нору.

Почти бегом оставили мы эти места…

Поднимаясь по лесенке на борт корабля, мы еще раз услышали тот же хватающий за душу, злобный и тоскливый вопль: «Ууууу-аааа-ууу…»

Теперь мы знали, кто его испускает.

— Что же это такое? — спросил я старшину, потрясенный всем виденным.

— Все, что осталось от них, — вполголоса, очень серьезно ответил он. — Кто знает, для чего выводили они этих тварей? Во всяком случае, не для доброго дела…

Наш воздушный корабль несся над простором океана — беспредельным, спокойным, высеребренным луной. И, по мере того, как мы удалялись от этого клочка земли преданного проклятию и забвению, тягостное чувство оставляло меня, сменяясь ощущением свободы, полета, радостным сознанием того, что дело мира и жизни победило, что капитализм, этот дурной сон человечества, давно миновал.

Глава IX

МАЙОР СОБОЛЬ ОБЪЯВЛЯЕТ ШАХ

В двенадцатом часу ночи собеседники возвращались на центральную усадьбу. Кристев отказался от приглашения к ужину и, ссылаясь на недомогание, ушел к себе во флигель. Боровских незаметно сделал Алмазову знак задержаться. Они отстали от идущих впереди на несколько шагов.

— Савва Никитич, что вы наделали? — сказал Боровских. — Вы привезли его сюда?

— Да, Виктор Михайлович! Состояние его весьма удовлетворительное. Он так рвался сюда. Когда он пришел в себя, чуть ли не первой просьбой было — отвезти его в этот сад. Да и пребывание здесь, без сомнения, скажется на его окончательном выздоровлении самым благоприятным образом.

— Жаль, конечно, что я не мог предупредить вас, — сказал Боровских. — Ну, что сделано, то сделано. Нужно тотчас же поставить в известность Павла Ефимовича.

Они догнали Любушко. Алмазов, беря его под руку, шепнул:

— Пойдем к тебе, есть неотложный, серьезный разговор…

Когда Любушко, Алмазов и вошедший с ними Боровских оказались с глазу на глаз, академик опросил:

— Что за таинственность? Скажи, наконец, Савва Никитич, кого же ты привез ко мне?

— Профессора Кристева, — спокойно отвечал Алмазов.

— Как?! — ахнул Любушко, отступая на шаг. Он перевел взгляд с Алмазова на Боровских, нервно потер руки. — А этот профессор Кристев?

— Это — не профессор Кристев, — оказал Боровских. — Прошу, Павел Ефимович, извинить меня за небольшую, но необходимую, мистификацию. Я также не тот, за кого вы меня принимаете. Моя фамилия — не Боровских, и к мичуринской науке я имею очень отдаленное отношение. Я — майор Соболь.

Любушко внимательно посмотрел на него.

— Ага! Так, так. Начинаю понимать. Однако, дела: Кристев — не Кристев, Боровских — не Боровских… Может быть и профессор Алмазов — не Алмазов?

— Нет уж, за собственную достоверность могу поручиться, — засмеялся Алмазов.

— Но кто же все-таки тогда этот лже-профессор?

— Первоклассный негодяй, вполне достойный своих хозяев, — отвечал Соболь. — Так сказать, сильно уменьшенная копия: те убивают оптом и наживают миллиарды, этот убивает в розницу и получает сотни.

— Так что ж, изолировать его немедля, и дело с концом! — сказал Любушко. — Со боль покачал головой.

— Это было бы проще всего. Но пока придется повременить. Будьте начеку. Примите меры, чтобы подлинного Кристева никто не видел…

В этот момент на лестнице раздались тяжелые, спотыкающиеся шаги, дверь распахнулась, и в комнату ворвался дед Савчук — без фуражки, с разорванным воротом рубахи, с разбитым в кровь лицом.

— Сбежал! — крикнул он, задыхаясь.

— Кто? — в один голос воскликнули Любушко и Алмазов.

— Да цей чортов гестаповський прохвессор! — и Соболь схватил трубку телефона, подул в раковину.

— Так и следовало ожидать, — сказал он, кладя трубку обратно. — Уходя, он порвал провода.

…За двадцать минут, прошедшие с момента, когда мнимый Кристев покинул лужайку, разыгрались некоторые непредвиденные события. Трудно передать состояние лже-профессора, добравшегося, наконец, до отведенной ему комнаты: это было сложное сочетание растерянности и тревоги. Купить секрет было нельзя ни за какие деньги. Похитить — тоже, ибо секрета не существовало. Плод был здесь, он дразнил взгляд и воображение. Но взять его, унести, скрыть от людских взоров, лишить кого бы то ни было возможности пользоваться его чудесными свойствами было немыслимо. Это поразительное достижение науки уже составляло достояние множества людей, причастных к созданию «Рубиновой звезды». Яблоко не возвращало утраченной молодости, Любушко ясно сказал об этом. Мнимый Кристев чувствовал себя как человек, который протянул руку, чтобы схватить видимый предмет, и схватил воздух. И это рождало растерянность.

А тревогу вселяло все: перемена в отношении к нему Любушко после обеда — еле уловимая, но все же перемена, настойчивое стремление академика втянуть гостя в обсуждение очень специальных вопросов. Лже-профессору потребовалась вся изворотливость, чтобы уклониться от этих, может быть, намеренных ловушек. Тревожило внезапное исчезновение Твердохлеба, которому председатель облисполкома поручил его сопровождать. Чутье подсказывало старому волку, что он висит на волоске.

Нужно было действовать. Но как? Убить Любушко? Сам лже-профессор понимал всю бессмысленность такого поступка. В сознании мнимого Кристева не укладывалась мысль, что такое ценнейшее открытие может быть не засекречено. Должна же иметься какая-то технология, значит — должны быть записи, дневники, формулы, словом то, что явилось бы для него «оправдательными документами». Фрэнк не любил платить деньги даром. Эти документы и следовало взять.

Придя к такому выводу, мнимый Кристев решил действовать не медля ни минуты. Сейчас Любушко, его сотрудники и гости, видимо, ужинают. Момент был благоприятным. Лже-профессор достал из портфеля диковинный инструмент, напоминавший тот универсальный консервный нож, которым, как уверяет прилагаемая для покупателей инструкция, можно не только открывать жестяные банки, но и заколачивать гвозди, шинковать капусту и, кажется, даже тачать сапоги. Впрочем, инструмент имел отнюдь не мирное, хозяйственное назначение: перед этим последним творением гангстерской техники не мог устоять ни один замок, даже сейф представлял не больше затруднений, чем коробка с крабами. Мнимый Кристев пощупал — хорошо ли выходит из ножен финка, скрытая под левым бортом пиджака (этим оружием снабдил его Щербань). Потом повернул выключатель и вышел из комнаты.

В двухэтажном доме, в комнате Любушко, горел свет, и это неприятно поразило мнимого профессора. Он решил попытать счастья в лаборатории, занимавшей правое крыло нижнего этажа. «Гость» обогнул дом и увидел еще одно освещенное окно. Так как окна в первом этаже были расположены довольно высоко, он встал на выступ стены, схватился за открытую раму и подтянулся. То, что лже-профессор увидел в комнате, поразило его, как удар молнии. Видение продолжалось две-три секунды, но отпечаталось в мозгу с необычайной яркостью и рельефностью. В кресле, в профиль к окну, сидел одетый в пижаму смуглый, черноусый человек — настоящий, живой Кристев. Перед ним на столе стояла серебряная ваза с рубиновыми плодами.

Выпустив раму, мнимый Кристев почти свалился па землю. У Безымянного (вернем ему прежнюю кличку) все спуталось в голове: «Рубиновая звезда», Любушко, дед Савчук, Кристев мертвый и Кристев живой, документы… На миг он предположил, что помешался. Даже волшебная таблетка не внесла просветления в запылавший мозг. Понятным стало одно: он разоблачен! Сейчас, сию секунду его могут взять. Безусловно, его уже подстерегают во флигеле или снаружи. Бежать! Исчезнуть!…

Прогуливаясь после обеда по саду, Безымянный составил себе четкое представление об его топографии. Одна из дорожек вела к калитке в дальней стене сада, за стеной пролегал тракт на Чаплынку, районный центр.

Отойдя от центральной усадьбы, Безымянный достал из кармана плоский футляр с гримировальными принадлежностями. При помощи специальной жидкости он торопливо отделил от лица усы. Ватка и жидкость из другого флакона избавили его кожу от смуглого оттенка.

Впереди черным прямоугольником на фоне белой стены выделялась глухая дверь. Безымянный устремился к ней. Но путь не был свободен: в нише, скрестив на груди руки и, как показалось Безымянному, ехидно улыбаясь, стоял дед Савчук. Он заметил «гостя», когда тог еще возвращался во флигель, и с этой минуты неотступно следовал за ним по пятам. Он видел, как мнимый Кристев заглядывал в окно, как уничтожал сходство с подлинным Кристевым… Последние сомнения старика рассеялись. Теперь, забежав немного вперед, он успел занять позицию у калитки.

— Куда изволите гулять… господин прохвессор? — осведомился дед Савчук.

— Иду в райисполком по срочному делу, — ответил Безымянный, стараясь придать осанке своей и голосу максимум внушительности.

— В райисполком? — протянул дед Савчук. — Та райисполкомовские писаря вже да-авно спят и десятый сон видют… Вертайте лучше назад, прохвессор.

— Ну, это дело не ваше, — резко сказал Безымянный. — Пустите, я тороплюсь…

— Не пущу, — спокойно отрезал дед.

— Что такое?! — Безымянный повысил голос. — Да как вы смеете?…

— Вертайте лучше назад, прохвессор, — повторил дед. — Не то зашумлю, — угрожающе добавил он.

— Да какое вы имеете право… Почему назад?…

— Усы поискать, бо обронили, — с нескрываемой насмешкой пояснил дед.

Безымянный понял, что дальнейшие объяснения ни к чему не приведут. Внезапно и стремительно выбросив вперед кулак, он нанес в лицо деду удар в практике бокса именуемый «прямым справа». Савчук пошатнулся, попятился, но на ногах устоял. В следующий миг он вцепился в Безымянного.

Завязалась борьба. Несмотря на свои девяносто лет дед Савчук был крепок, как дубовое корневище. Безымянный почувствовал, что имеет дело с нешуточным противником. Сперва старик начал даже брать верх. Ему удалось прижать Безымянного к земле лицом вниз.

— Га, гестаповський прохвессор! — торжествующе хрипел дед Савчук, придавив врага коленом и крутя ему руки назад. — Теперь не уйдешь!

Однако старик переоценил свои силы. Безымянному, прошедшему после войны дополнительную тренировку в школе «джи-мэнов» и притонах крупных заокеанских городов, было известно множество, запрещенных приемов рукопашной борьбы. Одним из таких приемов он и воспользовался сейчас. Дед Савчук охнул и свалился теряя сознание. Безымянный безумно торопился, и только это спасло старика от смерти. Калитка была заперта на простенький замок, крякнув, сразу уступил универсальному инструменту. Через несколько секунд Безымянный был на дороге, ведущей в Чаплынку, где его с обеда поджидали зеленая машина и Щербань.

Деда Савчука обнаружил в траве Костров. Когда он привел старика в чувство, дед с полминуты глядел на него непонимающими глазами, потом вскочил и не говоря ни слова, кинулся на центральную усадьбу. Костров недоуменно пожал плечами и пошел вслед за ним.

…Принесли из флигеля вещи, принадлежавшие мнимому Кристеву. В числе их был объемистый портфель с ремнями, в каких командировочные возят полотенце, смену белья, пластмассовую мыльницу и прочий дорожный инвентарь вместе с бумагами.

И здесь Соболь обнаружил такие же предметы. Но, кроме них, в портфеле находились две коробки. В одной лежало с полдюжины тщательно закупоренных пробирок с какой-то плесенью. Открыв другую коробку, испещренную дырочками, Соболь увидел множество крохотных белых личинок. Любушко долго и внимательно рассматривал их через увеличительное стекло.

— Какая подлость! — сказал он, поднимая, наконец, голову. — Знаете, что это такое? Страшнейший бич плодовых садов! — Любушко привел латинское название вредителя. — До сих пор эта пакость в Советском Союзе не встречалась. Зато в Южной Америке она разорила тысячи садоводов. Заведется несколько таких вот штучек на дереве, и — прощай, фруктовый сад!

— Вот так фитопатолог! — воскликнул Костров.

— Кто же все-таки этот субъект, скажите нам, товарищ Соболь? — снова обратился к майору Любушко.

— Человек без родины и без имени, — ответил Соболь. — Работал для гитлеровцев в Америке, попался, и был заслан в «Третью империю» уже как американский разведчик. Потом стал «двойником» и обслуживал обе стороны. Во время оккупации Крыма подвизался в керченском гестапо.

— Точно! — вставил дед Савчук.

— После войны сидел в тюрьме в Бонне как военный преступник. Вызволили его оттуда новые хозяева. Сами понимаете: такой тип сущая находка для любой охранки.

— Я не сомневался, что, кроме охоты за «Рубиновой звездой», у него есть другие, далеко идущие цели. Сейчас нужно не только обезвредить этого субъекта. Он тянет за собой нить, которая должна привести к фигуре покрупнее. А в ее распоряжении имеется кое-что посерьезнее этих «иностранцев» (Соболь постучал ногтем по коробке с дырочками), нечто такое, что угрожает уже не растениям, а людям…

— Где же вы думаете теперь его искать? — спросил Алмазов.

— Игра идет к концу. У него теперь может быть только один маршрут — на Ялту. Нужно сделать все возможное, чтобы перехватить его прежде, чем он достигнет Черноморского побережья.

— Берите мой «ЗИМ», Виктор Михайлович. Отличная машина, — предложил Алмазов. Соболь махнул рукой:

— Э, он сейчас уже мчится где-нибудь на подходах к Перекопскому перешейку и, конечно, нарушает связь и впереди.

— Товарищ майор! — дед Савчук вскочил и вытянулся по-военному. — Разрешите доложить?

— Говорите, Иван Иванович.

— Воевал я трохи, товарищ майор. И тут допомогнуть хочу. И есть у меня думка. Вам треба к нему в тыл выйти?

— Да.

— Так що ж гадать: пойдемте через Сиваш, товарищ майор.

— А ведь идея! — сказал Любушко. — Ему, чтобы в Крым выбраться, нужно крюк сделать по Присивашью километров 70. Да от Перекопа до побережья самой лихой езды еще часа четыре. А через Сиваш вы пешком через час до Крыма доберетесь. Тут до деревни Чуваш напрямик километров пять-шесть. Там и связь, там и машину достанете. Вам своего «подшефного» на дороге еще ожидать придется.

— Верно! — согласился просиявший Соболь. — Идея принимается, Иван Иванович. Да только кто поведет?

— Я и поведу! — сказал дед Савчук.

— Сейчас?

— Как команду дадите, товарищ майор, так и пойдем — только шесты взять…

— Рискованная затея! — вмешался Костров. — Ночью? Попадете в прогноину и поминай вас, как звали.

— Это я-то? В прогноину? — воскликнул дед Савчук, до крайности обиженный таким недоверием к его опыту сивашского следопыта. — Роту давайте: под самый Чуваш выведу и голенищ не замочат!

— Да я пошутил, Иван Иванович! — оправдывался смущенный Костров.

— Та разве ж то шутки? Дело государственное! — серьезно сказал дед Савчук.

Любушко, Алмазов, Костров крепко жали руки уходящим:

— Желаем успеха!

Алмазов пристально поглядел в глаза Соболя.

— Виктор Михайлович, объявляете шах?

Соболь кивнул головой.

— Объявляю шах! — сказал он.

Глава Х

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ЗЛАТАНА КРИСТЕВА

Проводив Соболя и деда Савчука, академик и профессор некоторое время молчали. Потом Алмазов произнес:

— Какова наглость, а? Но теперь, я думаю, убийца не минует расплаты…

— Убийца? Разве он кого-нибудь убил?

— Да, ты не знаешь: этот негодяй убил — настоящего Кристева.

— Убил?! — Любушко высоко поднял брови.

— Да.

— И Кристев умер?

— Да. Во всяком случае, довольно долго находился в состоянии клинической смерти.

И Алмазов посвятил академика в события недавней ночи. Рассказывал он сжато, образно. Любушко словно наяву видел «Хаос», пещеру, машину с красным крестом, бешено мчащуюся к Алуште, и бездыханное тело Кристева, опускаемое на операционный стол в хирургической клинике института имени Павлова.

…Дверь операционной захлопнулась перед Соболем. Майор решил подождать исхода смелой операции: Алмазов сообщил, что она будет продолжаться минут двадцать. Соболь опустился на диван. Внешне майор был спокоен и только часто поглядывал, на циферблат ручных часов.

А в операционной, сверкающей белой краской стен, стеклом, никелем хирургических инструментов, уже кипела деятельность, четкая, быстрая, почти бесшумная, целиком подчиненная движению секундной стрелки часов, на которую была положена судьба человеческой жизни. Как по мановению волшебной палочки, комната наполнилась ассистентами, в большинстве молодыми научными работниками, учениками Алмазова. Сам Алмазов, уже в белой шапочке, с повязкой, закрывающей рот, склонился над обнаженным телом Кристева, смуглым, мускулистым, озаренным светом бестеневой лампы.

Еще в пещере профессор с удовлетворением отметил, что убитый был очень крепким, здоровым человеком. Тех, кто умирает от долгих хронических или тяжелых заразных болезней, от больших изменений в жизненно важных органах, вернуть к бытию невозможно. Здесь было иное дело: перед Алмазовым лежало тело человека, который погиб неожиданно. Никакой недуг не подточил его здоровья, внутренние органы были совершенно целы, за исключением поврежденного сердца. Все это вселяло в Алмазова надежду на успех.

В самой технике операции не было, в сущности, ничего особенно нового. Область сердца уже не являлась запретной зоной для ножа хирурга, и операции на сердце не были редкостью даже в маленьких районных больницах. Не было новостью и оживление организма. Известный профессор Неговский, Алмазов и другие хирурги в годы Великой Отечественной войны не раз возвращали к жизни раненых воинов, уже пять-шесть минут находившихся в состоянии клинической смерти. Но сейчас в стенах клиники, видевших удивительные, почти фантастические операции, делалась попытка оживить человека, агония которого завершилась не пять и не шесть, а 32 минуты назад! Успех означал бы неоценимый вклад в науку, ибо даже каждая отвоеванная у смерти минута являлась огромным шагом вперед в борьбе за человеческую жизнь. Успех подтвердил бы, что препарат Алмазова представляет открытие первостепенной важности. Это наполняло Алмазова и ассистентов огромным внутренним напряжением.

Прежде всего, нужно было извлечь из тела клинок, Алмазов совершил это с присущей ему виртуозностью и, взглянув на обломок кинжала, бросил его в таз. Введя зонд, он установил, что рана проникает в область предсердия и правый желудочек сердца. Профессор мгновенно принял решение: грудную клетку не вскрывать. Смело и осторожно он расширил входное отверстие, чтобы ввести в рану изобретенный им пластырь, тонкую пленку животной ткани, насыщенную до отказа сгущенной консервированной кровью и прошедшую обработку низкой температурой.

С помощью особого инструмента Алмазов наложил пластырь на поврежденный участок сердца.

Теперь предстояла самая сложная и неизмеримо более трудная часть операции. Нужно было заставить сердце работать, восстановить кровообращение и дыхание.

По знаку профессора к операционному столу подкатили высокий штатив с прибором для артериального нагнетания крови. Вместе с ней организм должен был получить адреналин — могучий возбудитель деятельности сердечной мышцы и некоторые другие вещества, питающие кровь кислородом.

Алмазов методически нажимал резиновую грушу, напоминавшую прозаический парикмахерский пульверизатор. Ассистент внимательно следил за манометром, который показывал давление. Уровень крови в ампуле медленно понижался. Казалось, оперирующие перестали дышать. В глубокой тишине слышалось только тиканье настенных часов, да посапывание небольших мехов, которыми начали вдувать воздух в легкие Кристева.

Прошла минута… другая… третья… И, наконец, живые, склонившиеся над мертвым, уловили в груди Кристева еле заметное содрогание. Это был первый толчок пробужденного к жизни человеческого сердца, чрезвычайна слабый, едва уловимый… Но он прозвучал для всех, находившихся в операционной, как набатный удар колокола.

— Теперь — кровь в вену… скорее! — сказал Алмазов прерывающимся голосом. И, взглянув на часы, добавил:

— Запишите: «11 часов 34 минуты 2 секунды. Первый удар сердца».

С момента, когда тело Кристева положили на операционный стол, прошло 11 минут.

Затем в истории болезни одна за другой стали появляться новые записи:

«11.37. Обозначается сокращение шейной мускулатуры. Начало самостоятельного дыхания».

«11.45. Дыхательное движение грудной клетки».

«11.49. Вздох…».

Златан Кристев вступил в свою вторую жизнь.

Алмазов снял повязку, прикрывающую рот и распахнул дверь. Рука профессора ни разу не дрогнула во время операции, но теперь Соболь увидал крупные капли пота, выступившие на его лбу, и красные пятна на щеках. Из глаз, казалось, изливались два потока света.

Соболь вскочил, словно подброшенный пружиной.

— Дышит! — весело крикнул Алмазов. — Через сутки я поставлю его на ноги. Виктор Михайлович, я сделал свое дело. Теперь, вы делайте свое!

Любушко и Алмазов спустились в первый этаж. Кристев еще не спал, поджидая Алмазова. Здесь состоялось знакомство Любушко с подлинным Кристевым. Академик был в курсе последних достижений медицины и, как близкий друг Алмазова, знал о его работе над удивительным препаратом. И все же он не без любопытства глядел на человека, который побывал там, откуда, по сложившемуся мнению, нет возврата, и вернулся на сорок третьей минуте клинической смерти.

— Как самочувствие? — осведомился Алмазов.

— Отличное! — отвечал Кристев, беря руку Алмазова и пожимая ее. — Чем и когда, Савва Никитич, смогу и выразить вам безмерную мою благодарность?

— Что вы меня благодарите? — сказал Алмазов. — Я уже более чем щедро вознагражден тем, что вижу вас живым. Никакое, самое горячее «спасибо» не заменит мне вашего первого вздоха. Благодарите русскую, особенно советскую науку! Нигде, в любой другой стране, ученые не сделали столько, сколько сделали у нас для того, чтобы чудо вашего возвращения в этот мир стало возможным…

— Я ее и благодарю — в вашем лице, — улыбнулся Кристев.

— Ну, зачем же только в моем? Коли уж благодарить, так начнем с великого Пирогова… А Портнягин, Шаховской, Недохлебов и другие русские хирурги, которые еще в начале века смело вторглись в запретную зону сердца? А Кулябко? А Андреев, который оживил извлеченное из трупа сердце ребенка через 96 часов после смерти? А мой коллеги Джанелидзе, Колесников, Чечулин, Неговский? Ведь операцию я вам по Неговскому делал…

Хорошо Иван Петрович Павлов сказал: все мы, дескать, впряжены в одно общее дело, и каждый из нас двигает его по мере возможности. У нас зачастую и не разберешь — что «мое», а что «твое», но от этого наше общее дело только выигрывает. Вот так-то!

— Да будет благословенна такая наука, — отвечал Кристев. — Я знаю слова Павлова, которые вы привели. И помню, откуда они взяты, это завещание Павлова советской молодежи. Там еще сказано: «Наука требует от человека всей его жизни. И если бы у вас было две жизни, то и их не хватило бы вам». Так вот, родные и дорогие мои друзья, клянусь вам: ради такой науки, нашей науки, я готов отдать и свою вторую жизнь!

Глава XI

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА

Соболь не ошибался: зеленая «Победа» уже мчалась по дорогам Крыма и скоро должна была выскочить на асфальтированную трассу, по которой ежедневно тек нескончаемый поток машин с курортниками на Алушту, Ялту и дальше на Симеиз…

Машину вел Щербань, а позади него находился человек, который еще три часа назад назывался профессором Кристевым так же самозванно, как ранее носил имена Карла фон-Марвиц, Джозефа Раиса, Эмилио Бальягас, Сайреддин-бека и даже женское имя Луизы Штрубе.

Щербань сидел за рулем насупившись, темнее тучи.

Он даже не представлял себе, что ответит начальству, если оно узнает о его самовольной поездке в Чаплынку или если его машину заметят нынче в Алуште или Ялте. Были у Щербаня и другие, не менее основательные, причины нервничать.

После первой встречи с Безымянным шофер понял, что попал между двух огней. Выдать Безымянного? Щербань слишком хорошо знал, на что способен его зловещий гость. Молчать и повиноваться? Все равно, рано или поздно, роль Щербаня во всей этой истории станет известна. Тогда ему тоже не сносить головы. Он лихорадочно искал выхода, и в тот злополучный день, незадолго до того, как передать машину в распоряжение Безымянного, отозвал жену на двор. Оглядываясь и спеша, Щербань сунул ей запечатанный конверт.

— Отнеси сейчас, знаешь куда?… — он назвал адрес. — Передашь в окошечко дежурному, скажи: начальнику, срочно. Если спросят «от кого?» — начальник, мол, знает. И уходи, не задерживайся, в объяснения не ввязывайся.

В записке, вложенной в конверт, было всего несколько фраз: «Задержите человека, который ищет встречи с приехавшим из Болгарии профессором Кристевым. Приметы — серый костюм, синяк под правым глазом. Он может рассказать вам много интересного».

К этому моменту ряд звеньев уже находился в руках Соболя. Уже велись розыски человека с синяком. Просматривая сведения о прибывших в этот день на Южный берег, майор обратил внимание на имя профессора Кристева. А так как имелись некоторые намеки на задачи, которые преследовал «Б — 317», то Соболь понял, что находится на верном пути. Анонимка Щербаня явилась предпоследним и, нужно сказать, запоздавшим звеном той цепочки, которая привела Соболя к дверям гостиницы «Магнолия».

Установить принадлежность зеленой машины не составило затем особых затруднений. Оказалось, что зеленая «Победа» под номером «КМ 44-60» находилась в пользовании директора одного крупного санаторного подсобного хозяйства. Шофера допросить не удалось: на другой день после убийства Кристева он уехал в областной центр за запасными частями. Но Соболь уже знал цель поездки Кристева, а, следовательно, и место, где искать его двойника, Все это подсказало ему письмо Кристева к жене, найденное в номере. Догадывался он также, где может находиться зеленая машина. Прежде, чем направиться в «Сад чудес», майор провел полтора часа в Чаплынке и во дворе Дома колхозника обнаружил «Победу» с номером «КМ 44-60»…

Сперва Щербань был очень доволен своей выдумкой и находил, что сделал ход чрезвычайно дипломатичный и хитрый. С одной стороны, он избавлялся от Безымянного, с другой — оставался в тени со своим черным прошлым. На случай ареста он запасся, как ему казалось, солидным козырем, ценой которого, возможно, мог купить себе прощение. «Я выполнил свой долг перед Родиной!» — рассуждал Щербань, хотя, в сущности, прекрасно понимал, что спасает лишь собственную шкуру. Сейчас, в машине, на пути к Алуште, все эти хитросплетения казались ему жалкими. Его била нервная дрожь. Заполняя все, парализуя волю, над ним довлел безотчетный, панический, безрассудный ужас перед Безымянным. Если бы тот догадывался!…

Ужас Щербаня еще больше усилился бы, будь он в силах заглянуть в мысли своего спутника. С минуты, когда лже-профессор увидел Кристева живым и сообразил, что его наглая игра проиграна, Безымянным владело состояние, определить которое затруднился бы самый опытный психиатр. То ему хотелось остановить машину, выскочить, бежать и забиться в какую-нибудь щель. То он представлял себе, как направляет клинок в грудь Любушко или Кострова. Попадись теперь дед Савчук к нему в руки, он бы разделался с ним!…

Минутами к нему возвращалось ощущение реального, и тогда он видел, как огромно то, на что заносил руку. Он вдруг ощущал себя пигмеем, и это еще пуще разжигало в нем лютую злобу. О, чего он не дал бы сейчас, чтобы выжечь чудесный сад, оставив на его месте смрад и пепел. Но Безымянный давал себе отчет, что это не в его силах, и даже не в силах тех, кто его послал…

Нервы Безымянного были взвинчены до крайности, и все же он не мог не заметить настроения своего подручного.

— Что вы трясетесь, чорт побери! — сказал он, беря шофера за плечо.

— Неможется мне… малярия у меня, — пробормотал Щербань.

— Какая там малярия. Скажите просто: трусите! — бросил Безымянный. — Далеко еще до Алушты?

— Километров десять, — ответил Щербань и, собравшись с духом, добавил: — Нельзя нам на Алушту ехать.

— А что?

— Если машину мою там увидят, не сдобровать мне. Да и на ялтинской дороге инспекция остановить может, а у меня путевой лист в другую сторону.

Это было разумное предположение. Но в интонации Щербаня прозвучало нечто, заставившее Безымянного насторожиться. Откуда такая нервозность? Сразу обострились чувства, блеснула мысль: «а если?»…

Он нагнулся к Щербаню и вцепился в его плечо:

— Говори: выдал?

— Да что вы, господин штурмбаннфюрер! — плаксиво взвизгнул Щербань. — Богом клянусь…

Но по тому, как неудержимо затряслись руки шофера на баранке, как завихляла машина, Безымянный догадался, что его худшие опасения подтверждаются.

— Поверим, — сказал он, откидываясь на сиденье. — Другая дорога есть?

— Только горами можно проехать, через заповедник. А там пропуск нужен.

— Ладно. Сворачивайте вон на ту колею, направо. Она ведь, кажется, ведет к заповеднику?

Дед Савчук и Соболь, вооруженные длинными шестами, торопливо шли к берегу Сиваша. Старик то и дело поглядывал вверх и неодобрительно крякал. Одна за другой исчезали звезды. Начинал потягивать ветерок, и туча закрывали небо. Соболю все чаще приходилось пускать в ход карманный фонарик.

— Отсюда пойдем, — сказал дед Савчук, останавливаясь, наконец, у самой воды и вглядываясь в темноту. — Ну, товарищ майор, чур не отставать… Следом держите.

Они ступили на дно Сиваша. Во тьме тянуло гнилой сыростью, под ногами хлюпала, шевелилась, как живая, топкая масса. Соболь местами с трудом вытаскивал сапоги из податливого, чмокающего ила.

Дед Савчук, полагаясь на свой опыт, приуменьшил трудности перехода. Изменилось Присивашье в послевоенные годы, да и Сиваш был уже не тот, что до войны. Неоднократные бомбежки «нарушили» дно Гнилого моря, усеяв его тысячами новых, скрытых под водой, гибельных ловушек. Но дед подбадривал себя и своего спутника.

— Це што — чистая прогулка! — рассуждал он, прощупывая шестом дно впереди себя. — Идешь соби, нихто тебе — ни тпру, ни ну. А при фашистах шел я раз…

И дед пустился описывать одно из своих ночных приключений на Сиваше во время Отечественной войны. Он вел трех партизан на тот берег и уже у самого Литовского полуострова смельчаки выдали себя громким всплеском.

Довольно долго пришлось им просидеть в воронке, по горло в воде, наблюдая, как над их головами проносятся цветные нити трассирующих пуль.

— Так и прошивають, так и прошивають: вжик-вжик-вжик…

— Страшно было? — спросил Соболь.

— Ни! — сказал дед. — Одна думка была — людей вывести. А вот я, товарищ майор, хочу вас спросить: почему вы того гестаповца сразу не заарестовали? Вы ж знали, що то не прохвессор?

— Знал. Да не время еще было.

— Не один он?

— Нет, Иван Иванович, не один. Есть еще опаснее.

— Як це ж вы его упустили?

— Наша работа, Иван Иванович, не из одних успехов складывается. Бывают и промахи, и неудачи. Враг тоже хитер, пальца в рот ему не клади — всю руку откусят. Но наша сила в том, что он действует в одиночку или небольшой группой, а нам весь народ помогает, вот как вы…

— Эге! — сказал дед. — Коли всем миром глядеть, да позорче — тут ему, сукиному сыну, и ходу нет… Так не уйдет, товарищ майор?

— Не уйдет, Иван Иванович! Мы еще его вам на очную ставку представим.

Дед снова крякнул, на этот раз одобрительно и сурово.

— Ну, добре. Теперь постойте на месте трошки, я вперед пройду…

И старик исчез в темноте. Соболь стоял по колени в воде и поглядывал на небо. Погода портилась. Ветер дул все резче, настойчивее.

— Сюды идите, на голос, — позвал дед Савчук.

Соболь зажег фонарик и увидел деда шагах в десяти. На лице старика появилось озабоченное выражение.

— Неладно выходит, — заметил он, когда Соболь приблизился к нему. — Ветер-то западный…

Еще до этого Соболь несколько раз замечал, что дед, подержав во рту палец, ставит его перед собой. Майору, в прошлом армейскому разведчику, военному следопыту, был хорошо известен этот нехитрый, но вполне оправдывающий себя прием: легкий холодок на одной из сторон пальца позволял безошибочно определять направление самого слабого ветерка. Но он не совсем понимал, какое значение может иметь это для их перехода.

— А что?

— Воду гонит с Азовского моря. Бачите: прибывает.

Вода, действительно, доходила уже до пояса.

— Торопиться треба, товарищ майор…

Они двигались вперед в медленно, но неуклонно, прибывавшей воде. Потом дед еще раз ушел во тьму, строго наказав не двигаться с места. Светящийся циферблат часов на руке Соболя показал, что прошло десять… двенадцать… пятнадцать минут. А на шестнадцатой он услышал громкий всплеск, а затем хриплый, прерывающийся голос:

— Това… рищ… майор…

Забыв все, Соболь кинулся вперед. Вспыхнул фонарик, и луч его, побежав по воде, осветил только небольшие мутные волны.

— Иван Иванович! — крикнул Соболь. Над водой показалась голова деда с вытаращенными глазами. Выплевывая воду, он прохрипел:

— Не ходите… Сам…

Но Соболь не внял этому предостережению. Разгребая руками воду, он устремился на помощь, и вдруг почувствовал, что сам уходит куда-то вниз. Вместо ила, вязкого, цепкого, но способного выдержать тяжесть человеческого тела, под ним была трясина. Впечатление было такое, что кто-то схватил его за ноги и тянет м с неудержимой силой.

Однако майор не растерялся. Спасительный шест был с ним. Упершись шестом в край трясины, он стал отпихиваться в противоположную сторону, как учил его дед. Если «чаклак» неширокий, он должен выбраться. А мысль о том, что дед Савчук захлебывается и, того гляди, может утонуть, заставила его напрячь все силы. Прогноина, действительно, оказалась узкой. Соболь коленями ощутил более надежную почву и всем телом упал на нее. Шест в фонарик остались в трясине.

Соболь, нащупывая ногой дорогу, сделал несколько шагов в направлении плеска. Дед Савчук барахтался где-то совсем рядом, но все слабее и слабее. Соболь скользнул в воронку от авиабомбы и подхватил под мышки обвисающее тело деда. Майору, молодому и более сильному, удалось довольно быстро выбраться из воронки, отлогих краев которой не мог одолеть старик.

Дед Савчук еле держался на ногах. Он долго отфыркивался, так как порядком хватил сивашского рассола, и крутил головой. Потом как-то сразу пришел в себя, нашарил и подтянул к себе плававший на воде шест.

— Итти треба, товарищ майор, не то утонем…

Он объяснил Соболю, что дальше идут глубокие, по местным понятиям, места — метра полтора. А при подъеме воды даже Соболю, который был почти на голову выше деда, будет «с ручками». Уже сейчас вода доходила Соболю до середины груди, деду — до горла.

— Давайте, я вас понесу, Иван Иванович! — предложил Соболь. — А вы будете дорогу шестом прощупывать.

Посадив старика на плечи, майор двинулся вперед, преодолевая сопротивление воды, то и дело сплевывая густосоленую влагу, набегавшую ему в рот.

— Правее… левее, — изредка подсказывал дед. Ноги наливались свинцом. Шею приходилось вытягивать, иначе опасность захлебнуться угрожала уже самому Соболю, и от этого мучительно ныли шейные мускулы я позвонки. Дед, казалось, тоже стал свинцовым… Но Соболь брел, не останавливаясь, зная, что должен во что бы то ни стало выйти на тот берег.

Наконец перед ними блеснули огоньки.

— Чуваш! — со вздохом облегчения сказал дед. Дно стало повышаться, ил сменился песком. Дед Савчук и Соболь, мокрые до нитки, ступили, наконец, на крымскую землю. Вскоре они были в сельсовете, где Соболь смог воспользоваться телефоном, а еще через двадцать минут в его распоряжении был «газик».

— Езжайте, товарищ майор, — сказал дед Савчук, — а я отдохну. Утречком, по свету, домой подамся.

Соболь глядел на деда с нескрываемым восхищением. Схватив руку старика обеими своими руками, он крепко потряс ее:

— Прямо скажу, Иван Иванович, орел вы!

— Який же я орел! — шутливо отмахнулся дед. — Вот те, что Сиваш перелетали, щоб Крым штурмовать — те орлы…

Уже светало, когда Соболь выбрался на асфальтированную трассу, километрах в пятнадцати выше Алушты. Он поставил машину сбоку дороги и сделал вид, что копается в моторе. Позиция была удобная: «газик» закрывал его, а он сам, стоя лицом к дороге, зорко наблюдал за проходящими машинами. Соболь был уверен, что прибыл вовремя. На всякий случай он еще из Чуваша попросил следить за машинами на трассе Алушта — Ялта, и теперь два его коллеги, в форме автоинспекторов, останавливали и проверяли на этом участке путевые листы у каждой легковой машины.

Чем светлее становилось, тем больше возрастал поток автомобилей. Шли, солидно покачиваясь, щегольские голубые автобусы, шли «ЗИМы», «Москвичи», «газики», но они не привлекали внимания Соболя. Шли «Победы» — темно-вишневые, синие, серые, коричневые, оливковые… были и зеленые, но с другими номерами.

Около шести часов утра показалась еще одна зеленая машина, шедшая на большой скорости. Это была «Победа» с номером «КМ 44-60».

Соболь вскочил в свой газик.

— За ней! — приказал он шоферу. — Выдерживайте дистанцию побольше, они не должны заметить, что мы следуем за ними.

На повороте, не доезжая до Алушты километров шесть, зеленая машина вдруг завихляла, потом остановилась на миг, как будто водитель колебался, потом свернула вправо, на проселочную дорогу.

— Эге! — сказал Соболь. — Это что-то новое. Значит, они решили ехать другим путем.

Он велел шоферу сделать интервал побольше: на этой колее движения почти не было.

Миновали поворот, другой. Дорога вошла в густые и высокие заросли орешника. За третьим поворотом зеленая машина исчезла. «Газик» прибавил ходу, проехал вперед — машины не было.

— Назад! — сказал Соболь.

Они медленно поехали обратно. Майор внимательно осматривал зеленую стену, тянувшуюся до, обе стороны.

— Стоп!

В одном месте заросль была прорежена. Соболь, выпрыгнув, увидел на траве свежие следы колес. Они вели далеко вглубь чащи. Там, сливаясь окраской с окружающей зеленью, стояла «Победа» «КМ 44-60». Соболь шагнул к ней и распахнул дверцу.

В машине, навалившись лицом на баранку и безжизненно свесив руки, сидел Щербань, заколотый ударом ножа в спину.

Глава XII

НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ

Асфальтированная трасса, ведущая на Южный берег, у Алушты сворачивает направо и огибает мощный узел гор, поросших густым лесом. На алуштинских склонах это, главным образом, буки, гигантскими цилиндрическими колоннами уходящие в небо, на ялтинских — крымская сосна с раскидистой кроной. Широко, привольно раскинулся на площади в тридцать тысяч гектаров Крымский государственный заповедник. Здесь заботливо охраняются просторы горных панорам, зеленый сумрак пышных дубрав, водопады, источники, пещеры, скалы, ущелья, удивительное разнообразие животного и растительного мира во всей его нетронутой красе.

Когда-то лучшие места здесь облюбовали монахи. Затем тут была создана царская охота. И только после Октября чудеснейший этот уголок стал народным достоянием и открыл свою зеленую сень для курортников, туристов и экскурсантов, для многочисленных научных работников — геологов, зоологов, ботаников, почвоведов.

Степан Григорьевич Ракитин, один из тех, кому поручено беречь и охранять эту красоту и богатство, после обеда собрался в обход центрального участка заповедника. Закинув за плечо винтовку, он взял бинокль и, выйдя на крыльцо, вздохнул полной грудью: хорошо!

Ракитин был не просто лесничим, прозаическим сторожем — такие здесь не к месту. На работу наблюдателя лесной охраны людей приводит страстная любовь к природе, без этого качества немыслим хороший работник заповедника. Эта же страсть привела сюда и Степана Григорьевича. Судовой механик в прошлом, он в конце концов променял море на лесную чащу, и здесь из него выработался замечательный натуралист-практик. Живую природу он любил горячо, глубоко, сильно — и она, отвечая на это чувство, открывала перед ним свою зеленую книгу, говорила с ним тысячами живых, понятных ему голосов, языком ветра, трав, зверей и птиц.

Надвинув на брови фуражку, посасывая незажженную трубочку, Ракитин спустился в ложок и присел на огромный, в три обхвата, ствол дерева, вывороченный недавно бурей. Это был один из любимых его уголков: пейзаж, словно из русской сказки, не хватало только медведицы с медвежатами. По склону росли тиссы, тысячелетние, редчайшие реликты.

Глядя на землю, Степан Григорьевич обратил внимание, что трава вокруг примята. Он встал и обошел дерево. Да, здесь отдыхал кто-то… Вон и сухие листья собраны кучей и ветки наломаны. Ракитин нахмурился: ветки ломать в заповедном лесу — это уже было злостное нарушение. Он пошел по ложку, легко находя след, поднялся по откосу и застыл. Около горного потока, с шумом пробегавшего шагах в двадцати, стоял чужой человек. Он, видимо, только что умылся, так как вытирал лицо носовым платком. Значит, это он ночевал здесь!

Ракитин спрятался за куст и стал наблюдать. Вытерев лицо и причесавшись, незнакомец снял пиджак, скинул ботинки, носки и, закатав брюки, вошел в поток, русло которого было завалено большими камнями. Что он делает, догадаться было нетрудно: незнакомец запустил руку по локоть под один камень, под другой, третий, и, наконец, выхватил из воды довольно большую форель.

Присев на камень, он тут же оторвал ей голову, выпотрошил зубами и пальцами и принялся есть. Все говорило о том, что незнакомец крайне голоден.

Безымянный (а это был он), отделавшись от своего ненадежного подручного и опасного теперь свидетеля, принял решение два-три дня скрываться в заповеднике, пока уляжется суматоха и несколько остынет след. С топографией заповедника он был знаком. Во время войны здесь базировались отряды крымских партизан. Безымянный, в начале оккупации Крыма служивший в войсках СС, принимал участие в разработке карательных операций и изучил карту. Но он слишком понадеялся на свою память и теперь убеждался, что отсюда не так-то легко выйти.

Уже вторые сутки Безымянный скитался по лесному лабиринту, стараясь выбраться на дорогу, пересекающую горы. Она должна была вывести его прямо к Ялте. Он преодолевал склоны, котловины, балки, пересекал поляны, переходил вброд горные ручьи и везде — справа, слева, впереди, вверху и внизу была чаща. Буки, величественные, как колонны храма, окружали его. С буками соседствовал ясень, встречались здесь дуб, граб, липа, черешня. Лесной узор, как в калейдоскопе, не повторялся. Долины рек, поросшие черной ольхой и дикой грушей, поляны, затканные цепкими зарослями боярышника, терна и ажины — все это сливалось в одну могучую зеленую симфонию. Но она оставляла пришельца равнодушным, ему было не до поэзии. Она даже пугала: лес, как зачарованный, не хотел выпускать его.

Безымянный ясно видел крушение всех своих замыслов. Пора было кончать и исчезать. Но «кончать» — означало выполнить последнюю часть задания: встретиться с резидентом в Ялте и получить от него инструкции, как поступать дальше.

Безымянный сделал по заповеднику уже километров тридцать. Его начал мучить голод. В кармане сохранилась солидная пачка денег, но здесь они были бесполезны так же, как на необитаемом острове. Нервный подъем минувших суток сменился физическим и психическим упадком. Самым ужасным было то, что во время борьбы с дедом Савчуком Безымянный выронил коробочку с наркотическими таблетками, утратил талисман, который давал ему силы и мужество, делал его «сверхчеловеком».

Он, не веривший ни во что, кроме чистогана, как и многие преступные, аморальные и в существе своем трусливые личности, был суеверен. А накануне он натолкнулся на дурной знак. На краю очаровательной лужайки, щедро изукрашенной солнечным светом, Безымянный увидел человеческий череп, который скалил зубы из-под заржавленной каски с фашистской свастикой, будто хотел сказать: «Здорово, приятель! Я пришел сюда, как ты, чтобы сеять смерть… и видишь, что от меня осталось?»

Потом, устроив себе у поваленного дерева ложе из сухих листьев и наломанных веток, Безымянный пытался заснуть. Но его тревожили голоса леса, какое-то пересвистыванье, шорохи, легкий топот чьих-то копыт (за сутки Безымянный встретил лишь одно живое существо, это была молоденькая лань). А после полуночи с вершин гор сорвался ветер, и лес шумел низко, протяжно, грозно.

Разбудили Безымянного на заре другие голоса, исходящие из недр леса, и издаваемые, несомненно, живыми существами. Могучие трубные звуки, насыщенные страстью и гневом, волнами прокатывались по лесу. Безымянный вскочил, содрогаясь. До сих пор он никогда не слышал ничего подобного. Он не знал, что это трубят олени-самцы. Выбрав зеленую поляну, они созывали ланей на брачный пир. И горе рогачу, который вздумал бы затесаться в чужой гарем! Тогда между самцами-соперниками завязывается поединок не на жизнь, а на смерть. Даже у старых лесничих, давно обживших чащу, эта песнь любви и гнева оставляла неизгладимое впечатление. («Аж сумно делается!», — говаривал Степан Григорьевич). А Безымянного, непосвященного в лесные тайны, она заполнила суеверной, пробирающей до стука зубов, жутью…

— Эй, товарищ!

Безымянный вздрогнул, поднял голову и увидел на берегу человека с винтовкой за плечами.

— Вы что здесь делаете?

— Видите, ловлю рыбу…

— Вы знаете, что находитесь на заповедной территории. Здесь ловить рыбу запрещено.

— Разве? — Безымянный сделал удивленное лицо. — Прошу извинить.

— Пропуск у вас есть?

— Нет… вернее есть — у старшего. Я, видите ли, турист. Отбился от своей группы и заплутался в лесу. Вы сможете вывести меня на дорогу? Я вам заплачу…

— Выведу.

Безымянный проворно обулся и пошел за лесничим. Дорога оказалась совсем близко.

— Очень вам благодарен! — сказал Безымянный. — Сюда, вверх, кажется, путь на Ялту? Да, возьмите же за труды… — он полез в карман.

— Не надо, — остановил его Ракитин. — А отпустить я вас пока не могу. Вам придется подойти со мной на кордон, уплатить штраф. Ну и, понятно, индивидуальный пропуск выправить.

— Да вы, собственно, кто будете?

— Наблюдатель лесной охраны.

— И прекрасно. Поймите: я очень тороплюсь, дорогой товарищ, — вкрадчиво сказал Безымянный. — Мне нужно догнать моих спутников, они могут сегодня уехать на пароходе. Получите с меня штраф, и дело с концом. И вам хлопот меньше, и мне.

— Да у меня, все равно, и квитанций нет.

— И не нужно, не нужно! — замахал руками Безымянный. — Я вижу, с каким человеком имею дело. Берите, берите! — он вытащил из кармана пачку денег и совал бумажки Ракитину. — Я вам еще на литр прибавлю…

— Не пью, — отрезал Ракитин, отводя руку с деньгами. — Пойдемте на кордон.

С четверть часа они шли молча.

— Послушайте, не будьте формалистом! — снова начал Безымянный. — Ну хорошо, ну я виноват… Но ведь любителю — натуралисту можно и простить оплошность. Я ведь рыбу ловил из научного интереса…

У Ракитина на языке вертелся язвительный вопрос:

«Какой, собственно, научный интерес может иметь пожирание рыбы живьем?» Но он удержался и сказал:

— Там разберемся. А почему вам так не хочется на кордон итти? У вас документы в порядке, гражданин?

Безымянный сразу отметил перемену в обращении: вместо «товарищ» — «гражданин».

— Я же все объяснил вам, упрямый вы человек. Так не возьмете штраф? Я вам предлагаю двести… даже триста рублей.

— Нет.

— Пятьсот? Возьмете, в последний раз спрашиваю? — сказал Безымянный, опуская руку в карман.

— Вы что, угрожаете мне? Нет — и весь сказ… Назад! — вдруг закричал Ракитин, наотмашь и со всей силой ударяя задержанного по кисти.

Браунинг выпал из руки Безымянного на землю.

— Так вот ты какой «турист-натуралист»! — усмехнулся Ракитин, снимая с плеча винтовку и щелкая затвором. Он подвинул к себе носком сапога пистолет, поднял его и сунул за пояс. — А ну, давай вперед!

Вскоре они вышли на Чучельский перевал. Отсюда открывалась необъятная, грандиозная панорама горного Крыма. Прямо перед ними вздымался коричневый купол Роман-Коша, высшей точки крымских гор. Вдали виднелась белая отвесная стена скал с темнеющими отверстиями сталактитовых пещер, а направо уходили гряды гор, покрытых кудрявым зеленым руном леса. Совсем, совсем далеко синела полоска моря, а надо всем этим в бездонной голубизне неба парил гриф, раскинув двухметровые крылья. Отсюда он казался пичужкой. Ракитин тысячу раз видел эту картину, но и в тысяча первый она вызывала в нем восхищение. Особенно хороши были здесь осенние закаты: все краски солнечного спектра ложились на горы, человек пьянел от этого зрелища как от вина.

Безымянный угрюмо глядел на горную панораму. Все это было не для него, у всего этого были другие хозяева…

— Да! — молвил Ракитин, угадав его мысли. — Не для вашего брата это приготовлено, не для таких, как ты, «туристов» с пистолетами… — Он выразительно сплюнул. — Не дадим мы вам эту красоту насиловать и поганить. Заповедана для вас эта земля, слышишь! Да и не только этот кусок, а вся, что дальше лежит, — до самого Тихого океана…

— Я ногу стер, — со злобой сказал Безымянный. — Разрешите отдохнуть хоть несколько минут. Иначе вам придется меня на руках нести.

— Ну, отдохни, отдохни! — согласился Ракитин. — Подыши напоследок свежим воздухом. Только не вздумай, смотри, на какие-нибудь штуки пускаться. Сядь спиной ко мне.

Степан Григорьевич опустился на откос и поставил винтовку между колен. Безымянный снял ботинок и стал вытряхивать из него мелкие камешки. С ногой не случилось ничего особенного, он просто хотел выиграть время, собраться с мыслями.

В этот момент перед Ракитиным упала записка. Он повернул голову и увидел выглядывающее из-за куста лицо Соболя. Лесничий хорошо знал его, так как майор не раз бывал в заповеднике. Соболь предостерегающе приложил палец к губам. «Дайте ему возможность бежать, — стояло в записке. — Так надо. Принимаю его у вас с рук на руки».

Ракитин, уже не оборачиваясь, поживал головой — «понимаю, мол». Лицо скрылось, а лесничий обнял ствол винтовки, громко зевнул и склонил голову. Безымянный, бросив искоса быстрый взгляд, заметил, что он дремлет. Не было ли здесь подвоха? Может быть, лесничий притворяется, чтобы спровоцировать попытку к бегству и на «законном основании» пустить ему пулю в спину? Однако Безымянный знал, что у русских такие приемы не приняты.

— Тысячу возьмете? — вполголоса спросил Безымянный.

Ракитин молчал. Тогда, выждав немного и убедившись, что стража его, действительно, сморило, Безымянный начал потихоньку отползать в сторону кустов. Голова Ракитина свешивалась все ниже… Скоро кусты скрыли пленника, а еще через несколько минут он мчался во весь опор по тропинке в сторону дороги.

Беглец прикидывал, сколько времени может быть в его распоряжении? На худой конец минут пять, десять, возможно — пятнадцать. Скоро он обогнет кордон Алабач, расположенный на альпийском лугу, а затем окажется перед самым трудным этапом. Чтобы спуститься на ялтинский участок заповедника, нужно перевалить. Яйлу — голое плоскогорье, лежащее на вершинах. После зеленых массивов Яйла поражает резким контрастом. Странно видеть в самом сердце заповедника, среди буйного изобилия зелени, эту каменистую пустыню, где на известняках растут лишь мхи да лишайники.

«Лесничий, очнувшись, не замедлит, конечно, начать преследование, а на Яйле человек виден за километр, — соображал беглец. — Да, шансов мало…»

Вдруг Безымянному необыкновенно повезло.

Выбежав на дорогу, он увидел трехтонку, из-под которой торчали ноги шофера. Из кабины выглядывало миловидное женское личико. А в кузове грузовика стояло нечто; до такой степени неожиданное, что даже Безымянный, у которого все тряслось внутри, остановился и поднял брови. Эта была щегольская закрытая карета, в каких когда-то ездили вельможи, карета, сверкающая черным лаком, зеркальными стеклами и бронзой затейливых фонарей. Не хватало только звероподобного бородатого кучера. Трудно было представить себе что-нибудь бесполезнее и нелепее этого музейного экспоната среди величавой природы заповедника.

— Любуетесь? — спросил шофер, вылезая из-под машины. — Хороша? Самого императора Александра третьего! — важно сообщил он. — На киносъемки возил, здесь царский приезд на охоту снимали. А теперь обратно везу, в бывший Массандровский дворец. Ну и драндулет: две скорости — «тпру» и «но»! — захохотал он, находя свою потрепанную трехтонку несравнимо красивее и удобнее царского экипажа.

«С этим веселым парнем, видимо, нетрудно будет столковаться» — решил беглец.

— Подвезите, пожалуйста, меня до ялтинского шоссе, товарищ шофер, — попросил он.

— Отчего не подвезти, можно, — согласился шофер. — Только в кузове придется ехать. А хотите, садитесь в карету. Никогда, небось, в царской карете не ездили? — и он снова захохотал, очень довольный своей выдумкой.

Однако Безымянному эта шутливая идея представилась серьезной находкой. Во-первых, в карете его никто не увидит, во-вторых, — никому и в голову не придет искать его там. Подхохатывая шоферу, он полез в карету. Весельчак завел мотор. Грузовик, урча и содрогаясь, начал медленно одолевать крутой подъем.

Безымянный опустился на кожаные подушки, захлопнул дверцы и задернул занавески. Сквозь узенькую полоску стекла поверх занавесок он скоро увидел пустыню Яйлы и тысячью метров ниже пестрый коврик гурзуфского курорта. На краю плато показались карликовые сосны. Затем машина пошла вниз, и на склонах захватывающей дух крутизны возникли ряды хвойных гигантов.

Через сорок минут трехтонка выехала на ялтинское шоссе. Безымянный перевел дух: он вырвался из зеленого плена.

Глава XIII

НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ (Окончание)

Соболь выпрыгнул из грузовика первым, когда шофер начал притормаживать. Майор проделал весь путь из заповедника до ялтинского шоссе буквально на запятках беглеца: он вскочил на машину, как только она тронулась, и довольно удобно устроился в кузове, позади кареты, так что его не могли видеть ни Безымянный, ни водитель.

Солнце уже склонялось к западу. Внизу, всего в двух километрах, виднелись белые фасады ялтинских здравниц. Безымянный, пройдя сотню шагов, остановился у ворот, украшенных лепными кистями винограда. На стеклянной доске значилось: «Управление винкомбината «Массандра»». Он вошел в ворота и направился к двухэтажному серому зданию.

— Вам кого? — встретила его вопросом пожилая женщина в синем халате, со щеткой и ведром в руках. — Занятия уже кончились.

— Да? И директор ушел?

— Ушел.

— Ах, какая досада! Тогда разрешите, я позвоню по телефону…

— А идите вот сюда, — сказала уборщица, указывая на приоткрытую дверь одного из кабинетов. — Просите прямо: квартиру директора. У нас свой коммутатор.

Безымянный подождал, пока шаги женщины затихли в конце коридора, прикрыл дверь и взял трубку.

— Коммутатор комбината? Дайте Ялту…

Полминутой раньше мимо этой двери прошел Соболь и поднялся на второй этаж, в коммутаторную. Показав девушке удостоверение, он знаком попросил дать ему наушники. Девушка соединила абонента с Ялтой, и Соболь услышал следующий диалог:

Безымянный: Наберите 35-72. Это что?… Ага! Мне Алексея Алексеевича. Это вы? Говорит Прокофьев. Да, да.

Ялта: Я думал, что вы болеете. Как ваше самочувствие?

Безымянный: Я очень нездоров. Несмотря на это, хотел бы видеть вас. Сегодня. Ялта. Хорошо. Вечером. В конторе.

Безымянный: Время?

Ялта: 10.30. Захватите лекарство для Маши.

Безымянный: Какое?

Ялта: Глюкозу.

Безымянный: Запомню.

Спустившись в Ялту и выйдя на набережную, Безымянный взглянул на часы. Было еще только 8. Он зашел в парикмахерскую и сел в кресло. Соболь поджидал его на скамеечке поодаль, под мохнатой пальмой.

Набережную заполняли гуляющие. Кузнец с московского автозавода в добротном костюме серого коверкота и желтых туфлях направлялся сыграть партию в бильярд и встречался со знаменитым полярником, который в пижаме, с перекинутым через плечо мохнатым полотенцем, возвращался с пляжа в свой санаторий. Студентки в широчайших, восточной расцветки, шароварах и дымчатых очках спешили сменить этот экзотический костюм на вечернее платье. Граждане всех возрастов и положений облепляли киоски с газированной водой… Словом, на ялтинской набережной было очень оживленно, как и положено в отличный августовский вечер. На скамьях парапета не было ни одного свободного места — столько оказалось желающих полюбоваться морем, удивительно тихим, палево-голубым в этот час.

В саду ресторана «Аврора» играл симфонический оркестр. Под пестрыми зонтами курортники пили душистое крымское вино и лимонад. За одним из столиков старшина второй статьи Василий Колодочка и Маруся Кулешова ели мороженое. Колодочка заканчивал отпуск и накануне воскресного дня решил свезти свою подругу в Ялту.

На танцевальной площадке известный киноактер выписывал ногами затейливые вензеля. Маруся с любопытством следила за его хореографическими упражнениями.

— Он это нарочно, Вася? — спросила она Колодочку.

— Кто?

Маруся фыркнула. Но затем взгляд ее упал на один из столиков напротив, улыбка погасла, лицо побелело, серые глаза странно округлились.

— Он! — с трудом произнесла подруга Колодочки.

— Да кто? — спросил старшина.

— Тот… на берегу…

Колодочка посмотрел в том же направлении и увидел склоненный над тарелкой свеже-прилизанный пробор. Гражданин, на которого указала Маруся, со свирепым петитом поглощал отбивную котлету. Так лицо Колодочки тоже стало серьезным:

— Ты не ошибаешься?

— Ой, нет! — шепотом сказала Маруся. — Глаза, Вася…

Колодочка встал и решительно направился к столику напротив. Он не совсем ясно представлял себе, что скажет, что сделает, но знал одно — этому человеку сейчас будет худо. Он хорошо помнил слова Соболя: «Если вы встретите этого субъекта и сумеете его узнать — держите покрепче».

Но на полпути ему преградил дорогу сам Соболь в штатском костюме.

— Добрый вечер, старшина, — сказал он. — Веселитесь? Добро! — и, не давая Колодочке ответить, взял его под локоть и увлек к своему столику. Он сидел далеко позади Безымянного.

— Садитесь, старшина. Вы угадали — это он, (Соболь заметил, что пальцы Колодочки складываются в кулаки). Но не торопитесь. Возьмите себя в руки и пока ничего не предпринимайте. Не подавайте вида, что он сколько-нибудь вас интересует. Есть?

— Есть, товарищ… — Колодочка хотел добавить «майор», но спохватился. — Может быть, моя помощь потребуется?

Соболь, прищурясь, поглядел на моряка, что-то соображая.

— Пожалуй, — согласился он после короткого раздумья. — Но дело, учтите, небезопасное…

— Хоть в огонь…

— Ладно. Идите к своей приятельнице и попросите ее подождать. Вы сумеете оставить ее на полчаса?

— Конечно. Она на набережной посидит.

— Когда я надену шляпу, вставайте и идите за мной.

…Человек, на котором теперь были сосредоточены мысли Соболя, Колодочки и Маруси Кулешовой, подозвал официанта, рассчитался, поглядел на часы и, не спеша, пошел к выходу.

Минуты через три вышли Соболь и Колодочка. Темнело. Безымянного не было видно, но Соболь по номеру телефона уже установил, о какой именно конторе шла речь. Майор и старшина прошли всю набережную, свернули в переулок и оказались во дворе двухэтажного особняка. Таблички на фасаде говорили о том, что дом этот сплошь занят учреждениями. Здание было погружено в темноту. Обойдя дом, Соболь и Колодочка увидели тонкую полоску света, пробивавшегося из-под шторы в одном из окон второго этажа.

— Становитесь сюда, в нишу, и следите за этим окном, — приказал Соболь. — С двумя оправитесь?

— Есть, с двумя справиться! — отвечал Колодочка, расправляя плечи.

— Добро. Ждите. Да учтите, что они, вероятно, вооружены.

— Есть.

Соболь снова обогнул дом и вошел в подъезд. На втором этаже он остановился перед входом в контору одной из организаций. Дверь была не заперта. Стараясь ступать как можно тише, майор приблизился ко второй двери с табличкой «Торговый отдел» и покрутил ручку. Эта дверь не поддавалась, но люди там были: слышался приглушенный разговор.

Соболь достал пистолет, спустил предохранитель и постучал по филенке костяшкой согнутого пальца. Голоса смолкли. Он постучал снова.

— Кто? — спросил хриплый голос.

— К Алексею Алексеевичу.

— Зачем? — после короткой паузы спросил голос. — Его здесь нет.

— Лекарство для Маши.

— Какое лекарство?

— Глюкоза…

Соболь услышал, как приходит в движение механизм английского замка. Дверь приоткрылась, и он увидел худую, с запавшими щеками, горбоносую физиономию. Открывший, при виде незнакомого лица, мгновенно сообразил, что попался на удочку. Дверь захлопнулась с такой силой, что чуть не перебила Соболю пальцы. Замок щелкнул, как выстрелил… Донеслись торопливые шаги, скрип открываемого окна.

Соболь налег плечом на дверь.

Безымянный выпрыгнул первым и… забился в могучих объятиях Колодочки. Попытка пустить в ход один из хулиганских приемов завершилась плачевно. Безымянный имел дело не с дедом Савчуком, который из всех ухищрений нападения и самозащиты знал только освященную веками «подножку», а с флотским спортсменом наделенным к тому же из ряду вон выходящей физической силой. Рассерженный Колодочка «слегка», как уверял потом, стукнул противника в подбородок. Но от этого «слегка» у Безымянного в глазах завертелись фейерверочные колеса. Колодочка бережно положил его на землю и почти на лету принял второго противника.

В окне появилась голова Соболя.

— Есть?

— Есть, товарищ майор.

— Оба?

— Так точно.

Соболь, взявшись за подоконник, легко и ловко, как кошка, выпрыгнул, присел на корточки.

— Да вы, невзначай, его не до смерти пришибли? — осведомился он, указывая на Безымянного.

— Что вы, товарищ майор! Можно сказать, как в колыбель принял.

— Что ж он лежит? Да и не дышит, кажется?

— Он брыкаться стал, товарищ майор. Ну, я его чуть-чуть и нокаутировал.

— Да пустите же, — прохрипел горбоносый, тщетно пытаясь освободиться. Он задыхался в руках старшины. Пистолет в его кисти, тесно прижатой к телу, упирался стволом в подбородок. Нажав спуск, горбоносый раздробил бы собственную челюсть.

Соболь высвободил оружие из его пальцев, ощупал карманы задержанного.

— Теперь пустите, — сказал майор Колодочке. — И держите пистолет, он может пригодиться.

— Есть, товарищ майор! — отвечал Колодочка, принимая из рук Соболя «Вальтер» и не без юмора посматривая на противников, имевших в эту минуту довольно-таки помятый вид.

— Этого я поручаю вам, — продолжал Соболь, кивая на Безымянного, который, кряхтя, поднимался на четвереньки. — А этого… Стоп! — вдруг резко и повелительно крикнул он, заметив быстрое движение, которое сделал горбоносый. — Стоп, говорю я вам!

Горбоносый, нырнув двумя пальцами в жилетный карман, поднес что-то ко рту, но Соболь успел перехватить его руку. Нажатием на нервный узел у кисти майор парализовал пальцы врага. Горбоносый не успел раздавить зубами крохотную стеклянную ампулу, она упала на асфальт и разбилась вдребезги.

— Не-е-ет! — протянул Соболь сквозь зубы. — Так просто вы не отделаетесь, мистер… Елагин. Для такой козырной фигуры, как вы, это, конечно, был бы самый легкий выход из игры. Но ответ держать все-таки придется… Прошу вперед! Пошли!

За воротами Соболь посигналил карманным фонариком. Тотчас к ним беззвучно подкатила большая закрытая машина. И два иноземца, сопровождаемые Соболем и Колодочкой, державшими пистолеты наготове, направились к ней, тяжело и понуро ступая по заповедной земле, которая жгла им подошвы.

ЭПИЛОГ

«СМЕРТИ НЕ ПОДВЛАСТНО!»

В начале сентября пресса обоих полушарий сообщила о кончине крупнейшего финансового магната современности Хайрама Кэртиса Дюрана. «Царь Мидас» сам ускорил свой конец. Не дожидаясь возвращения Безымянного, он потребовал, чтобы ему сделали вторичную операцию омоложения. С медицинской точки зрения эта операция, заключавшаяся в пересадке некоторых желез, в его возрасте была равносильна самоубийству. Но окружавшим Дюрана врачам была важна не жизнь миллиардера, а весьма значительный гонорар. И операция состоялась. К Дюрану как будто вернулся пыл молодости. Но хирурги, пересадив железы, не могли, конечно, дать ему молодое сердце, заменить кровеносные сосуды, пораженные старческим склерозом. Нагрузка оказалась непосильной: на третий день Дюран умер от кровоизлияния в мозг.

Крупнейшие заокеанские газеты посвятили покойному пространные некрологи. Его величали «великим бизнесменом» и другими пышными титулами. Прогрессивная печать также поместила несколько статей. Самую точную и выразительную характеристику Дюрана дала «Дейли Уоркер»: «Этот человек был олицетворением капитализма во всей его отвратительной наготе».

О Безымянном с этих пор не было ни слуху, ни духу. Фрэнк, сопоставляя некоторые данные, пришел к выводу, что его агент не только провалился сам, но и провалил целую группу ему подобных во главе с работником, которого Фрэнк чрезвычайно ценил. «Б-317» был навсегда вычеркнут из списков разведывательного управления.

В это же, примерно, время на Сиваше произошло исключительное событие, сообщение о котором облетело всю советскую печать. Строгановские колхозники, добывая на Сиваше соль, нашли в иле тело красноармейца — Прохора Иванова, как значилось в его документах. Тридцать пять лет пролежал здесь он, один из орлов Фрунзе. И Соль сохранила тело от разрушающей руки времени. Колхозники вынесли тело бойца на берег и бережно положили на траву. Безмолвно стояли они вокруг. Уже кто-то сплел из поздних цветов венок и положил его на грудь воина. И кто-то молвил, высказывая созревшую у всех мысль:

— Деда Савчука покликать надо…

Но дед шел уже сюда сам, морщинистый, крепкий, прямой.

Никто, собственно, не мог сказать: зачем нужно было позвать деда. Мало вероятно, чтобы дед Савчук мог опознать погибшего, в полках Фрунзе было более 20 тысяч человек. Но так или иначе, все чувствовали, что дед Савчук сейчас должен быть здесь, что это очень важно.

И вот дед, сняв шапку, стоял над телом бойца. Прохор Иванов лежал на песке, лицом кверху. Голова его покоилась среди пахучих стеблей душана, синих шариков «миколайчиков» и еще каких-то незатейливых лиловых цветочков. Нетронутым осталось его могучее тело, пробитое вражеским осколком прямо против сердца.

Дед Савчук, обычно такой словоохотливый на воспоминания о всем, что касалось тех дней, сейчас молчал.

Молчали и все окружающие.

Вскоре подошли Алмазов, Любушко, Кристев и Костров, как люди науки чрезвычайно заинтересованные необыкновенной находкой.

Дед Савчук пошел к ним навстречу и отвел Алмазова в сторону.

— Савва Никитич, у меня до вас просьба! Крепко, крепко вас попрошу: оживите того бойца…

Алмазов, потрясенный этой просьбой, глядел в глава старика, в уголках которых поблескивала влага.

— Вы ведь все можете… — умоляюще повторил дед Савчук.

Такая вера в могущество науки, создавшей «Рубиновую звезду» и вернувшей Кристева из небытия, звучала в голосе деда, что никому в голову не пришло улыбнуться наивности его слов.

— Это невозможно! — очень серьезно ответил Алмазов.

— Ни як?

— Нет.

Старик печально поник головой. Алмазов понял, что творилось в его душе.

— Послушайте меня, Иван Иванович! Если я говорю вам «нет», не чувствуйте себя обманутым, — сказал он. — Недалек час, когда для передовой науки не будет ничего невозможного. Уже сейчас она может творить чудеса. Она уже поднимает сады в бесплодных от века пустынях. А завтра она заставит служить делу жизни и эти мертвые воды, — Алмазов обвел рукой Сиваш. — Взнуздав энергию солнца, мы используем ее для блага народа. Наша наука скоро сделает возможными пересадки сердца и, нужно надеяться, научится восстанавливать ткани мозга. Я не хочу сказать, что человек тогда будет жить вечно. Нет, жизнь и смерть есть закон природы. Но наука поможет людям жить сто двадцать — сто пятьдесят лет, сохраняя до конца дней способность к творческому труду, запас сил и бодрости.

…Пусть не поколеблется ваша вера в науку, Иван Иванович. Верьте в нее. Эта наука, действительно, постигла секрет человеческого счастья. Она победит внезапную, насильственную смерть, подобную той, которая настигла этого бойца, и заставит далеко отступить ту, что подкрадывается постепенно. Она победит все болезни…

— Кроме одной — той, которой болен капитализм, — сказал Любушко. — Эта — неизлечима. Да и не медикам врачевать ее.

— Целиком разделяю твое мнение, — ответил Алмазов. — Но будем говорить о жизни. Что может быть почетнее и радостнее борьбы за жизнь человека? Как светло итти путем, который проложили Мечников, Павлов, Мичурин — гении мировой науки и великие жизнелюбы! А — впереди?! Мы овладеваем тайной белка и в скором будущем сможем сами создавать новые живые формы. Осуществить переход от неживого вещества к живому, от химии к биологии — какая ослепительная, сверкающая цель! Какой это будет переворот в науке!

— Я понимаю вас, дорогой друг, — горячо подхватил Кристев. — Создать ткань — трепетную, полную движения, заронить в нее искру прометеева огня и сознавать, что ты ее творец, — нет и не может быть на свете радости выше этой!…

— Да! — продолжал Алмазов. — Тогда откроются необозримые возможности для обновления тканей и органов человека, и задача долголетия будет решена окончательно. Это будет, Иван Иванович! Если нам с вами не придется воспользоваться плодами этой величайшей победы науки, то этого добьется наша смена. Правда, Олег Константинович? — и Алмазов дружески положил руку на плечо Кострова.

Принесли носилки и, опустив на них тело Прохора Иванова, унесли в сельсовет. Люди стали медленно сходиться.

— Пойдемте и мы, — позвал Любушко.

Они повернулись и пошли к станции.

— Я хочу досказать свою мысль, с которой начал, помните, в тот вечер, — молвил Любушко, беря деда под руку. — Все, что делается у нас, — все, все! — делается для того, чтобы человек жил не только счастливо — мы уже живем так! — но и неслыханно долго. Для врагов мира и человечества каждый минувший час, каждый сделанный шаг — шаг к неизбежной гибели. Для нас это — еще шаг к коммунизму, когда будут созданы все условия для долголетия. Мы все участвуем в борьбе за это. И новая эра вернет каждому из нас, за каждый год, вложенный в строительство коммунизма, лишние три-пять лет жизни.

А Прохор Иванов и его соратники вечно будут живы в памяти народной. Ибо дело, за которое они отдали самое дорогое, что имели, несказанно прекрасно и не подвластно смерти!…

Беседуя, они вошли в ворота сада и направились к лужайке, где освещенный закатными лучами солнца, придавшими мрамору, теплые, телесные краски, казалось, в глубоком раздумье сидел, как живой, Мичурин с яблоком в руке.

ВОЗВРАЩЕНИЕ «ЗВЕЗДНОГО ОХОТНИКА»

Космический корабль возвращался на Землю из далекого рейса. Каждая секунда сокращала расстояние между космолетом и родной планетой на десятки тысяч километров. В штурманской рубке по карте, спаренной со звездным компасом и электронно-вычислительными устройствами, стремительно катилась крохотная зеленая искорка, показывая путь корабля.

Свободные от вахты члены экипажа заканчивали обед в кают-компании. Командирское место за столом занимал начальник экспедиции астрокапитан Владимир Платонович Кутузов, рослый, крупный человек с резко очерченными, выразительными чертами лица. Высокий лоб под копной пепельно-серых волос опоясывало, как и у других астронавтов, блестящее кольцо прибора биологической защиты, оберегающего организм от перегрузок в полете.

По правую руку от Кутузова сидела немолодая женщина с большими карими глазами и по-девичьи нежным румянцем — дублер астронавигатора Нина Яковлевна Снежко. Напротив, положив на стол длинные тонкие пальцы артиста, покачивался в кресле и еле слышно отбивал носком ботинка какой-то музыкальный ритм «хозяин» всей электроники корабля, главный инженер Олег Константинович Русанов.

Врач корабля индонезиец Кан-Кен-Бон, сухонький, в неизменной, до горла застегнутой светлой куртке и с такой же неизменной ласковой улыбкой, вопросительно поглядывал на него, но ответа не получал.

Кутузов отодвинул десерт — тарелку с замороженной клубникой. И наконец, нарушив молчание за столом, нагнулся к Русанову, вполголоса спросил:

— Ну как, Олег?

— Ничего, — вздохнул инженер. — Пока ничего, Владимир Платонович…

Астрокапитан сомкнул кисти рук, опустил на них подбородок с глубокой ямкой посредине. Закрыл глаза.

— Ни-че-го!…

Нина Яковлевна подошла к музыкальному комбайну, вставила в аппарат рулончик пленки. На круглом выпуклом зеркале возник оркестр.

— «Марш звездоплавателей», — объявил диктор.

Дирижер взмахнул палочкой. Океанской волной хлынула в салон мелодия, торжественная, бравурная, звенящая. В зеркале появился знаменитый певец-негр. И, покрывая оркестр, зазвучал бас необыкновенной мощи:

Мир далеких созвездий

Человеку открыт,

Мир далеких созвездий

Человека манит.

Служит компасом разум

Смелым детям Земли,

По космическим трассам

Мы ведем корабли.

Труд опасный упорно

Межпланетчик вершит,

Путь среди метеоров

Нас, друзья, не страшит!

Астронавты часто в свободные минуты смотрели стереофильмы. Особенным успехом пользовались у них видовые: берега Черного моря с набегающими голубыми волнами, снежные вершины Кавказа, изумрудные рощи Подмосковья, колосящаяся на полях и волнуемая ветром золотая сибирская нива, — все это, щедро залитое жарким солнечным светом. Но Кутузов особенно любил вот эту пленку, и Снежко рассчитывала, что она его развлечет. Музыка марша всегда зажигала астрокапитана. Бас гремел:

По просторам Вселенной

Мы стремим свой полет…

Кутузов слушал, не открывая глаз. Потом сказал:

— Выключите, пожалуйста.

Все понимали его состояние. Годы, проведенные астронавтами в космосе, казались короткими по сравнению с оставшимися часами. Тоска? Нет, тосковать в полете было некогда: вахты, расчеты, наблюдения, обработка материалов… Каждый отдавался своему делу самозабвенно. Люди большого таланта, большого знания и большого мужества, они были вместе с тем и людьми большой выдержки. Кутузов являлся, одним из двух наиболее опытных специалистов. Остальные также не были новичками в космосе. И все же… все же чувства, которые не принято было проявлять в этом коллективе и которым разведчик космоса не должен давать воли, прорывались.

Кутузов — и тот сдал! Кутузов, один из первых звездных капитанов, про которого говорили, что нервы у него выкованы из бериллиевой бронзы! Он вдруг поднялся, махнув рукой, пошел из салона.

Никто не осудил его. И были тому особые, необычные, уважительные причины.

Революция в физике, происходившая в тот период, привела к поразительным свершениям. Самым важным из них было овладение антивеществом. Первенство здесь принадлежало советской науке.

А еще через несколько лет был открыт новый заурановый элемент — металл, названный прогрессием. Из титана в сочетании с прогрессием был создан сплав астролит, подлинный «звездный металл», необычайный по жаростойкости и прочности. Ему не были страшны ни тысячеградусные температуры, возникающие в камерах сгорания космолетов, ни страшный холод межпланетного пространства. Были построены принципиально новые двигатели, работающие на антивеществе, и астронавтика двинулась вперед исполинскими шагами.

Первые корабли, отправленные с искусственных спутников Земли и с космодрома на Луне, достигли ближайших планет — Марса и Венеры. Но скоро отпала надобность и в этих заатмосферных трамплинах: ученые и конструкторы оснастили корабли антигравитационными устройствами, которые позволяли преодолевать земное притяжение с минимальной затратой энергии.

На очереди был полет к ближайшим звездам. Руками советских людей было создано еще одно техническое чудо — космолет «Звездный охотник». Так назвали его в честь самого красивого созвездия на земном небе, три крупнейшие звезды которого горят рядом на одной прямой, как три голубых сигнальных фонарика.

Пришел день — и «Звездный охотник» направился за пределы Солнечной системы, к ближайшей звезде Альфа Центавра А, свет от которой доходит к нам через несколько лет. Экипаж корабля, прочно сложившийся в предыдущих полетах, получил задание: обогнуть эту звезду и, разведав обстановку, вернуться на Землю.

Для земных ученых Альфа Центавра А представляла особый интерес, как почти точная копия нашего Солнца: тот же размер, та же масса, светимость, плотность, тот же спектральный класс и та же температура. В звездных реестрах она значится как «двойная звезда», ибо вместе со спутником своим — Альфой Центаврой Б — представляет систему из двух почти одинаковых солнц. Если в эту систему входят планеты, то условия существования на них должны быть очень схожи с земными.

«Звездный охотник» вырвался за пределы Земли и понесся в океан Вселенной, полный тайн и опасностей…

Астронавты оказались в мире, где действовали свои, необычные, во многом не познанные человеком законы, в пространстве, где нет ни низа, ни верха, ни погоды, ни смены дня и ночи. Они мчались мимо солнца. Но это было не то ласковое земное светило, которое щедро расточало силы жизни с голубого купола. Иное солнце простирало свой гигантский диск на черном, как китайская тушь, небе: оно пылало нестерпимо ярким, ртутно-фиолетовым огнем, посылая излучения, смертельные для всего живого. Грозный лик его обрамляли кровавые фонтаны протуберанцев и венчала крылатая корона. В этой Вселенной не было звуков, и вечно ревущий ядерный взрыв в недрах светила свершался в безмерном, великом безмолвии.

Но и это потрясающее видение осталось позади, превратилось в слабый проблеск маяка… Скорость космолета возрастала, приближаясь к субсветовой. Впереди были только немигающие звезды, которые казались наблюдателям острыми наконечниками стрел, летящих на корабль, и путь, превышающий уже пройденное расстояние в 270 тысяч раз…

Электронные часы-календарь в штурманской рубке показывали два времени: один циферблат — земное время, другой — время космическое, то есть текущее на корабле. Космолет покинул Землю четыре с лишним года назад, и люди на борту «Звездного охотника» состарились на такой же срок. Но на Земле за это время протекло почти пятнадцать лет!…

И припомнился Русанову последний разговор с двенадцатилетним сыном. Примостившись на стул к отцу и обняв его рукой за шею, Валерка спрашивал:

— Почему ты не хочешь взять меня с собой?

— Это невозможно.

— Пятнадцать лет! Я буду скучать, папа!

— Я тоже…

Русанов заглянул сыну в глаза.

— Когда я вернусь, ты будешь уже взрослым, сынок. И я хочу, вернувшись, застать тебя настоящим человеком…

— Я обещаю тебе, папа… Но, — инженер увидел, как глаза сына затянулись влагой, услышал, как вздрогнул вдруг его голос, — если вы… не вернетесь?

Русанов-старший стал серьезным. Положив руки на плечи сына, твердо ответил:

— Тогда полетишь ты!

…Кроме долгой разлуки с близкими, тягостной, но неизбежной, в пути непредвиденно возникло еще одно обстоятельство. Оно-то особенно волновало астронавтов во все эти годы полета, короткие на корабле, долгие на Земле: они совершенно не знали, что встретят, возвратясь на родную планету.

Связь с Землей прервалась на втором месяце полета, и никто на борту не мог сказать, что было тому причиной. Может быть, в межзвездном пространстве имелись «мертвые» зоны, не пропускающие радиоволны? Может быть, неизвестные излучения, которые открыл член экипажа физик Марков, забивали сигналы с Земли? Может быть, виной тому явился странный «метеорит», какое-то таинственное тело, которое гналось за кораблем, долго и настойчиво догоняя его? Что это было? Управляемый снаряд? Или сам корабль, подобный планете, обрел свойства притяжения, и прохожий астероид «пристраивался» к космолету в качестве спутника? Это были загадки, которые космос в дальнейшем то и дело загадывал им. Так или иначе связь как ножом отрезало, приемные и передающие устройства упорно бездействовали.

А тревога, тяжелым камнем павшая на сердце, усугублялась тем, что последние известия, дошедшие с Земли, были зловещими. После нескольких спокойных лет, когда смягчилась международная напряженность и люди труда во всем мире смогли вздохнуть спокойно, произошло событие, поставившее человечество на грань термоядерной войны.

Это был нелепый случай, результат игры с огнем. Печальным «героем» истории явился один иностранный летчик, который принял двигавшийся в тропосфере безобидный автоматический разведчик погоды за советский межконтинентальный снаряд.

Последнее сообщение с Земли, принятое на «Звездном охотнике» и оборвавшееся на половине, говорило о том, что положение чрезвычайно серьезно.

И больше ничего. Ничего на протяжении четырех лет по часам корабля…

В кают-компании шли ожесточенные дебаты на политические темы. Кутузов угрюмо выслушивал их, но сам молчал. Разговоры взвинчивали нервы людей, и он наконец своей командирской властью положил им конец.

— Не будем питаться самодельными домыслами и гипотезами, — заявил астрокапитан. — Это ни к чему хорошему не приведет. Потерпите. Восстановится связь — и мы все узнаем.

Но связь восстановить не удалось, хотя все устройства внешне были в порядке. Здесь действовали загадочные силы, которые человеческое знание не могло пока ни постигнуть, ни устранить.

Каждую вахту на вопрос: «Есть что-нибудь?» — Кутузов слышал от физика Маркова стандартный ответ: «Пока ничего, Владимир Платонович…»

И так четыре года.

Теперь, уже в преддверии Земли, с неодолимой настойчивостью преследовали Кутузова повсюду — на посту, за столом, в минуты отдыха, даже во сне — одни и те же мысли: «Что там? Что, если тут виной не радиоаппаратура, а… сама Земля? Земля, которая молчит…»

Каждый задавал себе один и тот же вопрос: «Что же победило — мир или война?» Куда теперь вернутся они: в новый, многоцветный, радостный мир или на выжженную, опустошенную планету, изрытую радиоактивными кратерами? Добыт большой научной ценности материал. Но будет ли кому вручить его?

И ярким огоньком вспыхивала надежда, росла, согревала.

Курс — Земля.

В сферу притяжения Земли «Звездный охотник» вошел на минимальной, то есть первой космической, скорости. Теперь следовало выключить двигатели и на некоторое время превратиться в спутника своей родной планеты. Русанов и Марков, сменяясь, непрерывно хлопотали над приемными устройствами, но они по-прежнему бездействовали.

— Ну что ж, — сказал Кутузов, осунувшийся за двое последних бессонных суток. — Будем садиться!

Он послал во все концы корабля световой сигнал, приказывающий членам экипажа занять свои посты.

Наступал самый ответственный момент возвращения: при помощи специальных посадочных двигателей малой мощности нужно было ввести космолет в плотные слои земной атмосферы и на небольшой скорости искать площадку для приземления. Кутузов включил оптический пантовизор — аппарат для дальновидения.

Экран осветился. Кутузов, положив правую руку на рычаг управления посадочными двигателями, левой вращал рубчатое колесико пантовизора. На экране сперва туманно, потом все ясней и ясней начали проступать очертания земных материков. Прорезав слой облаков, корабль снизился и пошел над западным, ярко освещенным полушарием.

— Курс — север — северо-восток. Скорость — полтора километра в секунду, — сказал Кутузов крепким командирским голосом.

День угасал на экране пантовизора. Под кораблем стлался Северный Ледовитый океан, но — удивительная вещь! — без белой снеговой шапки на полюсе. И вот космолет уже над Беринговым проливом, перечеркнутым цепочкой огней.

— Владимир Платонович, смотрите, смотрите! — закричала Снежко. Плотину построили!

Но Кутузов видел и сам. Под ним мелькнуло величайшее гидротехническое сооружение, возведенное за годы, пока экипаж странствовал меж звезд. Один конец плотины упирался в советский берег, другой в американский. Значит, две великие державы сумели рука об руку осуществить великое гуманное дело! Растоплены вечные льды Северного Ледовитого океана… Значит…

— Значит, мир победил войну! — возбужденно подсказала Снежко. Товарищи…

В дверях штурманской рубки толпились экзобиолог Пугачев, Кан-Кен-Бон, астроботаник Пилипчук. На экране сияли созвездия новых городов, названий которых астронавты еще не знали.

Скорость шестьсот метров в секунду… пятьсот… триста.

Кутузов напряженно всматривался в экран. Происходило что-то странное: огни начали мигать, они то вспыхивали, то гасли с короткими промежутками.

Кутузов силился понять, что это означает… И вдруг его осенило: проще простого! Да это дедовская азбука Морзе! На Земле поняли, что у астронавтов отказала связь, и вот сигналят.

— «Пла-мен-ный при-вет по-ко-ри-те-лям кос-мо-са! — читал он вслух. Идите… посадку… район… Звездограда… Привет! Привет! Привет! Вам… открывает… объятия… Коммунистическая… Родина!»

Он повернулся к товарищам, шагнул к ним.

— Вы слышите? Коммунистическая Родина! Недаром мы летели в грядущее!

Кутузов перевел дух. Он видел кругом дорогие счастливые лица товарищей.

МЕЖПЛАНЕТНЫЙ ПАТРУЛЬ

Луна осталась далеко позади, когда на борту «Семерки» была получена эта телефотограмма.

Мощный космический локатор на Земле, обшаривая межпланетные дали, обнаружил в пространстве загадочный корабль. Его сфотографировали и опознали. Снимок тотчас передали на ближайшее патрульное судно — «Семерку».

«Семерка» не относилась к классу звездолетов. Это была небольшая лодка, предназначенная для рейсов только в пределах Солнечной системы. Экипаж ее состоял всего из трех человек — капитана, навигатора и инженера.

Приказ гласил:

«Межпланетный патруль-7, астрокапитану Ясько. Космический лайнер «Лотос» обнаружен в 22.15 по земному времени в квадрате 227/116 звездной карты № 9. Направляется в сторону Луны. Ваша задача: преградить ему путь, принудить к посадке на Луну, космодром в районе кратера «Жюль Берн». При неповиновении уничтожить.

В помощь вам направляется лодка № 4, астрокапитан Асламов. Командиром соединения назначаетесь вы.

Координаты «Лотоса» передаем через каждые 10 минут».

— Читайте, Ян! — сказал Ясько, передавая снимок и текст астронавигатору Горачеку. — Понятно?

Еще бы непонятно! На Земле, Марсе и Венере не было, пожалуй, человека, который не.знал бы о событиях, связанных с «Лотосом».

Это произошло в 49-м году космической эры. Группа злоумышленников ночью совершила нападение на высокогорный космодром в Гималаях. Персонал был перебит, преступники захватили большой лайнер «Лотос», подготовленный к полету на Венеру, и покинули Землю. На корабле были солидные запасы продовольствия, масса материалов и техники, предназначенных для строительства на утренней звезде космической станции.

Все честные люди мира были потрясены этим злодеянием. Скорое и тщательное расследование выяснило, что совершили его члены так называемой «Золотой ложи» — тайной террористической организации, созданной капиталистическими олигархами для борьбы с силами* демократии, мира и прогресса. Группу, захватившую «Лотос», возглавлял некий Теофилос Цандарис, владелец,одной из тех адвокатских контор, что называли «политотделами монополий», темный делец и авантюрист.

Цандарис и его присные сгинули в космосе и долго о них не было ни слуху ни духу. В конце концов их сочли погибшими.

Но вот теперь они снова вынырнули откуда-то из глубин Вселенной, направляясь к. Луне, основной базе земных астронавтов, и уж, конечно, не с добрыми намерениями. Известно было, что на борту «Лотоса» имелись запасы антивещества, необоримо могучей негативной материи, в количестве, правда, не очень значительном, но достаточном, чтобы обратить в прах небольшую планету…

— Вот он! — сказал Ясько, впиваясь в экран космического дальновидения своими острыми серыми глазами.

На угольно-черном фоне, осыпанном немерцающими блестками далеких звезд, рельефно обрисовалось серебристое тело громадного корабля. За ним тянулся пламенный след, подобный хвосту кометы.

Ясько, насупившись, рассматривал и оценивал противника. В сущности это был устаревший тип космолета: «Лотос» построили одиннадцать лет назад и работал он на устаревшем горючем из зауранового элемента 117, в то время как «Семерка» использовала энергию «А» — своего рода концентрат космических излучений, которую черпала в процессе движения прямо из пространства.

Предстояло, возможно, схватиться с «Лотосом» один на один и трудно было сказать, кто выйдет победителем из этого поединка пигмея с гигантом. «Лотос» располагал антивеществом, но «Семерка» не уступала ему в скорости и превосходила в маневренности.

Как и другие корабли межпланетной патрульной службы, ведавшей регулировкой и обеспечением безопасности движения на больших межпланетных дорогах, «Семерка» была сугубо мирным судном. Вместе с другими однотипными лодками она занималась расчисткой «судоходных фарватеров» от метеоритов и небольших астероидов. Направленный поток энергии «А» обращал в неосязаемую пыль «мелочь», которая засоряет космические трассы от осколков в несколько граммов до кусков в сотни тысяч тонн. Этот энергетический луч в случае нужды мог послужить грозным боевым оружием.

— А вот и «Четверка»! — радостно воскликнул Горачек.

Далеко справа за кормой «Лотоса» маячила светлая точка. Ясько дал позывные и включил второй экран, поменьше, предназначенный для прямой телесвязи.

Перед Ясько возникло лицо Асланова, очень смуглое, чернобровое.

— Салют! — темпераментно приветствовал он командира «Семерки», показывая два ряда кипенно-белых зубов.

— Салют! — отозвался, улыбнувшись, Ясько. Он любил жизнерадостного, беззаветно смелого Асламова. — Задание известно? Пристраивайтесь к «Лотосу» справа. Я буду идти с левой стороны. Чуть что — бейте его энергетическим в хвостовую часть. Только, пожалуйста, без гусарства, я ведь вас знаю! Меня не заденьте! А я сейчас попробую поговорить с ними.

И он стал вызывать «Лотос» на волне, присвоенной этому лайнеру.

— «Лотос» слушает. В чем дело? — отозвался хриплый голос.

— Кто у микрофона?

— Цандарис.

— С вами говорит межпланетный патруль-7. Приказываю замедлить ход. Примете на борт нашего человека, сдадите ему управление. Ясно?

Короткое молчание. Затем тот же голос ответил:

— Идите ко всем чертям!

— Повторять не буду. Три минуты на размышление.

«Лотос» продолжал идти прежним курсом, не снижая скорости. В средней части корабля, наверху, появилась, стала вывинчиваться низенькая цилиндрическая рубка. По бокам ее угрожающе чернели небольшие круглые глазки-иллюминаторы…

Все дальше и дальше! Все быстрее и быстрее! Земля, и ее серебряная спутница — давно позади. Уже пересечена орбита Марса. «Лотос» несся к Юпитеру, бешено форсируя работу двигателей, и только это позволяло кораблю держаться на границе досягаемости энергетических лучей.

Преследуемые и преследователи вошли в пояс астероидов. Большому кораблю трудно было лавировать среди несущихся в пространстве гигантских каменных глыб, зато «Семерка» и «Четверка» чувствовали себя словно рыба в воде.

Время от времени Ясько вызывал Асланова.

— Атакуем?

Асланов глядел в широкое, скуластое, будто из светлого кремня высеченное лицо командира, кивал головой:

— Атакуем!

И, вырвавшись внезапно из-за какой-нибудь летящей горы, Ясько и Асланов пытались достать «Лотос» энергетическим лучом.

Вот и Юпитер, планета-гигант, нависла необычайно величественной, циклопической массой: сплюснутый у полюсов шар, отливающий золотом и заштрихованный рядом темных параллельных полос. Целая свита спутников — двенадцать лун — сопровождала его.

Дальше, дальше!… На третьи сутки преследования «Лотос» и «Семерка» приближались к Сатурну. «Четверка», увы, уже не существовала. Не было уже на свете «горячки» Асланова. Выполняя сложный, хорошо задуманный маневр, он только на миг оказался на прямой линии против боевой рубки «Лотоса». Горачек увидел на экране ослепительную вспышку…

Кровь вскипела в таком хладнокровном всегда Ясько. Он был готов потянуть на себя рычаг предельного ускорения и бросить «Семерку» на таран… В этот момент в штурманскую рубку вошел Прошунин, инженер корабля, человек неприметной наружности — небольшого роста, полный, лысоватый… Но Ясько не променял бы его на десять других инженеров: за этой скромной внешностью скрывались железная воля, великолепное знание своего дела и огромный опыт.

— Куда же он дует, этот сумасшедший? — спросил инженер, снимая очки и вытирая платком глаза, покрасневшие и слезящиеся от бессонницы. — Неужто еще дальше, к Плутону?

— Может быть, и дальше… — сказал Ясько. Ему был понятен замысел Цандариса: уйти за пределы околосолнечного мира, затеряться где-то в галактической бездне, в уверенности, что экипаж «Семерки» не отважится последовать за ним.

— Гм… гм… — Прошунин надел очки и снова снял их. Товарищ астрокапитан, аккумуляторы звездной энергии требуют подзарядки. Это во-первых. Во-вторых, вы знаете…

— Что «Семерке» противопоказан выход за пределы Солнечной системы? — перебил его Ясько. Он поднялся в рост. — Мы будем преследовать «Лотос» в Галактике или за Галактикой, где угодно, до тех пор, пока в любом из нас есть хоть искра жизни.

Астрокапитан сжал кулаки так, что кожа на кистях рук побелела.

— Мы должны взять экипаж «Лотоса» живым. Они предстанут перед судом человечества и ответят за все… За преступления «Ложи», за гибель «Четверки», за смерть Асланова…

Ясько, Горачек и Прошунин обменялись взглядами, понимая дальше друг друга без слов.

Все трое принадлежали к поколению, прозванному «романтиками космоса», чувства и мечты которого питала высокая цель космического подвига. Не было межпланетной дали, в которую не готовы были бы они ринуться. Это были люди особого склада, закалки и выучки.

— Атакуем? — спрашивал взгляд Ясько.

— Атакуем! — отвечали глаза Горачека и Прошунина.

И вот до Сатурна, как говорится, рукой подать. Ярко освещенный солнцем латунно-желтый диск его окружало колоссальное многослойное кольцо, переливающееся всеми цветами радуги. Эта чудо-планета казалась астронавтам волшебной драгоценностью, выкованной неведомым вселенским ювелиром и брошенной на черный бархат космического пространства. Однако «присатурниться» не пытался пока ни один корабль: планета была безжизненна, поверхность ее представляла океан адски-холодного газа, в котором бушевали вихри титанической силы…

На подходе к Сатурну и привел в исполнение свой план Ясько. «Семерка» внезапно исчезла из поля зрения помощника Цандариса, сидевшего в боевой рубке и готового метнуть в преследователя порцию антиматерии. Растерянно вертел он зеркало кругового обзора…

Вот тут Ясько и вырвался, как молния, из-за крохотной планетки, за которой укрывался, как за щитом. Все тело его напряглось словно дамасский клинок, сопротивляющийся усилию на изгиб, и нервы обрели остроту клинка, лоб покрылся холодным потом: прямо перед ним была боевая рубка «Лотоса».

Рефлекс сработал быстрее мысли. Откинувшись назад, астрокапитан рванул рукоять излучателя и энергетическим лучом, словно ножом, срезал рубку.

Тогда Ясько и Горачек увидели, что «Лотос» замедляет ход. В аппаратуре прямой телесвязи щелкнуло, малый экран замерцал. Ясько понял, что Цандарис хочет иметь с ним «личное свидание» и повернул рубчатое колесико настройки.

Да, это, несомненно, был сам Цандарис: лицо, знакомое по портретам, обрюзгшее, мятое, с какими-то зыблющимися чертами, как на плохой, «смазанной», фотографии, грузный торс, облаченный в рубаху с короткими рукавами и растерзанным воротом. Потухшие глаза глядели отрешенно из-под сонно опускающихся век и на всем облике его лежала печать крайнего изнеможения.

— Что вы хотите от меня, астрокапитан? — угрюмо спросил он.

— Вам это отлично известно: беспрекословной и немедленной сдачи.

Цандарис ощерился, на губах появилась пена, всем обликом своим и повадкой он поразительно напоминал затравленного волка.

— Безоговорочная капитуляция?! Этого не будет, астрокапитан! Оставьте меня в покое. Дайте мне уйти и я обязуюсь никогда больше не показываться в границах Солнечной системы…

В этот момент сзади Цандариса появилась вторая фигура длинная, костлявая, обросшая неряшливой бородои и внешне вся такая же опустившаяся, как и командир «Лотоса». В левой руке этот человек держал блестящий металлический рычаг, вроде большого гаечного ключа. Он пошатывался и на первый взгляд его можно было принять за пьяного.

Человек опустил руку на плечо Цандариса. Сказал негромко:

— Пора сдаваться, хозяин! Горючее на исходе.

Цандарис дернулся, как ужаленный:

— Как ты смеешь, Хойт! Сдача? Тюрьма? Суд? Никогда! Я выключу магнитное поле и освобожу антивещество! Пусть все летит в преисподнюю!

Лицо Цандариса исказилось, он стремительно повернулся, намереваясь, видимо, привести в исполнение свою угрозу. Но Хойт преградил ему дорогу.

— Будем сдаваться, хозяин! — настаивал он. — По мне лучше снова очутиться на Земле, хотя бы и в тюрьме, чем подыхать здесь, у черта на куличках…

Цандарис оттолкнул его — прочь! — и кинулся к двери.

И тут Ясько и Горачек, с любопытством наблюдавшие эту сцену, увидели следующее: Хойт переложил рычаг из левой руки в правую, шагнул вслед Цандарису, взмахнул рычагом и опустил его на голову «хозяина».

Потом повернулся к экрану и жестом, древним, как история человеческих распрей, медленно поднял руки вверх — последний оставшийся в живых на борту «Лотоса».

НОВАЯ ЛАМПА АЛАДДИНА

Из Шахразады XX века

Аладдин потер лампу, и перед ним по

явился джин гигантского роста и ужасаю

щего вида.

— Я раб лампы и того, кто ею владе

ет,- заревел он. — Приказывай! Может

быть, ты хочешь, чтобы я построил дво

рец или разрушил город?

Сказки тысячи и одной ночи

Но ведь и вымысел может Пролить нем

ного света на то, о чем писалось, как о

реальных фатах.

Э. Хемингуэй

1. ОБРЫВОК ПЕЧАТНОЙ БУМАГИ

Санта-Барбара, столица маленькой республики Микроландии. В центре города, в квартале от дворца диктатора, высится восьмиугольная афиша-тумба (таких реликтовых сооружений теперь уже не встретишь ни в одной европейской столице). Афиша мюзик-холла:

«Тропические страсти». Оперетта: «Сорок любовниц», музыка Амадео Пинкетти. Кинотеатр «Аполло»: американский гангстерский фильм «Целуй меня насмерть». Театр «Гиньоль»: «Рука мертвеца». И среди пестрых афиш, кабаре, дансингов, стриптизных заведений и кабаков высокого разряда болтается по ветру обрывок бумаги, на котором крупным шрифтом значится:

Внимание!

10.000 крезо будет выплачено тому, кто задержит, и 5.000 крезо тому, кто укажет местопребывание особо опасного преступника ТИЛО РУН-РИНА, обвиняемого в государственной измене.

Остальное оборвано, но можно заметить, что дальше была помещена фотография. Весьма вероятно, что некто, желающий заработать 10,000 крезо, оторвал и унес портрет опасного государственного преступника.

Прямо напротив афишной тумбы полукруглая арка ведет во двор мрачного кирпичного здания коммерческого суда. В ясные дни под аркой можно видеть человека экзотической наружности, смуглого, горбоносого, черноусого и черноглазого, в чалме и пестром халате. Это предсказатель судьбы Хуссейн Абдулла Исхак. Он сидит на низенькой скамеечке, перед ним разостлан коврик, на котором разложены яркие раковины, целая коллекция полудрагоценных камней разных цветов и огранки (Хусейн объясняет клиентам, что каждому характеру соответствует определенный камень), и на подставке из яшмы — хрустальный шар, в котором Хусейн созерцает будущее. Его никто не гонит отсюда. А в клиентах недостатка нет: люди бизнеса во многом зависят от случая и потому — суеверны.

— Рад видеть тебя, дорогой Кербер, — сказал он высоким, писклявым голосом. — С нетерпением жду твоего чрезвычайного сообщения…

Дельфас откашлялся.

— Да, экселенц *.

Он возлагал на эту аудиенцию большие надежды. Нужно было только заинтересовать диктатора.

Дельфас перегнулся через стол и многозначительно произнес:

— Что бы вы сказали, экселенц, если бы я предложил вашему вниманию волшебную лампу Аладдина?

2. ДИКТАТОР И ЕГО НАПЕРСНИК

Незадолго до того, как был объявлен розыск государственного преступника Тило Рун-Рина, Кербер Дельфас, государственный наушник второго класса, имел аудиенцию у диктатора Микроландии. Он вошел в приемную, придав верхней половине туловища наклон в 45 градусов. Здесь полагалось сдать портфель (личное оружие у него отобрали еще при входе во дворец).

Распахнулась бронированная дверь. К диктатору Дельфас взошел уже с наклоном в 90 градусов, так что металлические наконечники аксельбантов, свисающие с левого плеча, звякнули о паркет. Дельфас был тощ, долговяз, и диктатор усмехнулся: черт, как бы не переломился…

Наконец Дельфас выпрямился, и густое серебряное шитье на воротнике и обшлагах мундира заблестело в лучах заходящего солнца, проникавших сквозь пуленепробиваемое стекло огромного окна. Диктатор любил представительность и приближенных одел в импозантные мундиры. Сам диктатор был разряжен как рождественская елка: столько было навешано на нем всякой золотой бахромы, шнуров, шевронов, орденов ве

3. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС КЕРБЕРА ДЕЛЬФАСА

Диктатор откинулся на спинку кресла и расхохотался.

— Ты что, вообразил себя волшебником из Магриба? Я еще не впал в детство…

— Экселенц, поверьте мне, это гораздо серьезнее, чем можно подумать. Я не шучу. Представьте себе аппарат, который будет производить все, что вам угодно.

— И танки?

— И танки.

— И атомные бомбы?

— Сколько угодно и по баснословно дешевой цене.

В глазах диктатора блеснул хищный огонек. Дельфас внутренне ликовал: клюнуло!

— И где же находится эта необычайная лампа?

— В ИНЭ.

— Это что?

— Институт новейшей электроники.

Диктатор припомнил, что такое научное учреждение существует и находится неподалеку от столицы.

— И он уже создан, этот аппарат?

— Пока нет, он строится.

1 Ваше сиятельство (испорч. франц.).

Диктатор вскочил и взволнованно заходил по кабинету.

— Черт побери, это вещь, если не брехня.

— Экселенц, я не позволил бы себе мистифицировать вас.

Дельфас внимательно следил за тем, как реагирует диктатор. А реагировал он бурно.

— И я могу получить в руки эту Аладдинову лампу?

— Я приложу все усилия, чтобы сделать это… Если вы предоставите мне необходимые полномочия.

Диктатор подошел к Дельфасу и потряс его за плечи. Последний никогда не видел его таким взбудораженным.

— Не только неограниченные полномочия. Я озолочу тебя. Сейчас, авансом, ты получишь чин государственного наушника первого класса. Я подарю тебе имение в Эгретских горах. Я…

Чин государственного наушника первого класса соответствовал министру. Звездный час Кербера Дельфаса наступил.

Диктатор, немного поостыв, снова опустился в кресло.

— Кто руководит работами?

— Тило Рун-Рин, инженер-электроник, микроландец.

Диктатор поднял глаза к потолку, как бы припоминая. Припоминать, собственно, было нечего, это имя ничего не говорило ему, хотя и было широко известно в научном мире.

— Ты знаешь его?

— Очень хорошо. Мы когда-то вместе учились в Париже.

4. ТИЛО РУН-РИН, ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТОР

Да, было время, когда оба входили в землячество микроландцев, получавших высшее образование в Париже. Рун-Рин учился в Высшем политехническом училище, Дельфас в юридическом институте. Несмотря на разницу во взглядах и характерах, их связывала тесная дружба. Вместе они посещали кабачки на Монмартре, гуляли по бульварам и даже подругами их были две сестры. Однако отношения их со временем стали охладевать. Рун-Рин читал «Юманите» и посещал коммунистические митинги, Дельфас выписывал «Фигаро» и склонялся к независимым республиканцам, а под конец стал высказывать откровенные симпатии к ультра. Трещина в отношениях между приятелями постепенно превращалась в пропасть.

Рун-Рин окончил блестяще, преподаватели отзывались о нем, как о человеке, почти гениальном. Ему пророчили кафедру. Было много других заманчивых предложений. Но, проработав года три на крупном предприятии, производящем электронную аппаратуру и неустанно совершенствуя свои знания, Рун-Рин решил вернуться на родину, в свою маленькую уютную страну (Дельфас, получив диплом, уехал сразу и, так как Микроландия не была богата людьми с высшим юридическим образованием, вскоре получил видное место в правительственном аппарате).

Вернувшись, Рун-Рин с горечью обнаружил, что его маленькая страна перестала быть уютной. Год назад в результате реакционного переворота к власти пришел кавалерийский капитан Хуно Фуркаль, начавший с того, что произвел себя в генералы. Опираясь на кучку военных, занимавших в армии ключевые посты, с помощью «Гарпии» (так называлось учреждение, совмещавшее в себе функции ведомства безопасности и тайной политической полиции) Фуркаль начал свирепую расправу со всеми инакомыслящими. В народе его называли «мясником» (действительно, отец Фуркаля содержал скотобойни).

Невежественный, грубый, тщеславный, жестокий, Фуркаль люто ненавидел интеллигенцию, вероятно, потому, что сам не получил порядочного образования. Какой-нибудь унтер-офицер охранных войск в его глазах стоял выше академика.

Конечно, сведения о режиме хунты, возглавляемой Фуркалем, доходили до Рун-Рина еще в Париже, но только вернувшись, он смог реально оценить масштабы опустошений, произведенных среди людей литературы, искусства, науки, среди передовой части рабочего класса. Все, что было здесь лучшего, талантливого, идеального, либо угодило за решетку, либо вынуждено было уйти в подполье. Тайные агенты и провокаторы «Гарпии» проникали во все щели в поисках хотя бы искорки свободомыслия. В общем Фуркаль и его хунта могли не опасаться, что подрастающее поколение микроландцев будет слишком грамотным.

Что же делать, а работать все-таки нужно… А там посмотрим, — рассудил Рун-Рин и отправился в институт новейшей электроники. Это было солидное учреждение, поставленное с размахом, на серьезную ногу, своеобразный и сложный комплекс. Под одной крышей здесь сожительствовали, во-первых, институт с научно-исследовательскими целями. Во-вторых, приданные ему лаборатории, обширные экспериментальные и испытательские мастерские. И, в-третьих, производственные цехи, выпускавшие новую электронную аппаратуру на экспорт. Если первая часть этой триады поставляла идеи и теоретически разрабатывала их, вторая воплощала их в жизнь, то третья являлась чисто коммерческим предприятием, носившим название «Акционерное общество «Юниверсал электронике». Фирма располагала оригинальными патентами и потому приносила весьма солидный доход, на отчисления от которого существовал институт и его хозяйство.

Трудно сказать, кто играл первую скрипку в этом симбиозе, но ясно было одно — хозяином его были иностранные капиталисты, прибравшие к рукам контрольный пакет акций «Юниверсума».

Сперва Рун-Рин работал в конструкторском бюро на рядовой должности, но вскоре руководство института и хозяева «Юниверсума» поняли, что в его лице они имеют дело не с заурядным инженером-исполнителем, а с человеком, способным на неизмеримо большее. В первые же месяцы были получены патенты на некоторые устройства, фактическим автором которых был Рун-Рин. Выдвинутый им затем проект «ЛА-1» чрезвычайно заинтересовал руководство института, и РунРин был назначен генеральным конструктором. Так он получил возможность осуществить мечту своей молодости и вместе с ближайшими своими помощниками — физиком Морисом Дювалем, кибернетиком Виском де Рие, электрониками Фаустом Панто и Лохом Ласси горячо взялся за дело. Рун-Рин умел подбирать талантливых сотрудников, они тянулись к нему, словно к магниту. Да и сам автор проекта понимал, что для выполнения титанической задачи, которую он поставил перед собой, необходимы такие щедро одаренные люди, и что без них дело обречено на провал. Последовательно появились проекты «ЛА-2», «ЛА-3», «ЛА-4». От раза к разу конструкция совершенствовалась, и наступил момент, когда проект «ЛА-5» удовлетворил са мого Рун-Рина, ученый совет института и хозяев. Последние понимали, что реализация проекта потребует огромных затрат, но решили пойти на них. Игра стоила свеч.

В экспериментальный цех В-2 поступила первая серия чертежей.

5. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС КЕРБЕРА ДЕЛЬФАСА (продолжение)

— Значит, ты хорошо знаешь этого Рун-Рина? — повторил диктатор.

— Я уже сказал, экселенц, что мы были когда-то друзьями, — вздохнул Дельфас.

— И вы давно не виделись?

— Года четыре с лишним. Закончив институт, я сразу же уехал, а Рун-Рин оставался в Париже.

— Он тебе доверяет?

— Вполне.

— Расскажи, как тебе удалось разнюхать эту историю с Аладдиновой лампой.

— Рун-Рин еще тогда носился с этой идеей. Но он еще учился, и у него, естественно, не было ни средств, ни возможностей для практических шагов в этом направлении. И когда до меня дошли некоторые сведения о том, чем занят он сейчас, я решил нанести ему визит. Разумеется, неофициальный и в штатском.

ИНЭ и предприятие фирмы находились в 18 километрах от города. Дельфас никогда не бывал тут и был поражен видом этого научно-производственного городка, который скорее напоминал крепость. Высокие бетонные стены с несколькими рядами колючей проволоки наверху отгораживали эту цитадель электроники от внешнего мира. Подкатив на своем «Ситроене» к воротам, Дельфас прежде всего столкнулся с двумя часовыми, одетыми в зеленую униформу и вооруженными автоматами. На спинах их курток стояло клеймо фирмы.

После долгих и придирчивых расспросов — кто да зачем? Дельфас попал в контрольно-пропускной пункт и получил возможность связаться по видеотелефону со старым приятелем. Рун-Рин, казалось, был приятно изумлен неожиданным посещением и распорядился выписать пропуск. Но и после этого Дельфасу пришлось заполнить анкету, предъявить служебное удостоверение (он заранее запасся фиктивным документом скромного юрисконсульта) и паспорт. И только тогда Дельфас получил квиток, дающий право на посещение этой «святая святых» современной электроники. Униформист проводил его до дверей кабинета, на которых красовалась бронзовая табличка «Генеральный конструктор».

И вот бывшие друзья сидели друг против друга в глубоких кожаных креслах и с интересом рассматривали друг друга.

Рун-Рин отметил, что Дельфас нисколько не изменился — все такой же сухопарый, тощий, долговязый, «глиста Дельфас» по студенческой кличке. Рун-Рин сохранил подвижность и спортивную выправку и одет был, как и прежде, с элегантной простотой, но осунулся и выглядел усталым и похудевшим, как человек, которого точит какая-то тайная болезнь.

— Давно мы не виделись, старина, — сказал Дельфас самым задушевным тоном, похлопывая генерального конструктора по колену.

— Да что-то около пяти лет, — заметил Рун-Рин.- Я совсем потерял тебя из виду. Да и не мудрено: последний год я почти не выхожу за пределы института, частенько и сплю здесь… он кивнул на диван в углу кабинета, покрытый персидским ковром.

— Ты, может, выпьешь чего-нибудь, Кербер? Помнишь кабачок «Улитка» на Монмартре, где мы с тобой, с Жанной и Мари пили белое вино. Помнишь дядюшку Буато за стойкой, этого друга и доброго гения студентов?…

— Париж никогда не забудется, — вздохнул Дельфас. — Ну, давай твое зелье, встречу надо вспрыснуть…

На столике появилась бутылка арманьяка.

— Значит, ты забросил и теннис, и конный спорт? — спросил Дельфас, потягивая вино из бокала чешского радужного стекла.

— Сейчас мне не до этого, — признался Рун-Рин. — Ну, а ты что поделываешь?

— Работаю в коммерческом арбитраже, учреждении, которое разбирает конфликты и взаимные претензии предприятий и торговых фирм, — солгал Дельфас. — А ты сидишь здесь, как в осажденной крепости. Кстати, почему такие строгости, охрана, контроль и прочее?

Дельфас показал пропуск, на котором была наклеена фотокарточка.

— Пока я заполнял анкету, меня успели сфотографировать, о чем я и не подозревал.

Рун-Рин улыбнулся.

— Так положено. К вечеру детективное бюро института будет иметь исчерпывающие сведения о тебе. На постороннее лицо, хотя бы оно побывало в стенах института только раз, заводится досье… И тут я ничего не могу сделать.

Дельфас выругался про себя, он понял, что дал маху.

— Видишь ли, — продолжал Рун-Рин, — работы, которые мы ведем, находятся в стадии эксперимента, излишняя гласность могла бы только повредить. Электронные и кибернетические новинки, которые здесь создаются, — лакомый кусочек, и охота за секретами фирмы приняла такой размах, что администрации волей-неволей приходится ограждаться от нее.

— Над чем же ты сейчас работаешь, если не секрет?

— Секрета, собственно, нет. Ты помнишь мое увлечение самовоспроизводящимися машинами еще в бытность в Париже?

— Да, ты не раз толковал об этом. Но ты знаешь, что я в технике профан и мне до сих пор многое неясно…

На круглом столике перед диктатором медленно вращались миниатюрные диски портативного магнитофона. Весь разговор Дельфаса с Рун-Рином был записан на пленку. Это устройство, размером чуть больше портсигара, выпускалось фирмой «Юниверсал электронике» и предназначалось для «термитов экономики», то есть для лиц, занимающихся промышленным шпионажем.

Голос Рун-Рина: Идея не нова, почему я и говорю, что секрета нет. Эту идею высказал еще в начале шестидесятых годов английский ученый Артур Кларк. Но так как он был не только ученым, но и писателем-фантастом, то его идею восприняли не как прозрение человека науки, а как игру ума фантаста. Ну, де, фантаст и фантаст, что с него взять… Правду сказать, при тогдашнем уровне техники эта идея выглядела преждевременной.

Но похоронена она не была. Ведь незадолго до Кларка выдающийся математик Джон Нейман сформулировал важный принцип, который утверждает возможность создания машины, способной воспроизводить любые другие машины, в том числе и самое себя.

Идея — это «тайна, лежащая открыто». Кто можетпусть разгадает. Разгадка — секрет, конструктивное решение, в которое я, извини, не могу тебя посвятить.

Дельфас: А потом? Что было потом, после Неймана и Кларка?

Рун-Рин: За эту задачу взялся замечательный физик, голландец Ван-Хорн. Для решения задачи у него были необходимые технические средства в виде электронно-вычислительной машины, новейшая электроника, прекрасная лаборатория. Истратив на изыскание свое весьма значительное состояние, он не сумел получить поддержку от государства или от промышленных магнатов. Те, кто считал создание самовоспроизводящихся машин химерой, оказались, к сожалению, в большинстве.

Ван-Хорн, человек уже преклонных лет, умер в лаборатории от инфаркта, так и не добившись своего. Эстафету приняли его ученики и сотрудники — французы Анри Дюваль и Мишель Эне, испанец Луис Монтеро и, независимо от них, такая звезда кибернетики, как профессор Высшей королевской технологической школы в Стокгольме Фольке Хальден.

Я разыскал Дюваля, и он работает сейчас у меня. Что делают остальные — мне неизвестно. Во всяком случае могу сказать, что эти люди в своих поисках шагнули вперед через столетие.

Дельфас: Благодарю за посвящение в историю вопроса. Но все же главное остается для меня по-прежнему неясным…

Рун-Рин: Тебе приходилось когда-нибудь видеть автоматическую станочную линию?

Дельфас: Нет, как-то не приходилось. Это ведь не по моей части…

Рун-Рин: Представь себе, что мы с тобой основали фирму «Дельфас и Рун-Рин» и решили выпускать на автоматической линии такие сложные устройства, как телевизоры и мотоциклы. Для этого нам нужно иметь точное словесное описание предмета, а также чертежи, синьки, а лучше всего их современный эквивалент — импульсы, записанные на магнитной ленте. Вот эта лента, управляющая автоматической станковой линией, несет на себе в закодированной форме полное физическое описание производимого предмета.

Но вот лента с программой готова, и на этом, по существу, акт творения заканчивается. Начинается производство, то есть чисто механический процесс воспроизведения, так же, как печатание газеты с готовых печатных форм. Нынче таким автоматизированным образом изготовляют все более и более сложные изделия. Но для каждого предмета требуются узкоспециализированные машины. Так, скажем, машину, изготовляющую радиоприемники, нельзя переключать на выпуск кинопроекторов. Так считалось до сих пор.

Дельфас: А теперь уже не считается?

Рун-Рин: Как человек, работающий над решением этой проблемы, могу заявить — не считается.

Дельфас: Значит, ты нашел решение?

Рун-Рин: Не я, а мы. Но это решение не окончательное.

Дельфас: Не понимаю.

Рун-Рин: Я вижу, дорогой Кербер, что для тебя все это не более, как китайская грамота. Но попробую пояснить. Представь себе, что ты перенесся в Испанию средних веков и что ты изобрел такую прозаическую вещь, как фотоаппарат для цветной съемки. За какую-то долю секунды он может создать копию картины, которой гениальный художник отдал, может быть, полжизни. По существу это универсальная машина, которая воспроизводит с большой, хотя и не абсолютной точностью, все возможные сочетания света, тени и красок. Слухи об этом доходят до всеслышащих ушей «святейшей» инквизиции. И на тебя напяливают балахон, разрисованный чертями, и торжественно, под звон колоколов, волокут на костер…

Дельфас: Бр-р-р… За что?

Рун-Рин: За опасное чародейство и связь с дьяволом.

Я бы не сказал, что в наше просвещенное время в некоторых государствах времена инквизиции миновали. Но современным инквизиторам приходится считаться с тем, что нынешняя техника располагает. устройствами, могущими решать неизмеримо более сложные задачи, чем фотоаппарат. Назову, например, нейтронные активационные анализаторы, спектрометры для инфракрасного и рентгеновского излучения, газовые хроматографы — широкая публика даже не слыхивала названия многих таких приборов. С их помощью в считанные секунды можно выполнить детальный анализ сложных веществ. Можно с уверенностью сказать, что в предвидимом будущем учеными будет создана аппаратура, которая сможет проникнуть в тайны любого объекта и автоматически записать все его характеристики.

Дельфас: И все же я не понимаю: где же решение?

Рун-Рин: Сделай еще хороший глоток арманьяка, Кербер, может быть, это прояснит твои юридические мозги. Что я подразумеваю под окончательным решением проблемы? Абсолютно универсальную автоматическую линию, на которой можно производить все, что угодно. Нужно только изменять закладываемую программу. Я имею в виду машину, которая сможет воспроизводить даже самое себя. Но такую машину современная техника при всех ее достижениях создать пока не может. Это крепкий орешек, и раскусить его в недалеком будущем призвана новая область техники — микроэлектроника. Дельфас: Арманьяк не помогает… Рун-Рин: Теперь мы уже располагаем микрорадиосхемами, в которых атомы программно напыляются слой за слоем. Компоненты этих схем настолько малы, что их мож"но разглядеть только в сильный микроскоп. Управление этим процессом, само собой разумеется, автоматизировано.

Дельфас: Но все-таки, на каком же этапе пути вы находитесь сейчас?

Рун-Рин: На полпути к цели. Сконструирована автоматическая линия, на которой машина может производить любые неодушевленные предметы, за исключением самой себя.

Дельфас: И танк?

Рун-Рин: Да.

Дельфас: И атомную бомбу?

Рун-Рин: И атомную бомбу.

(Если бы кто-нибудь присутствовал при этом разговоре, то заметил бы, что, отвечая на эти вопросы, Рун-Рин как-то странно посмотрел на собеседника).

Дельфас: А что же будет представлять собой абсолютно универсальная машина?

Рун-Рин: Артур Кларк условно называет ее дубликатором и предсказывает, что она сможет осуществлять синтез высших органических структур.

Дельфас: Но это ведь явится революционной перестройкой всех методов производства!

(Магнитофон не зарегистрировал, что, произнося эту фразу, Дельфас прикусил язык: само слово «революционный» рассматривалось ныне в Микроландии, как величайшая крамола).

Рун-Рин: Ты прав. Рождение дубликатора будет означать конец фабрикам и заводам. Для производства дубликатору потребуются только воздух и вода. Превращая элементы один в другой, машина сама обеспечит себя любым сырьем. Каждая семья все необходимое будет производить на месте у себя дома — от муки до мяса, от обуви до мебели.

Дельфас: Но ведь это возвращение к натуральному хозяйству!

Рун-Рин: Да, но на высочайшем уровне.

Дельфас: Ты рассказываешь необычайные вещи!

Рун-Рин: Однако следует учесть, что первый экземпляр дубликатора будет стоить баснословно дорого — не менее триллиона долларов… Зато второй и последующие будут получены, так сказать, бесплатно — ибо первой задачей первого дубликатора будет производство подобных себе. Таким образом задача решена нами только наполовину, пожалуй, даже на одну треть.

Дельфас: И как называется ваша конструкция?

Рун-Рин: Кодовое название «ЛА-5», то есть «Лампа Аладдина, модель 5».

Дельфас: Остроумно, дружище…

На этом магнитофонная запись обрывалась — не хватило ленты. Но все главное, в сущности, уже было сказано.

Дельфас взглянул на часы и стал торопливо прощаться.

— Я очень рад, что мы встретились, дружище. Но у меня в два часа арбитраж. Знаешь что? Давай-ка, по старой памяти, отужинаем на неделе в хорошем ресторане.

— Охотно, — отозвался Рун-Рин. — Вспомним студенческие времена и кутнем как следует. Я чувствую, что мне просто необходимо хотя бы на несколько часов отключиться от всяческих электронно-кибернетических материй, пока я не свихнулся на этих треклятых формулах и уравнениях.

Договорились встретиться послезавтра, в пятницу, в ресторане «Фонтенбло» с французской кухней.

Прямо от Рун-Рина Дельфас гнал машину к диктат торскому дворцу. Вот оно, валится само в руки — чины, ордена, деньги…

Это ликование омрачала одна мысль: завтра детективное бюро института сообщит Рун-Рину, кто такой Дельфас на самом деле. Дельфас морщился, ерзал за баранкой и, наконец, решил:

— А, будь что будет. Может быть, до Рун-Рина это и не дойдет? Во всяком случае на встречу я пойду…

6. НЕОЖИДАННОСТЬ

Выслушав Дельфаса и его комментарии к беседе с Рун-Рином, диктатор задумался. Крупные капли пота выступили на его низком лбу, и, казалось, слышно было, как со скрипом, медленно поворачиваются мозги в его голове.

— Так, говоришь, и атомную бомбу?

— Сколько угодно. И водородную. И даже кобальтовую, приврал Дельфас…

Диктатор тяжело дышал, лицо его приняло свекольный оттенок и выражение свирепого ликования. Он знал, что одной кобальтовой бомбы достаточно, чтобы жизнь на земле прекратилась. Это ли не предел мечтаний? Получить в свои руки оружие, с помощью которого он будет держать в страхе весь мир!

Наконец, диктатор пришел в себя и увидел Дельфаса, подносящего ему стакан воды. Его наперсник не на шутку испугался, что Фуркаля хватит удар.

Диктатор оттолкнул ст.акан, и вода пролилась на ковер.

— Скажи мне, в какой стадии находятся работы по реализации проекта «ЛА-5»?

— Насколько я понял, выполнены на две трети.

— За чем же дело стало? — выпалил, не задумываясь, Фуркаль. — Национализировать предприятия «Юниверсал электронике» — и дело с концом. Работы доведем до конца мы сами.

— Национализировать? — Дельфас позволил себе иронически усмехнуться. — Вы хотите, чтобы Микроландию оккупировали? Ведь это предприятие по существу концессия: 60 процентов акций находится в руках иностранных капиталистов.

— Что же делать, посоветуй, Кербер?…

— Нужно, во-первых, выкупить контрольный пакет акций. Во-вторых, нужны средства для достройки аппарата «ЛА-5».

— И много ли нужно?

Тут Дельфас назвал цифру, которая заставила диктатора разинуть рот:

— Около трех миллиардов долларов. Два — для выкупа акций и один — для завершения работ.

— Да где я возьму такие деньги? Ты знаешь — в казначействе хоть шаром покати. Последние тридцать пять миллионов валюты ушли на оплату партии самолетов «Молния-14». Кредит повсюду исчерпан. А ты говоришь-три миллиарда!…

Дельфас подумал, потом произнес:

— Я знаю, у кого мы можем найти эту сумму, скажем, под залог наших урановых рудников. (Кстати сказать, рудники эти являлись единственно реальным национальным достоянием, все остальное было заложено и перезаложено).

— Так. Где и у кого?

— У Ага Хана IV.

— Первый раз слышу.

— А кто такие исмаилиты?

— Самая богатая и многочисленная секта современного ислама. Исмаилиты почитают Ага Хана как «живого бога», происходящего, якобы, по прямой линии от пророка Мухаммеда и зятя его Али. Он имеет неограниченную власть над умами и кошельками своих приверженцев. А их — около 20 миллионов. И каждый из них платит ему налог — десятину с любого дохода. Ага Хан — один из пяти самых богатых людей на свете.

Дельфас картинно нарисовал портрет крупнейшего бизнесмена мусульманского мира, обладателя сказочного состояния, рядом с которым индийские махараджи показались бы нищими, владельца множества промышленных и финансовых предприятий в разных странах, любимца высшего аристократического английского общества, состоящего в родстве с верхушками лондонской финансовой знати, законодателя мод и прочая, и прочая…

— И вы думаете, что Ага Хан может раскошелиться на такую сумму? — неуверенно спросил Фуркаль.

— Только поборы с исмаилитов приносят ему 4 с половиной миллиарда долларов в год. Если он вкладывает огромные деньги в крупнейшие нефтяные и текстильные компании, то я не вижу причины почему бы ему отказать нам.

— А где найти его?

— В Бомбее, в Карачи, в Дар-эс-Саламе, в Лондоне, в Швейцарии… Но мы сами искать не будем, я знаю человека, который возьмет это поручение на себя.

— Ты золотой парень, Кербер! Кто он?

— Исмаилит.

— Здесь, в Микроландии?!

На диктатора это сообщение произвело такое впечатление, будто Дельфас сказал, что в Микроландии водятся бамбуковые медведи.

— Не удивляйтесь, экселенц. Исмаилиты рассеяны по всему миру, они живут в двадцати двух странах. Недаром эту секту называют «государством без территории». В Микроландии есть общины исмаилитов, человек пятьдесят. Все они — ваши подданные. Человек, которого я имею в виду, находится в одном квартале от вашего дворца.

— ?

— Вам никогда не приходилось обращать внимание на уличного предсказателя судьбы, что сидит в пролете здания Коммерческого суда?

— Представьте, что нет.

— Это и есть искомый человек.

— Ну что же. Дадим ему денег на поездку, необходимые полномочия и охранную грамоту. В случае успеха его миссии он получит хороший куртаж *.

— Но есть еще одно препятствие…

— Какое.

— Рун-Рин колеблется — завершать ли ему работу над реализацией проекта «ЛА-5».

— В чем дело?

— Видимо, блажит. А возможно, просто не хочет, чтобы «ЛА-5» служила средством производства вооружений. Он хочет, чтобы она использовалась исключительно для мирных целей.

— Ну, дорогой Кербер, у нас есть средства заставить его довести дело до конца.

Кербер позволил себе еще раз усмехнуться.

— Заставить, говорите вы? Легче заставить бронзового коня, на котором сидит генерал Альгамейро, — Кербер указал в окно на конный монумент, украшавший площадь перед диктаторским дворцом, — легче заставить этого бронзового коня встать на дыбы, чем заставить Рун-Рина. Этот человек скроен не из того материала.

Фуркаль задумался.

— Во всяком случае эту птичку нельзя оставлять на воле. Вызовите сейчас ко мне Ратапуаля.

Не прошло и полчаса, как шеф «Гарпии» стоял перед диктатором. Фуркаль со скрытой ненавистью смотрел на его наглую физиономию. Он внушил себе, что этот человек призван сыграть в его жизни роковую роль. От Ратапуаля можно было ждать чего угодно, вплоть до удара ножом в спину. «Только бы упредить и я, поверьте, ударю первым», — злорадно думал Фуркаль.

Ратапуаль был похож на Наполеона третьего и очень

* Вознаграждение посреднику в коммерческой сделке.

гордился этим: Луи Бонапарт был его любимым историческим героем. Он даже во внешности старался подражать этому «царственному босяку», как называл его Маркс — вплоть до эспаньолки и усов, закрученных в стрелочку.

После короткого обсуждения решено было осуществить превентивный арест Рун-Рина.

— А повод? — спросил Дельфас, любивший, чтобы юридическая сторона дела была соблюдена.

— Чтобы арестовать любого человека, можно найти тысяча один повод, — хохотнул Ратапуаль. — У меня есть сведения, что Рун-Рин вхож в подпольную организацию «Либертасиа у демократида».

— Тогда действуйте, — резюмировал Фуркаль.

Солнце только взошло над Санта-Барбарой, как Ратапуаль и Дельфас уже дежурили в приемной, ожидая появления диктатора. Ратапуаль потерял свой бравый вид, и знаменитые усы а ля Наполеон третий обвисли книзу. У Дельфаса тоже вид был неважный.

Таким и застал их диктатор.

— В чем дело, господа? — обеспокоенно спросил он. Ратапуаль набрал воздуха в грудь, надул щеки, что служило у него признаком сильного волнения, и гаркнул:

— Экселенц, разрешите доложить…

— Ну, что? Да говори же, не мямли.

— Рун-Рин… скрылся.

Кулак Фуркаля тяжело опустился на стол.

— Как же ты допустил это, каналья!

— Вчера Рун-Рин после обеда не был на работе. Дома его также не обнаружили.

Дельфас дипломатично молчал. Он знал, что диктатор подвержен припадкам бешенства и в этой ситуации лучше всего отмалчиваться.

Диктатор тем временем бушевал. Он швырнул на пол и растоптал коробку великолепных сигар, сбросил со стола настольную лампу, потом заметался по кабинету.

— Как ты прозевал его, кусок дерьма! — вопил он, потрясая кулаками под носом Ратапуаля.

Стоявшие на камине старинные часы севрского фарфора полетели на паркет и разлетелись вдребезги. Фуркаль присматривал, что бы еще такое расколотить, но в это время вперед выступил Дельфас и укоризненно сказал:

— Экселенц, о, экселенц…

— Да? — опомнился Фуркаль, налитыми кровью глазами обводя следы погрома.

— Не следует думать, что все потеряно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не волнуйтесь так, экселенц. Мы живем в XX веке, времена Фаустов прошли. Мне вспоминается карикатура в одном журнале: изобретатель прежде и теперь. На одном рисунке изображен памятник изобретателю прежде: он стоит на пьедестале в средневековой мантии в гордом одиночестве, сжимая в руке свернутые трубкой чертежи. На втором рисунке — изобретатель теперь. Этот памятник изображает группу человек в пятнадцать, — знаете как снимаются на память сослуживцы какого-нибудь учреждения: первый ряд стоит, второй сидит, а в третьем полулежа расположились остальные. Так вот: нынче, как правило, всякое крупное открытие или изобретение — вовсе не плод внезапного прозрения гениального одиночки, а результат коллективного труда многих ученых и инженеров различных узких специальностей. Один из них, ближайший сотрудник Рун-Рина находится здесь, в приемной.

Под влиянием медленной, рассудительной речи Дельфаеа диктатор заметно остыл.

— Давайте его сюда.

В кабинет ввели полного респектабельного господина в очках, с пышной полуседой шевелюрой и бородкой клинышком. Это был один из ведущих инженеров проекта.

Непрерывно подобострастно кланяясь, он доложил, что вторая серия чертежей, подготовленная к отправке в цех, не обнаружена, возможно уничтожена. Это важное звено, но…

— Не все потеряно, не правда ли? — нетерпеливо сказал Фуркаль.

— Ничуть. Вся информация, касающаяся конструкции «ЛА-5», закодирована в блоке долговременной памяти электронной машины. А ее Рун-Рин не мог ни спрятать, ни уничтожить, ни унести. Извлечь эту информации не так уж сложно.

Фуркаль отвалился на спинку кресла и блаженно отдулся.

— Вот оно как повернулось дело! Отлично. Но Рун-Рина, обратился он к Ратапуалю, — все равно нужно найти во что бы то ни стало, дабы он не передал секрета конструкции в другие руки. Слышите, Ратапуаль? Живым или мертвым! Объявите награду за его голову, распорядитесь немедленно закрыть государственную границу, чтобы мышь не проскочила за пределы Микроландни, отмените воздушные рейсы за рубеж на два-три дня… словом, все, что угодно. Если Рун-Рин не будет найден — пеняйте на себя.

Ратапуаль щелкнул каблуками и закрутил усы в ниточку.

— Есть, экселенц.

— Вы свободны, господа.

И все же Дельфас решил пойти на свидание с Рун-Рином, чем черт не шутит…

В назначенное время он явился в ресторан «Фонтенбло», где уже был заказан столик. Долго сидел в одиночестве, наблюдая веселящуюся публику.

Наконец, к нему подошел метрдотель.

— Если не ошибаюсь, господин Дельфас?

— Да.

— Мне поручено вручить вам вот этот конверт.

На конверте четким характерным почерком Рун-Рина было написано:

«Его превосходительству Керберу Дельфасу, государственному наушнику 2 класса».

Внутри на листке бумаги всего два слова: «Прощай, Муда». И приложена серебряная монета в 30 кодеров.

7. ГОЛОВА РУН-РИНА ОЦЕНЕНА

Объявление о розыске.

Внимание!

10.000 крезо будет выплачено тому, кто задержит, и 5.000 крезо тому, кто укажет местопребывание особо опасного преступника ТИЛО РУН-РИНА, обвиняемого в государственной измене.

Фотографии анфас и в профиль 13Х18.

До последнего времени работал инженером-конструктором в Институте новейшей электроники.

Личные приметы Возраст — 36 лет (родился 15.VII. 1931 г. в г. Санта-Барбара). Рост: средний, 175 см. Фигура: стройная, крепкого сложения, спортивная выправка. Плечи: широкие.

Черты лица: крупные, высокий отвесный лоб, нос с горбинкой, рот прямой, подбородок квадратный с ямочкой, растительность на лице бреет.

Цвет лица: смуглый.

Волосы: вьющиеся, светлый блондин, короткая спортивная стрижка.

Глаза: светло-серые.

Уши: овальные, мочки висячие.

Зубы: передние — полностью.

Речь: отрывистая, негромкая. В совершенстве владеет, кроме, родного языка, французским и немецким.

Обвиняется:

в государственной измене;

в принадлежности к тайной антиправительственной организации;

в подготовке террористических актов против руководителей государства.

Будьте осторожны при задержании!

Предупреждаем, что он вооружен!

8. ЧЕРНЫЙ КОТ

По ночам диктатор боялся. Если говорить правду, то он боялся и днем, но при дневном свете, на людях, он прятал это чувство под маской свирепости и высокомерия. Но когда гас свет в его опочивальне, во мраке возникали зловещие облики тех, на кого опирался его режим: седые рысьи бакенбарды полковника Кенэ Раста, командующего танковыми частями, бегемотообразная физиономия генерала Непо Кейроля, начальника особых отрядов «черных аксельбантов», костлявое лицо коммодора Флона (военно-воздушные силы), наконец, наглая рожа Каина Ратапуаля, с его усами в стрелочку и эспаньолкой, заплечных дел мастера, коварство которого было отлично известно Фуркалю. Оступись на шаг, зазевайся на минуту — и тебя сожрут.

Он боялся собственной жены Лаксам, которая, по достоверной информации, путалась с Ратапуалем.

Он боялся своей любовницы, звезды стриптиза Ариты; которая, по столь же достоверным сведениям, числилась в штате Ратапуаля.

Но больше всего диктатор боялся тех, кто строил, ковал, добывал уголь и уран, водил машины, сеял и жал, чей грозный голос доходил до него через бронированные двери, как эхо непрекращающихся забастовок и волнений.

На столике у кровати всегда лежали автомат и крупнокалиберный пистолет, а в стене у изголовья находилась тщательно замаскированная потайная дверь подземного хода. Он вел за пределы дворца и заканчивался в гараже, где наготове стояла мощная гоночная машина, оснащенная пулеметом и всем необходимым для переодевания и бегства инвентарем.

Когда диктатор изволил почивать, в комнате рядом дежурили два телохранителя, вооруженные до зубов. Но кто мог дать гарантию, что они не куплены Ратапуалем или Кейролем и в любой миг ночи не могут обратить оружие против Фуркаля?

В эти часы вынужденной бессонницы диктатор вставал, зажигал ночник, и глотал стаканом «Бохабос», адскую смесь шестидесятиградусного спирта и перечной эссенции, приправленную наркотиком. И в голове, затуманенной «Бохабосом», неотступно, жгуче возникала мысль о сообщении Дельфаса. При своих более чем скромных познаниях в области физики Фуркаль понимал, что, увлекшись подготовкой с возведением себя в императорский сан, он проглядел, прошляпил у себя под носом нечто чрезвычайно важное.

Мозг сверлили слова Дельфаса: «Ведь это лампа Аладдина!» Он повторял эту фразу тысячу раз. Тогда у него возникал гнев против Дельфаса, который, собственно, ни в чем не был виноват, и против канальи Ратапуаля.

А тут еще дурацкая история с черным котом. В очередную бессонную ночь в синем доме (фасад дворца диктатора был выложен ультрамариновыми изразцами) под кроватью Фуркаля раздалось истошное мяуканье. Диктатор зажег свет и полез под кровать. Так как он уже хватил изрядную дозу своего пойла, то ему показалось, что там мелькнула черная тень. Схватив со стола фонарик, он принялся высвечивать подкроватную территорию, но ничего, кроме серебряного ночного сосуда, принадлежавшего некогда папе Александру VI (Борджиа), ничего не обнаружил.

— Черт побери, у меня, кажется, начинаются галлюцинации, — пробормотал он, вытирая со лба холодный пот. Хлебнув еще порцию «Бохабоса», диктатор улегся. Через пять минут мяуканье повторилось. Фуркаль снова вскочил и совершенно явственно увидел в углу две фосфорические зеленые точки. Тогда босой, в пижаме, он пулей вылетел в соседнюю комнату. Телохранители вскочили, как будто катапультированные из своих кресел.

— Дьявол вас забери! — хрипел диктатор, красный, как стручок перца. — За что я плачу вам деньги?! Развели тут котов…

— Каких котов, экселенц?- в один голос спросили стражи.

— Черных! — заорал Фуркаль. — Черных котов! Разве вы не слышали мяуканье?

Телохранители недоуменно переглянулись.

— Нет, экселенц, мы ничего не слышали, — робко сказал один из них.

— Идите, поглядите. И, кровь из носу, найдите эту тварь, — бушевал диктатор.

Стражи на цыпочках вошли в спальню и стали шарить под кроватью и по углам. Они даже приподняли ковер, кота не было и следов.

— Пошли вон, олухи! — рявкнул диктатор.

Телохранители на цыпочках вышли из спальни и посмотрели друг на друга. Один из них выразительно щелкнул себя по горлу.

С тех пор кот стал появляться почти каждую ночь. Он то мяукал за оконной шторой, то в туалете, даже за потайной дверью. Была мобилизована вся дворцовая охрана, придворные детективы, лучшие силы из ведомства Ратапуаля. Были поставлены волчьи капканы (в один из них, кстати сказать, невзначай попался телохранитель Фуркаля) Все напрасно.

Неизвестно каким образом эта история просочилась за пределы резиденции диктатора, но вскоре в предместьях Санта-Барбары, населенных рабочим людом, зазвучала возмутительная, подрывающая основы, песенка. Ее задорный, бойкий мотив прилипал к памяти, как смола.

В синем доме

черный кот, черный кот…

Он кому-то не даст

спать!…

Деспот лезет

под кровать,

Чтоб того кота поймать,

заарестовать!

Детективов он зовет:

где же, где же, где же кот,

Черный кот?!

Изловить того кота

и оставить без хвоага!

Тра-та-та!

А коту, знать, наплевать,

черта с два его поймать,

Ах, прохвост, ах, обормот

черный, черный, черный кот!…

Песенку эту мурлыкали шоферы, крутя баранку, напевали шахтеры, вгрызаясь в угольную лаву, эти куплеты пели крестьяне на уборке урожая и пастухи в поле, продавцы зелени на базаре, словом, невдолге она стала достоянием всей трудовой Микроландии. Уличные мальчишки распевали ее во весь голос, конечно, на почтительном расстоянии от полицейских. А как-то ночью кто-то ухитрился намалевать черной масляной краской кота на стене дворца.

Диктатор рвал и метал, но никаких следов злокозненного животного обнаружить не удавалось.

Однажды, когда Фуркаль устроил очередной разнос Ратапуалю за то, что он проморгал происходящее в стенах «Юниверсал электронике», Ратапуаль, не моргнув глазом,заявил:

— Извините, экселенц, но вы знаете, что я целиком был занят поисками черного кота…

Пошевелил, как кот, знаменитыми усами и сказал:

«Мяу!»

И ухмыльнулся, сукин сын…

9. ИСМАИЛИТ

В последнее время, еще до внезапного и загадочного исчезновения генерального конструктора, сотрудники нередко заставали его в так называемом сиреневом зале. Электронный мозг занимал отдельное шестиэтажное здание, и в сиреневом зале помещался пульт управления. Но Рун-Рин не работал, пальцы его не бегали по кнопкам и тумблерам, он сидел, опустив голову и устремив взгляд в одну точку, в глубокой задумчивости.

А задуматься было над чем. Прежде всего, все завершение работы было поставлено под удар. Деньги, предусмотренные на строительство «ЛА-5», давно были перерасходованы. А затраты росли и росли в геометрической прогрессии, и конца им не предвиделось. Большинство членов Совета директоров разочаровались в проекте и с опаской заглядывали в завтрашний день. Ситуация складывалась угрожающая. На последнем заседании Совета один из директоров, долбя, как дятел, сухим кулачком лакированную столешницу, взывал:

— Разве вы не видите, господа, что это бездонная бочка? Если мы будем продолжать в том же духе, фирма может обанкротиться!

Потом слово взял один из авторитетнейших директоров, огромный, как мамонт, спокойный и тихоречивый господин Сарки. В противность истерическим выкрикам своего предшественника он говорил медленно, запинаясь, но произведенный им анализ положения прямо-таки посеял панику среди коллег. С цифрами в руках он показал, как далеко зашло дело, и многие почувствовали себя, подобно азартному игроку, который, выйдя поутру из казино, обнаруживает, что у него в карманах не осталось даже пяти кодеров на стакан виски, чтобы смягчить горечь поражения.

— Я вполне согласен с предыдущим коллегой, — заключил он. — Э-э-э… да-с…

— Что же вы предлагаете? — в унисон прозвучало несколько голосов.

— «ЛА-5» — это заманчиво, слов нет. Э-э-э… Но, м-м-м, нужно быть слепым, чтобы не видеть, что мы зарвались…Тм-гм-гм. Нужно, э-э-э… законсервировать проект «ЛА-5», а в критический момент… гм-гм-гм — даже реализовать часть контрольного пакета акций…

…Да, Рун-Рин устал служить чужому богу. Эта усталость вызывала какую-то безнадежность, усиливаемую опасениями, что «ЛА-5», прежде всего, будет обращена на производство вооружений… (И атомную бомбу? Да, пожалуй, даже водородную…).

Рун-Рин чувствовал, что вокруг него образуется вакуум. Внезапно пропал его самый талантливый помощник — Биск де Рис. Как-то в компания инженеров он обмолвился: «Диктатор не более, чем Микки-Маус, возомнивший себя Наполеоном»…

Этого было достаточно, чтобы Рун-Рин и его коллеги никогда более не видели Биска.

Дюваль, по слухам, тайно эмигрировал. Однако Рун-Рин полагал, что искать его следует в застенках Ратапуаля.

И сам Рун-Рин интуитивно чувствовал над головой раскачивание Дамоклова меча.

Так в одно раннее, дождливое сентябрьское утро недалеко от дома, где проживал Хуссейн Мухаммед Исхак, остановился желтый спортивный «Ягуар» с заляпанным грязью номером. Из него вышел человек в пальто с поднятым воротником и нахлобученной на глаза шляпе. В руке он нес небольшой плоский чемоданчик, какие называются «атташе-кэйз», тай как такими обычно пользуются дипломаты.

Машину Рун-Рин одолжил у своего коллеги под предлогом, что его собственная неисправна.

Небольшой флигель помещался в глубине двора и принадлежал хозяину шикарного особняка, проводившему время на морском курорте.

Дверь флигелька открылась, и Рун-Рин оказался нос к носу с Хуссейном в его обычном пестром халате и зеленой чалме.

Рун-Рин приветствовал его условным знаком и словами «Либертасиа у демократида», что на микроландском диалекте означало «Свобода и демократия». Хуссейн отвечал тем же. Потом отступил на шаг, и на лице его отразилось нескрываемое волнение.

— Вовремя, друг! Ты знаешь, что тебе нужно немедля уходить?

Исмаилит показал ему объявление о розыске, доставленное ему рабочим типографии, работавшим в ночной смене.

— Утром эта бумага будет красоваться на всех стенах.

— Считай, что я уже ушел, — ответил Рун-Рин, помахивая чемоданчиком-портфелем.

— Рано пташечка запела, — бросил сквозь зубы исмаилит. Ты еще в когтях у тигра.

Он посмотрел на часы.

— Через два часа сюда явится гость. За это время ты должен перевоплотиться.

Хуссейн открыл дверь в соседнюю комнату и позвал:

— Месье Антуан!

Оттуда, как чертик из табакерки, бойко выскочил маленький смешной старичок. На седой его шевелюре был зачесан старомодный кок.

— Рекомендую тебе, Тило: месье Антуан Бидо, волшебник ножниц и парика, лучший и непревзойденный гример всех европейских театров.

Старичок поклонился и потряс коком, что, видимо, означало приветствие.

— Либертасио у демократида.

Месье Антуан посадил Рун-Рина и Хуссейна рядом и принялся внимательно изучать их лица в анфас и профиль, время от времени бормоча себе под нос:

— Так, так! Сходство налицо. Тре бьен! Смуглость почти одинаковая, только надобно усилить чуть-чуть… Носы, представьте, очень схожи, даже искусственной горбинки не нужно. Тре бьен! Шарман, — он хлопнул в ладоши и раскрыл принесенный с собой «докторский» саквояжик. — Задача проще, чем я думал.

Достав парикмахерский снаряд и несколько флаконов, он молниеносно наголо обрил голову Рун-Рина, затем протер голову, лицо и руки генерального конструктора жидкостью с характерным запахом йода, выкрасил брови в черный цвет и «срастил» их, наклеив кусочек шерсти. Затем лицо Рун-Рина украсили черные усы. Через полчаса рядом с Хуссейном сидела его неотличимо точная копия.

Во время этих процедур Рун-Рин не отрывал глаз от лица Хуссейна, который всегда в какой-то мере был загадкой для генерального конструктора. Сын индуса и цыганки, Хуссейн родился в Микроландии, куда отец его, резчик по дереву, эмигрировал с группой приверженцев Ага Хана после индусско-пакистанской резни 1947 г. В общине Хуссейн пользовался большим влиянием. Возможно, он был резидентом «живого бога» в этой стране. Возможно, возможно…

Но тот, кто сумел бы заглянуть в «тайное тайных» исмаилита, узнал бы, что в этом человеке не осталось ни капли того оголтелого фанатизма, которым отличаются последователи ислама. Под маской уличного предсказателя судеб, он по поручению Ага Хана много странствовал и видел, как исмаилитская верхушка — купцы, промышленники, банкиры, финансисты, судовладельцы-нещадно эксплуатируют исмаилитские низы: крестьян, ремесленников, рабочих, простой трудовой люд, своими мозолистыми руками наполняющий их сейфы. Он уже давно не верил ни в аллаха, ни в пророка Мухаммеда, ни даже в его зятя Али, который у части исмаилитов котируется порой выше Мухаммеда.

Это был революционер по призванию, один из лучших боевиков подпольной организации «Свобода и демократия». Последнее время его боевая группа готовила покушение на Фуркаля и столпов его режима.

— А глаза? — спохватился Рун-Рин.

— И это предусмотрено, месье. — Бидо открыл коробочку и покопался в ней, выбирая контактные линзы, Рун-Рин стал обладателем черных, как маслины, глаз.

— Вы, я вижу, виртоуз своего дела! — заметил он.

— То же самое сказал Томмазо Сальвини, когда я в «Ла Скала» гримировал его для роли Отелло.

— Так сколько же вам лет? — изумленно спросил

Рун-Рин, вспомнив, что великий актер скончался уже лет шестьдесят назад.

Маэстро, склонив голову набок, любовался своей работой.

— Можете представить себе, сколько времени я служу Мельпомене, если будучи уже в зрелом возрасте участвовал в штурме Бастилии, — скромно сказал месье Бидо.

И, очень довольный своей остротой, долго смеялся старческим дробным смешком.

— Довольно шуток, — сурово сказал Хуссейн. — Тило, переодевайся.

Он принес комплект одеяния, точно такого же, какое было на нем самом, и показал Рун-Рину, как повязывать чалму. Вот-вот появится тот, кого я жду.

— Давай попрощаемся, Хуссейн, — сказал Рун-Рин.

Они сердечно обнялись.

— Из Бомбея ты направишься в Карачи, — напомнил Хуссейн. — Явишься по адресу, который я тебе дал, и получишь новые документы на имя австралийского скотопромышленника. Там же отдашь охранную грамоту и паспорт. Все будет незамедлительно доставлено мне. Я поеду поездом через другой пограничный пункт. Пароль: «Я из Магриба». Отзыв: «А я ваш земляк».

— Помню. Приложи все усилия, чтобы устроить Фуркалю этот заем. И пусть дело идет своим чередом. Все остальное я беру на себя. Встретимся в лучшие.времена.

— Ну, все, — сказал Хуссейн. — В случае непредвиденных обстоятельств — вот.

Он приподнял висевший на гвоздике плащ и показал спрятанный под ним бесшумный автомат.

— Понятно, — сказал Рун-Рин. — Гостя встречу я.

Щелкнул замок комнатки, где укрылись Хуссейн и месье Бидо. Гость не заставил себя ждать. Через двадцать минут близ «Ягуара» остановилась вторая машина, из каторой вылезли два субъекта: Нике (агент № 29) и Микс (агент № 32) с весьма банальными физиономиями. Это были не какие-нибудь светила детективного мира, а рядовые филеры наружного наблюдения, туповатые, исполнительные, но «неперспективные», так сказать, сотрудники на побегушках. Как было принято, Нике и Микс работали всегда «в паре».

— Будешь подстраховывать меня, — приказал

Нике. — Кто выйдет, не задерживай, только хорошо заметь. Через час после того, как мы уедем (он подчеркнул «мы»), можешь прекратить наблюдение. Давай встретимся и пообедаем «Под белым колпаком» (так.именовался кабачок, на вывеске которого был изображен толстый повар, листающий огромный кулинарный фолиант. Заведение третьеразрядное и по ценам вполне соответствующее тощим карманам Никса и Микса).

— Кто? — спросил хрипловатый голос Хуссейна с характерным восточным акцентом.

— От его превосходительства господина Дельфаса, — тихо отозвался Нике. Дверь открылась, и филер вошел, низко кланяясь и озираясь по сторонам.

— Надеюсь мы одни?

— Абсолютно, — заверил «Хуссейн».

— Мне поручено вручить вам вот этот пакет.

Двойник Хуссейна разорвал обертку с сургучными печатями и извлек пачку валюты, охранную грамоту, визированный паспорт.

— Передай его превосходительству мою благодарность. Открыв атташе-кейз, «Хуссейн» бросил туда деньги и документы. Потом, сложив смуглые руки на груди, сделал полупоклон, как бы давая понять, что Никсу делать здесь больше нечего.

— Господин Хуссейн, — заюлил Нике, — но сейчас я не могу вас покинуть. Мне поручено охранять вас и сопровождать до аэропорта. Самолет уходит через час.

— Но ведь воздушные линии временно закрыты…

— Пусть это вас не беспокоит. В ваше распоряжение будет предоставлен самолет специального назначения.

Хуссейн № 2 сухо сказал:

— Как угодно.

«Хуссейн» накинул широкий плащ из верблюжьей шерсти, какой носят бедуины, и закутался в него. Через пять минут они были в пути.

* * *

Нике проводил Хуссейна до аэровокзала и усадил в самолет, вежливо, даже подобострастно. Он, вероятно, считал, что его подопечный какая-то большая шишка. И успокоился только после того, как самолет оторвался от взлетной полосы и вскоре исчез за облаками, где ярко светило солнце. Скоро Хуссейн будет в Бомбее, под ярко-синим индийским небом, где нет этой мерзостной слякоти.

Нике, кряхтя, влез в машину и взялся за баранку.

Напарник его час с лишним болтался возле флигеля, хотя был предупрежден, что домик пуст, и уже готов был покинуть свой пост, как вдруг дверь отворилась. Оттуда вышел не кто иной, как… Хуссейн. Микс глазам не поверил. Но у него было категорическое распоряжение: следить за входящими (таковых не оказалось), а о выходящих Нике ничего не сказал. Тут в голову филера пришла оригинальная мысль. Он догнал Хуссейна и окликнул его.

— Что вам угодно? — осведомился исмаилит ледяным тоном.

— Господин… э… э…, — запинаясь выговорил Микс. Достопочтенный ага (он слышал, что в Индии так величают знатных господ), я слышал, что вы великий предсказатель, читающий в книге судеб так же легко, как школьник в прописях. Не могли бы вы сказать мне пару слов…

Хуссейн молча взял руку шпика и повернул к себе раскрытой ладонью.

— Вообще-то я бесплатных предсказаний не даю. Но для человека Ратапуаля могу сделать это маленькое одолжение.

Он осмотрел линии на ладони Микса.

— К сожалению, придется огорчить вас. Вам в ближайшее время придется пережить крупные неприятности, если… если вы не будете держать язык за зубами. Прощайте.

«Прорицатель» повернулся к нему спиной, вскочил в желтый «Ягуар» и умчался.

«Под белым колпаком» Микс встретился с Никсом, уже заканчивавшим порцию рагу с зеленым горошком.

— Ну, где ты провалился? — грубовато спросил он напарника. — Как там, никто не появлялся?

— Не входил никто. А выходил сам господин Хуссейн.

Нике воззрился на Микса, как будто видел его впервые в жизни. Он чуть не подавился косточкой.

— Как ты сказал? — еле выговорил он.

— Господин Хуссейн.

— Да ведь он уехал со мной на аэродром.

— Так этот человек в верблюжьем бурнусе был тоже Хуссейн?

— Он самый. Он уже летит, вероятно, над океаном. И что ты об этом скажешь?

— Я не знаю, как объяснить такое совпадение. Но ведь он факир, а они могут перевоплощаться, двоиться, находиться закопанными в могилу несколько часов…

Агент № 29 и агент № 32 долго глядели в глаза друг другу. Так между ними было заключено молчаливое соглашение: похоронить эту историю во избежание крупных неприятностей.

10. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС ИМПЕРАТОРА ФУРКАЛЯ

Репортер официоза «Микроландский Меркурий» торопливо строчил в блокноте: «Прекрасный солнечный день середины июля всеми красками радуги расцветил это пышное празднество, как символ высшего достижения нашего обожаемого монарха Хуно Первого, отца народа…»

Журналист не упоминал о том, что полуденное солнце в этот день было излишне щедрым. Ни одно дуновение ветерка не шевелило листья на ветвях, осенявших трибуну, покрытую великолепным персидским ковром.

Репортер пососал кончик шариковой авторучки и продолжал бойко писать: «Вокруг императора — весь цвет нации: министр юстиции, его светлость герцог Эгретский Кербер Дельфас, рядом с ним его превосходительство Каин Ратапуаль, представители вооруженных сил генералы Кэнэ Раст и Непо Кейроль, коммодор Флон, звезда и роза микроландского аристократического общества божественная госпожа Лаксам Фуркаль (репортер умалчивал о том, что этой звезде и розе было уже за 50), руководитель института и директор национального предприятия «Юниверсал электронике», господин Троакар и другие высокопоставленные лица».

Вся эта сановная свора, окружавшая Фуркаля и увешанная аксельбантами, эполетами, орденами, нарукавными шевронами, обливалась потом в своих суконных мундирах, застегнутых на все пуговицы.

На Фуркаля было просто больно смотреть, словно на витрину ювелирного магазина в лучах мощного прожектора. Голову его венчала золотая каска, на которой распростерла крылья какая-то хищная птица. Вся хунта окружала его в полном своем блеске, и каждый поднимающийся на трибуну прежде всего совершал обряд целования руки новоиспеченного императора. Сам Фуркаль чувствовал себя не совсем ладно: струйки пота бежали из-под золотой каски, как из-под душа, и текли за воротник.

На торжество был допущен очень ограниченный круг вельмож — главари хунты и, кроме них, лица, без которых невозможно было обойтись: несколько инженеров-операторов, десяток рабочих, охрана и музыканты. Все остальные были удалены далеко за пределы института-крепости.

Капельмейстер взмахнул палочкой, и серебряные трубы заиграли гимн:

Велик Фуркаль, наш император

Отец народа, свет и счастье…

От бурных звуков заколыхалось знамя, осенявшее трибуну: черное с вертикальной серой полоской в центре, на которой был вышит серебряный гриф-стервятник.

…Со времени исчезновения Рун-Рина прошло три года. За это время все, как выражался Дельфас, «утряслось»: Хуссейн вернулся с согласием Ага Хана предоставить заем, правда, на безбожных процентах. Контрольный пакет акций был выкуплен, само предприятие национализировано и носило отныне название «Националь юниверсум электронике». Информация была извлечена из блоков долговременной памяти компьютера, расшифрована, и работы по постройке «ЛА-5» благополучно доведены до конца. Дельфас получил все, чего домогался, — сан герцога и сменил серебряное шитье мундира на золотое.

Фуркаль возвел себя сперва в звание фельдмаршала, а потом провозгласил себя императором. Оказалось, что у него была железная хватка. И даже черный кот появлялся теперь не еженочно, а только по пятницам. Казалось, этот день — день пуска автоматической линии «ЛА-5», не сулил ему ничего дурного.

Император взмахнул рукой в белой перчатке, и музыка смолкла. Пыжась, Фуркаль подошел к ограде трибуны, и в торжественной тишине зазвучал его писклявый голос:

— Дорогие соратники — Дельфас, Ратапуаль и другие! (Про себя: «Вы у меня еще попляшете, Ратапуаль и У Лаксам!») Я могу, наконец, дать нашему народу изобилие и благоденствие… Вы будете свидетелями эксперимента, который явится новой эрой в истории Микроландии… "

Овация.

— Народы склоняют свои головы под наше черно-серое знамя, ибо мы обретаем могущество, какого не знал мир…

Минут десять еще Фуркаль мямлил и размазывал, бросая в окружение трескучие фразы. Затем снял каску и вытер платком заметную лысину.

Слово перешло к директору института и главе фирмы, долговязому доктору Троакару, высокоученому лакею и поклоннику императора, глубоко освоившему основы демагогии. Он знал, что Фуркаль не любит длинных речей: сколько-то верноподданности, побольше патоки, лапидарности формулировок.

— Да, вы немногие избранные, обласканные сиянием современного царя Соломона и Тамерлана, отца народа,- императора Хуно Первого, будете удостоены сегодня лицезреть в действии установку, созданную его попечением. Это новая лампа Аладдина, это волшебная мельница Сампо народных легенд, на которой будет коваться мощь Микррландии и процветание ее населения. Склоним же головы перед гением его величества Фуркаля…

Доктор Троакар перевел дух и заключил:

— А теперь прошу светлейшую публику осмотреть нашу установку.

Он повел Фуркаля и его свиту по цеху, длинному, как тоннель, не меньше километра. Под высокими сводами * здесь помещалась «ЛА-5».

— Сначала вы видите бункер, в который загружается исходный материал, и некоторые ингредиенты, составляющие тайну фирмы. Дальше второй обширный бункер, в котором, собственно, и происходит производственный процесс.

— Доктор вел их мимо камеры, представляющей очень длинный продолговатый ящик из сверхпрочной бериллиевой бронзы.

— Эта самая ответственная часть построена самим Рун-Рином, еще в бытность его генеральным конструктором. «Память» машины хранит записи программ, во всех деталях определяющих последовательность изготовления предметов, их массу, размеры, сложность. В положенных пределах «ЛА-5» может изготовлять все, от граммофонной пластинки до водородной бомбы. Для обслуживания ее требуется всего два специалиста. Нужно только набрать на диске число, под которым предмет закодирован.

— Но мы ничего не видим, господин доктор, кроме бронзовых стенок, — капризно заявила мадам Фуркаль.

— И не можете видеть, — отпарировал доктор Троакар. Бункер построен по принципу кибернетического «черного ящика» и имеет два отверстия — входное и выходное. В одно поступает материал, из другого выходит готовая продукция. Узнать, что и как происходит в этом бункере, мы можем, только сломав его. Но это вовсе не безопасно, так как в нем происходит превращение некоторых элементов. Это означало бы зарезать курицу, несущую золотые яйца.

— А машину, выпускающую таких кур, ваша лампа Аладдина может выпускать? — осведомилась императрица.

«Вот дура!» — подумал доктор и со всей вежливостью, на какую был способен, ответствовал:

— В недалеком будущем — возможно, ваше высочество. Пока речь идет только о неодушевленных предметах.

— Стоило ехать сюда, чтобы увидеть эти глухие стенки, пробормотал под нос Дельфас.

Видимо, это замечание дошло до ушей доктора. Он оживился и, указывая на третий ящик, целиком выполненный из прозрачной пластмассы алмазной твердости, возгласил:

— Вы напрасно заметили, ваша светлость, что смотреть не на что. В этом, конечном, бункере вы увидите готовую продукцию.

Троакар вопросительно посмотрел на Фуркаля.

— Приступим, — сказал император.

— Что хотели бы вы получить для начала, ваше Величество?

— Для начала что-нибудь не очень сложное. Скажем, легкий танк, оснащенный ракетами с атомными боеголовками.

Доктор Троакар начал набирать цифры на диске, встроенном в бронзовый бок кибернетического ящика.

Инженер-оператор уселся за пульт управления, другой стоял около доктора, ожидая команды.

— Дать ток на мощность № 3.

Где-то под землей угрожающе загудели мотор-генераторы. Яркая красная лампа загорелась на пульте. Окружающие попятились, а Лаксам спряталась за спину Ратапуаля.

— Успокойтесь, мадам, это же совершенно безопасно, ободрил ее доктор.

Только император стоял хладнокровно, помахивая перчаткой. Наступал и его звездный час.

— Господин де Ко, приступайте!

Пальцы оператора забегали по пульту. Дверца бункера № 1 открылась, огромная, как пасть Левиафана, и рабочие начали складывать туда с подъехавшего автопогрузчика ящики. Когда эта операция была закончена и доктор проверил, прочно ли закрыт люк, он обратился к Фуркалю:

— Ваше величество, вам предоставляется честь нажать вот этот рычажок.

Сознавая историческую важность момента, Фуркаль подошел к пульту и опустил рычажок.

Подземный гул усиливался.

Доктор смотрел на секундомер и командовал:

— Второй усилитель. Счетчик атомов. Электронный контроль.

Красная лампа погасла. Зажглась зеленая.

— Так. Бункер № З!

За прозрачной стенкой возник крупный предмет. Доктор сам опустил другой рычажок на пульте, задняя дверца опустилась, и по ней скатился на рольганг новейший легкий танк, оснащенный атомными ракетами.

Вздох облегчения пронесся среди свиты, раздалось дружное «ура». Фуркаль захлопал в ладоши.

А доктор нажимал никелированный рычажок и с интервалами в пять минут из машины выходили и уползали в сторону танки, новенькие, камуфлированные пестро, как ярмарочные игрушки. Второй. Третий…

Подземный гул нарастал. Вдруг зеленая лампа потухла, и с необычайной яркостью вспыхнула вторая красная, под ней третья. К подземному гулу присоединился зловещий голос сирены, от которого мурашки побежали по коже.

— Черт! — доктор кинулся к пульту и, оттолкнув оператора, начал лихорадочно нажимать кнопки и передвигать рычажки.

Но было уже поздно. Над цехом возникло солнце, ярче земного светила в тысячу раз.

Слепая девушка, находившаяся за двести миль от очага взрыва, увидела свет и спросила: «Что это?».

Огненный шар расплывался, превращаясь в багровочерный грибовидный столб. В чудовищном гуле было испепелено в радиусе десяти миль все живое и неживое: и цехи, и институт со всеми его комплексами и лабораториями. Ядерный взрыв превратил в неосязаемую пыль императора и его приспешников с их пышными титулами, орденами, с их властолюбием, алчностью и страстишками, прежде чем они успели что-либо сообразить.

Уцелел только Рун-Рин, потому что находился отсюда далеко-далеко, под синим небом Индии.

Машину он не имел возможности уничтожить. Но успел извлечь из блоков долговременной электронной памяти главного компьютера информацию о весьма существенной детали в кибернетическом бункере: устройстве, регулирующем балансирование массы и энергии. Лишенная такого устройства машина выделяла, как нежелательный побочный продукт, излишек энергии, побольше, чем освобождается при взрыве водородной бомбы.

Рун-Рин не смог уничтожить машину, законченную ранее на две трети. Она уничтожила сама себя.

Так заканчивается новый вариант очень старой истории о волшебной лампе Аладдина, которую Шахразада поведала как-то царю Шахрияру.

ТУГОУХИЙ ИГРОК

Из Шахразады ХХ века

Рыдайте, корабли Фарсиса, ибо он разрушен,

нет домов и некому входить в домы.

Книга пророка Исайи

Однако ж, тут велась изрядная игра.

И.А.Крылов

1. КУРИЦА В СУПЕ

Вы никогда не бывали в городе Лас-Азартасе, штат Флорида? Замечательный, удивительный город! Город единственный в своем роде! Так вот, человеку, у которого имеется свободное время и достаточное количество долларов, можно настоятельно рекомендовать поехать куда угодно, но ни в коем случае не в Лас-Азартас, так как тут имеется столько способов совершенно легально обобрать вас до нитки, сколько существует на свете азартных игр.

Лас-Азартас — городок небольшой. Если смотреть на него сверху, то он напоминает шахматную доску: с севера на юг идут нумерованные стрит (четные), с востока на запад нумерованные авеню (нечетные). А если пройтись по улицам, то вас поразит множество ресторанов, баров, кабаре, дансингов и прочих злачных заведений.

Этакий «развеселый» городок, в котором на каждом шагу казино и игорные дома. Едва спустятся на город сумерки, как всей неоновой палитрой вспыхивают их завлекательные названия: «Приют удачи», «Лови момент», «Золотое дно». Есть, конечно, непременное «Эльдорадо».

В замечательном городе Лас-Азартасе нет никакой промышленности, если не считать производства мороженого и прохладительных напитков. В этих предприятиях, а также в торговле, в отелях, прачечных и салонах для чистки обуви занято все взрослое трудовое население.

Религией Лас-Азартаса, его индустрией и основным бизнесом является игра.

Город находится в окружении модных курортов, и в игроках недостатка нет — они летят на ослепительные рекламы игорных домов, как бабочки, чтобы, опалив свои крылышки, уступить место другим. Делается это так ловко и быстро, что сам пострадавший иногда не успевает сообразить: что же, собственно, с ним произошло…

Здесь играют и в карты — в американский покер, французские баккара и «30-40», в немецкий скат, в польский банчок, в интернациональную «железку», в штосе, макао и фараон, но наиболее притягательной является рулетка, разрешенная властями штата. Она — настоящий магнит для богатых бездельников, ради которых здесь воздвигнуты многоэтажные роскошные капища из алюминия, керамики и стеклопластиков с шикарными ресторанами, где счастливчик может «спрыснуть удачу», а неудачник «залить горе» (если, конечно, у него что-нибудь осталось в карманах).

Впрочем, игорный бизнес, подобно гигантскому спруту, высасывает не только золото и банкноты у богачей. Он не гнушается и серебром и никелями, отнимая их у тех, кто не имеет чековой книжки. Никакие возможности не забыты и не упущены. Бедняков подстерегают игорные автоматы, «слот-машины», метко прозванные «однорукими грабителями». Они всюду: в барах, салонах, закусочных и даже в парикмахерских. Это, так сказать, мелкорозничный азарт. Опустил в щель монету, потянул на себя рукоятку. Завертелись, зажужжали диски с цифрами, замигали лампочки… Пробросав по мелочи два-три доллара, можно выиграть шоколадку, пачку сигарет, жевательную резинку или еще какую-нибудь грошовую дребедень. Но чаще всего — выигрыша нет. Автоматы беспроигрышны… только для владельца.

Нигде в Штатах нет такой сытой, упитанной и благодушной полиции, как в Лас-Азартасе, — не полицейские, а прямо-таки сдобные булки! Это объясняется внеслужебными доходами от игорного бизнеса и еще одной, поистине поразительной особенностью Лас-Азартаса. Полиция здесь ходит заложив ручки назад и поигрывая дубинкой, которую не приходится пускать в дело.

Раскроем секрет. При въезде в Лас-Азартас прежде всего бросается в глаза своего рода «визитная карточка» города — огромный щит, на котором издали можно прочесть лишь начертанные полуметровыми буквами отдельные слова: «секрет», «убийство», «изнасилование», «ограбление», «Добро пожаловать!» «ваша жизнь», «ваш кошелек», «ваша автомашина», «Милости просим!» Когда несколько испуганный и заинтригованный пилигрим остановит машину вблизи этой своеобразной «визитной карточки», то сможет прочесть уже полный текст:

«Ни для кого не секрет, что в Соединенных Штатах совершается:

каждые 55 минут — убийство,

каждые 23 минуты — изнасилование,

каждые 5 минут — ограбление,

каждую минуту — автомобильная кража.

Добро пожаловать — в Лас-Азартас!

Здесь нет ничего подобного!

Ваша жизнь, ваш кошелек и ваша автомашина

в этом городе в безопасности!

Заезжайте и убедитесь!

Милости просим!»

История возникновения этого щита небезынтересна. Прежде всего, следует признать, что «визитная карточка» не лгала. Действительно, с некоторых пор в городе полностью прекратились убийства и ограбления, хотя гангстеров здесь было немало. Они объединялись в две крупные банды.

Первую возглавлял Дик Чирчелла — итальянец, прозванный «Большим Диком», негласный владелец роскошного игорного заведения «Любимцы Фортуны» и фактический хозяин частного банка. Официально он считался консультантом по вопросам трудовых отношений.

«Боссом» второй банды был Ян Микардо, «Маленький Ян», неизвестной национальности. В налоговых органах он числился земельным маклером, на деле же являлся содержателем большого казино «Счастливый шанс», хозяином отеля и трех ночных клубов.

Правда, оба босса подчинялись патриарху Гангландии Майеру Лански, но тем не менее на заре существования Лас-Азартаса банды вели между собой ожесточенную борьбу. Между ними разыгрывались форменные уличные бои и перспектива для приезжего быть подстреленным невзначай была не менее реальна, чем в любом другом городе Штатов. Но… однажды произошел случай, которому суждено было стать переломным в истории города. При выходе из отеля «Тропикана» был ограблен и убит некий мистер Коуэлл, оказавшийся крупным промышленным тузом из Техаса, к тому же состоящим в родстве с видным чином ФБР. Газеты подняли ужасный шум. Приток иногородних игроков (а на них-то и держался, собственно, игорный бизнес) катастрофически сократился. Вот тогда Большой Дик и сделал свой гениальный ход, пригласив на свидание Маленького Яна, главаря конкурирующей банды.

Два некоронованных монарха картежной империи, сопровождаемые своими телохранителями, встретились на нейтральной территории. Оба они являли резкую противоположность друг другу по внешности и характерам: Большой Дик в действительности был щуплым, малорослым брюнетом с желтым нездоровым лицом. Высокого положения в преступном мире он добился благодаря неоспоримому уму, хитрости и коварству.

Маленький Ян, прозванный так, вероятно, по контрасту с Чирчеллой, отличался дюжей, грузной фигурой, огромным отвислым брюхом и пунцовой физиономией, обрамленной рыжеватой щетиной. Незаурядная физическая сила, жестокость и неразборчивость в средствах для достижения цели — вот качества, которые позволили ему тягаться с Большим Диком. Это бандиты Яна оказались убийцами мистера Коуэлла, и главарь банды был сейчас изрядно напуган. Ему даже пришлось пожертвовать несколькими из своих подручных, отдав их в руки правосудия. Так что ссориться с главарем конкурирующей банды было сейчас не время.

Итак, они встретились.

— Ян, я пригласил вас, чтобы положить конец создавшемуся идиотскому положению, — начал Дик, сидя на подоконнике и болтая ногами. — Так дальше продолжаться не может: силы у нас примерно равны. В конце концов, мы либо перестреляем Друг друга, как куропаток, либо нас прихлопнут легавые из Федерального бюро расследований.

Аргумент был железный. Маленький Ян только помычал в ответ.

— Статистика показывает, что приток курортников в город сходит на нет, — продолжал Дик. — Ян, я говорю вам на научной основе: мы рубим сук, на котором сидим.

Наука была явно не по части Яна, он только недоуменно пожал плечами:

— Что же вы предлагаете?

— Посудите сами. В город прибывают люди, у которых защечные мешки набиты долларами. Они жаждут, чтобы их, на вполне законных основаниях, освободили от этих денег. Они умоляют об этом! Наш святой долг — прийти им на помощь. А вы хватаетесь за автомат… К чему? Это только отпугивает клиентуру — кому охота за свои деньги получить пулю в затылок? Ну, зачем вам понадобился этот техасский толстосум? Он честно нес к вам свой бумажник, свои чековые книжки, а вы?… Эх, Ян!

И этот аргумент был неотразим. Ян только покряхтывал.

После такой логической подготовки Дик изложил свою идею. Состоялось джентльменское соглашение: город был разделен на две зоны влияния. Вся южная часть с ее казино, барами и притонами отходила под контроль Маленького Яна, вся северная часть — под эгиду Большого Дика. Пограничная линия прошла как раз по центральной — 24-й авеню. Веяние противозаконные действия по отнятию денег у прибывающих категорически запрещались. Обе стороны бережно брали под свое покровительство баранов, прибывающих стричься. Так, в результате соглашения, появился упомянутый щит у врат Лас-Азартаса. Лучшую рекламу трудно было придумать.

— Вы — башковитый парень, Дик! — вынужден был признать Маленький Ян.

Позже Большой Дик услышал то же самое из уст шефа Лас-Азартасской полиции. Тот долго и растроганно мял в своих ручищах лапку Большого Дика.

— Вы — гений, мистер Чирчелла! — восклицал он.

— Могу заверить вас, мистер Бэкстер, — с достоинством ответил Большой Дик, — что отныне не только любой наш сотрудник, но и каждый коп будет ежедневно иметь курицу в супе.

…И наступил вооруженный мир. Он отнюдь не означал самоликвидации шаек, или хотя бы сокращения их численности. Всем членам банд нашлось дело: одни заняли места за игорными столами в качестве крупье и подставных игроков. Другие — опытные шулера — были использованы по прямой специальности. Третьи получили посты у дверей на амплуа вышибал. Четвертые находились «под ружьем» для поддержания вооруженного нейтралитета. Пятые недремлющие — наблюдали за тем, чтобы какой-нибудь залетный рыцарь наживы не нарушил, упаси бог, установленного в Лас-Азартасе райского правопорядка.

Началась эра-благоденствия, которой, казалось, не предвиделось конца. Курица в супе не переводилась.

И вдруг… произошло нечто такое, чего никто не в силах был ни предвидеть, ни предотвратить; честь, слава и бизнес Лас-Азартаса оказались под угрозой краха.

2. ЗАГАДОЧНЫЙ МАЭСТРО

Этот таинственный незнакомец появился среди ясного дня в самом центре Лас-Азартаса, в отеле «Флейш-ройяль», принадлежавшем Яну Микардо, на 24-й авеню. По этой центральной улице, как уже сказано, проходила символическая черта, разделявшая владения двух боссов преступного мира. Трудно было выбрать место стратегически более удобное: рядом с отелем находилось казино «Счастливый шанс», напротив — игорный дом Дика, а через два дома по той же стороне — его банк.

Прибывший принял ванну и потребовал, чтобы ему принесли обед. В десять часов вечера он вышел из отеля с большим желтым кожаным портфелем и пересек улицу, направляясь под гостеприимные своды «Любимцев Фортуны». Над заведением уже зажглась огромная, в три этажа, цветная движущаяся реклама: Фортуна, с грацией балерины, касалась одной ножкой вертящегося рулеточного колеса и с очаровательной улыбкой сыпала из рога изобилия «гринбеки» «зеленые спинки».

Швейцар со свирепой физиономией угодливо распахнул дверь перед незнакомым джентльменом.

В игорных залах, ярко освещенных люминесцентными лампами, не было окон: посетители не должны были ощущать смены дня и ночи, так как это могло отвлечь их от игры.

Гость обменял в кассе солидную пачку денег на алюминиевые фишки и, минуя комнаты для карточных игр, прошел в рулеточный зал.

Наружность у незнакомца была незаурядная, она надолго запомнилась деятелям игорного бизнеса! Высокий, плотный, лет пятидесяти, с фигурой, сохранившей спортивную выправку. Грива полуседых кудрей небрежно откинута над хорошо вылепленным лбом, глаза скрыты большими темными очками, нос с аристократической горбинкой.

Одет он был в светло-серый, отлично сшитый костюм, не чересчур модный и не чересчур новый, но из хорошего дорогого материала. Сиреневая рубашка и галстук бабочкой смягчали строгость костюма, сидевшего на незнакомце с какой-то артистической небрежностью. И вообще он производил впечатление человека, причастного к искусству, поэтому персонал и завсегдатаи казино тотчас окрестили его «маэстро». Вскоре этот титул стал употребляться в превосходной и даже превосходнейшей степени.

Незнакомец выбрал место за одним из столов, поближе к крупье, запускающему рулеточную машинку. Неторопливо уселся, поставил портфель около кресла и, достав из внутреннего кармана пиджака крохотную белую раковину на тонком проводе, вставил ее в правое ухо. Потом вытащил горсть фишек, сложив их перед собой тремя аккуратными столбиками. И тут соседи обратили внимание на его руки — с узкими, продолговатыми кистями и длинными, тонкими, изящными пальцами, — руки музыканта или… шулера.

Кое-кто из завсегдатаев казино уверял, что год назад этот человек уже бывал здесь. Но тогда он еще не пользовался слуховым аппаратом, да и львиной гривы у него не было. В течение месяца он, якобы, приходил в казино, но никогда не привлекал к себе особого внимания, затерявшись среди гротескных, почти карикатурных персонажей, какие можно встретить во всех казино мира: накрашенных алчных старух и не менее алчных молодых красавцев, состоящих у этих старух на содержании, авантюристов, международных жуликов, профессиональных игроков, сыщиков администрации, наивных и восторженных новичков… Говорят, там бывал даже переодетый архиепископ — свидетельство того, что и служители культа подвластны демону игры. И уж, конечно, там бывали маньяки, свихнувшиеся на рулетке, искатели системы, которая позволила бы играть наверняка. Они высиживали за столами долгие часы, тщательно записывая результаты каждого удара.

Незнакомец тоже приносил с собой маленький блокнот и заносил каждый удар на отдельный листок. Иногда ставил — не очень крупно — и большей частью выигрывал. В конечном счете, выигрыша оказалось достаточно, чтобы окупить месячное пребывание в Лас-Азартасе.

Потом он пропал, и никто не задумался над этим фактом: пропал и пропал, мало ли таких тут перебывало…

И вот теперь этот джентльмен снова пожаловал в Лас-Азартас и сидел за столом, ожидая своего часа. Трещал диск и щелкал шарик рулетки. Из бара доносились звуки джаза и нестройное пение. Толпились игроки, одетые кто во что горазд — в строгие черные смокинги и в яркие спортивные костюмы. Вечерние платья соседствовали с какими-то совсем немыслимыми туалетами, которые были скомбинированы на тридцать процентов из шелка, нейлона и меха, а на семьдесят — из обнаженного тела. Всю эту разнокалиберную вертепную фауну окутывала специфическая атмосфера — смесь запахов спиртного, табачного дыма и пота, которую не могли перебить даже вызывающе острые духи.

Интерес, вызванный появлением новичка — видимо, денежного — быстро угас. Внимание игроков снова обратилось к рулетке.

Тут следует сказать несколько слов об этой игре, которая не требует ни ума, ни сердца, ни способностей, — ничего, кроме уменья вынимать деньги из кармана; игре, чрезвычайно азартной и потому запрещенной законом во многих государствах мира.

Посредине длинного стола, обтянутого парусиной, находится «магическое» колесо, разделенное на 37 секторов, попеременно окрашенных в красный и черные цвета и пронумерованных от 1 до 36. Тридцать седьмой номер — это пресловутое «зеро», ноль, при выпадении которого все ставки (за исключением, конечно, поставленных на зеро) забирает банк. Колесо запускается с помощью специальной машинки.

По одну сторону рулетки в центре стола сидит главный крупье, запускающий колесо. По другую, напротив, над раскрытым зевом денежного ящика — кассир, принимающий битые ставки и выдающий выигрыши.

Стол по обе стороны разграфлен на клетки, на которые ставятся фишки и наличные деньги.

Игра — причина бесчисленных разорении и самоубийств, банкротств и преступлений и неиссякаемый источник обогащения ее содержателей.

Незнакомец некоторое время сидел неподвижно, сосредоточив взгляд на никелированной спирали, возвышающейся в центре рулеточного колеса. Но вот главный крупье бросил в нее маленький белый шарик, нажал на кнопку и возгласил:

— Делайте вашу игру, леди и джентльмены!

Колесо завертелось, шарик бойко побежал по спирали вниз. Игроки принялись лихорадочно разбрасывать по клеткам свои ставки.

Раздалось характерное щелканье — это шарик упал на диск. Возглас крупье: «Игра сделана, ставок больше нет!» После нескольких оборотов колесо остановилось.

— Двенадцать, черное, чет! — объявил «главный».

Теперь заработали женщины — крупье, стоящие на оконечностях стола, — в скромных белых блузках и с такими же белыми лицами от постоянной ночной работы.

Лопаточками-скребками на длинных ручках они сгребли в сторону кассира несчастливые ставки, таким же образом приняли от него и растолкали «любимицам Фортуны» выигрыши, зорко следя, чтобы никто не завладел плодами чужой удачи. Провинившийся рискует получить лопаточкой по рукам или быть вовсе удаленным из зала, без права возвращения.

— Делайте вашу игру, леди и джентльмены!

Незнакомец встрепенулся и поставил доллар на — страшно сказать! тринадцатый номер и пять долларов на чет. Игроки, — народ суеверный, избегают этого номера. Кое-кто покосился на незнакомца, с насмешкой или недоумением, расценивая такое начало игры как дерзкую и даже неприличную браваду новичка по отношению к таинственным силам рока.

— Тринадцать, красное, нечет! — выкрикнул крупье.

К незнакомцу придвинули три бумажки по десять долларов и шесть долларовых фишек.

Пропустив несколько ударов, он кинул горсть фишек на «зеро». Никто, конечно, не последовал его примеру — «зеро» только что вышел перед этим и трудно поверить, что он может выйти дважды подряд.

— Зеро!

Вздох изумления пронесся по залу.

Незнакомец снова поставил на 13.

— Сумасшедший! — раздался явственный голос за его спиной.

— Тринадцать, красное, нечет!

И пошло. Незнакомец делал самые неожиданные ставки, причем в последний миг, когда никто уже не мог за ним поспеть. Теперь он ставил крупно, и каждый удар приносил ему по нескольку сот долларов. Перед ним на столе высилась гора кредиток.

Это было сумасшедшее, необычайное везение, редкостное, как снег под тропиками. Любой игрок за такое везение отдал бы полжизни! За спиной незнакомца теснились потные и бледные, восхищенные и завистливые физиономии, к нему были прикованы горящие взгляды сидящих за столом, а он с каким-то олимпийским равнодушием бросал в бой свои ресурсы и с неизменным успехом выигрывал, выигрывал…

Около полуночи тугоухий игрок поднялся, сгреб в портфель выигрыш и ушел, оставив потрясенную аудиторию.

На следующий день его уже величали «гранмаэстро».

3. ДАМОКЛОВ МЕЧ

Наутро об этом сенсационном происшествии было доложено обоим боссам. Ян злорадствовал. Дик приказал тотчас разузнать «все» об этом феномене. Кинулись в отель и в книге записи прибывающих прочитали: «Мистер Томас Кинг Ларгетни, юрист, из города Нэшвилл, штат Теннесси».

Это, собственно, и было пока «все».

Дик с нетерпением ждал вечера, чтобы собственными глазами взглянуть на «феномен».

Придет или не придет?

Он пришел. Правда, очень поздно, но пришел.

Ему тотчас освободили вчерашнее место, а напротив поместился Дик, спустившийся из своих апартаментов.

Явился и Ян с телохранителями. Как только по казино пронеслась весть о прибытии «гранмаэстро», игроки из всех зал ринулись к рулетке. Тройное кольцо любопытных сомкнулось вокруг стола, где сидел незнакомец.

«Гранмаэстро» вложил в ухо ракушку слухового прибора, привычно-хладнокровно достал из кармана горсть пятидесятидолларовых фишек и поглядел на часы. Стрелка приближалась к пяти утра, часу закрытия игорных домов.

— Три последних удара, делайте вашу игру! — слегка дрожащим голосом оповестил крупье.

Тугоухий игрок спокойно положил фишку на клеточку, где значился номер 26. Два или три человека робко потянулись за ним, большинство предпочло ожидать результатов удара.

Вышел номер 26.

— Два последних удара!…

«Гранмаэстро» снова поставил на тот же номер 100 долларов, по стольку же на все остальные возможные комбинации и по 500 — на простые шансы. Это была предельная допускаемая ставка. В случае выигрыша это означало выдачу в восемьдесят восемь раз! Все лихорадочно кинулись ставить на 26, но металлический голос крупье возвестил, что игра уже сделана.

— Двадцать шесть…

Кассир выдал «гранмаэстро» целый пакет тысячедолларовых банкнот и с грустью заглянул в денежный ящик: там уже показалось дно. Дик впился в тугоухого игрока таким взглядом, будто желал испепелить его. Ян, переглядываясь с телохранителями, ухмылялся.

— Последний удар!…

— Одну минутку! — прервал «гранмаэстро». — У меня есть практический вопрос к администрации.

На этого человека глядели, как на существо сверхъестественное. Казалось, что от него исходят магнетические лучи. И «главный», уже протянувший руку к кнопке, остановился.

— Будет ли администрация возражать против увеличения ставок за пределы установленного максимума? — голосом ясным и звонким спросил незнакомец.

Главный крупье вопросительно покосился на Дика. Наступило короткое замешательство.

— Или ваше заведение не в состоянии обеспечить выплату при настоящей игре? — с ехидцей добавил «гранмаэстро», упирая на слова «при настоящей игре».

Дика взяло за живое. Он яростно стукнул кулаком по столу:

— В состоянии, мистер… как бишь вас там, Ларгетни или Дьявол, в состоянии, хотя бы на вашем месте сидел сам Рокфеллер!

И тогда этот фантастический игрок начал ставить на все тот же роковой номер — 26. По тысяче долларов на все возможные шансы и по десять тысяч на «черное» и «чет».

Призыв «делать игру» прозвучал как глас вопиющего в пустыне: никто не последовал тугоухому игроку, никто не отважился вступить в поединок с невероятностью.

Зажужжал диск. Шарик ринулся вниз.

— Игра сделана, ставок больше нет! — крохотный белый слуга Фортуны звонко щелкнул, падая на черный сектор колеса.

— Д-д-д-вад-цать шшесть, — заикаясь сказал крупье. — Ч-ч-черное, чччет…

Голос у него перехватило.

Общий стон потряс зал. С одной из стен свалилась абстрактная картина. Служитель поднял ее и, повертев в руках, повесил на место вверх ногами, что в дальнейшем так и осталось незамеченным.

Для расчета с мистером Ларгетни пришлось снять кассу с нескольких других столов. Затем он взял свой портфель и степенно проследовал к выходу, унося с собой кровные денежки Дика — около 140 тысяч долларов.

Перед ним расступались с благоговейным ужасом, вслед ему несся шепот: «Маэстро грандиозо!», «Маэстро грандиозо!»

Ни о каком сне не могло быть и речи. Едва на дворе начало светать, как пред вельможные очи Дика явился гангстер по кличке Ангелок, исполнитель приговоров. Это был очень смазливый, розовощекий, белокурый и голубоглазый юнец. Наружность его несколько портили большие, оттопыренные уши, похожие на звукоуловители. И тем не менее, глядя на него, трудно было поверить, что на совести этого девятнадцатилетнего херувима два десятка убийств.

Когда между Чирчеллой и Микардо была заключена конвенция, Ангелок занялся торговлей амулетами. Он продавал игрокам счастливые заячьи лапки, магические веточки клевера о четырех лепестках и, уж конечно, мечту картежников — куски веревки повешенного. За короткое время он ухитрился сбыть такой метраж пресловутой веревки, какого хватило бы на все Штаты, начиная со времен учреждения суда Линча.

Дик сделал своему подручному знак поплотнее прикрыть дверь и пальцем поманил его к себе.

— Скажи-ка, Ангелок, — начал он вполголоса, — видел ты типа, которого называют «Маэстро грандиозо?»

— Как же, обязательно видел, мистер Чирчелла, — с живостью ответил Ангелок.

— И как, нравится он тебе?

Ангелок пожал плечами:

— С чего бы это? А вообще играет он здорово.

— Ну, вот, — Дик перешел на полушепот, — мне он тоже не нравится. Смекаешь?

Ангелок понимающе кивнул.

— Этого типа нужно убрать, но без малейшего шума и без всяких следов. Был «Маэстро грандиозо» и нет «Маэстро грандиозо».

Ангелок почесал за ухом:

— А конвенция?

— Я вижу, ты начинаешь рассуждать, Ангелок, — сказал Дик и в голосе его зазвучали грозные ноты.

Ангелок нагнулся к уху Дика и таинственно зашептал:

— Я — что… я, мистер Черчилла, прежде выполнял ваши приказания. И сейчас не отказываюсь. Но…

— Чего «но»?

— Люди говорят, что он не человек, а оборотень.

— Ну и что?

— А то, что пуля из обыкновенного оружия его не возьмет…

Дик оттолкнул подручного и захохотал.

— Ну, и дурак ты, Ангелок! Оборотни нынче существуют только в фильмах ужасов. Ступай и делай, что сказано.

Ангелок был очень исполнителен. Но на этот раз совершенно непредвиденные обстоятельства не позволили ему рапортовать боссу: «Сделано». Как на грех, накануне получения задания Ангелок всучил одному игроку кусок той самой веревки, которая приносит удачу в картах. Причем это была, так сказать, супер-веревка, экстра-веревка: на ней, якобы, повесились двое влюбленных в одной петле. За такую веревку нельзя было не содрать двойную цену. Ангелок положил в карман приличную сумму, а счастливый обладатель талисмана — пятьдесят граммов пеньки. В тот же вечер незадачливый покупатель проигрался в пух и прах.

Взбешенный игрок поклялся, что отучит Ангелка торговать недоброкачественным товаром. К несчастью для последнего, это был отставной чемпион по боксу. В темном углу он так обработал продавца чудодейственных талисманов, что беднягу пришлось отправить в больницу.

Таким образом Тугоухий Игрок получил отсрочку, и пока Дик подбирал нового исполнителя своего замысла, выкачал из «Любимцев Фортуны» еще полтораста тысяч долларов.

— Кто бы ты ни был, от меня все равно не уйдешь! — утешал себя Большой Дик, сидя в своих апартаментах. — Ну, допустим, ты занес над нашим бизнесом меч, — как его там называют — дамоклов, что ли… Не будь я Большой Дик, если не вырву его из твоих рук и не вручу Джо Москиту, чтобы тот опустил его на твою голову…

Однако мечу не суждено было опуститься.

4. ЛОШАДИНЫЕ ПЕРЬЯ

Дик ясно представлял себе, как все это кончится. Откроется дверь, войдет Джо Москит и бодро скажет: «О'кей, патрон!»

Это будет означать, что мистер Томас К.Ларгетни прекратил свое существование и даже прах его искать бесполезно, ибо Джо Москит был мастаком на подобные дела. А потом Джо с поручением Дика отправится в Нью-Йорк, и там его найдут в доках с простреленной головой, и тогда только один человек на свете останется посвященным в тайну исчезновения мистера Томаса К.Ларгетни.

Дверь отворилась много раньше, чем ожидал Дик. Но вместо Джо появился администратор «Любимцев Фортуны» Сэм Роско, одержимый приступом буйного веселья. Низенький, круглый, он походил в этот момент на статуэтку китайского бога смеха.

— Что тебе? — недовольно спросил Дик.

Роско присел, хлопнул себя по ляжкам и оглушительно захохотал.

— Что ты ржешь?

— Интересные новости, хозяин! «Маэстро грандиозо» перебрался играть в «Счастливый шанс»!

Дик вылетел из кресла так стремительно, будто его катапультировали.

— И что?!

— Хо-хо! Посмотрели бы вы, как он пушит клиентов Маленького Яна…

Дик тоже было растянул рот до ушей, но вдруг спохватился и стал серьезен.

— Смеяться будем потом. Сейчас быстро — одна нога здесь, другая там, возьми несколько ребят и разыщи Джо Москита. Передать ему от моего имени: «Задний ход». — Он поглядел на часы. — Сейчас — одиннадцать. В двенадцать доложить об исполнении.

…А в «Счастливом шансе» посмотреть, действительно, было на что. В заведении Маленького Яна было всего три рулеточных стола, зато по размаху карточной игры это казино даже превосходило «Любимцев Фортуны».

Разгром, который учинил там «Маэстро грандиозо», был ужасающим. А так как банк за столом, избранным маэстро, держало казино. Маленький Ян ощутил, как почва уходит у него из-под ног.

Однако у Маленького Яна тоже были свои «Ангелки» и «Джо Москиты». Одному из них, чрезвычайно элегантному субъекту, он и отдал, с глазу на глаз, уже известный нам приказ, только в более категорической и лапидарной форме:

— Стукни этого парня. И — концы в воду.

Чрезвычайно элегантный субъект отступил на шаг и приложил руки, унизанные кольцами, к ослепительному галстуку:

— Я извиняюсь, мистер Микардо, но думаю, что это будет не в ваших интересах.

— Что-о-о?

— Те крупные суммы, которые Маэстро унес от нас из «Счастливого шанса», он положил в банк мистера Чирчелла.

— Ну и что из того? — спросил туго соображавший Ян.

— А то, что в случае исчезновения Маэстро ваши денежки достанутся Большому Дику.

Когда эта простая истина дошла до сознания Яна, он запустил стаканом в стену.

— Да это сам сатана! Приказ отменяется!

Теперь пришла очередь маленького Яна стать инициатором нового свидания боссов.

Встреча состоялась в особой комнате при одном из баров Дика. Стоял жаркий, даже для Флориды, день. Однако Дик в белом пиджаке и таких же брюках, гладко причесанный и чисто выбритый, был совершенно сух. Ян сидел, тяжело дыша; клетчатая рубаха, расстегнутая сверху донизу, открывала грудь, густо заросшую рыжей, мокрой шерстью.

Оглядевшись, Ян заметил, что в уголке скромно примостился молодой, очень худой и неряшливо одетый человек.

— А Сид тут зачем? — рассердился Ян.

— Пусть сидит, — сказал Дик. — Он нам, возможно, понадобится.

Сидней Платтер был сыном состоятельных родителей и в свое время учился в университете, выказывая блестящие способности. Его погубили карты. После смерти отца он быстро проиграл наследство, опустился, оказался замешанным в какие-то неблаговидные истории. Родные терпели, терпели и, наконец, отреклись от него. Скатываясь все ниже, Сид вступил в связь с гангстерами и теперь, находясь в шайке Дика, играл жалкую роль приживальщика. Впрочем, Сид пользовался репутацией образованного человека, и многие идеи усовершенствования игорного бизнеса, которые Дик выдавал за свои, принадлежали Платтеру. Именно он подал идею «карточной лотереи» настолько бесцеремонного надувательства, что невозможно было пересчитать попавшихся на эту удочку.

Дик нередко консультировался у Сида, но держал его в черном теле («чтобы не избаловался») и заставлял довольствоваться крохами с зеленых столов.

— Итак, что вы думаете обо всем этом? — спросил Ян.

Боссы скрестили взгляды: Дик — многозначительный, Ян — крайне озабоченный.

— Что я думаю? — отвечал Дик. — Это — лошадиные перья [жаргонное американское выражение: нечто немыслимое, ни с чем не сообразное].

— Лошадиные перья! — как эхо отозвался Ян.

— Надо что-то предпринимать! Иначе он разорит нас и распугает всех клиентов, — продолжал Дик.

— Кто же он такой?

— Я наводил справки: в Нэшвилле не было и нет юриста с фамилией Ларгетни, — заявил Дик.

— Тут и без справки все ясно, — осмелился подать голос из своего угла Сид. — Ведь Ларгетни — это не фамилия. Прочитайте наоборот — и получится «интеграл», математический термин.

— Ну вот! — торжествующе воскликнул Ян. — Я так и предполагал, что это оборотень!

— Чепуха, Ян…

— Или — робот, — высказал Ян внезапно пришедшую в голову догадку. Впрочем, чувствуя, что сморозил глупость, он осекся, да так и замолк с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом. И никто не подозревал, насколько близок к истине был он в этот момент.

— Ну, Ян, вы совсем зарапортовались — насмешливо сказал Дик. — Если бы я не знал, что вы в жизни не развернули ни одной книжки, то подумал бы, что вы начитались фантастических романов. Давайте спросим Сида: что думает он о всем этом?

Сид вытянулся и откашлялся, как бы готовясь отвечать урок.

— Я думаю, что он не оборотень, не робот, не гипнотизер, не маг или какой-нибудь там джин из арабских сказок, а просто человек, в совершенстве владеющий математикой.

— Да какое же отношение имеет математика к рулетке? — спросил Ян.

— Математика имеет отношение ко всему.

— Ты что-то не туда загибаешь, Сид…

— Ничуть. Я сам когда-то изучал математику, — грустно заметил Платтер.

— Да пойми же, что игра — просто водопад случайностей, — сказал Дик.

— Высшее назначение математики как раз в том и состоит, чтобы находить скрытый порядок в хаосе, который нас окружает, — пояснил Сид. — В математике есть специальная дисциплина — теория вероятностей, и она родилась за карточным столом, сперва как теория азартных игр. Теперь она превратилась в самостоятельную науку, мощное орудие познания и анализа, ею сейчас занимаются крупнейшие ученые. От этой большой науки отпочковалась современная математическая теория игр.

— И ученые занимаются игрой в «Черного Джека»? — спросил огорошенный Ян.

— Не только. Я знавал двух академиков, которые часами сражались в «крестики и нолики».

— Тьфу ты, пропасть! — на лице Яна выразились недоверие и разочарование.

Но Дик заинтересовался объяснениями Сида:

— Не хочешь ли ты сказать, парень, что с помощью математики можно найти способ играть без проигрыша?

— Вы попали в точку. Это возможная вещь. Нужно только подобрать ключ к каждой игре. Называется он алгоритм.

— Это еще что такое?

— Вот это объяснить будет трудновато. Приблизительно и упрощенно говоря, это еще не само решение задачи, а руководство к действию, точное указание о порядке решения сложной задачи посредством ряда простых операций…

— И ты тоже можешь найти этот самый, как его… габарит? — спросил Ян.

— Нет. Для этого надобен такой большой математический багаж, какого у меня нет. И, конечно, немалый творческий труд. На это я уже неспособен.

— А как по-твоему, Маэстро нашел его?

— Видимо, да.

— Да это же конец света! — возопил Ян.

— Ну, положим, не всего света, а только азартных игр…

Даже Дик, хитроумный Дик, растерялся. Он взволнованно подскочил к Сиду, тряхнул его за плечо и голосом, в котором слышались и просьба и угроза, воскликнул:

— Ну-ка, парень, тряхни мозгами, посоветуй что-нибудь! Пойми, что все наше хозяйство может пойти прахом. Погаснут огни Лас-Азартаса! Сид, мы озолотим тебя!

— Есть, конечно, самый простой выход: отправить его в Елисейские поля… — сказал Сид.

— Куда, куда? Где это?

Сид сделал выразительный жест рукой около горла.

— Но, — задумчиво добавил он, — это и самый глупый выход. Нельзя уничтожать курицу, несущую золотые яйца.

— Да, да! — в один голос воскликнули Дик и Ян. — Ни в коем случае!

И они наперебой, с самым серьезным видом, принялись доказывать Сиду опрометчивость такого шага. Во-первых, конвенция. Во-вторых, секрет, которому нет цены. В-третьих… В четвертых…

— Я думаю, — сказал Сид, выслушав все эти излияния, — что нужно вступить с ним в переговоры. Выкупить секрет, не стоять за ценой. Заложите свои заведения, бары, жен, и, если понадобится, последние штаны, но дайте ему столько, сколько он захочет. С этой волшебной палочкой вы войдете в любой игорный дом мира и будете властвовать в нем. А он пусть убирается на все четыре стороны с условием никому больше не открывать секрета.

— Браво, парень! — закричал Дик.

— А кому мы поручим переговоры? — спросил Ян.

— Сиду и поручим, — решил Дик. — Математик с математиком всегда найдет общий язык! — сострил он. — А пока ни один волос не должен упасть с головы Маэстро. Я уж позабочусь об этом!

— И я тоже, — поспешно добавил Ян.

Два босса пристально поглядели в глаза друг другу. Несмотря на огромную разницу в культурном уровне и сообразительности — у обоих одновременно блеснула одна и та же мысль. И у обоих достало проницательности прочесть ее.

Они отвели взгляды в сторону и холодно распрощались.

С этого вечера за «Маэстро грандиозо» неотступно следили четыре пары глаз. Два телохранителя были приставлены Диком, два — Яном. И тот и другой босс догадывались, какой камень припасен за пазухой у соседа.

5. ТАЙНА, СОСТОЯЩАЯ ИЗ ОДНОГО СЛОВА

Стук в дверь.

Короткая пауза.

— Мистер Ларгетни?

— Он самый. Чем могу быть полезен?

Сид (по случаю дипломатической миссии его приодели) оглядел роскошный номер. Маэстро стоял перед ним в пурпуровой шелковой пижаме, которая так шла к его осанистой фигуре и львиной гриве. На столе — бутылка вина, пачка распечатанных писем и… слуховой прибор (оказывается, маэстро без него отлично слышит!)

— Садитесь. Не угодно ли рюмку вермута?

«Какой знакомый голос!» — подумал Сид.

— Догадываюсь, что речь пойдет о покупке моего «секрета». Если так, то должен предупредить, что сегодня вы — уже семнадцатый посетитель по этому вопросу. Не считая письменных предложений, — маэстро похлопал по стопке корреспонденции.

Сид ошеломленно молчал. Догадка, не столько необычайная, сколько неожиданная, осенила его. Он был уверен, что узнал этого человека. Но что он так пристально вглядывается?… Да, это он!

— Постойте, постойте, мистер Молчун, а ведь я вас знаю! Если не ошибаюсь — Сидней Платтер? (Да, это он!)

Сид кивнул головой и, наконец, выдавил из себя?

— Ваша изумительная память не изменяет вам, профессор.

— Тсс! Какая встреча! Я так давно вас не видел. Объясните, пожалуйста, куда вы пропали перед последним курсом? И как вы, такой умница, подававший такие надежды, оказались здесь, среди этого алчного сброда?

— Позвольте, в свою очередь, задать и вам вопрос: что привело вас в эти вертепы? Жажда денег? Немыслимо. Вы — здесь! Вы, такой бессребреник! Вы, которого в аудиториях ждут студенты!

— От моего пребывания здесь зависит, смогут ли многие из этих студентов прийти в аудитории в новом учебном году. Как видите, я ответил вам. А вы мне — нет.

Сид опустил голову, произнес еле слышно:

— Карты…

— Понятно. Иногда эта зараза оказывается хуже алкоголя и наркотиков. Но неужели вы не в силах бросить это? Уезжайте. Я дам вам денег.

— Хотел бы, но уже не могу. Запутался. Слишком поздно я понял, в какие сети попал. Моим хозяевам достаточно шевельнуть пальцем, чтобы я угодил на 20 лет в тюрьму…

Сид спрятал лицо в ладонях.

— Ну, не убивайтесь, Платтер! — ласково сказал профессор, ероша его волосы. — Так зачем же вы пришли?

— Сообщить вам одну тайну.

— Я готов ее выслушать, так как вижу, что не вышел из доверия у моих учеников.

— Вы не даете себе отчета в том, каким опасным секретом владеете, горячо заговорил Сид, поднимая красное от стыда и залитое слезами лицо. Это равносильно изобретению новой супервзрывчатки. Я помню, что вы всегда любили невинные мистификации, веселые розыгрыши, хорошую шутку. И, вместе с тем, со своими формулами, вычислениями и техническими проблемами были далеки от реальной жизни за стенами института. Вся эта история кажется вам шикарной шуткой. Но тут не до шуток. Вы не представляете, в какое дело вы ввязались и с кем схватились. О, вы еще не знаете, что это за люди, если их вообще можно назвать людьми! У них руки по локоть в крови, а за спиной стоит могущественная американская Мафия, для которой не существует законов, ни божеских, ни человеческих. Вам несдобровать!

Сид перевел дух и добавил:

— Так вот, тайна, которую я хочу вам доверить, заключается в одном слове: _бегите_.

Это было произнесено с такой гипнотической убедительностью, что профессор растерялся. Он налил полстакана вина и выпил залпом.

— М-да. Видимо, вы правы… Хватит. Я несколько увлекся и начал превращаться в аттракцион.

— Чем быстрее вы скроетесь, тем лучше, — сказал Сид. — За каждым вашим шагом следят две конкурирующие шайки гангстеров. Я подозреваю, что и та и другая зарылись целью похитить вас со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но приставленные к вам той и другой стороной «телохранители» зорко следят за тем, чтобы вы не достались конкуренту. Воспользуйтесь же «статус-кво» и покиньте Лас-Азартас. На карте — ваша жизнь.

— Хорошо. Искренне благодарен вам, Сидней. Мне, действительно, пора вернуться к моим мальчикам. Но прежде чем уйти, скажите мне, может быть, я все-таки могу чем-нибудь вам помочь?

— Нет, профессор.

— Жаль. Ведь я надеялся увидеть в вас второго Хойфа или Винера. И такой жалкий конец…

Сид встал. Профессор протянул ему руку, последовало крепкое рукопожатие.

— Еще раз благодарю. Прощайте. Впрочем, подождите.

Профессор присел к столу, взял лист почтовой бумаги с маркой отеля и написал несколько строк.

— Я понимаю, что этот шаг потребовал от вас большого мужества. Надеюсь, что вы остались не только мужественным, но и честным в душе человеком. Но, чтобы вернуться к порядочной жизни, вам понадобятся деньги. Возьмите это и вы будете без проигрыша играть в «Черного Джека».

— Значит, вы действительно проникли в тайну закона больших чисел?

— Частично. Но в достаточной мере, чтобы вступить в единоборство с рулеткой. С картами — там много проще.

Забегая несколько вперед, чтобы распрощаться с Сидом, скажем, что он исчез из Лас-Азартаса и с этого времени потерял всякий интерес к игре. Почему? Да потому, что из игры вынули то, что составляет ее душу — азарт. Зная заранее, что выиграет, Платтер бесповоротно охладел к картам.

И только много лет спустя, уже другим человеком, понял он, каким великим знатоком человеческой души выказал себя бывший учитель, открыв ему секрет беспроигрышной игры.

6. ВЛАСТИТЕЛЬ НАД ЧИСЛАМИ

Вернемся, однако, немного назад. Точнее — к прекрасному дню раннего лета, когда в Оберлинском университете закончились переводные и выпускные экзамены.

Профессор Томас Кларк Моррисон, возглавлявший кафедры математики и кибернетики, вышел из учебного корпуса, и день встретил его мягким солнечным теплом, ласковым дуновением ветерка и трепетом листвы пышно распустившихся деревьев, которыми щедро был засажен центральный участок университетского городка. Сейчас, после шестичасового пребывания в аудиториях, где в воздухе так и летали кварки, спины и биты, интегралы Лебега и мартингалы, эргодические теоремы и цепи Маркова, он чувствовал потребность на несколько часов отключиться от этих архимудреных понятий и побыть… просто человеком.

Профессор расправил плечи и с наслаждением потянулся. Впрочем, лицо его тотчас снова стало серьезным: предстоящие каникулы с рыбной ловлей в горных озерах, прогулках на каноэ и купаньем были омрачены некоторыми чрезвычайно неприятными обстоятельствами. Моррисон нахмурился и зашагал к бытовому корпусу, где в первом этаже находилась студенческая комната отдыха, нечто вроде клуба с маленьким баром.

Когда в дверях появилась его представительная фигура, облаченная в темно-серый костюм и неизменную мягкую сиреневую сорочку, студенты с боцманскими бородами приветствовали профессора доброжелательным гулом: Моррисон был в университете самым популярным преподавателем.

Истоки этой популярности следовало искать в личном обаянии и истинной демократичности профессора — без заискивания перед студентами, без потачек в учебе. Моррисон относился к студентам как старший товарищ к своим преемникам в науке. Кроме симпатий он снискал (что, пожалуй, еще важнее) глубокое и искреннее уважение студенчества, естественно, не допускавшее фамильярности. Оно было завоевано фундаментальными знаниями, творческим подходом к важным научным проблемам, оригинальными трудами. Все это у некоторых из его чопорных и менее талантливых коллег вызвало зависть, переходящую порой в раздражение.

Рэймонд Уинслоу, преподаватель биологии, выдающаяся бездарность, с кислой миной говаривал Моррисону:

— Ну что вам за охота лезть в студенческую компанию? Вашей научной репутации совсем не к лицу якшанье с этими бройлерами. Я слыхал, вы с ними даже в карты играете…

— Да, мне случается играть с ними в бридж, — невозмутимо отвечал Моррисон. — Превосходная, интеллектуальная игра и отличная умственная гимнастика. Право, я не считаю это время потерянным ни для себя, ни для них. В перерывах между партиями возникают самые разнообразные споры. Порой это просто студенческий треп, порой они приводят к интересным столкновениям. А впрочем, часы, проведенные за чтением детективных бестселлеров (Моррисон знал за Уинслоу такую тайную страстишку), не могут заменить хорошей студенческой трепотни…

Как и ожидал Моррисон, в клубе за двумя столами уже расположились игроки в бридж. Его тотчас пригласили принять участие. Профессор направился к стойке, выпил бокал пива, закусил парой сэндвичей и подсел к играющим.

Как только сдали карты, к той же стойке подошел худощавый, смуглый, черноволосый и черноглазый молодой человек. Моррисон кивнул ему: это был его любимый ученик, студент предпоследнего курса Эдвин Поули. Профессор Моррисон, убежденный холостяк, в душе считал этого талантливого юношу за сына, гордился им, относился к нему очень сердечно и именно поэтому был к нему требовательнее, чем к другим студентам.

А Эдвин Поули был талантлив ярко, размашисто. Прогресс техники, по его глубокому убеждению, зиждился на трех китах: математике, кибернетике и физике. Этим трем наукам он отдавался с равной страстью; когда перед ним ставили какую-либо математическую задачу, он, прежде всего, стремился понять ее физический и даже инженерный смысл. С уверенностью можно было сказать, что в лице Поули наука и техника получат не только выдающегося математика, но и самобытного конструктора в области электроники.

Поули блестяще сдал переходные экзамены на последний курс, но вид у него был самый мрачный. Хлопнув две больших рюмки чистого виски, он оперся о стойку, опустил голову и задумался.

Профессор покосился на Поули, он знал причину этой мрачности. Правительство преподнесло студенчеству к экзаменам «сюрприз»: конгресс утвердил законопроект о значительном сокращении числа стипендий студентам высших учебных заведений. Инициатором этой затеи явился Чарльз Брукс, генерал из тех, что в народе получили прозвище «горилл»: военный бюджет требовал новых источников пополнения.

В числе первых из списков стипендиатов был вычеркнут Эдвин Поули: его выступления на студенческих митингах против поддержки разбойничьих войн не остались незамеченными.

По этому поводу Моррисон и Поули имели накануне разговор. Поули ходил как в воду опущенный, и профессор всячески пытался ободрить его.

— Вы уже знаете? — спросил Моррисон.

— К несчастью, да.

— Вы читали, что заявил на пресс-конференции этот пентагонский заправила? «Нам сейчас нужны солдаты, а не студенты»…

— Так и сказал?

— Да.

— Какой идиот!… В общем, положение таково: в канцелярии меня уже поставили в известность, что если я пожелаю остаться в университете на последнем курсе, то должен внести за лекции, пользование лабораториями и общежитие 2550 долларов. Вы знаете, таких денег у меня нет и взять их негде. Грустно, но факт.

— Но, но, мой мальчик, не горюйте. Вам остался всего один год, а у меня есть кое-какие сбережения. Вы возьмете у меня взаймы, и все будет улажено…

— Я безмерно благодарен вам, профессор, но не могу принять это благодеяние.

— Почему?

— Вы представляете себе, какой погром предстоит?

— Представляю. Я не досчитаюсь в своих аудиториях пятой части слушателей…

— Так посудите: как я смогу глядеть в глаза двумстам моих товарищей, которые останутся в наступающем учебном году за бортом университета? Меня и так уже кое-кто величает «любимчиком»…

Профессор задумался. Дело, действительно, было слишком серьезно и масштабно, чтобы решить его таким путем. Он отчетливо представил себе трагедию не одного, а сотен Поули, Смитов, Джонсов…

— Но, в самом деле, неужели ничего нельзя предпринять, профессор?

— Что можно было сделать, когда всюду задают тон «медные каски» из Пентагона… Нужно подумать о том, что можно предпринять сейчас. Кое-что я уже пробовал.

— «Фонд Морли»? — Эдвин вопросительно поглядел на профессора.

— Вы угадали. Я говорил с самим Морли. И этот выживший из ума старый денежный мешок сказал мне: «Польза от образования сомнительна, а вред очевиден. Образование — благодатная почва для распространения подрывных идей…» Вот и толкуй с ним.

— А «Национальная студенческая федерация»? А «Ассоциация помощи молодежи и студентам»?

— Под этими вывесками скрываются сети для улавливания душ. Обе организации субсидируются ЦРУ. Это — грязные деньги и их не следует касаться.

— Что же делать?!

…Этот вопрос уже не первый день занимал мысли профессора Моррисона, даже сейчас, когда он продолжал играть в бридж, а Эдвин клевал носом у стойки. Первая партия была сыграна и, пока пересдавались карты, разговор зашел о «методе Монте-Карло», получившем широкое применение в промышленности. Всем был известен вклад профессора Моррисона в разработку этого метода.

— А ведь крестной матерью этого чуда современной математической мысли была самая банальная игра в кости, — заметил один из студентов.

— Отсюда мораль: и азартные игры на что-нибудь годятся, — философски заметил другой, тасуя колоду.

— А! — сказал вдруг профессор и пристально поглядел на говорящего. Лицо его вдруг как бы осветилось изнутри, но взгляд стал отсутствующим, видимо, мысль лихорадочно работала в каком-то направлении, не относящемся к картам. Он допустил несколько грубых просчетов в игре.

— Ай, ай, профессор, я вас не узнаю! — сказал студент Филлипс, стоявший за его спиной.

— Что? Ах, да… — профессор словно очнулся. Он поглядел на часы, потом обернулся к Филлипсу. — Вы следили за ходами с самого начала, может быть, замените меня? Друзья, я думаю вы не будете возражать, я забыл об одном неотложном деле…

Профессор поднялся и подошел к Поули.

— Пойдемте, Эд…

Они вышли в парк и уселись на скамье под деревом.

— Ну, вот, — с довольным видом сказал Моррисон. — Думаю, что нашел…

— Что?

— Где и у кого взять деньги.

Хмель сразу слетел со студента.

— Вы серьезно? У кого же?

— У тех, кому они не нужны, кто бросает их на ветер за зелеными столами. У богатых бездельников, которым не терпится отделаться от своих долларов, и у грабительского игорного бизнеса.

— Каким образом?

— Вы, вероятно, не слышали, как один из моих партнеров за столом сказал: «И азартные игры на что-нибудь пригодны». Эта фраза явилась катализатором для моих мыслей, направленных уже который день на решение известной вам задачи. Это было как откровение, как яркая вспышка во тьме. Слушайте внимательно…

— Я слушаю, слушаю! — воскликнул Эдвин.

— Прошлым летом я решил прокатиться в Лас-Азартас, где процветает рулетка. Причем, не для развлечения, я в то время работал над вариантом «метода Монте-Карло». Вы, конечно, знаете, что с точки зрения кибернетики все игры можно разбить на два класса: с полной и неполной информацией. В играх с полной информацией каждый игрок при каждом ходе знает результаты всех предыдущих ходов. Эти игры, опять-таки, можно разделить на две категории — неслучайные и случайные. К первым относятся шахматы, здесь все основано на строгом расчете, искусстве и уменье. Рулетка целиком основана на случае и потому до последнего времени считалось, что вывести систему, с помощью которой удалось бы играть в рулетку без проигрыша, — невозможно. Но это неверно: шансы сторон в большом игорном доме в высшей степени постоянны и предсказуемы. Нужно только накопить достаточное количество числовой информации и последовательности выхода номеров. На основе этой информации строится оптимальная тактическая схема, гарантирующая выигрыш и страхующая игрока от капризов случая.

…Профессор Моррисон после посещения казино убедился, что за месяц он не соберет нужного количества информации. И тут на помощь математику пришел случай.

Каждый вечер за игорный стол садился один из пресловутых маньяков, пытающихся вывести систему, потертый, облезлый старичок. Ставил он редко, играл по мелочи, но каждый удар заносил на отдельную карточку, стопка которых высилась перед ним на столе.

Моррисон поинтересовался у администратора зала, что это за субъект?

— О, это был когда-то очень богатый человек, — сообщил словоохотливый администратор. — За этим столом он спустил огромное состояние, а также деньги за замок и земли у себя на родине, в Швейцарии. Семьи у него нет, но кто-то, вероятно, из родных поддерживает его — очень скудно, ровно настолько, чтобы старик не умер с голоду. Из этих средств он ежедневно выкраивает несколько долларов на игру. Мы терпим его, как реликвию, ведь он в течение восьми лет составляет принадлежность этого стола. О, боже, толстенький администратор поднял глаза к небу, — он хочет вывести систему! Но ведь это химера!

Потом Моррисон познакомился с этим стариком, и тот доверительно сообщил, что его система уже готова, через два дня он покажет ее в действии…

— Почему через два? — спросил профессор.

— Сейчас я мобилизую все средства для удара, который потрясет до основания Лас-Азартас и вернет мне сторицей все оставленное здесь, сказал швейцарец. — Я угощу вас княжеским ужином.

Через два дня он действительно явился с какой-то таблицей и полусотней долларов. В какой-нибудь час он проигрался в лоск. Угощать ужином пришлось Моррисону, и он последовал за стариком потому, что тот был, в самом деле, как одержимый — заговаривался, голова и руки тряслись. Моррисон проводил его домой: в комнате с голыми стенами не было ничего, кроме железной койки и огромного количества карточек — результата восьмилетних бдений за рулеточным столом.

— Ну, вот и «финита ла комедиа», — промолвил старик, усаживаясь на койку. — В кармане ни цента. Завтра меня выгонят из этой конуры. Вы добрый человек, мистер Моррисон. Окажите же мне последнюю услугу — помогите снести в кочегарку и сжечь этот хлам, — он кивнул на карточки.

Такая бесконечная усталость слышалась в этих словах, что Моррисону стало искренне жаль старика.

— Слушайте, господин Топфер, — сказал он, — я вас выручу. Я куплю эти, совершенно для вас бесполезные карточки. Я дам вам тысячу долларов, больше не имею возможности, — но с условием: вы уедете в Швейцарию. На родине, говорят, и стены помогают. Я куплю вам билет и посажу в самолет.

Таким образом профессор Моррисон оказался обладателем уникальной картотеки.

— Бедняга №1, — сказал профессор Эдвину, закончив эту печальную историю. — Он действительно собрал информацию, которой с лихвой хватило бы для создания системы. Но он не дошел до простой истины: чтобы вывести алгоритм теми кустарными способами, какими он пользовался, допустим, даже с помощью арифмометра, ему пришлось бы считать денно и нощно триста лет! Вернувшись в Оберлин, я затратил неделю на перфорирование карточек. Потом поехал в Массачусетский университет и там, с любезного разрешения администрации, переработал информацию на большой электронно-вычислительной машине «Альфа». Она проделала эту работу за три часа. Это помогло мне завершить «метод Монте-Карло», а заодно, из чисто спортивного интереса, я вывел систему…

— Вы нашли алгоритм для рулетки?

— Да! Следует учесть, что у рулетки есть свой маленький секрет. Как и всякое механическое устройство, рулеточная машина собрана из деталей, размеры которых выполнены с определенными, пусть весьма жесткими, допусками. На свете не существует двух абсолютно одинаковых рулеток. Суммарные ошибки в какой-то степени изменяют вероятные законы, вносят в них еле заметные поправки. Вот эта крохотная разница и является «ахиллесовой пятой» рулетки. Чтобы обнаружить эти поправки, расхождение между рулетками за столами N_2 и N_3, за которыми играл бедняга Топфер, и потребовался столь совершенный инструмент, как электронно-вычислительная машина «Альфа». Я вывел алгоритм для рулеток за столами N_2 и N_3. Но у игрока с этим ключом должен быть еще «советчик» — счетно-решающее устройство. Тогда заранее известный алгоритм превращает кажущийся хаос рулеточной игры в доброкачественный цифровой материал, который можно сыпать под жернова математического анализа. Эд, сконструировать такое устройство вам вполне под силу. Вспомните дифференциальный анализатор Буша. Англичане собрали его из нескольких радиотехнических конструкторов для юношества, которые можно купить в любом игрушечном магазине. Что недостает — изготовите в университетских мастерских. Вот примерная схема…

Профессор вынул записную книжку и набросал принципиальную схему.

Поули озадаченно глядел на профессора.

— Ну хорошо, я допускаю: вы сидите за игорным столом, но куда же вы денете устройство? Ведь это не спичечная коробка, а машина размером с письменный стол.

— Никуда ему и не нужно деваться из моего домашнего кабинета. Вот здесь и требуется ваша помощь. Я буду в Лас-Азартасе, вы в Оберлине, в условленные часы нас будет связывать радио. Я завтра съезжу в Охайо и привезу конструкторы, а заодно закажу Нортону, великому доке по этой части, приемно-передающее устройство к счетно-решающей машине. А для себя то же самое — только самое миниатюрное, в виде аппарата для тугоухих…

Профессор пояснил свою идею: раковинка, вставляемая в ухо, будет служить приемником, а коробочка слухового аппарата — передатчиком. Такой микропередатчик легко построить на основе кристалла интегральной схемы, который один заменяет двадцать транзисторов. Моррисон будет садиться против крупье, который громко объявляет выходящие номера. Он, сам того не подозревая, явится диктором. После десятка ударов можно легко, быстро и безошибочно высчитать на машине ближайшие выпадения, которые Поули и передаст Моррисону.

— Все это вполне осуществимо, — смущенно сказал Поули. — Но, простите, не кажется ли вам, профессор, что это… несколько смахивает на авантюру?

— Нисколько, мой мальчик, — засмеялся профессор. — Мы ведь возьмем эти деньги у тех, у кого взять не грешно. Риск ради доброй цели — благородное дело. Но — никому ни звука.

7. БЛЕФ

«Телохранители», приставленные к маэстро Диком и Яном, — две пары глаз, четыре недреманных ока с одной стороны и столько же с другой, имели, разумеется, когда-то добропорядочные человеческие имена. Но теперь они как бы стерлись; по неписанной традиции, принятой в мире жестоком, связанном круговой порукой и находящемся в постоянной оппозиции к закону, эти дюжие, франтовато одетые парни носили несколько странные клички. Молодчиков Дика звали: одного — Рыжие Баки, другого — Дак, по имени утенка Дональда Дака, уморительного персонажа диснеевских мультипликационных фильмов. Ставленников Яна именовали Сенатором и Дыркой в сыре.

Бог весть, откуда взялись эти прозвища… Рыжие Баки, например, был брюнетом я никогда бакенбард не носил, а Сенатор не имел, да и не мог иметь, никакого отношения к сенату Соединенных Штатов. Конечно, эти клички имели свое происхождение, но установить его, по справедливому замечанию Дика, теперь было так же невозможно, как узнать, каким образом ученые разнюхали названия звезд.

Вахту около профессора они несли посменно — днем Рыжие Баки и Сенатор, ночью — Дак и Дырка в сыре. Отношения между сторожами поддерживались на высоком дипломатическом уровне. Понятно, ни одна из сторон не разглашала совершенно секретных инструкций, полученных от своих боссов; с равным вниманием они следили и за профессором и друг за другом.

В полночь Сенатора и Рыжие Баки, дремавших в холле гостиницы «Флейш ройяль», сменили Дырка в сыре и Дак. Они стали ждать, когда Маэстро отправится в казино (обычно вскоре после полуночи). А Сенатор и Рыжие Баки отправились по домам.

Когда Сенатор миновал залитую огнями улицу и свернул в тихий переулок, его догнал Рыжие Баки и хлопнул по плечу.

— Хэлло?! — Сенатор обернулся как на пружине и сунул руку за борт пиджака. — В чем дело? Чего ты увязался за мной?

— Тпру, парень! — миролюбиво отозвался Рыжие Баки. — Не составишь ли ты мне компанию пропустить стаканчик виски и закусить после трудов праведных? — И шепотом добавил: — Есть разговор…

Сенатор подумал.

— Гм-м… Ну что ж, я не против…

И они быстро зашагали к ночному бару. Это было заведение низкого разбора, зато «спокойное»: зал был разгорожен легкими перегородками на клетушки, подобие отдельных кабинетов, где обычно уединялись парочки.

Когда подали виски и закуску, Сенатор налил два бокала. Но Рыжие Баки поспешным движением прикрыл их ладонями — «подожди»!

— Ну? — сказал Сенатор.

— Слушай, Сенатор, — начал Рыжие Баки. — Мы знаем друг друга давно, и я всегда считал тебя за надежного и дельного парня. Хотя мы и находимся в разных лагерях, но я всегда питал к тебе уважение — так, кажется, выражаются в высшем обществе?

— Ладно, давай без подходов, — буркнул Сенатор, не понимая еще, к чему клонится разговор.

— Можно играть с тобой в открытую? Можно надеяться, что все, о чем мы будем говорить, останется только между нами? И если мое предложение тебе не подойдет, то сказанное будет забыто, как бы и не говорилось?

— Да.

— Поклянись.

Сенатор достал нож и нажал кнопку. Выскочило узкое: дюймов пяти, остро отточенное лезвие. Он положил на него пальцы, сложенные как для крестного знамения, и сказал «Клянусь!»

— Ладно. Теперь слушай. Ты имеешь задание: в удобный момент отделаться от меня и украсть Маэстро?

Сенатор широко раскрыл глаза:

— Черт побери, откуда ты знаешь?

— Конечно, не Маленький Ян сообщил мне это. Я сам имею такое же задание.

Гангстеры поглядели друг на друга и расхохотались, как будто услышали хороший анекдот.

— Так вот, — продолжал Рыжие Баки, доверительно наклоняясь к Сенатору, скажи: не надоело тебе еще батрачить на Маленького Яна, как какому-нибудь кули? Мне — надоело. Картина и там и тут одна. Боссы нещадно эксплуатируют нас, забирают львиную долю добычи. Если бы не Дик, я давно бы открыл собственный игорный дом где-нибудь в Мехико или Каракасе.

— А что сделаешь? — горестно усмехнулся Сенатор. — Не бастовать же! Ты ведь знаешь, у нас своего профсоюза нет.

— Сенатор! — торжественно произнес Рыжие Баки. — Ты самостоятельный парень и не трус. Я знаю, ты рад бы вырваться из-под опеки Маленького Яна. Я — тоже. Довольно боссам таскать каштаны из огня нашими руками. Давай, он наклонился к уху Сенатора, — сами похитим Маэстро и выудим у него секрет.

— Ты рехнулся! — на лице Сенатора выразился неподдельный ужас. — Да знаешь ли ты…

Рыжие Баки знал. Малейшее неповиновение — и его обезображенный до неузнаваемости труп найдут где-нибудь милях в двадцати от Лас-Азартаса, а может быть, и в другом штате…

— Белый свет велик, а у нас в руках будет волшебная палочка, которой можно выколачивать деньги из любого зеленого стола. Игорные дома есть и по ту сторону океана, и в Мадриде, и в Гонконге, и в Гамбурге… — продолжал искуситель.

Сенатор явно колебался.

— И хочется, и колется? — ехидно спросил Рыжие Баки.

— Нет, я просто не представляю, как ты мыслишь осуществить эту затею.

— Рыжие Баки тоже имеет голову на плечах, — хвастливо сказал гангстер. — Рыжие Баки имеет все козыри на руках. Я открою их тебе. Во-первых, мне доподлинно известно, кто такой Маэстро.

— Вот это да! — воскликнул ошарашенный Сенатор.

— Ты знаешь Спрэнтона, дошлого полицейского репортера из газеты «Лас-Азартасский джокер»?

— Кто этого пьяницу не знает…

— Так вот: он разнюхал это дело. И, к счастью, никому еще не успел сообщить. Первому он проговорился мне — дескать, шикарная сенсация, на которой я хорошо заработаю. Я вцепился в него мертвой хваткой: «Сколько ты рассчитываешь подшибить на этой сенсации?» — «Долларов сто». — «Возьми двести». — «Триста». — «Получай и забудь про твою информацию. Но помни, уговор дороже денег. Если хоть еще одна живая душа в Лас-Азартасе узнает об этом, ты не доживешь до утра».

— И он не проболтается?

— Теперь он будет беспробудно пить целую неделю. А этого нам вполне достаточно.

— Кто же на самом деле этот Маэстро?

— Профессор Моррисон из Оберлинского университета в штате Охайо.

Потрясенный Сенатор снова потянулся к бокалу с виски, и снова Рыжие Баки остановил его.

— Закончим дело. По моим сведениям профессор собирается сматывать удочки. Либо он считает, что достаточно подоил золотую коровку, либо почувствовал запах гари.

— Откуда тебе все это известно?

— Сегодня днем он, как обычно, отправился в банк, чтобы внести на счет выигранные деньги. Мы с тобой сопровождали его и остались дежурить у подъезда.

— Ну и что?

— Он не положил деньги на счет, а выбрал весь вклад. Теперь он сделает попытку удрать. Не знаю, как это ему удастся, но не сомневаюсь, что он обведет и Дака, и Дырку в сыре вокруг пальца, на то он и профессор математики и еще какой-то там мудреной науки. Только одно непонятно: сегодня он отправил телеграмму, — Рыжие Баки протянул Сенатору клочок бумаги, — что это значит?

Там было только четыре слова: «Разберите Джоану тчк Мор».

— Понимаешь что-нибудь?

— Нет.

— Я тоже. Ну, ладно, вот мой план. — Рыжие Баки посмотрел на часы. Сейчас начало второго. В 3:30 ночи отправляется самолет с остановкой в Оклахома-Сити. Оттуда до Оберлина двадцать километров. До утра нас никто не хватится. Мы прибываем туда раньше профессора, подготавливаем ему встречу, и — он сам валится к нам в руки.

Рыжие Баки откинулся на спинку стула и уставился на Сенатора, любуясь произведенным эффектом.

— По рукам?

— По рукам, — сказал Сенатор.

— Клянись еще раз — своей жизнью.

— И ты тоже.

Они совершили обряд.

— Вот теперь и выпить можно, — заявил Рыжие Баки.

С этими словами он взял бокал Сенатора, вылил содержимое в плевательницу, выполоскал, протер чистым носовым платком и вторично наполнил.

— Что это значит? — спросил удивленный Сенатор.

— Очень просто. Если бы мы расстались, не придя к соглашению, ты скончался бы на пути домой… или к Маленькому Яну.

— Ты хитрый парень! — сказал Сенатор, глядя на компаньона с неподдельным восхищением.

Они чокнулись.

В два часа ночи запыхавшийся Дак влетел в казино «Любимцы Фортуны» и принялся разыскивать Большого Дика. Он нашел его в особой, гостевой комнате, где Дик с шефом полиции играли в невинный безик, старинную игру, утеху наших прабабушек.

Увидев подручного в необычном состоянии (вытаращенные глаза, галстук на боку). Дик встал и вопросительно посмотрел на Дака.

— Он, — еле переводя дух, выпалил Дак, — он… проигрывает!

— Кто?

— Маэстро!

— Ты пьян?

— Посмотрите сами…

Маленького Яна Дырка в сыре поднял с постели. Задача была не из легких, так как босс прибыл домой «с полными трюмами», как выражаются моряки. Нашатырный спирт и сифон содовой вернули ему относительно человеческий образ. Маленький Ян и его подручный помчались в казино.

«Счастливый шанс» гудел, как растревоженное осиное гнездо. По прибытии Маэстро, как обычно, вокруг стола сразу выросла тесная толпа.

Маэстро поставил и, как всегда, выиграл.

Потом — о, ужас! — проиграл дважды кряду (стон!). Потом опять выиграл (гул одобрения), затем опять проиграл и стал проигрывать раз за разом. В течение часа он спустил 40 тысяч долларов.

Когда прибыли Ян и Дик, его уже не было. Свидетели катастрофы делились подробностями, одни удивленно, другие с негодованием, так как, пытаясь прокатиться на запятках чужого успеха, ставили вслед за Маэстро и, разумеется, пострадали.

В баре боссы столкнулись нос к носу: трезвый Дик и Ян, еле державшийся на ногах.

— Ну? — сказал Дик.

— Ну? — ответил Ян. — Это было просто чудовищное везение… я сам видел на своем веку подобные вещи… это ваш Сид заморочил нам голову со своей математикой…

— Нет! — визгливо закричал Дик. — Это — блеф, понимаете ли вы, толстый болван… А вы что тут? — напустился он на Дака и Дырку в сыре. — Почему не на своих местах? Где Маэстро, спрашиваю я вас?

— В гостинице, вероятно! — испуганно отвечали телохранители Маэстро.

— Чертовы олухи!

Дик и Ян вихрем ворвались в гостиницу.

— Мистер Ларгетни у себя?

— Мистер Ларгетни убыл час назад, — доложил портье.

— Ключ от номера! — завопил Ян.

В номере еще не убрали, здесь валялся обычный после постояльца мусор окурки сигар, пара пустых бутылок, старые газеты и… в туалете, в корзине с использованной бумагой, великолепная львиная шевелюра, черные очки с приделанной к ним аристократической горбинкой носа, искусно изготовленной из пластика телесного цвета.

— Эх, вы! — с презрением сказал Дик.

— Нет, это вы — «эх, вы!» — закричал Ян. — Это вы…

Часы показывали 3:30 ночи.

МЕЧ, НАКОНЕЦ, ОПУСКАЕТСЯ (ЭПИЛОГ)

И когда настала 1002-я ночь, Шахразада сказала:

— Дошло до меня, о великий царь, что Рыжие Баки и Сенатор, сговорившись, пустились в Оберлин. В ту же ночь они прибыли на аэровокзал…

— Куда, куда? — спросил падишах.

— В такое место, откуда отправляются пассажирские самолеты.

— А что такое «самолеты»?

— Это железные птицы, которые — велик Аллах! — переносятся с места на место с огромной скоростью. На такой птице они отправились в штат Охайо, не подозревая, что в этом же самолете находится профессор. Но он-то отлично знал, кто его попутчики.

Рано утром они уже были в Оберлине. Добравшись до университетского городка. Рыжие Баки и Сенатор потратили немало времени на разведку. Городок пустовал, студенты и преподаватели разъехались на каникулы. И здесь они выяснили две существенные вещи. Первое: корпус и номер квартиры, где живет Моррисон. Второе: профессор прибыл раньше их и через два с небольшим часа отбыл в неизвестном направлении. Им оставалось только почесать в затылках.

— Все же, я думаю, что складывать оружие не следует, — после долгого раздумья заявил Сенатор. — У него же должна оставаться дома эта самая, как ее… документация, какие-то данные о его секрете, записи.

— А что тебе в этих записях, если бы они и были? — ехидно заметил Рыжие Баки. — Ты ведь и простых дробей не знаешь.

— Для этого есть сведущие люди, — сказал Сенатор. — В общем, мы должны нынче ночью нанести визит. Какие-нибудь следы да обнаружатся. Университетский городок почти пуст, риск невелик…

В ту же ночь они без приглашения проникли в квартиру профессора, где не было ничего ценного, кроме книг. В комнате, где находилась личная библиотека профессора, они обнаружили десятка полтора небольших ящиков, на иных из которых было написано: «Механический конструктор», а на других «Радиотехнический конструктор для юношества».

Ящики были сложены в аккуратную пирамиду, а наверху лежала записка:

«Джентльмены удачи! Если вам требуется техническая документация, вы найдете ее на стеллаже у окна, полка 12. Это толстая книга в зеленом переплете под названием «Теория вероятностей». Там сказано все, нужно только пошевелить мозгами.

В ящиках находится то, что еще вчера было электронным мозгом…»

— Подожди! — снова прервал падишах. — А это что еще за чертовщина?

— Это, о великий государь, механический джинн, который считает со сверхъестественной быстротой. Итак: «то, что еще вчера было электронным мозгом, помогавшим мне осуществить операцию «Стипендии». Сейчас это куча мертвых деталей вместо почти мыслящего устройства, носившего красивое женское имя «Джоана». Если сможете — соберите вновь.

Искать меня — такое же бесполезное занятие, как решать задачу о квадратуре круга.

Маэстро грандиозо».

В этот самый момент Рыжие Баки и Сенатора накрыли детективы, предупрежденные о визите профессором Моррисоном.

И вот, о мой прекрасный повелитель, история о тугоухом игроке, столь удивительная, что достойна быть записана для назидания иголками в уголках глаз.

Нам остается добавить к этой истории совсем немного.

Незадолго до начала нового учебного года в газете «Оклахома геральд», а также в студенческой многотиражке появилась следующая информация:

«Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, внесло на текущий счет Оберлинского университета весьма крупную сумму, выражающуюся шестизначной цифрой, с тем, чтобы указанная сумма была обращена на стипендии студентам. Единственное, условие, чтобы деньги были распределены под контролем комитета студентов.

Как известно, в этом году ввиду сокращения в федеральном бюджете расходов на высшее образование большое число студентов лишилось стипендий. Теперь, благодаря щедрому дару неизвестного мецената, более 200 студентов последнего курса Оберлинского университета получат возможность завершить высшее образование».

А дальше? Мы когда-нибудь расскажем об этом: как в силу не совсем обычных обстоятельств открытие профессора Моррисона стало достоянием гласности и какие чрезвычайные последствия это имело. Как нашли свою естественную кончину азартные игры (уцелела только интеллектуальная игра в бридж) и профессиональные игроки и шулеры были вынуждены переключиться на политическую деятельность. Как человечество вынуждено было довольствоваться игрой, в которую играли еще в каменном веке («Угадай, кто ударил?»), пока на основе «метода Монте-Карло» не были изобретены принципиально новые игры, в которых сперва объявляется результат, а потом уже начинается сама игра («Поросенок, вперед!», «Кувырк слева», «Курочка-ряба» и другие).

Но это, впрочем, относится уже к области чистой фантастики…

Content

Николай Яковлевич Шагурин
Рубиновая звезда

РУБИНОВАЯ ЗВЕЗДА

ПРОЛОГ «ЗАВТРА Я УВИЖУ ЭТО ЧУДО…»

Глава I ЦАРЬ МИДАС

Глава II ЖИВАЯ ТОРПЕДА

Глава III «Б-317» ТОРОПИТСЯ

Глава IV МЕЖДУ ДВУХ СМЕРТЕЙ

Глава V САД ЧУДЕС

Глава VI ЯБЛОКО ЖИЗНИ

Глава VII ПОД ЮЖНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

Глава VIII «ЧУДОВИЩА МАР-СИЙЕНА»

Глава IX МАЙОР СОБОЛЬ ОБЪЯВЛЯЕТ ШАХ

Глава Х ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ЗЛАТАНА КРИСТЕВА

Глава XI ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА

Глава XII НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ

Глава XIII НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ (Окончание)

ЭПИЛОГ «СМЕРТИ НЕ ПОДВЛАСТНО!»

ВОЗВРАЩЕНИЕ «ЗВЕЗДНОГО ОХОТНИКА»

МЕЖПЛАНЕТНЫЙ ПАТРУЛЬ

НОВАЯ ЛАМПА АЛАДДИНА Из Шахразады XX века

1. ОБРЫВОК ПЕЧАТНОЙ БУМАГИ

2. ДИКТАТОР И ЕГО НАПЕРСНИК

3. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС КЕРБЕРА ДЕЛЬФАСА

4. ТИЛО РУН-РИН, ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСТРУКТОР

5. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС КЕРБЕРА ДЕЛЬФАСА (продолжение)

6. НЕОЖИДАННОСТЬ

7. ГОЛОВА РУН-РИНА ОЦЕНЕНА

8. ЧЕРНЫЙ КОТ

9. ИСМАИЛИТ

10. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС ИМПЕРАТОРА ФУРКАЛЯ

ТУГОУХИЙ ИГРОК Из Шахразады ХХ века

1. КУРИЦА В СУПЕ

2. ЗАГАДОЧНЫЙ МАЭСТРО

3. ДАМОКЛОВ МЕЧ

4. ЛОШАДИНЫЕ ПЕРЬЯ

5. ТАЙНА, СОСТОЯЩАЯ ИЗ ОДНОГО СЛОВА

6. ВЛАСТИТЕЛЬ НАД ЧИСЛАМИ

7. БЛЕФ

МЕЧ, НАКОНЕЦ, ОПУСКАЕТСЯ (ЭПИЛОГ)