Роберт Ф. Стреттон

Час нетопыря

Пока не поздно

С той поры, как человек впервые задумался над идеей сотворения мира, ему не давала покоя мысль о его конце. Перспектива Апокалипсиса, неотвратимого Судного дня, уготованного человечеству в наказание за его прегрешения, завораживала людей еще с добиблейских времен. Однако по мере того, как люди избавлялись от суеверного страха перед очередным Всемирным потопом и другими природными катаклизмами, пришествие конца света незаметно отодвигалось в неопределенное будущее, избавляя живущих от необходимости ломать голову над тем, как его избежать.

Так продолжалось до тех пор, пока в один далеко не прекрасный день, содрогнувшись от взрыва в Хиросиме, человечество не осознало, что собственными руками создало машину Судного дня, и не поняло, что человеческий род впервые после изгнания Адама из рая утратил, на этот раз реально, бессмертие. Пущенные в 1945 году часы атомной эры практически сразу же установили свои стрелки в положение «без пяти двенадцать», оставив политикам не более пяти минут на то, чтобы они смогли разрешить свои конфликты и сообща разрядить тикающий механизм. Перспектива глобального мирового катаклизма из отвлеченной антиутопии превратилась в продуманную до мелочей техническую реальность, а человек, самонадеянно дерзнувший сравняться в знаниях с творцом Вселенной, обрел возможность стать ее могильщиком.

Неудивительно, что эта «дьявольская альтернатива», если воспользоваться названием бестселлера английского писателя Фредерика Форсайта, была с пугающей конкретностью обрисована не только в выкладках военных и ученых или рассуждениях политологов, но и в целом ряде художественных произведений, прежде всего кинофильмов. Достаточно упомянуть о таких, ставших классикой мирового кино фильмах, как «На берегу» Стэнли Крамера и сардонический гротеск Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился любить бомбу». Политическими событиями не только в своих странах, но и за рубежом стали и вышедшие один за другим в США и СССР фильмы «На следующий день» и «Письма мертвого человека».

В литературе заметных произведений на эту тему мало, если, разумеется, не считать огромного количества «карманного» чтива, выплескиваемого западными издательствами на прилавки журнальных киосков в отелях, аэропортах, аптеках и супермаркетах большинства стран мира. Объясняется это, видимо, тем, что мировая политика, с ее неожиданными драматическими поворотами, дипломатическими тайнами, героями и жертвами, в последние годы явно встала вровень с такими гарантированно щекочущими обывательские нервы темами, как секс, преступность и шпионаж, и поэтому все большее число бульварных изданий, рассчитанных на однодневный коммерческий успех, посвящается закулисным аспектам международных переговоров, тайным пружинам конфликтов или заговорам террористов. В этих сработанных на уровне рисованных комиксов политических «триллерах», почти как в пьесах эпохи классицизма, присутствуют обязательные персонажи. Тут и зловещий полковник КГБ, и роковая обольстительница из какой-нибудь восточноевропейской страны, арабский террорист и идеалистически настроенный перебежчик, раскрывающий государственную тайну, «избирающий свободу» или предотвращающий мировую войну.

Редкие авторы, и среди них такие, как Ле Карре или тот же Форсайт, рифами возвышаются, если не по темам, то хотя бы по художественному уровню, над этим морем массовой литературной «быстрой пищи» — так называют свою расфасованную еду американцы. А ведь надо учесть, что огромное большинство западных читателей именно из этих книг получает полупережеванные, для лучшей усвояемости, представления о мировой политике, о различиях между социальными системами и о рецептах спасения мира от грозящих ему бед. Не по этой ли причине так глубоко коренится в сознании западного обывателя недоверие к «большой» политике, так жизнестоек «образ врага», в обличье которого всякий раз предстает перед ним очередной политический деятель или просто житель любой социалистической страны.

Произведения авторов из социалистических стран, как правило, тонут в этом море политических «триллеров». Кроме Ю. Семенова (с его героями, не ведающими страха и упрека) и болгарина А. Гуляшки, пожалуй, никто из них не выходит за пределы национальных читательских аудиторий на мировой книжный рынок. Тем отраднее появление на нем такого безусловно неординарного произведения, как «Час нетопыря» Роберта Ф. Стреттона.

«Час нетопыря» — классический политический «триллер». (Для определения его жанра придется воспользоваться этим английским словом — за неимением соответствующего русского термина, обозначающего «дух захватывающее повествование».) Будь это кинофильм, мы бы сказали — боевик.

В книге имеется все, что положено по законам жанра, — острота сюжета, стремительная скорость развития событий, пикантность ситуаций и жестокость конфликтов. Наконец, главное — непредсказуемость и неожиданность развязки. Всего этого было бы достаточно, чтобы удовлетворить самого избалованного детективной литературой читателя.

Однако то, что достаточно для автора рядового «триллера», недостаточно для Стреттона. Главный его герой — не новый Джеймс Бонд, не Смайли и не Штирлиц, а сама политика. Пусть это не пугает читателя, настроившегося на увлекательное, «легкое» чтение.

Политика присутствует здесь не в усушенной, дидактической форме, а в своем истинном живом и драматическом облике, в плоти и крови, в буквальном значении того и другого слова. Все это делает «Час нетопыря» по-настоящему ярким произведением политической литературы.

Две главные темы занимают автора, увлекающего за собой читателя по бурному фарватеру современной мировой политики. Одна из них — международный терроризм. Вторая — хрупкость и неустойчивость мира, построенного на взаимном предубеждении и вражде.

Терроризм, похоже, прочно обосновался в перечне главных напастей нашего века. Его сравнивают с чумой и со СПИДом, его вирус пытаются обнаружить в различных социальных системах, от него безуспешно пробуют найти противоядие или создать вакцину. Хуже всего, что к нему начинают привыкать, с ним смиряются, пытаются «сосуществовать». Пока социологи продолжают спор о том, являются ли сегодняшние террористы наследниками романтических разбойников прошлого, типа Робин Гуда, или представляют собой побочный продукт современного технотронного общества, столь уязвимого для фанатиков-одиночек, те множат свои преступления. Жертвами террористов все чаще становятся не только известные политические деятели всех мыслимых направлений, но и обычные, ничем не примечательные люди: пассажиры авиалайнеров, участники морских круизов, покупатели в супермаркетах, наконец, просто прохожие на улицах крупных городов.

Поскольку главная мишень любых террористов — это общественное мнение, члены террористических организаций состязаются друг с другом прежде всего в выборе наиболее необычной, «громкой» цели, гарантирующей самый широкий резонанс их акции. Вот почему жертвами террористов в первую очередь рискуют оказаться те, на кого в данный момент нацелены прожекторы международного общественного внимания. Это могут быть не только видные политики, адвокаты и журналисты, но и, скажем, спортсмены на Олимпийских играх, участники престижного международного совещания, а то и такие способные привлечь внимание прессы фигуры, как отец знаменитого эстрадного певца или дочь газетного магната.

Террористам, в сущности, безразличны личность, профессия, а часто и политические взгляды их жертв. Главное — максимальный эффект, психологический шок от террористической операции, который вернее всего обеспечивается, когда на кон ставится человеческая жизнь. Отсюда один шаг до попытки поставить на кон жизнь человечества.

Именно такую ситуацию описывает автор «Часа нетопыря». Крошечная террористическая группка, состоящая из нескольких ущербных — каждый по-своему — персонажей, слепо повинуясь неведомому ее членам замыслу, пускает в ход смертоносный механизм атомной конфронтации.

Террористы издавна пытались играть заметную роль в мировой политике. Известно немало случаев, когда им удавалось не только добиться геростратовой славы, но и оставить свой след в истории. Целый ряд крупнейших исторических драм нашего века связан с такими террористическими актами, как выстрел в Сараеве, политические убийства Л. Барту и С. М. Кирова, поджог рейхстага. Совершавшие эти преступления провокаторы-одиночки, так же как и их последователи — убийцы братьев Кеннеди, М. Л. Кинга, А. Моро, У. Пальме, И. Ганди, участники покушений на папу римского и других известных политических деятелей, — видимо, всерьез воображали себя соавторами истории. На деле же они были ее статистами, наемниками, орудием в руках могущественных и зловещих сил, использующих терроризм как политическую акцию для сведения личных счетов, устранения соперников, устрашения и запугивания широких слоев населения.

При этом, в сущности, теряют какой-либо политический смысл оттенки цветов тех знамен, под которыми выступают террористы. Черные или «красные» бригады, фракции, лиги или «фронты», независимо от их официальных наименований и провозглашаемых лозунгов, выступают в роли исполнителей замыслов сходных политических сил и кругов, заинтересованных в нагнетании социальной и международной напряженности.

Реакция всегда с охотой прибегала к услугам террористов, поощряя их попытки играть в «большую» политику и используя их то как штурмовиков против левых и демократических сил, то как провокаторов, дискредитирующих революционные лозунги, вызывающих страх и отвращение у населения и возбуждающих в массах обывателей тягу к «партии порядка» и режиму «сильной руки».

Особенно пагубную и даже роковую роль способны сыграть безответственные действия экстремистов в современную эпоху тотального ядерного противостояния. В наши дни даже незначительный международный конфликт способен сорвать с предохранителей систему обеспечения международной безопасности и начать непредсказуемую по последствиям цепную реакцию эскалации напряженности.

Повесть начинается с фантастической сцены нападения террористов на строго засекреченную и тщательно охраняемую военную базу, на которой размещены ядерные боезаряды. При всей, казалось бы, очевидной невероятности такой ситуации читателя не оставляет тягостное ощущение ее полного правдоподобия. И дело не только в мастерском описании мельчайших деталей этого вымышленного налета, в хитроумии замысла, позволяющего группке давно разыскиваемых преступников нейтрализовать разработанную самыми изощренными техническими гениями систему охраны и контроля.

Причина, по которой мы воспринимаем невероятное, немыслимое развитие событий как вполне возможное, в другом. Речь идет как бы о картинке, которая неожиданно складывается в наших руках в единое целое из разбросанных по столу и, казалось бы, разрозненных элементов. В самом деле, ведь мы практически уже имеем, хотя пока и по отдельности, почти каждый из компонентов той немыслимой ситуации, которая описывается в книге «Час нетопыря».

И нападение террористических групп на военные объекты. Совсем недавно мы были свидетелями целой серии таких атак в Западной Европе, когда были взорваны или обстреляны казармы натовских войск, нефтепроводы, снабжающие топливом военные объекты НАТО, убиты или похищены некоторые военачальники.

И наличие реакционно настроенных и глубоко законспирированных центров влияния, которые, как это подтвердил скандал с секретной ложей «П-2» в Италии, соединяют в единый, выжидающий своего часа механизм захвата власти видные политические круги и мир уголовной преступности.

И сбои в, казалось бы, абсолютно надежных страховочных системах, которые должны обезопасить мир от случайности или ошибки и удержать от падения в пропасть ядерной катастрофы. Тут и взрыв американского «Першинга» в Хайльброне, и катастрофа «Челленджера», и, разумеется, наш Чернобыль.

Достаточно объединить эти пока что разрозненные, но накапливающиеся компоненты планетарного кризиса, для того чтобы ситуация в мире, превысив критическую массу, вышла из-под контроля человека и человечества.

Роберт Ф. Стреттон мастерски, без швов соединяет все эти элементы с помощью писательской фантазии и логики профессионального политика. Итогом этого ценного и редкого сплава стала книга-предостережение, обращенная одновременно и к разуму, и к чувствам читателей.

К сожалению, в современном мире за последние годы накоплен иной, крайне опасный материал, способный соединить в цепной реакции глобального политического кризиса различные просчеты, ошибки, преступления и непредсказуемые последствия несогласованных и непродуманных действий людей. Этот материал — взаимное недоверие. Именно оно в конечном счете приводит к тому, что банальная и в принципе неудавшаяся провокационная выходка кучки террористов стремительно, подобно снежному кому разрастаясь в объеме, приобретает характер неостановимого процесса, втягивающего в воронку кризиса тысячи людей, десятки государств и наконец весь земной шар.

Взаимное недоверие, предубежденность, вражда, раскалив до предела международную обстановку, превращают мир в такое взрывоопасное место, где достаточно искры террористической провокации, для того чтобы случилось непоправимое. Именно недоверие, будучи заложенным в программу гигантского суперкомпьютера, отдающего команды ракетам, подводным лодкам и самолетам, с безупречной логикой приводит мир к самоубийству.

В финале фильма С. Крамера «На берегу» показана пустынная улица в вымершем после атомной войны городе. На ветру полощется плакат, который уже никто не прочитает: «Пока еще не поздно».

Книга Роберта Ф. Стреттона — это тоже поднятый плакат, призыв действовать, пока еще не поздно, пока не наступил час нетопыря.

А. Грачев

Все события, описанные в этой книге, целиком и полностью вымышлены. Всякое сходство между выведенными здесь персонажами и реально существующими лицами является совершенно случайным. Это же относится к системам обороны, военной технике и военным доктринам. Автор хотел бы поблагодарить сотни неизвестных ему лично журналистов многих стран, которые терпеливо и заинтересованно, иногда проявляя большую смелость, уже много лет предают гласности важные подробности, которые были использованы при создании канвы этого повествования.

I

Пятница, 12 июня, 5 часов 58 минут. Капитан Адальберт Рихард фон Випрехт, 1950 года рождения, готовится к сдаче дежурства. Смене уже пора быть. Интересно, кого бог пошлет. Вероятно, сегодня явится этот забавный обер-лейтенант Веймарк или Вейтмарк, прилизанный, как манекен в парикмахерской, кумир всех окрестных продавщиц.

Конечно, наверняка знать никогда нельзя. Дежурства на Секретной базе № 6 расписаны так, что сдающий дежурство офицер точно не знает, кто его сменит. Контрразведка — та хорошо знает, кто с кем из офицеров дружит, следит и за партиями в бильярд, и за дружескими попойками, и за каждой без исключения девушкой, которая появляется в поселке Эшерпфар, расположенном в шести километрах от базы. Именно там находятся казармы, если можно назвать казармами эти вполне комфортабельные виллы. Не очень-то узнаешь, какие выводы делаются из этих наблюдений. Во всяком случае, дежурный офицер контрразведки по каким-то причинам, только ему одному ведомым, то и дело меняет очередность дежурств и может иногда все так запутать, что и месяца не хватит на наведение порядка. Правду сказать, капитану фон Випрехту это очень не по душе. Выходит так, будто каждого в чем-то подозревают, в том числе и фон Випрехта.

Из-за всех этих непонятных затей служба на базе утомляет и нервирует. Но все-таки здесь куда интересней, чем в дивизионных казармах. Во всяком случае, для молодого способного офицера, который собирается перейти на штабную работу и, следовательно, должен отличиться в строевой службе. Ничего себе строевой. Интересно, как бы отнеслись к такому определению старички, которые еще помнят вторую мировую войну.

Но в службе на базе и правда что-то есть от фронтовой обстановки, хотя в Европе сейчас мир и нет оснований думать, что это изменится. Может, дело в том, что на базе работа гораздо серьезнее бессмысленных занятий в казарме. Дежурят здесь только шесть часов в сутки, потому что главный психолог бундесвера сказал, что более длительное пребывание в контрольном помещении может отрицательно сказаться на ясности ума. А от нее зависит слишком многое, чтобы командование НАТО могло хотя бы в самой минимальной степени рисковать.

Дежурному офицеру запрещается покидать контрольное помещение даже на секунду. Каждые четыре минуты он обязан «зрительно проверить» (как красиво сказано в уставе) все тридцать четыре лампы, сигнализирующие о работе Главной сети безопасности. Каждые полчаса он должен рапортовать командованию дивизии о том, что ничего не случилось. Донесений, разумеется, никто не читает. Но если хоть одно вовремя не поступит, причем с точностью до тридцати секунд, тогда на командном пункте дивизии вечно бодрствующий компьютер, подсоединенный к хронометру, немедленно поднимет тревогу и вдобавок внесет, так сказать, соответствующую запись в электронное досье офицера.

Наконец, ежечасно дежурный офицер должен принимать донесения начальников патрулей, ибо sicher ist sicher:[1] внешние защитные устройства охраняют на базе также и люди, вооруженные неправдоподобным количеством стреляющего металла.

А больше делать нечего. Дежурному нельзя читать, решать кроссворды, смотреть телевизор, звонить фрейлейн Викки, чтобы услышать ее милый голосок, нельзя даже рисовать зайчиков под елочкой. Фон Випрехт предполагает, хоть доказательств и нет, что за дежурными офицерами непрерывно наблюдают скрытые телевизионные камеры. Шести часов такой службы, особенно в самое трудное время суток, между полуночью и шестью утра, совершенно достаточно, чтобы после возвращения в Эшерпфар повалиться на кровать и намертво уснуть.

В сущности, единственное достоинство этой проклятой службы (потому что ни в какие взаправдашние тревоги никто давно уже не верит) сводится к тому, что, хоть она и размерена с точностью до минуты и даже до секунды, без сюрпризов все-таки не обходится. Например, за час до дежурства офицер должен пройти так называемое медицинское обследование, хотя правильнее было бы назвать его расследованием. Можно еще понять, когда даже минимальное содержание алкоголя в крови или, скажем, малейшая зубная боль влекут за собой отстранение от службы. Трудно, однако, уразуметь, почему военный врач-психиатр, ничего не объясняя, выносит заключение о «временной неспособности к несению службы» или почему дежурный психолог делает в офицерской санитарной книжке какие-то таинственные пометки, практический смысл которых сводится к тому, что офицера не допускают к очередному дежурству.

А может, и нечего удивляться. В подземных складах базы № 6 находятся кое-какие игрушки, которые пол-Европы способны разнести в пух и прах. Устав строго возбраняет вести какие бы то ни было разговоры насчет «предметов особого назначения», а потому офицеры зовут их между собой «нетопырями». Неизвестно, кто выдумал это идиотское название. Толстые серебристые сигары скорее уж напоминают гигантский огурец, нежели какое-нибудь животное. Разве что после того, как их вмонтируют в корпус ракеты-носителя. Но этого еще никто из персонала шестой базы собственными глазами не видел. На учениях используют наскоро изготовленную бутафорию, которая может только рассмешить.

Капитан фон Випрехт окидывает взглядом контрольные лампы, а затем смотрит на укрытые за непробиваемым стеклом плоские электронные часы, которые регулируются с командного пункта дивизии.

Невероятно. Четыре минуты седьмого, а смены все нет! И что еще хуже, не поступило донесения от начальника последнего патруля, симпатичного и рассеянного унтер-офицера Паушке, сына известного Паушке… С того дня, когда капитан фон Випрехт был зачислен в личный состав базы № 6, такого еще не случалось. Не случалось этого, кажется, и за всю историю базы.

Теперь вступают в дело те полуавтоматические навыки, которые на протяжении нескольких недель прививались офицерам, прошедшим «курс интенсивной психологизации».

Фон Випрехт расстегивает кобуру пистолета и передвигает ее на живот. Снимает с предохранителя. Сопоставляет время на электронных часах со временем на служебном «Ролексе». Да, сомнений нет. Надо действовать.

Он нажимает клавишу «желтой тревоги»: «ВКЛЮЧИТЬ В ЛЮБОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОЙ СИТУАЦИИ, СИГНАЛ ПОСЛАН НА КОМАНДНЫЙ ПУНКТ ДИВИЗИИ».

Фон Випрехт подходит к радиотелетайпу и двумя пальцами левой руки (правая на поясе около кобуры) набирает на клавиатуре:

«дежурный офицер сб-6 командованию дивизии

12 06 время 06 07

докладываю о неявке офицера принимающего дежурство тчк отсутствии донесения начальника патруля номер шесть тчк через 4 минуты включаю сигнал зеленой тревоги тчк фон випрехт капитан

конец»

Перфорированная лента исчезает в барабане шифровальной машины. Через одиннадцать секунд, когда дешифратор на другом конце линии выплюнет телекс с Секретной базы, зашевелятся в штабе дивизии. Разумеется, никакой паники: «желтую тревогу» объявляют несколько раз в году. Дежурный офицер штаба направит специально назначенным подразделениям приказ stand-by, то есть «готовность к боевой тревоге». Разбудят офицеров технических служб. Дежурный пилот вертолета займет место в кабине. На пункте командования противовоздушной обороной загорятся предостерегающие сигналы. Компьютер Генерального инспектората бундесвера сам себя запрограммирует на состояние готовности.

Фон Випрехт много раз видел, как это происходит. И сейчас он абсолютно уверен, что, как это всегда бывало, таинственные факты скоро найдут объяснение.

Капитан, в сущности, даже доволен, что с ним произошел столь необычный случай. Будет что вспомнить, когда он перейдет на службу в штаб округа, а потом в генеральный штаб.

Повинуясь выработанному за годы рефлексу, фон Випрехт бросает взгляд на контрольные лампы Главной сети. Увиденное приводит его в остолбенение. Такая ситуация не предусмотрена никаким уставом и не проигрывалась ни на каком моделирующем устройстве.

Только две из тридцати четырех контрольных ламп горят ровным зеленым светом. Остальные погасли. Просто погасли. А офицеров учили, что это технически невозможно. Разрыв в любом месте Главной сети приводит к тому, что вместо погасшей зеленой лампы загорается ярко-красная, с собственным источником питания, не гаснущая и независимая от сети. Такую штучку когда-то хотели купить американцы и японцы (это только с виду примитивное устройство), но командование бундесвера воспротивилось продаже лицензии. Sicher ist sicher, и очень хорошо, что это немецкое изобретение.

Он протирает глаза. Бесполезно. На контрольном табло ничего не изменилось.

Фон Випрехт действует теперь чисто механически. Прежде всего вынимает из находящегося под рукой набора психотропных средств таблетку «Б». Да, вот она: красно-зеленая, четвертая слева в первом ряду. В течение тридцати секунд таблетка проясняет голову и прогоняет страх. Затем, минуя клавишу «зеленой тревоги» и мгновение помедлив, капитан энергичным движением вытянутого пальца включает сигнал «красной тревоги»: «ВКЛЮЧАЕТСЯ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ ИЛИ СЕРЬЕЗНОЙ АВАРИИ, ПО ТРЕВОГЕ БУДЕТ РАЗБУЖЕН КОМАНДИР ДИВИЗИИ. БЕСПРИЧИННАЯ ПОДАЧА СИГНАЛА ДИСЦИПЛИНАРНО НАКАЗУЕМА».

Да, это как раз случай, какого еще не было на базе № 6. Надо разбудить командира дивизии, которому подчинена база.

Фон Випрехт стоит у радиотелетайпа. Левой рукой он выстукивает рапорт.

«дежурный офицер сб-6 командиру дивизии

12 06 время 06 час 10 мин

срочно

объявлена красная тревога

авария главной сети безопасности тчк действуют только два номера 17 и 19 остальные погасли тчк инструкция о дальнейших действиях отсутствует тчк до сих пор не явился офицер принимающий дежурство тчк по-прежнему не поступило донесения от начальника патруля № 6 тчк жду приказа тчк ничего подозрительного не замечено тчк фон випрехт капитан

конец»

Фон Випрехт действует быстро, но спокойно и в точном соответствии с инструкцией. Привести в готовность запасное противопожарное устройство. Разблокировать заграждение у главного въезда на базу. Переключить радиосвязь на секретные частоты, которые используются только в «ситуации W», то есть в случае войны. Поднять свинцовую защиту в помещении контроля радиоактивности. Включить прямую радиосвязь с главным командованием бундесвера. Привести в действие аварийную систему искусственного климата.

Что еще? До сих пор на Секретной базе «красная тревога» не объявлялась, и фон Випрехту пришлось на минуту задуматься: все ли действия, предусмотренные инструкцией, им выполнены? Ага, надо еще включить все автоматические счетчики радиации на территории базы. Первая… вторая… третья линия…

Капитану вдруг подумалось: а что, если это глупая затея дивизионного штаба — пробная «красная тревога», объявленная, чтобы проверить действие всех установок, а заодно и посмотреть, как поведут себя офицеры в непредвиденной ситуации. Да нет, это вряд ли возможно. Выключить Главную сеть — это слишком рискованно.

В шесть семнадцать ворчит дешифровальное устройство, и через минуту из радиотелетайпа бесшумно высовывается длинная желтоватая лента.

«дежурный офицер штаба дивизии дежурному офицеру сб-6

двенадцать ноль шесть шесть час семнадцать мин

высшей срочности

рапорт получен тчк сохранять спокойствие тчк инженерная группа вылетела тчк вызвать начальников патрулей с 1 по 5 тчк выяснить причину опоздания тчк доложить о прибытии группы тчк краснер майор

конец»

Фон Випрехт сконфужен. Он же сам обязан был вызвать начальников других патрулей, раз Паушке не отрапортовал вовремя. Но это в конце концов мелочь. Слишком много происшествий сразу. А в остальном все пока идет по инструкции. И неплохо, кажется, идет. Начальство должно это оценить. Быть может, сам командир дивизии генерал-лейтенант Зеверинг отметит распорядительность дежурного офицера. Дело, впрочем, не только в этом. В свое время фон Випрехт подумывал о политехническом институте (в сущности, только по настоянию отца он выбрал военную карьеру), и четкое действие любого механизма до сих пор доставляет ему удовольствие. А обслуживание технических устройств на базе напоминает исправно действующий механизм.

Внезапно за стальной дверью, которая отделяет контрольное помещение от передней, раздается какой-то шум. Верно, это Паушке явился наконец с рапортом. Фон Випрехт чувствует облегчение, даже радость. Присутствие другого человека в этой дурацкой ситуации все-таки предпочтительнее, чем таблетка «Б». В контрольном помещении нет окон, оно полностью отрезано от мира, обитое листовой сталью и укрытое тяжелым свинцовым экраном. Даже система искусственного климата не связана с основной системой. Правда, унтер-офицер Паушке должен нажать семь из двенадцати кнопок, имеющихся в приемной. И нажать в определенной последовательности, которая меняется каждые шесть часов, ибо, если не знать кода, ток не поступит в сеть. А он этого пока не сделал. Лампы в контрольном помещении позволяют находящемуся внутри дежурному офицеру выяснить, известен ли тому, кто хочет войти, код, установленный на эту смену. Неплохо придумано. Раньше выкрикивали пароль, а теперь достаточно взглянуть, загорелись ли лампы.

Но, как видно, авария вывела из строя и эту сигнализацию. Фон Випрехт, не отрываясь от контрольного пульта, нажимает клавишу, отпирающую входную дверь.

И это последнее, что довелось сделать капитану фон Випрехту на Секретной базе № 6. Он резко оборачивается, успевает увидеть просунутое сквозь приоткрытую дверь дуло автомата и белый сноп огня. Потом — только тьма.

Пронизанное пулями тело падает на пульт с такой силой, что голова разбивает хрустальный колпачок главного выключателя и сдвигает блокирующий рычаг в нулевое положение.

Секретная база № 6 открыта теперь для каждого, кто пожелает войти.

Дальний предок капитана Иоганн-Адальберт, 1780 года рождения, воевал с Наполеоном. Его внук, Вернер-Зигфрид, дослужился до полковника под началом Мольтке, брал Мец, побеждал под Седаном. Дед капитана дважды получил Железный крест за мужество, проявленное под Дуомоном. Дядя капитана, командир сторожевого корабля Густав-Иоахим, пошел ко дну недалеко от Либавы. Второй дядя, подполковник Адальберт-Рихард, вместе с фон Паулюсом сдался в плен под Сталинградом и домой не вернулся. Отец капитана Иоганн-Юрген потерял в Польше палец, под Курском — глаз и под Берлином — полчелюсти. Род фон Випрехтов долго и верно служил германскому отечеству даже тогда, когда казалось, что немецкие солдаты уже не понадобятся. Девиз на гербе фон Випрехтов звучал как боевой клич: «Vivere militare est», то есть «Жизнь — это битва».

Но у капитана Адальберта-Рихарда фон Випрехта, 1950 года рождения, нет ни братьев, ни потомства. Он не успел жениться и подумать о продолжении рода. С его смертью прекратилась почти семисотлетняя история рыцарского рода фон Випрехтов.

II

Пятница, 12 июня, 6 часов 38 минут. Из района Секретной базы № 6 движется неприметный серо-голубой фургон с французским номерным знаком. Он только что проехал Эшерпфар и направляется к французской границе. В фургоне едут члены «Группы М», кошмара полиций всей Европы. За пять лет около двухсот взрывов, сорок два похищения, дерзкое нападение на здание ландтага в Гессене и на полицейское управление в Мюнхене, пущенный под откос экспресс «Базель — Париж»… В общем, порядочно. На каждого из членов группы приходится с пятнадцать смертных приговоров, а счет годам тюрьмы идет на тысячи. Они не случайно назвали себя «Группой М». Это (чего не знает пока ни одна полицейская ищейка в Европе) первая буква испанского слова la muerte, смерть. А почему испанского? В сущности, неизвестно. Как-то так вышло.

А вот те, кто едет в фургоне.

За рулем — Челли, которого подчиненные называют el commandante, глава группы. Человек без имени, фамилии, адреса, даты рождения и вообще без каких-либо достоверных данных. Рост более 180 см, лет 30, кто по национальности — неизвестно: скорее всего австриец, швейцарец или баварец. Не исключено также, что он говорил правду, мимоходом помянув о своем происхождении из семьи немецко-бурских колонистов в Юго-Западной Африке. Точно никто не знает, и допытываться не положено.

Первый пассажир — Карл-Христиан Штеппе, если держаться нынешней его фамилии, как он сам говорит, восьмой в его жизни. Мать — итальянка, отец — онемечившийся голландец. Детство Карл-Христиан провел в Бразилии, кончил среднюю школу в Пакистане, был студентом в Нантере и Западном Берлине. Около 30 лет, рост 178 см. В «Группе М» Карл-Христиан выполняет, по его же словам, обязанности мясника: без промаха, всегда с одинаковой меткостью, стреляет в охранников, полицейских и тайных агентов. Совершает казни заложников. В группе он занимается оружием и взрывчаткой. Поскольку мокрая работа не вызывает у него никаких эмоций, получил когда-то прозвище Рыба — так и пошло.

Второй пассажир — Андре Пишон-Лало, очередной гений «Группы М». Доктор по электронике, окончил химический факультет в Цюрихе, стипендиат Форда. 36 лет, рост 155 см. Пять лет назад одна стройная и смазливая барышня неосмотрительно сказала что-то обидное насчет роста доктора Пишона и изъянов его внешности. А еще — что в компании он неинтересен. Доктор Пишон поклялся, что мадемуазель Марго о нем еще услышит, после чего исчез с горизонта, да так, что офицеры контрразведки в шести странах пакта не на шутку занервничали, а изображение мосье Пишона попало на видное место в розыскных объявлениях «Интерпола». Этот человек имел когда-то доступ к строго секретным исследованиям на стыке физики и военной электроники. Хуже того — какое-то время он был даже консультантом фирмы «Даугрин индустри», о которой нельзя, пожалуй, сказать, что она занимается усовершенствованием пылесосов.

Челли Пишона терпеть не может. Но хорошо знает, что без этого проклятого докторишки группе не удалось бы добиться таких потрясающих успехов. Этот человек временами и впрямь гениален. Он всегда находит выход из безвыходного, по общему мнению, положения. От некоторых его идей прямо дух захватывает. Это он подсказал шефу мысль о нападении на Секретную базу № 6. И провел всю предварительную подготовку.

Третий пассажир — Лючия-Моника Верамонте, 23 лет, итальянка. Воспитанница монастырской школы в Милане. В «Группе М» исполняет самые разнообразные поручения: пишет письма, перевозит опасные грузы, собирает газетные вырезки, делает покупки, если надо — готовит. Ее белокурые волосы и невинный, почти детский взгляд не раз помогали избежать неприятностей, когда полиция брала группу в кольцо. Эту девушку и правда трудно заподозрить в склонности к террористической деятельности.

Четвертый пассажир — Руди Штаар, 27 лет, подмастерье-маляр из Гамбурга, в прошлом — вице-чемпион земли Северный Рейн-Вестфалия по боксу. Руди — веселый и симпатичный парень, хорошо поет, руки у него золотые, справляется с любой работой. Лишь иногда лицо его темнеет, и тогда лучше к нему не обращаться. В таком вот приступе бешенства он пырнул ножом своего мастера, ну, а потом предпочел не иметь дела с прокурором.

В фургоне есть и пятый пассажир, к группе отношения не имеющий. Это потерявший сознание, истекающий кровью унтер-офицер Паушке. В последний момент Рыба заметил, что начальник патруля не был убит в перестрелке. Рыба хотел его добить, чтобы в живых не осталось ни одного свидетеля, но Челли велел бросить раненого в фургон. Зачем — в сущности, непонятно. Возни с ним будет до дьявола и еще сверх того.

Никто в группе не знает, что этот молоденький блондинчик, который хрипит каждый раз, когда встряхивает фургон, — сын известного Арнима Паушке, писателя и драматурга, чья непримиримая позиция в вопросе о нейтронном оружии вызвала недавно беспримерный раскол среди граждан Федеративной Республики. В конце концов Паушке под каким-то предлогом привлекли к суду, а его девятнадцатилетний сын, не вынеся бойкота со стороны приятелей и газетной травли, бросил университет и поступил добровольцем в бундесвер. Год назад это было довольно громкое дело. Газеты с восторгом писали, что сын столь недостойного отца проявил характер и патриотизм. Если бы Челли знал, кого везет, многое могло бы повернуться иначе. Вместе с Пишоном они придумали бы какую-нибудь славную штуку назло всем буржуа и правительству.

Но никто, кроме Лючии, не обращает особого внимания на этого подыхающего блондинчика. Так ему и надо, дураку. Зачем стрелял из укрытия? Чуть-чуть — и продырявил бы Карла-Христиана. К счастью, Рыба был, как всегда, проворнее. Всякому, кто служит в армии и полиции, нечего рассчитывать на снисхождение у «Группы М». Таких надо ликвидировать решительно и не задумываясь.

Все члены группы то и дело поглядывают на трофей сегодняшней акции. Это стальная ферма длиной 140 сантиметров с приспособлениями для переноски с помощью крана, хотя весит эта штука всего-навсего шестьдесят кило. Карл-Христиан и Руди без труда вынесли ее со склада и погрузили в фургон. Внутри лежит на резиновых подушках тонкая, закругленная на конце и блестящая, как ртуть, сигара. Кажется, что она выкована из одной металлической заготовки, но сзади, на вертикальном срезе, виднеются пять винтов, подогнанных тщательно, как в часах. Достаточно снять корпус, чтобы увидеть, что там внутри. Почти всякий, кто это впервые видит, испытывает такое желание.

На правом боку сигары — ярко-красная надпись:

Keep off — do not touch! Not to be removed except by authorized personnel. Neutron warhead. Yield: 0,5 kt. Serial number: 02233-Y5-0063721. Property of U.S. Army.[2]

Красивая игрушка. Стоило потрудиться, чтобы ее заполучить.

Руди знает один бункер, заросший лесом, на старой линии Мажино, сразу как переехать французскую границу. Там они и спрячут на время боеголовку. Группа рассеется, чтобы скрыться от полицейского глаза. Ну, а потом можно будет побеседовать с правительством господина канцлера Лютнера. И, само собой, с итальянским правительством, которое на тринадцать лет засадило за решетку двух отличных парней из «Группы М». Уж Пишон-то сумеет взорвать эту штучку. И в том месте, которое выберет группа. Скажем, на железнодорожном вокзале во Франкфурте-на-Майне. Или в аэропорту Орли. Или посреди Мариенплатц в Мюнхене.

Первая часть плана — налет на Секретную базу — удалась превосходно, без сучка и задоринки, если не считать блондинчика, который, как идиот, начал палить. План Пишона был, как выяснилось, идеальным. Не зря он просидел над ним три месяца и потратил тысячу марок из революционного фонда группы.

Теперь надо осуществить вторую часть плана — перевезти эту штучку за границу. Но и здесь все продумано до мелочей. В сумочке у Лючии сто граммов героина, чтобы подбросить его в какую-нибудь машину, которая станет впереди фургончика в очереди на таможенный досмотр. Таможенники накинутся на перепуганного водителя (ах, как он будет клясться, что героин ему подкинули!) и вряд ли обратят внимание на обшарпанный фургон, в котором везут старый токарный станок: он спрятан в сарае недалеко от границы. Его погрузят в фургон таким образом, чтобы в станине уместилась боеголовка. За руль сядет Руди, единственный, чьи приметы полиции пока неизвестны. Остальные перейдут границу пешком по проверенной и совершенно безопасной дороге.

— Надо стереть эту надпись, — говорит Рыба. — А вдруг они начнут осматривать станину? Можно будет сказать, что везем канистру с маслом. Только как стереть?

— Есть три варианта, — отвечает Пишон и перечисляет, как на экзамене: — Ацетон, если это обычная нитрокраска. Бензин, если надпись сделана краской, быстро окисляющейся при полете. Понимаете, из-за повышения температуры. Наконец, это может быть краска на синтетических смолах. Тогда придется повозиться. Понадобится специальный растворитель. Довольно дорогой. Его трудно достать.

Лючия вынимает из сумочки флакончик с жидкостью, смывающей маникюр, смачивает ею платок и красивыми длинными пальцами пробует стирать надпись на боеголовке. Цифры номера одна за другой пропадают, словно их и не было.

Челли явно доволен, хотя он не из тех, кто легко выдает свои чувства.

— Ну, сегодня нам везет, — произносит он, не отрываясь от руля. — Кто бы подумал, что эта чепуховина так хорошо смывает! Ты говоришь, Пишон, что эта штука не дает сейчас никакого излучения, или как это там еще называется?

— Ничего такого я не говорил, — заявляет Пишон. — И с конструкцией снаряда детально не знаком. Можно было бы все выяснить при помощи счетчика радиоактивности, которого у нас нет, потому что ты, Челли, счел его покупку напрасной тратой денег. Не первый раз у меня такие затруднения. А потом еще предъявляешь претензии.

Лючия резко отдергивает руку, в ужасе бросает платок и неподвижно застывает. В фургоне воцаряется мертвая тишина, которую нарушают только стоны Паушке.

Этот Пишон — настоящее чудовище. Придумал и смастерил приспособление, которое вывело из строя Главную сеть безопасности на Секретной базе, установил при помощи подслушивания, каков на базе порядок караульной службы. Определил дислокацию помещений и складов, раскрыл код главного въезда, одурачил дежурного офицера, а сейчас спокойненько говорит, что не разбирается в нейтронных боеголовках.

— Я читала, — прерывающимся голосом говорит Лючия, — что после этого облучения очень медленно умирают. И что это очень мучительно, потому что обезболивающие средства не действуют.

— Заткнись! — кричит Челли. — Начиталась всякой ерунды. Надо тебе опять всыпать. Уж я об этом позабочусь. Ну, а господин доктор снова оказался гением-кретином. Послушай, Андре, сколько, по-твоему, процентов за то, что это чертово свинство дает излучение?

Пишон на миг задумывается и заявляет в свойственной ему флегматичной и бесстрастной манере:

— Пятьдесят на пятьдесят. В принципе физических процессов в головке не происходит. Излучение возникает лишь в момент реакции плутония. Но у известного процента головок всегда есть какой-нибудь дефект в конструкции. Именно поэтому при их складировании соблюдаются самые строгие правила. Во-вторых, нельзя исключить, что при складировании головку предохраняют на случай… ну, скажем, ее вывоза не назначенными для этого лицами. На месте складирования было чересчур много кабелей, счетчиков и сигнализаторов, чтобы сразу в этом разобраться. Мне кажется, они должны были что-то придумать, чтобы обезопасить себя, допустим, от захвата склада десантом противника. Проще всего было бы сделать так, чтобы головки, без разрешения снятые с мест постоянного размещения, начали испускать излучение, причем достаточно большой силы. Но это лишь мое предположение. В точности я ничего не знаю.

— И ты только сейчас об этом говоришь? — тихо спрашивает Руди, и в его потемневших от гнева глазах появляется тот страшный блеск, который наводит трепет на самого Рыбу. — На черта твои дипломы, если ты таких важных вещей не знаешь? Кто поручится, что через час мы не начнем кровью блевать?

— Я первая, — шепчет Лючия. — Я сижу рядом и стирала надпись.

— Не думал, — с каменным спокойствием говорит Питон, — что вам это так небезразлично. Мы ведь все равно рано или поздно будем болтаться на виселице или нас упрячут в такое место, что впору мечтать о цианистом калии. От лучевой болезни помирают самое большее за неделю. На такой случай у нас припрятано порядочное количество морфия.

Снова наступает молчание.

— А кроме того, — не скрывая иронии, продолжает Питон, — вы, верно, помните, что было полчаса назад. Я предлагал вместе с этой штукой взять свинцовую рубашку. Это такой кожух, который надевается на ферму. Свинец с вплавленными внутрь графитовыми стержнями. Но Челли запретил, он ведь во всем разбирается. Может, этого не было?

— Что ты плетешь? — трясет головой Руди. — Этот кожух весит с полтонны, мы едва стянули его с фермы. Как можно было его забрать? И нам бы места в машине не осталось.

— Ничего не могу поделать, — отвечает Пишон. — Законы физики не обманешь. Это только наш «команданте» думает, что весь мир под его дудку пляшет. Может, теперь вы что-нибудь поймете.

— Постой, — говорит Рыба. — Значит, ты знал, что есть опасность облучения, и нас не предупредил?

— Во-первых, такая возможность еще не доказана. Я только что пытался вам это объяснить. Во-вторых, я отчетливо потребовал взять кожух, но меня, разумеется, не послушали. Пишон хорош, когда надо головой работать, но, как последний из солдат, должен подчиняться нелепым приказам. В-третьих, меня удивляет ваша внезапная любовь к жизни. Революционеры, подпольщики, бойцы, а если до чего дойдет, из вас сразу прет мелкая, буржуазная душонка.

— С тобой надо разделаться, — взрывается Челли. — Вредная ты сволочь! Сукин сын и паршивец! Может, работаешь на легавых и решил нас прикончить? Ладно. Еще посчитаемся. Теперь все заткнитесь. Бросаем барахло и смываемся.

Они проезжают через Майергоф, небольшой сонный городишко. Челли тормозит, сворачивает в узенькую улочку, минует школу и кино, снова делает поворот.

Остановив машину, он выходит, оглядывает окрестные дома. Лавка мясника, погребальная контора, витрина магазина для филателистов.

— Выходи! — кричит Челли. — Бросаем это чудище здесь. Идем до ближайшей железнодорожной станции и едем к границе. Сбор в бункере… Впрочем, только Руди знает это место. Сделаем по-другому. Рыба и Руди пойдут вперед, а я постерегу нашего уважаемого доктора.

— Ты одурел, Челли, — фыркает Пишон. — Похоже, ты хочешь меня арестовать?

— Нет. Хочу проломить тебе череп, если у кого-нибудь из нас носом пойдет кровь.

— Эй, не торопитесь, — говорит Рыба. — А что с этим блондинчиком? Он ведь еще жив, и черт его знает, что он запомнил.

Рыба хватается за пистолет и оглядывается по сторонам.

— Идиот, ты хочешь стрелять? — вполголоса говорит Челли. — Здесь, на маленькой улице, где выстрел прогремит, как залп артиллерийского полка? Ни в коем случае. Лючия! Возьми себя в руки и перестань хлюпать. Ты довольно пожила. Полезай в фургон и загляни в штаны этому блондину. Кажется, ему угодило в живот. Если потроха вылезли, спокойно его бросаем. Через полтора часа сдохнет. А если живот цел, надо что-нибудь придумать.

— Лезть туда? — с неприязнью отзывается Лючия. — В этот гроб?

Челли хватает ее за шиворот и пинком подталкивает к фургону.

Рыба не спеша прогуливается по противоположной стороне. С интересом разглядывает марки на витрине. И вдруг из-за поворота выскакивает полицейский на мотоцикле. Быстрым профессиональным взглядом окидывает группу мужчин на улице, запоминает французский номерной знак на фургоне. Похоже, хочет о чем-то спросить и на миг сбрасывает скорость, но потом прибавляет газ и исчезает за следующим поворотом.

Из фургона выходит бледная, как выбеленное полотно, Лючия, осунувшаяся и постаревшая на пятнадцать лет.

— Помер, — шепчет она стоящему рядом Карлу-Христиану. — Пульса нет.

— Ты посмотрела на его живот? — спрашивает Челли.

— Нет… Это лишнее. Он совсем холодный.

— Ладно, — говорит Челли. — Руди и Рыба идут первые. Я с Пишоном за ними. Зайдем в какой-нибудь бар. Надо слегка побеседовать насчет нашего прекрасного мира.

— Сейчас только семь утра, — бормочет Пишон.

— Ничего. Подходящее время. Ты видел в этой стране город, где нельзя было бы чего-нибудь выпить в любое время суток? Не ворчи. У тебя еще есть шанс. Лючия доберется одна. Встречаемся в четырнадцать ноль-ноль на станции Верденберг у билетной кассы. Напоминаю: это последняя станция перед границей. Каждый добирается до Верденберга, как сумеет: поездом, такси, на попутной. Если встреча не состоится, соберемся завтра в девять утра на французской стороне, на площади в Анвере. Справа от церкви небольшой бар — «Бистро Равель». Кто не явится ни сегодня, ни завтра, будем считать, что случилось самое худшее.

— Челли, — неуверенно спрашивает Руди, — а если мы через час или два заболеем… Ну, этой самой лучевой болезнью? Как тогда встретимся?

— Тогда, — отрезает Челли, — будет на все наплевать. Кто хочет, может вернуться к мамочке и умереть дома, в постельке.

— Это все-таки маловероятно, — вмешивается Пишон. — Я все обдумал. Такой способ предохранения головок был бы слишком дорог. Автоматическое включение радиации обошлось бы дороже самой головки. Хотя, с другой стороны… Нет, в сущности, другого способа предохранить головки от похищения.

— Пишон! — орет Челли. — Перестань над нами издеваться! Сейчас же заткни свою поганую пасть. Сколько времени проходит от облучения до первых симптомов болезни?

— В зависимости от дозы, — флегматично отвечает Пишон. — При облучении свыше тысячи рентген первые симптомы появляются примерно через пять часов.

— Прекрасно. У тебя, милый доктор, остается еще пять часов жизни, и обещаю: на легкую и приятную смерть не надейся. Знаешь небось, как мы караем предателей?

— Ты дурак, Челли, — возражает Пишон. — Я никого не предал. Все время был с вами и ехал в фургоне. Это тебя надо бы спросить, чего ты здесь распоряжаешься. Собственно, кто ты такой? Откуда ты взялся?

— Верно, ты заглотал какие-нибудь таблетки, — смотрит на Пишона Руди. — Знаю я вас, инженеришек. Тебе ничего не будет, а из нас вот-вот захлещет кровь.

— И это ты говоришь, Руди? — иронизирует Пишон. — С каких пор тебя так волнует вид крови? Что за перемена! Меня лично это не беспокоит. Никаких таблеток я не принимал просто потому, что ничего подобного нет в природе.

— Тише, черт побери! — кричит Челли, надевая смешную клетчатую шапочку. — Пишон, вынь передатчик из-под капота. Заодно перережь провода. Пошли отсюда, а то нас накроют.

Через семь минут «Группы М» уже нет на узкой улочке Майергофа.

Лишь спустя полтора часа Фридрих-Вильгельм Кнаупе, владелец погребальной конторы на Восточной улице, заметит кровь, капающую из брошенного фургона, и уведомит полицию.

III

Пятница, 12 июня, 7 часов 20 минут. В кабинете начальника разведки 14-й Ганноверской механизированной дивизии происходит инструктаж, а вернее, совещание, не предусмотренное никакими уставами. В Ремсдорфских казармах служба только начинается.

— Господа, — приступает к делу подполковник Карл-Хайнц Пионтек, — я думаю, что настало время полной откровенности. Час нашей организации пробил. Мы получили шанс, какого до сих пор не было. И вероятно, не скоро будет. Некоторые из вас уже знают, в чем дело, но для порядка я снова обо всем проинформирую. Полтора часа назад неизвестная группа террористов, что гораздо правдоподобнее, или агентов противника, во что я лично верю меньше, похитила с Секретной базы № 6 нейтронную боеголовку с номинальной мощностью в полкилотонны. Мы пока не знаем, каким образом им удалось вывести из строя систему сигнализации. Неизвестно также, почему взята только одна боеголовка, если склад базы открыт настежь и налетчики могли вывезти, в сущности, все, включая мегатонную боеголовку. Но речь сейчас не об этом. Важно то, что склады по-прежнему открыты и так будет еще примерно сорок минут, самое большее час. Аварию в Главной сети безопасности мы можем расследовать…

— …без ненужной спешки, — улыбается майор Кирш.

— Вот именно. А теперь к делу. У меня нет возможности связаться с руководством нашей организации, но я уверен: то, что я собираюсь сделать, там будет полностью одобрено. Мы должны немедленно вывезти с базы № 6 и надлежащим образом укрыть по крайней мере десять нейтронных боеголовок мощностью не меньше чем в пятьдесят килотонн, но и не больше чем в триста килотонн каждая, из-за вполне понятных трудностей транспортировки. Мотивы мне объяснять вам не нужно. Вы достаточно ориентируетесь в политике и в состоянии видеть, насколько она опасна для национальных интересов. Объединения страны, и прежде всего освобождения восточной зоны, не произойдет никогда, если мы предоставим навечно это дело американцам и русским. Наша задача — поставить их перед совершившимся фактом. С того момента, когда в руках нашей организации окажутся действенные средства давления, мы сможем разрушить подлый заговор против германской нации. Еще не знаю как, но действовать необходимо.

— Тем более, — вмешивается подполковник фон Трессау, — что исчезновение боеголовок и так будет свалено на ГДР. Прошу прощения: на так называемую ГДР.

— Или на террористов, если это были террористы, — добавляет майор Кирш.

— Или просто на русских, ведь на них в первую очередь падет подозрение, — говорит капитан Вибольд.

— Господа, хватит разговоров, время дорого. Я хотел бы еще добавить, — подполковник Пионтек слегка повышает голос, — что не намерен слушать какие бы то ни было рассуждения насчет незаконности наших действий. Господа офицеры, напоминаю, что само существование нашей организации незаконно и противоречит действующей в этой стране конституции, и присяга, которую вы давали, вступая в нашу организацию, теоретически подлежит наказанию. Но наша совесть чиста. Мы никогда не призна́ем раздела нашей родины на пять частей. Мы решительно отвергли предательские восточные договоры. Или быть германским патриотом, или быть рабом у русских и одновременно прислужником у американцев. Думаю, что дальнейших разъяснений не требуется. Теперь я жду от вас кратких деловых предложений по следующим вопросам: первое — способ вывоза боеголовок, второе — сохранение операции в тайне, третье — место и характер их временного складирования, до тех пор, пока руководство организации не примет решения об их использовании. Кто хочет взять слово?

— Опасаюсь, господин полковник, — говорит майор Кирш, — что все это дело весьма заманчиво, но технически неосуществимо. На территории базы по-прежнему находятся трупы четырех патрульных солдат. Остальные одиннадцать производят впечатление тяжело отравленных каким-то неизвестным препаратом. А может, их только усыпили. Неизвестно также, что случилось с обер-лейтенантом Вейтмарком, который в шесть часов должен был принять дежурство. Мы не знаем, куда делся унтер-офицер Паушке…

— Как? — восклицает Пионтек. — Это Паушке нес службу на базе во время налета? Самый знаменитый из унтер-офицеров бундесвера? Очень странно. Очень любопытно.

— Так точно, господин полковник. Паушке командовал последним патрулем. Все его подчиненные были убиты автоматными очередями, а сам Паушке бесследно исчез. Кроме того, мы не знаем, почему капитан фон Випрехт, невзирая на самый строгий запрет, добровольно впустил нападавших в контрольное помещение. Не найдено никаких следов борьбы. Тело фон Випрехта и теперь лежит на контрольном пульте. Короче говоря, есть слишком много неясностей, о которых мы должны немедленно сообщить офицеру контрразведки, иначе сами можем попасть в неприятное положение. Но дело не только в этом. Десять ракет нам не перебросить собственными силами. Для этого надо вызвать не менее взвода солдат, а еще лучше — два взвода. Надо взять из дивизионного гаража не меньше четырех бронированных автомашин, приспособленных для перевоза боеголовок. Водителям машин надо дать приказ о выезде и назвать конечный пункт. Как мы можем сохранить в тайне такую сложную операцию? Как скрыть от солдат следы перестрелки на территории базы и тела убитых? А вдруг кто-нибудь из усыпленных или отравленных патрульных очнется и подымет крик?

Наступает молчание.

— Кто следующий? — спрашивает подполковник Пионтек, барабаня пальцами по столу.

— У меня вопрос, — говорит до сих пор молчавший майор Штам. — Сколько офицеров нашей дивизии входит в организацию?

— Майор, вы не вправе задавать такие вопросы! — резко отвечает Пионтек.

— Прошу прощения. Но хотел бы объяснить причину, побудившую меня задать этот вопрос. Если бы мы могли собрать, скажем, двадцать человек, переодеть их в солдатские мундиры (у меня под рукой ключи от резервного вещевого склада) и имитировать формирование обычного транспортного взвода? Машины могли бы подъехать к зданию штаба, а дальше мы повели бы их сами.

— Кажется, я могу предложить лучший вариант, — прерывает его капитан Вибольд. — В четырех километрах от Эшерпфара расположилась вчера часть особого назначения, о которой мне знать, в сущности, не положено. Но так вышло, что ею командует мой школьный товарищ, а у нас с ним одинаковые политические взгляды. Ему можно доверять. Парни у него не из болтливых, и, если им приказать держать язык за зубами, вы, господин полковник, можете быть уверены, что приказ будет выполнен. Им можно поручить вывоз боеголовок. Эти части вообще на несколько особом положении. Им поручают такие секретные дела, что никто не будет задавать начальнику сопровождающей группы дурацких вопросов.

— А как у них с транспортными средствами? — спрашивает Пионтек.

— К сожалению, насколько мне известно, они располагают лишь легкими полевыми средствами передвижения.

— Так чего вы нам головы морочите? Время идет, господа.

— Простите, господин полковник, — говорит майор Штам, — но я хотел бы снова вернуться к своему предложению, дополнив его тем вариантом, который соблаговолил здесь изложить коллега Вибольд. Если вы созовете двадцать доверенных офицеров, разумеется членов нашей организации, я за четверть часа переодену их в солдатские мундиры. Одновременно дежурный по дивизии, то есть капитан Вибольд, даст водителям приказ подогнать четыре машины к зданию штаба. Затем штабная машина отвезет водителей обратно в казармы. За это время мы, в солдатских мундирах, примем машины и отправимся на базу, где при помощи кранов погрузим предметы специального назначения. После этого мы выведем машины в условленное место, неподалеку отсюда. Ящики с боеголовками будут запломбированы. Там примут груз солдаты части особого назначения, о которой говорил капитан Вибольд. Тем временем мы вернемся в штаб, переоденем мундиры и предпримем, так сказать, срочные и энергичные следственные действия в связи с налетом на базу. Разумеется, для этого потребуется согласие и умение хранить тайну со стороны командира части. Будет ли этот человек сочувствовать нашим целям, если о них догадается?

— Неужели вы думаете, — смеется капитан Вибольд, — что в части особого назначения подбирают коммунистические элементы или слезливых пацифистов?

Офицеры дружно одобряют план майора Штама. Подполковник Пионтек его уже принял, но остается еще несколько вопросов.

— Боеголовкам ничто не угрожает, если их снять с места складирования?

— В принципе нет, — отвечает заместитель командира дивизии по технике подполковник Фретциг. — С той лишь оговоркой, что у какого-то числа боеголовок могут быть обнаружены неисправности в конструкции. Пока боеголовка находится на складе, вероятность внезапной вспышки радиоактивности невелика, в сущности равна нулю. После отсоединения боеголовки от автоматического контроля за радиоактивностью и от устройства, блокирующего плутониевый заряд, опасность может оказаться статистически большей.

— Как вы расцениваете вероятность такой случайности?

— Американскими нормами предусмотрено, что в одной боеголовке из ста могут иметь место отступления от параметров.

— Нас же интересуют лишь десять ракет, а значит, вероятность равна одному на тысячу. Я правильно считаю?

— Так точно, господин подполковник.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос. Достаточно ли четырех машин для перевозки десяти боеголовок?

— Грузоподъемность каждой машины — шесть тонн. Если общий вес боеголовок не превысит пяти тонн, затруднений не будет. Но это значит, что мы сможем взять только одну боеголовку мощностью в триста килотонн, которая весит больше восьмисот килограммов. Надо учитывать и вес фермы, а в первую очередь вес свинцового кожуха каждой боеголовки.

— Вот именно! — восклицает майор Кирш. — А те, кто похитил маленькую боеголовку, взяли свинцовый кожух?

— Нет, и это удивляет, — говорит подполковник Фретциг. — Они производят впечатление людей, в совершенстве знающих ядерную технику, а пренебрегли такой элементарной предосторожностью.

— Значит, они погибнут от радиации? — спрашивает Вибольд.

— Неизвестно. Это зависит от экземпляра боеголовки.

— Но в таком случае придется взять с собой брошенный кожух. Если его кто-нибудь обнаружит, будут неприятности.

— Правильно, — говорит Пионтек. — Итак, совещание закончено, господа офицеры. Слушайте боевой приказ. Да, господа, боевой. Прошу сверить часы. Сейчас семь тридцать четыре. В восемь пятнадцать, с точностью до минуты, сбор в правом крыле штабного здания. Майор Штам приготовит солдатские мундиры…

— Сколько, господин подполковник? — не скрывая улыбки, спрашивает Штам.

— Ну, скажем, двадцать. Вы сами назвали это число. А теперь — за дело.

IV

Чтобы вывести из строя Главную сеть безопасности на Секретной базе № 6, доктору Пишону пришлось работать три месяца, но, как обычно с ним бывало, идея родилась однажды утром, буквально за секунду.

Наряду со многими странностями Андре Пишону-Лало присуща была редкая особенность, которая заключалась в том, что на двенадцатом году жизни он почти перестал спать. Врачи тогда долго этому удивлялись, пока Андре не махнул рукой на медицину. Огромный чердак, который он снимал на старой вилле в предместье Дюссельдорфа, был приспособлен к образу жизни его обитателя и разделен на три части в соответствии с тремя основными занятиями Пишона.

В первой части размещалась домашняя лаборатория, оборудование которой привело бы в волнение все полиции Европы. Вторая часть была отведена под библиотеку, где комплекты порнографических журналов соседствовали с работами по теоретической физике, а стихи Гёльдерлина стояли рядом с учебниками физической химии. Третья часть чердака именовалась «медвежьей берлогой». Там был поломанный стул, на полу лежали звериные шкуры и стоял огромных размеров старомодный письменный стол. Не было ни одной книги, никаких репродукций, вообще не было лишних предметов. Пишон утверждал, что они мешают человеку сосредоточиться, и, пребывая в «берлоге», он испытывал бы к ним ненависть. Являясь туда около полуночи, мучаясь бессонницей, он оказывался один на один с собственными мыслями и идеями. Это продолжалось до рассвета, когда доктор Пишон забывался недолгим, примерно часовым, тревожным сном.

Именно там, в «медвежьей берлоге», Андре Пишон в начале марта около четырех часов утра придумал, как перехитрить военных инженеров бундесвера. Последствиям этого внезапного озарения предстояло всерьез и надолго повлиять на мировую политику.

Со времен работы в «Даугрин индустри» доктор Пишон знал, что на разного рода секретных объектах применяется для охраны помещений и оборудования система ЛКС, в просторечии «лазерный забор». Дважды в минуту лазерный луч проходил путь от рубинового генератора до расположенного напротив криптонового отражателя. Отсюда и название — «Лазерно-криптоновая система». С виду это было устройство, сходное по своему действию с прежними фотоэлементами, но с той существенной разницей, что лазерный луч был опасен для живых организмов. Если пересечь его, он мог причинить серьезную травму и даже умертвить.

Криптоновый отражатель, сердцевина этого хитрого устройства, представлял собой полупрозрачную трубу диаметром восемь и высотой тридцать сантиметров, изготовленную из искусственного кристалла циркона и с точностью до микрона вмонтированную в палладиевый футляр. Внутри трубы имелся тонкий стержень из химически чистого церия: назначение этого стержня Пишону известно не было. Отражатель располагался на железобетонной колонне с мощным фундаментом, находившейся в геометрическом центре охраняемого объекта. Цирконовая трубка была окружена броней из исключительно прочного стального сплава, в ней были высверлены шестнадцать отверстий диаметром в один сантиметр. К колонне ни в коем случае нельзя было приближаться, даже тогда, когда выключались генераторы. Этот неодушевленный, но вечно бодрствующий страж, по-видимому окруженный минами, должен был иметь исключительную устойчивость против всякого механического сотрясения.

«Лазерный забор» был основан на не слишком новом, но абсолютно надежном физическом принципе. Лазерный луч шел от генератора к отражателю таким образом, что с каждым из лучей (их количество равнялось числу охраняемых объектов) соотносилось в пространстве отражателя определенное состояние молекул сжатого криптона. Образно это можно было бы себе представить в виде длинной и необычайно тонкой проволочки, как бы уходящей внутрь отражателя. Там, где «кончалась» воображаемая проволока (это было такое место в пространстве, координаты которого определялись миллиардными долями миллиметра), происходило «соединение» с другой «проволочкой», то есть пучком лучей контрольного лазера. Если в каком-то месте сеть почему-либо разрывалась хотя бы на долю секунды, контрольный лазер не встречал своей «пары» и через полминуты автоматически выключался, что немедленно приводило в действие предупредительную сигнализацию на контрольном пульте.

Это и была самая оригинальная и самая хитрая тонкость во всей системе ЛКС. Как только начали создавать всякого рода контрольные устройства (на электростанциях, автоматизированных заводах, на сортировочных станциях железных дорог), ничего нового, в сущности, не выдумали. Всегда было какое-нибудь сигнальное устройство, передатчик, какие-нибудь лампы. Словом, конкретные, осязаемые вещи, которые можно было перерезать ножницами, если это были провода, разбить увесистым молотком, если это был передатчик, и в любом случае взорвать при помощи тротила или мелинита.

Поэтому в системе ЛКС впервые было применено одно из величайших изобретений XX века: передача энергии без проводов. Правда, речь шла об очень небольших количествах энергии, так как люминесцентные диоды поглощали ничтожные доли ватта, при минимальных расстояниях порядка нескольких метров. Но факт был налицо. Система ЛКС явилась первым в истории техники действующим устройством, в котором осуществилась вековая мечта нескольких поколений физиков.

Контрольный лазер, мозг всей системы, находился глубоко под землей, подальше от человеческого глаза и от всяких наземных сотрясений. Его укрывали толстые железобетонные плиты, одетые снаружи в броню из вольфрамо-молибденовой стали. Уничтожить контрольный лазер теоретически было возможно (на земном шаре нет теперь ничего, что в теории нельзя было бы уничтожить), но для этого потребовалась бы мощная ядерная боеголовка, предположительно в десять с лишним килотонн и притом нацеленная в самый центр охраняемого объекта. Никакие другие возможности в расчет не шли. Неразрушимые генераторы слали убийственные пучки лучей к неразрушимому отражателю, а он приводил в действие неразрушимый контрольный лазер, который в свою очередь без всяких проводов передавал сигналы на мощно забронированный контрольный пульт.

«Лазерный забор» был устройством, близким к совершенству. Сравнительно дешевый, он обеспечивал стопроцентную безопасность охраняемого объекта, работал 24 часа в сутки при любой погоде, был совершенно незаметен и неуязвим для любого из обычных взрывчатых веществ и для огнестрельного оружия, не зависел от внешних источников питания, так как автоматически включал генераторы в случае аварии обычной электросети и — что самое главное — вообще не имел слабых мест. То есть таких деталей, которые можно было бы уничтожить, перерезать или демонтировать.

Обо всем этом доктор Пишон имел представление по своей работе в «Даугрин индустри». За исключением цериевого стержня в отражателе, все элементы устройства не были для него тайной. Но когда у него впервые родился замысел вывести из строя систему ЛКС, он понял, что эта задача практически невыполнима. Система ЛКС была, как выражаются американцы, fool-proof,[3] такая, что не подведет.

Тогда-то Пишон и понял, что не будет ему покоя, пока он не управится с этой проклятой системой.

Один психиатр, которому обеспокоенные родители показали когда-то маленького Андре, определил, что его юный пациент наряду с другими бесчисленными отклонениями от нормы имеет также склонность к так называемой мономании: если какая-нибудь мысль завладевает его умом, она превращается в навязчивую идею и оттесняет все прочие мотивы действия.

Так было во всей недолгой жизни Андре Пишона. Так произошло и на этот раз. С той минуты, когда он поделился с Челли идеей захватить ядерную боеголовку, Пишон не мог думать ни о чем другом. По утрам глотал собственноручно изготовленные таблетки, по вечерам заваривал один кофейник за другим и лежал, глядя в потолок, в своей «берлоге».

Довольно быстро удалось установить, что нейтронные боеголовки хранятся и на базе № 6. Одна девушка из Эшерпфара, официантка в единственном здесь ресторанчике, узнала это от молодых офицеров и сообщила тайну Рыбе в минуту, как говорится, полной откровенности. Донесение Рыбы подняло на ноги всю группу. Челли распорядился выдавать Пишону любую сумму из революционного фонда, которую он потребует. Если фонд окажется слишком скуден, Челли обещал добыть нужные средства. Подвернулся шанс, которого у группы до сих пор не было. Захват нейтронной боеголовки принес бы во сто раз больший результат, нежели еще один взрыв или похищение министра. Пишон сперва изучил местоположение базы № 6. Задачу облегчало то, что он был летчиком-планеристом. Пишон умел, по сути дела, все: управлял автомашиной, самолетом, локомотивом, яхтой и буером, был аквалангистом, парашютистом и спелеологом, играл в шахматы, поднимался на вершины Кордильер, свободно владел восемью языками, знал три тысячи китайских иероглифов, когда-то победил в телевизионном конкурсе, посвященном Древнему Риму, и между делом даже сдал экзамен на кондитера, поскольку великолепно готовил, специализируясь на выпечке сладостей. Этот человек был похож на вулкан. Но, увы, мадемуазель Марго не сумела его оценить. Она видела лишь его водянистые глаза, редкие волосы цвета гнилой соломы, непомерно выступающую челюсть и неправильный прикус передних зубов.

Доктор Пишон взял напрокат в ближайшем аэроклубе двухместный спортивный планер «Пантера» и совершил вместе с Лючией несколько полетов над окрестностями. Чаще всего их трасса лежала над базой № 6. В соответствии с инструкциями Пишона Лючия сделала столько снимков, сколько было надо. Остальные члены группы были заняты в это время сбором как можно большего количества сведений о базе.

Когда Пишон засел в своей «берлоге» над старательно склеенными фотоснимками базы и изучил все доставленные ему донесения, его опять охватили сомнения. Дело представлялось трудным с первой же минуты, но чем больше накапливалось данных, тем нереальнее оно выглядело.

На то, чтобы уничтожить отражатель или еще какой-нибудь из элементов системы ЛКС, рассчитывать не приходилось: она была вне зоны обстрела из любого оружия, которое могла бы заполучить группа. Правда, колонна отражателя высилась всего в сорока восьми метрах от наружной стены, но с одной стороны ее заслоняли высокие густые клены, с другой — здание командного пункта, с третьей — параболическое зеркало радара. Только с четвертой стороны (как можно было судить по полученным снимкам) колонну, возможно, удалось бы рассмотреть, но лишь с какого-нибудь возвышения, так как вокруг базы шла стена высотой в двести восемьдесят сантиметров. Единственный с этой стороны дом был в восьмидесяти метрах от базы, что исключало возможность использовать снайперскую винтовку. Даже если в этом одиноком и заброшенном доме засядет свой снайпер, то есть Рыба.

Поскольку доступ к мощно защищенным генераторам возможен был только изнутри, вывести из строя систему ЛКС практически означало уничтожить отражатель. Но это была недостижимая задача.

Поначалу Пишон размышлял, нельзя ли обстрелять колонну отражателя с воздуха, например с борта спортивного самолета или планера. Но и от этого пришлось отказаться. С высоты сорок-пятьдесят метров и при скорости не меньше девяноста километров в час попасть в вертикально стоящую трубу диаметром в восемь сантиметров можно было только чудом. Да и, случись такое чудо, ясно, что пули, даже 9-миллиметрового калибра, не нанесут серьезных повреждений стальной броне отражателя. К тому же следовало предположить, что система ЛКС на базе была связана с другими системами тревоги — например, на командном пункте дивизии или даже военного округа. Через две минуты в Пишона вцепились бы истребители или боевые вертолеты. В том, разумеется, случае, если бы ему удалось уйти от обстрела с самой базы.

И тут Андре Пишона осенило.

Если не можешь их побить — присоединись к ним. Так гласит индейская мудрость, а Пишон хранил в памяти все, что касается североамериканских индейцев. Раз система ЛКС основывается на лазерной технике, надо одолеть ее с помощью лазера.

Что такое отражатель? Это труба из искусственного кристалла, называемого цирконом, внутри которой содержится под сильным давлением инертный газ криптон. По-видимому, это высокое давление внутри трубы является условием действия системы, иначе никто бы не трудился над тем, чтобы его достичь. Надо сделать так, чтобы газ улетучился из нее. Если нельзя уничтожить ее целиком, надо пробить в ней дыру. Чем? Ах, это же ясно: лазерным лучом!

Изготовить дешевый лазерный генератор Пишон мог без всяких затруднений. Популярные технические журналы каждый месяц публикуют подробные схемы небольших лазеров для домашней лаборатории. Задача упрощалась тем, что Пишону нужен был не рубиновый лазер (где достать рубиновый стержень, а тем более жидкий азот для охлаждения аппаратуры?), а что-нибудь попроще и подешевле. Например, изящная игрушка на неодиме, а еще лучше — переносной полупроводниковый лазер на арсениде галлия.

Единственная трудность заключалась в том, что лазерный луч должен точно попасть в какое-либо из отверстий в броне отражателя. Теоретически возможно также пробить стальную броню, но тогда потребуется гораздо больше энергии и чересчур сложная установка.

Как же попасть в эту проклятую дыру? И откуда? Сперва «Группа М» приступила к обследованию того одинокого, почти заброшенного дома, который стоял неподалеку от базы. Оказалось, что дом принадлежит очень старому, выжившему из ума крестьянину, которого местные жители, пока они здесь еще были, звали папаша Вебер. О том, чтобы папаша Вебер сдал кому-нибудь квартиру в своем доме, и речи быть не могло. Ликвидация старика, предложенная, разумеется, Рыбой, тоже ничего не решала: начнет везде шляться уголовная полиция, и погорит единственный пункт, за который можно зацепиться.

Решение, как всегда, нашел Андре Пишон. В один прекрасный день Руди купил подержанный фургон марки «Рено». Его сразу же наскоро перекрасили, заменили номерные знаки, а на дверце сделали красивую надпись: «Тюбингенский университет. Исторический факультет. Археологическая экспедиция».

Лючия аккуратно расколотила шесть глиняных горшков то ли польского, то ли болгарского происхождения, купленных в магазине сувениров. И как-то ночью фургон въехал на поле папаши Вебера. «Группа М», проклиная идиотские выдумки Пишона, закопала здесь, не очень глубоко, глиняные черепки.

Но замысел идиотским отнюдь не был. На следующее утро некий доктор Пфирш, а проще сказать, Челли, представил папаше Веберу участников археологической экспедиции. Они искали, как сказал Пфирш, весьма важные для науки следы древнейших германских поселений. Имелись основания предполагать, что на поле папаши Вебера, заброшенном и заросшем полевицей, располагалось городище начала IV века до Рождества Христова.

Папаша Вебер, старый склеротик, занят был главным образом ссорами с воображаемыми недругами. Но когда услышал про германскую культуру, в мозгу у него что-то сработало. Он поворчал немного и дал позволение, отправившись вместе с археологами на поле и понося какого-то Мюллера, отбившего у него девицу (дело было, кажется, в 1908 году).

Молодым археологам выпала необыкновенная удача. В первый же день они откопали несколько занятных черепков. Лючия их чистила при помощи кисточки, Руди усердно отряхивал грабли. Челли глубокомысленно раскладывал чудом найденные осколки древних сосудов. Папаша Вебер поначалу не отходил от археологов, однако вскоре устал и вернулся домой — дальше воевать с Мюллером. Группа тут же перестала копать. Лючия вытащила бутерброды, Челли налил всем по стаканчику русской водки.

За три дня молодые археологи из Тюбингена стали своими людьми в доме папаши Вебера. Какой-то капитан бундесвера, увидев на поле папаши Вебера приезжих, прикатил на машине посмотреть, что они там ищут. Он восхитился формами найденных глиняных сосудов, поговорил о погоде, спросил, как идут дела, глянул на удостоверение, выданное кафедрой германской археологии, и уехал.

Папаша Вебер, таинственно похмыкивая и боязливо оглядываясь по сторонам, сообщил молодым друзьям, что этот капитан — тсс! — служит в гестапо, а зовут его Хорст Шелер. Лючия попыталась возразить, что гестапо уже нет, но Челли пинком в лодыжку дал ей знак, чтоб держала язык за зубами. Это была весьма ценная информация. Она означала, что с базы заметили работы на поле папаши Вебера, но не увидели ничего подозрительного.

На шестой день археологи обнаружили нечто из ряда вон выходящее. Это был большой, хоть и вдребезги разбитый кувшин для вина. И надо же: на первом черепке, который извлекла на свет божий лопата Руди, виднелась наклейка «Made in Jugoslavia». Руди бросил убийственный взгляд на Лючию, которая, приобретя и разбив кувшин, не заметила на нем этикетки, после чего быстренько закопал предательский черепок.

Доктор Пфирш, не торопясь и выбирая слова, уведомил папашу Вебера о сенсационной находке. По мнению доктора, она была бесспорным доказательством, что древние германцы сами разводили виноград, а римская голытьба, притащившаяся сюда из-за Апеннин, научилась виноградарству именно от германцев. Папаша Вебер был на седьмом небе.

Челли не терял времени даром. Он сообщил, что его сотрудники счастливы, но очень устали. Не согласится ли папаша Вебер, чтобы группа переночевала в его доме всего одну ночь? Удобств никаких не требуется. Эти молодые люди увлечены работой и привыкли к трудностям. Ведь нет смысла возвращаться на ночь в город, если найдено такое бесценное сокровище. Между прочим, доктор Пфирш хотел бы поведать папаше Веберу одну тайну. В этом великолепном кувшине обнаружена… Ладно, придется сказать, что именно: кучка древних золотых монет. По закону, правда, их следует сдать в государственную казну. Но папаша Вебер оказал археологам столько услуг, что будет, пожалуй, справедливо оставить монеты ему. Их немного, всего двенадцать, но в хозяйстве они будут нелишним.

Папаша Вебер жадно схватил предложенные ему монеты (это были бронзовые, тщательно начищенные жетоны из казино в Эвиан-ле-Бэн) и сказал, что симпатичные молодые люди могут жить на чердаке сколько угодно. А с Мюллером папаша Вебер управится сам. Раз и навсегда.

18 апреля, то есть на восьмой день с начала археологических изысканий на поле папаши Вебера, в экспедицию прибыл новый археолог: доктор Андре Пишон-Лало, который нес под мышкой старательно упакованный предмет порядочных размеров.

Это был так называемый лидар, или лазерный дальномер. Пишон изготовил его за невероятно короткий срок, так как от этого устройства зависел успех всего замысла. Надо было из чердачного окна дома папаши Вебера с точностью до миллиметра измерить расстояние до отверстий в броне отражателя. Никакое другое устройство не гарантировало столь точных измерений.

Изготовление лидара обошлось в восемь тысяч марок. Узнав об этом, Челли даже застонал, но подтвердил свое прежнее решение: истратим столько, сколько потребуется.

В пять утра Пишон произвел измерения. Хитроумная система увеличительных линз позволила ему собственными глазами увидеть опаловый блеск резервуара с криптоном. Невозможно описать то счастье, которое ощутил Пишон, глядя на проклятую колонну, на вершине которой сверкала в утренних лучах солнца стальная броня резервуара.

Теперь Андре Пишон был уверен, что победа над системой ЛКС — это вопрос времени.

Операция заняла около двадцати минут. «Группа М» следила за таинственными манипуляциями Пишона молча, со смешанными чувствами недоверия, восхищения и радости. Один Челли не упустил случая сделать Пишону какое-то замечание. Он просто не переносил, если на первое место выдвигался не он, а кто-то другой.

На подоконнике стальным рейсмасом было точно очерчено место для установки лидара. Его же предполагалось использовать при монтаже лазерного «ружья», как назвал его Рыба. Подоконник, конечно, пострадает.

Расстояние от подоконника до отражателя на Секретной базе составляло 856 м 62 см и 9 мм. Наклон оси измерения составлял всего минус тридцать пять секунд. По случайному стечению обстоятельств высота подоконника в доме папаши Вебера и высота среднего отверстия в броне отражателя почти совпадали. Пишон счел это добрым предзнаменованием: при начале операции обойдется без возни с установкой нивелира.

Археологи возобновили бессмысленные занятия. С папашей Вебером приходилось по-прежнему ладить, чтобы Пишон успел соорудить «ружье». Хозяина каждый день угощали вином, в которое по совету Пишона подсыпали не очень сильный, приятно действующий наркотик. Старик являлся за своей порцией уже в семь утра и сразу же удалялся, бормоча угрозы в адрес Мюллера и его банды, ибо Мюллер, уже много раз заколотый и застреленный, нанимал себе в помощники все новых негодяев.

Пользуясь весенним солнцем, «Группа М» каждый день зарывала и откапывала все более странные предметы. Дело дошло до того, что однажды Руди закопал ржавый диск от колеса фургона, а потом долго уверял Лючию, что нашел щит римского воина. В конце концов судьба преподнесла им сюрприз: как-то после полудня из-под лопаты Рыбы выскочила небольшая золотая монета с изображением лилии и неразборчивой надписью на аверсе. Нумизмат определил, что это венецианский цехин XIII века, и готов был дать за него 800 марок. После этого ничего не нашли, если не считать гнилой подошвы и проржавевшего штыка. В середине мая группа, привыкшая к молниеносным акциям, передвижениям и опасностям, была по горло сыта бессмысленной игрой в закапывание и раскопки. Челли злился и втайне подозревал Пишона в умышленном саботаже. Каждый день проволочки угрожал распадом великолепной группы, разъедаемой скукой и постоянными склоками.

В давнем прошлом, когда группа насчитывала без малого пятьдесят человек, часто затевались дискуссии на идеологические темы. Говорили, что необходимо разрушить буржуазное общественное устройство, читали Бакунина и Сореля, клеймили зверства полиции, преследующей бойцов-подпольщиков. Рассуждали, можно ли верить Кропоткину, который утверждал, что анархисты потерь должны нести как можно меньше, ибо перед ними стоит великая цель, или же надо идти вслед за Штирнером с его культом разрушения и уничтожения. Когда же вследствие арестов группа уменьшилась до пяти человек боевого состава и восьми сочувствующих, которые были глубоко законспирированы, споры и дискуссии сами собою прекратились. Почти перестали говорить о причинах, побуждавших «Группу М» идти на безумно рискованные операции, убивать людей и подкладывать бомбы.

Однако захват нейтронной боеголовки сулил настолько фантастические возможности, что в перерывах между скучными и утомительными раскопками группа начала обсуждать, как эту боеголовку использовать.

Лючия считала, что взорвать ее надо в Италии, лучше всего на Пьяцца Чинквеченто в Риме в час пик после полудня. А еще лучше — на площади Святого Петра в одиннадцать часов в воскресенье. Мысль о том, что при этом будет разрушен собор Святого Петра, привела Лючию в такой восторг, что она захлопала в ладоши. А уж совсем здорово, если около собора окажется в этот миг сестра Пиа, начальница монастырской школы. А заодно и сестра Анунциата, классная наставница, которая почти каждый день ставила Лючию на колени в часовне и шесть долгих лет беспрерывно унижала. Мать Лючии давно умерла, а отцу, ханже и болвану, который поместил Лючию в эту проклятую школу, тоже бы неплохо при взрыве оказаться у собора.

Рыба же считал, что буржуазию надо бить в самое чувствительное место. Боеголовку надо взорвать в самой богатой стране Западной Европы, то есть в Федеративной Республике, в самом центре одного из богатейших городов: Франкфурта, Гамбурга или Мюнхена. А можно сделать и по-другому. Достаточно сообщить газетчикам, что таких головок, допустим, пятнадцать и что они вот-вот взорвутся в пятнадцати городах сразу. То-то будет потеха! Ух как они побегут из своих буржуазных магазинов, шикарных ресторанов и клубов для избранных!

У Руди своего мнения не было. Он весело насвистывал и заранее потирал руки, предчувствуя, как он выразился, «большой пинг-понг». Можно в Германии, можно в Италии, можно и в Лондоне. Главное — добыть эту игрушку. Челли, прислушиваясь к этим спорам, пренебрежительно молчал и не вмешивался. Когда поинтересовались его мнением, Челли коротко ответил, что ожидает инструкций. Он это часто говорил, хотя члены группы, и в первую голову Пишон, подчас сомневались в существовании этих таинственных инструкций. Челли и вправду время от времени звонил в Касабланку, но на этот раз использование боеголовки связывал с тем, что скажет проклятый докторишка. Ведь только он знал, как с ней обходиться.

А Пишон из кожи вон лез, стараясь раздобыть неодимовое стекло или по крайней мере неодим в чистом виде. Ему пришлось отказаться от более дешевого и доступного арсенида галлия: мощность такого полупроводникового «ружья» была бы слишком невелика, чтобы проделать отверстие в довольно толстой, как он предполагал, стенке цирконовой трубки.

Но раздобыть неодим оказалось не так-то просто, и этого Пишон поначалу не предвидел. Неодим (вместе со своим братом-близнецом празеодимом) — это чрезвычайно редкий элемент. Большинство химиков собственными глазами его никогда в жизни не видели. Это металл капризный, как примадонна. Не переносит воды, которую молниеносно разлагает. Вступает в бурную реакцию с азотом. На воздухе почти полностью окисляется. В довершение всего он агрессивен, как бешеная собака, и действует на большинство распространенных в природе элементов.

Пишон понимал, что в домашней лаборатории он не сможет сохранить неодим, если даже и удастся его раздобыть, не говоря уж о каких-либо экспериментах. Гелиево-неоновый лазер успеха не гарантировал, рубиновый лазер потребовал бы такой тяжелой и сложной аппаратуры для охлаждения генератора жидким азотом, что дом папаши Вебера пришлось бы перестроить в фабрику.

Оставался один выход: раздобыть уже готовый элемент из неодимового стекла. В продаже ничего подобного не было, да если б и было, Пишон при покупке не смог бы не навлечь на себя подозрений. Надо готовить вооруженное нападение на какую-нибудь физическую лабораторию. Пишон подумывал о филиале «Даугрин индустри» в Любеке, где наверняка имелся неодимовый лазер. Но чтобы ворваться на ее строго охраняемую территорию, требовалось не меньше пятнадцати человек. А Челли категорически запретил связываться с какими-либо другими группами.

И снова Андре Пишон нашел решение. Он помнил еще с тех времен, когда учился в Америке, что в юго-восточной части Манхэттена существуют для любителей десятки магазинов электронного лома и туда время от времени попадают прямо-таки бесценные вещи из списанного военного имущества. Когда-то Пишон видел там даже настоящий сонар, снятый с подводной лодки. Его можно было купить за 300–400 долларов, тогда как новый экземпляр стоил в то время восемьдесят тысяч.

Стиснув зубы, Челли раскошелился на три тысячи долларов. Доктор Пишон-Лало наклеил на себя старательно изготовленную маску: у него был какой-то необыкновенный пластик телесного цвета, на котором знакомый художник изобразил морщинки, прыщи, следы бритья и даже чуть заметные поры. Он взял идеально изготовленный фальшивый паспорт, надел шляпу с широкими полями, очки в роговой оправе и ночным самолетом вылетел в Нью-Йорк. Он не раз так путешествовал. Каждые два часа в туалете Пишон снимал маску, давая отдых коже на лице. Пластик несколько смягчал остроту вытянутого подбородка и придавал некоторое изящество надбровным дугам, которые без маски Пишона отнюдь не красили. Доктор любил рассматривать в зеркале свое новое лицо и подумывал даже, что над пластиком стоит поработать. Кто знает: если бы он постоянно носил эту маску, может, и мадемуазель Марго глянула на него благосклоннее.

На следующую ночь, благодаря разнице во времени, Пишон возвратился в Дюссельдорф. Неодимовое стекло, а также высококачественная обмотка и ионизационная камера были на лабораторном столе Пишона.

В ночь с 26 на 27 мая неодимовый лазер был готов.

Теперь предстояло выяснить такие детали местоположения базы, которые нельзя было заснять с воздуха. А еще узнать, как организована караульная служба, так как база охранялась не только с помощью системы ЛКС, но и живыми людьми. Сравнительно легко было выбрать время для начала операции. Ее надо было предпринять при дневном освещении, лучше всего в момент, когда один офицер сдает дежурство другому. Без труда установили, что смена производилась в 6 утра, затем в 12 и в 24 часа, а караул сменялся в полдень и в полночь. В середине дня могли произойти всякого рода неприятные неожиданности, поэтому «час игрек» был определен как шесть ноль-ноль.

Офицер, принимающий дежурство в первую утреннюю смену, отправлялся из Эшерпфара между пятью тридцатью и пятью сорока. Примерно через семь минут он проезжал небольшим овражком, с одной стороны которого были густые заросли молодого сосняка. Именно там не позже пяти двадцати заляжет Рыба со своим сверхнадежным автоматом «беретта». Исключено, чтобы он мог промахнуться или обстрелять не ту автомашину. Движение в этом безлюдном месте вообще невелико, к тому же все личные автомашины, имеющие отношение к 14-й Ганноверской дивизии и Секретной базе, имеют на стекле кабины яркий, небольших размеров знак: золотой лев на красном поле. Выполнив задачу, Рыба на собственной машине немедленно прибудет в условленное место рядом с базой, чтобы участвовать в операции.

Пишон рассчитал, что лазер должен выстрелить не позже, чем в пять ноль три. Примерно столько времени нужно, чтобы криптон улетучился из отражателя через микроскопическое отверстие. Вполне точным расчет не был: Пишон не знал величины сверхдавления внутри отражателя и не был уверен, окажется ли диаметр проделанного в цирконе отверстия точно таким, какое требуется. Но анализировать детали было уже поздно: «Группе М» требовались немедленные действия. С середины февраля она не предприняла ни одной акции, и газеты начали бормотать о разгроме или распаде самой опасной террористической группы в Европе.

Сравнительно легко удалось выяснить, чем занимается охрана в течение двенадцати часов службы на базе. Дважды в сутки она прибывала на бронетранспортере из дивизионных казарм в Ремсдорфе. Нападение на транспортер не имело смысла. Караульные были вооружены до зубов, броня приспособлена даже на случай атомной войны. К тому же ликвидация одного караульного взвода не означала, что другой взвод, несущий службу внутри базы, тут же провалится под землю. Все говорило за то, что, выведя из строя систему ЛКС и проникнув на территорию базы, группа столкнется с вооруженным караулом, поднятым после аварии по тревоге.

По поручению Пишона Руди купил в восьми магазинах спортивных товаров восемь переносных радиотелефонов, которыми пользуются охотники и рыболовы. На открытой местности они действуют в радиусе около трех километров, в застроенных районах, по-видимому, километра на полтора. В любом случае этого было достаточно, чтобы установить, о чем разговаривают по своим радиотелефонам солдаты, находящиеся в карауле. Купленные телефоны работали, правда, в одиннадцатиметровом диапазоне, но не в этом была главная трудность. Пишон за полдня установил, что армейские радиотелефоны базы работают на частотах 26,355 мегагерц. Заменить кварцевые кристаллы в рыбацких игрушках было пустяком, если не считать потраченных на это 800 марок.

Ночью археологическая экспедиция расставила в разных местах у стены базы восемь радиотелефонов. Они были настроены на постоянный прием. На чердаке у папаши Вебера стоял основной приемник, присоединенный к магнитофону с восемью дорожками.

Через двенадцать часов у Пишона была лента с полной записью всех разговоров, которые велись караульными, донесений, шуток и бесед. Этого материала было вполне достаточно, чтобы узнать, каков порядок службы. Правда, в записи трижды попадалось непонятное слово «нетопырь», которое Пишон счел обозначением какого-то важного устройства. Это его обеспокоило, так как он предположил, что в систему ЛКС ввели какой-нибудь дополнительный, неизвестный ему элемент. Но времени на разгадку новых ребусов уже не оставалось.

В караульном взводе из шестнадцати человек было четыре отделения по четверо солдат в каждом. Командир взвода и один из унтер-офицеров несли службу у главного въезда, двое остальных прохаживались по асфальтовой дорожке в пяти метрах от стены. Это расстояние Пишон вычислил по снимкам, сделанным с воздуха. По всей вероятности, параллельно стене пробегал лазерный луч, который направляли на отражатель размещенные по углам неодимовые зеркала. Нельзя было исключить, что вдоль стены, с внутренней ее стороны, установлены были какие-нибудь коварные мины. Таким образом, перелезть через почти трехметровую стену не стоило и пытаться.

Остальные солдаты располагались в общем зале караульного помещения, в пятнадцати метрах от главного въезда. Им разрешалось отдыхать, играть в карты и слушать радио, не снимая мундиров, касок, амуниции и имея при себе оружие. В случае какой-либо опасности им понадобилось бы не больше сорока секунд, чтобы открыть огонь из железобетонных бункеров, к которым из караульного помещения вели подземные коридоры. Бундесвер не жалел денег ради безопасности Секретной базы № 6. Оружие у караульных было, разумеется, снабжено тепловизорами. В каждом бункере был огнемет. Каждый солдат носил за поясом два самоуправляющихся противотанковых снаряда, вероятно, на тот случай, если стену базы проломят тяжелые танки противника.

Такой порядок службы Пишон посчитал исключительно благоприятным стечением обстоятельств. Караульное помещение было подключено к центральной установке для кондиционирования воздуха. Забор воздуха происходил (как показала аэрофотосъемка) в 38 метрах от главного въезда, где стояла не очень высокая призма, огражденная металлической сеткой. Небольшого количества термита хватит, чтобы расплавить сетку самое большее за пять секунд. И можно будет беспрепятственно подсыпать в аппаратуру один белый порошок.

Проще было бы, разумеется, уморить всех до одного этих паршивых вояк, в пользу чего решительно высказался Рыба. По Пишон, как всегда, имел другое мнение. У него не было под рукой достаточно сильного и быстродействующего яда, который просочился бы сквозь фильтры установки за несколько секунд и в достаточно высокой концентрации. К тому же для изготовления такого яда понадобились бы новые и немалые расходы, а также несколько недель небезопасной работы. Пишон считал, что гораздо вернее подействует сильное одурманивающее средство его собственного изготовления — дешевое, легко распыляющееся с помощью пульверизатора и к тому же обладающее тем неоценимым качеством, что люди, подвергшиеся его воздействию, ни за что не хотят просыпаться. Пишон уже дважды опробовал свою великолепную смесь: первый раз — на охраннике в туринском банке, второй — на знаменитом голландском прокуроре, который нанес несколько чувствительных ударов «Группе М». Из-за него восемь ее членов получили пожизненное заключение. Человек, который вдохнет с полсотни миллиграммов Пишоновой смеси, тут же превратится в жалкую тряпку. И речи быть не могло, чтоб он нажал спусковой крючок.

А смесь не представляла собой ничего сложного. Она состояла главным образом из производных лизергиновой кислоты: то, что полегче, называлось ЛСД-25 и когда-то было в ходу у хиппи, вызывая не поддающиеся описанию галлюцинации, а второе, более вредоносное, было известно как боевое отравляющее вещество ЛСД-21 и приводило к труднообратимым мозговым заболеваниям шизофренического типа. А в добавление — чуть-чуть псилоцибина, который Пишон изготовлял потехи ради из оригинального мексиканского сырья, плюс микроскопические дозы сильнодействующих психолептиков, которые можно извлечь из имеющихся в аптеке совершенно невинных лекарств. Да еще активатор, ускоряющий действие смеси. Это было изобретение, которым Пишон особенно гордился, считая активатор плодом изящного решения химической задачи. Впрочем, для человека, который только между прочим занимался производством кристаллического героина из каннабиса, чтобы поправить финансовое положение группы, изготовление такой смеси было довольно простым делом в сравнении с теми трудностями, которые возникли при конструировании лазера.

Итак, были приготовлены заряд термита и пять небольших шариков Пишоновой смеси, тщательно завернутых в фольгу.

Пятого июня «Группа М» была почти готова приступить к операции.

Почти. Из-за одного этого слова доктор Пишон засыпал только в половине шестого и просыпался в семь.

Оставалось решить еще одну, но самую трудную задачу: как устроить, чтобы въездные ворота, единственное место, через которое группа могла пробраться внутрь базы, соизволили открыться перед непрошеными гостями.

Секретная база № 6 действительно строго охранялась и была готова ко всяким неожиданностям. Въездные ворота, изготовленные из толстой листовой стали, с крепкими засовами, вообще не имели обычного замка и ключей, а также петель, то есть наиболее уязвимого места всех ворот и запоров. Их створками были вертикальные тридцатимиллиметровые стальные листы, которые, когда ворота открывались, непонятным образом словно бы вбирались один в другой. По-видимому, всем этим управляло очень сложное гидравлическое устройство, скрытое или в укрепленном углу стены, или внутри ворот.

Через сильный бинокль археологи с поля папаши Вебера увидели, что обычным путем ворота открыть нельзя. Транспортер, доставлявший солдат караульного взвода, задерживался перед воротами примерно на двадцать секунд, а потом, без всяких признаков воздействия изнутри, ворота начинали медленно раскрываться. Было ясно, что их приводит в движение радиосигнал, посылаемый с транспортера или с автомашины, на которой приезжает дежурный офицер.

Целых два дня потратил Пишон, чтобы узнать, на какой частоте подавался сигнал. Она была так высока, что ее с большим трудом удалось определить, пользуясь имевшейся в продаже электронной аппаратурой. Сначала Пишону показалось, что сигнал нельзя расшифровать, вернее, нельзя воспроизвести. На осциллографе он выглядел как детские каракули. Но спустя сутки, которые Пишон провел без сна в своей «берлоге», он раскрыл тайну сигнала. Это был просто длинный ряд цифр, только передаваемых с огромной скоростью. Прочесть их не составило труда. При этом Пишону было не столь важно, что это такое: цифры, буквы или еще какие-нибудь символы. Дело заключалось в величине уровня сигнала, выраженной, несомненно, в десятичной системе. А вдруг двенадцатеричной? Но даже при этом условии при прочтении не обнаруживалось никакого смысла. Первый зарегистрированный сигнал выглядел так:

08675734409925

Пишон выждал еще двенадцать часов, а когда к воротам базы подъехал следующий транспортер со взводом охраны, он снова зарегистрировал сигнал. На этот раз он выглядел иначе:

0878609543312201

Значит, код менялся дважды в день! Легко заметить, что две первые цифры и через двенадцать часов не изменились, а к каждой из последующих трех прибавили единицу. Да, но количество цифр стало на две больше. Как же было угадать их порядок на следующий раз? На другой день Пишон повторил опыт. Две первые цифры опять не изменились, а три последующие на единицу увеличились. По-видимому, первая группа связана была с каким-то сравнительно длительным отрезком времени, вторая обозначала, скорее всего, порядковый номер въезда на базу или что-нибудь в этом роде, во всяком случае — нечто поддающееся последовательной нумерации.

Еще через шесть часов Пишон зарегистрировал сигнал, по которому ворота открылись не перед транспортером, а перед едущим на дежурство офицером. Первые пять цифр остались без изменений, что опровергало прежнюю гипотезу насчет последовательной нумерации. Зато следующие четыре цифры… уменьшились каждая на единицу. Пишон бросил авторучку и выругался. Чтобы разобраться в этой галиматье, ему понадобятся еще месяцев шесть, компьютер с большим объемом памяти и голова, ничем другим не занятая.

Челли издевательски прокомментировал неудачу Пишона. Он спросил: что уважаемый доктор намерен теперь делать со своими идиотскими железками, на которые ушло около двадцати тысяч марок? Пригрозил революционным судом. Заявил, что не намерен выслушивать какие-либо оправдания. Созвал группу и сообщил ее членам, что они потеряли три месяца из-за бредовых, как всегда, выдумок господина доктора.

Пишон готовился к решающей схватке с Челли, собираясь вправить ему мозги. Вдруг его осенила какая-то мысль, и он на минуту застыл с открытым ртом, что действительно не прибавило ему привлекательности и заставило Лючию неудержимо расхохотаться.

Пишон понял, что въездной код вообще не расшифровывается. На машинах и в открывающем ворота устройстве действует, должно быть, нечто вроде часов, показания которых имеют мало общего с астрономическим временем. Пишон представил себе что-то похожее на барабан, вращающийся со скоростью, допустим, одна седьмая оборота в минуту. А вернее думать, что там имеется десять и больше барабанов, которые концентрически расположены на одной оси, а может, и на нескольких осях и приводятся в движение сложной системой шестерен. Пишон и сам бы мог изготовить такое устройство. Надо полагать, на каждом из барабанов наугад проставлены цифры, как в шифровальной машине. На одном их может быть пять, на другом — четырнадцать и даже двадцать семь: этого никогда никому не отгадать. Не существует компьютера, который мог бы в обозримый период времени разобраться в таком количестве перестановок. Каждая из наугад проставленных цифр связана, по всей вероятности, с определенной величиной уровня радиосигнала. Все дело в том, что это устройство запломбировано или просто не разбирается, а скорость его вращения синхронизирована по радио со скоростью вращения идентичного устройства в механизме, раскрывающем ворота. Таким образом, код меняется не раз в несколько часов, а беспрерывно, может быть, несколько раз в минуту. Не раздобыв оригинального устройства, нечего и мечтать о том, чтобы открыть ворота.

Пишон забыл про ссору с «команданте» и, волнуясь, рассказал группе про свое внезапное открытие. И тут же добавил, что ручается за успех операции, если получит такой передатчик, а он, Пишон, как всем известно, слов на ветер не бросает.

После недолгого молчания Челли спросил, как быть. Рыба предложил часа за полтора до начала операции под каким-нибудь предлогом выманить из Эшерпфара и прикончить одного из дежурных офицеров. Потом извлечь из его машины передатчик и перенести в фургон. Предложение было отвергнуто, так как трудно предположить, что офицеры из Эшерпфара таскают с собой приемники, выезжая по личным делам. К тому же надо было узнать фамилии всех офицеров группы, а на это опять уйдет несколько дней.

Лючия считала, что надо послать к черту нейтронные боеголовки и заняться привычным для группы делом: похитить какого-нибудь буржуя или устроить шикарный взрыв. Челли пробурчал, что она мелет ерунду.

Руди полагал, что надо ворваться на территорию базы в тот момент, когда дежурный офицер будет въезжать через открытые ворота. И это предложение забраковали. Не было никакой возможности спрятаться у стены и выждать, когда откроют ворота. Даже ночью, потому что снаружи стена освещалась светом мощных ртутных ламп, от которого даже мышь не укроется.

Пишон, подавленный неудачей, сказал, что передатчик надо просто купить у какого-нибудь механика из мастерских бундесвера, а если приобрести только его схему, то это мало что даст и затянет операцию по меньшей мере на несколько недель. Конечно, сумма понадобится немалая.

Челли, не скрывая саркастической усмешки, прервал эту, как он выразился, дурацкую дискуссию и заявил, что уезжает на несколько часов. Группе он велел ждать его возвращения и готовиться к операции. Если уж уважаемый доктор Пишон ручается за успех, откладывать больше нельзя.

Действительно, к вечеру Челли появился на чердаке папаши Вебера и поставил на стол металлический шестигранник высотой в десять сантиметров с торчащими изнутри концами проводов.

Челли резко пресек всякие расспросы и заявил, что не намерен ничего объяснять. Во всяком случае, обстоятельства, при которых Челли так легко раздобыл это сверхсекретное устройство, заставили бы остолбенеть как группу, так и весь остальной мир.

В ночь с 11 на 12 июня «Группа М» интенсивно готовилась к операции.

Папаша Вебер получил дополнительную порцию вина и тройную дозу наркотика. Уснул он так крепко, что можно было свозить его на Луну и обратно.

На подоконнике установили лазерное «ружье». Пишон поместил передатчик под капотом фургона, причем в последний момент выяснилось, что нужна еще антенна. Ее наспех изготовили из найденной на чердаке бронзовой кочерги. Пишон даже вспотел. Он не взял с собой измерительных приборов и вовсе не был уверен, поможет ли старая кочерга передать радиосигнал.

Рыба вычистил и смазал свою верную «беретту». Осмотрел и оружие остальных членов группы. Изготовил термитные заряды и на всякий случай мощную гранату, сконструированную Пишоном.

Руди проверил, как работает мотор фургона, и поставил на максимальную мощность карбюратор за счет увеличения расхода горючего.

Лючия приготовила перевязочные и обезболивающие средства, затем распаковала шарики с Пишоновой смесью и обрызгала их активатором, прикрывая рот толстой тряпкой.

Четыре часа пятнадцать минут. Рыба вошел в захламленную спальню папаши Вебера и подложил под деревянный стол мощный заряд термита. Механизм взрывателя был установлен так, чтобы пожар начался ровно через три с половиной часа. Учитывая, что хозяин дома мог проснуться раньше, Рыба вонзил папаше Веберу в сердце длинный узкий кинжал.

Десятью минутами позже Рыба отправился на своем «мини-моррисе» по направлению к овражку, лежавшему на пути неизвестного дежурного офицера.

День обещал быть ясным. Над полем папаши Вебера заливались жаворонки. На лугу благоухали весенние цветы, гудели пчелы.

В пять часов три минуты доктор Андре Пишон-Лало привел «ружье» в действие.

V

Пятница, 12 июня, 9 часов 05 минут. Двадцатичетырехлетний журналист Георг Пфёртнер как раз кончил бриться и, как обычно, заспешил. Поезд, которым он каждое утро добирается из Майергофа в редакцию «Последних новостей» в Бамбахе, прибывает в девять пятьдесят, а Георгу надо еще позавтракать и добраться до вокзала, для чего потребуется не меньше пятнадцати минут.

В довершение всего звонит телефон.

— Георг? Это Петер. У меня для тебя интересная новость.

— Дружище, я тороплюсь на поезд. Старик выкинет меня из редакции, если я все время буду опаздывать.

— Когда я скажу, что случилось, ты сможешь наплевать на «Последние новости» и своего дурака шефа. Слушай, полчаса назад на Восточной улице, около магазина Кампера, нашли старый фургон с французским номерным знаком. Из кузова стекала кровь. А знаешь, кто оказался внутри? Тяжело раненный унтер-офицер бундесвера. Ну, разве это не тема для газетчика? А услышишь имя этого унтер-офицера, сразу поймешь — дело нешуточное. Его зовут Виллиберт Паушке. Понял, о ком я говорю?

— Какой Паушке? Не сын ли Арнима Паушке?

— Тот самый, дружище, тот самый. Ну, что ты на это скажешь?

— Петер, не знаю, как тебя благодарить. Бегу в полицию. К кому там обратиться?

— Никуда ты, друг, не побежишь. Я тебе об этом сказал под большим секретом. Все это дело — сверхсекретное. Комиссар уже доложил в Ведомство по охране конституции и теперь ни словечка не пикнет.

— Так зачем ты мне тогда позвонил?

— Чтобы ты вел себя, как полагается журналисту. Пиши что хочешь, но ни на кого не ссылайся. Про себя я даже не говорю.

— Кто установил личность Паушке?

— Некий капрал Фиршталь, если тебя это интересует. Но при этом были и какие-то штатские.

— А Паушке жив?

— Жив. Но случай, кажется, тяжелый. Он в госпитале Святого Иоанна.

— Ладно, Петер. Спасибо. Позвони, пожалуйста, вечером. Я приступаю к работе.

Георг Пфёртнер на минуту задумывается, затем садится за машинку и выстукивает небольшую заметку:

«Наш корреспондент в Майергофе узнал утром из заслуживающих доверия источников, что…»

Заметку он передает по телефону дежурному редактору «Последних новостей», а после этого, нервно хрустя пальцами, звонит доктору Путгоферу, владельцу, издателю и главному редактору газеты. Доктор Путгофер в это время наверняка дома: он никогда не встает раньше одиннадцати, так как по ночам ведет такой образ жизни, о котором в Бамбахе рассказывают легенды.

— Путгофер слушает.

— Доброе утро, господин доктор. Это Георг Пфёртнер. Простите, что звоню домой, но у меня есть…

— Вы с ума сошли, молодой человек! Кто вам, черт побери, дал право будить меня в такую рань? Нам придется расстаться, и быстрее, чем вы думаете, если вообще думаете.

— Прошу прощения, господин доктор. Но я напал на след дела исключительной важности.

— Пфёртнер, у вас всегда дела исключительной важности, а потом нам целыми месяцами приходится исправлять ваши глупости, мы теряем объявления и имеем неприятности с властями. Не лезьте ко мне с пустяками. Увидимся в редакции.

— Минутку. Вы помните Паушке?

— Эту отъявленную скотину, ренегата и пацифиста?

— Ну да, писателя.

— Это для вас он писатель. Для меня он жалкий трус, предатель, русский агент, растлитель и графоман. В чем дело?

— Его сына убили сегодня утром. Точнее, застрелили.

— Кто?

— Это я и пытаюсь выяснить и потому хотел просить…

— Так не приставайте с этим ко мне. Поговорите с полицией и к шестнадцати дайте две с половиной колонки на девятую или четырнадцатую полосу. Только предупреждаю: без всяких сенсаций в вашем духе и без стилистических выкрутас. Краткая и конкретная информация — вот чего хочет нынешний читатель. А если нам еще раз придется опровергать ваши выдумки, вылетите из редакции уже сегодня вечером. Сыщиков вроде вас я могу набрать хоть несколько десятков.

— Да я ничего никогда не выдумывал, господин редактор. Это вы…

— Слушайте, Пфёртнер, хватит болтать. Тут я решаю, что правда, а что нет. Прощайте. Мы еще поговорим.

Доктор Путгофер зевает и снова ложится в постель. Но сегодня ему не суждено выспаться. Через минуту телефон опять звонит.

На этот раз Путгофер вскакивает, становится, хоть и в пижаме, по стойке «смирно», угодливо поддакивает. Потом нервно набирает телефон «Последних новостей» и приказывает соединить себя с секретарем редакции.

В результате этой краткой беседы дежурный редактор получает указание немедленно послать в набор продиктованное Путгофером сообщение:

«Еще один трюк коммунистической пропаганды. Сплетня — новое средство борьбы против общественного порядка. (От нашего корреспондента Г. П.). Майергоф, 12 июня. Общественное мнение этого приграничного городка сегодня утром обеспокоено слухом, будто бы на одной из улиц убит унтер-офицер бундесвера. Наш корреспондент получил на этот счет исчерпывающую информацию. Она дает возможность самым решительным образом опровергнуть ходящие по Майергофу слухи, распространением которых занимаются, как можно полагать, антигосударственные и прокоммунистические элементы. Таких в нашей республике, к сожалению, хватает.

Факты же выглядят по-другому. Действительно, на Восточной улице обнаружен брошенный фургон марки „рено“ с французским номерным знаком. Внутри найден труп двадцатилетнего мужчины по имени Виннифред Паукаш. Это известный полицейским властям уголовный преступник, разыскиваемый по подозрению в контрабанде наркотиков и мелких кражах. Вероятно, он стал жертвою счетов между уголовниками. Служащие полицейского управления вышли на след преступников. Ярким примером изощренного цинизма бандитов является тот факт, что труп Паукаша был после убийства переодет в мундир (разумеется, краденый) офицера военно-воздушных сил. Еще раз подтверждается истина, которой всегда придерживалась наша газета: нет такой циничной лжи, к которой бы не прибегли враги Федеративной Республики».

Доктор Путгофер не привык объясняться со своими сотрудниками по поводу принимаемых им решений. И не считает нужным дискутировать с ними о тех текстах, которые печатаются в «Последних новостях» под их фамилией или инициалами. Правда, Георг Пфёртнер узнает от коллег содержание заметки до появления ее в печати. Но у него нет никаких иллюзий насчет того, что, закатив скандал Путгоферу, можно чего-либо добиться. Поэтому Пфёртнер решает вести самостоятельное расследование, используя весьма подходящее к данному моменту репортерское удостоверение. Узнав все, что можно узнать, он продаст эту историю в какой-нибудь солидный журнал. Заработает кучу денег, а заодно и приобретет известность, крайне необходимую в его профессии, чтобы выбиться в люди и не зависеть всю жизнь от такой скотины, как Путгофер.

Но с самого начала дело оказывается трудным для детектива-любителя. Дежурный врач в госпитале Святого Иоанна заявляет, что за последние сутки не был принят никакой пациент по фамилии Паушке или Паукаш. Служащая отдела кадров в Главном командовании бундесвера отказывается назвать воинскую часть, где проходит службу унтер-офицер Виллиберт Паушке. Управление полиции в Майергофе твердо придерживается той версии, которая появится в «Последних новостях». Петера, лучшего друга журналиста, с самого утра отправили из Майергофа в служебную командировку. Конечно, молодому практиканту часто дают задания, связанные с разъездами, и можно считать это просто случайностью. Отделение Ведомства по охране конституции в Бамбахе решительно отрицает, что ему что-либо известно о брошенном фургоне, ибо уголовные дела не входят, как известно, в компетенцию Ведомства.

Георгу Пфёртнеру остается только одна зацепка. Это Фридрих-Вильгельм Кнаупе, владелец погребальной конторы на Восточной улице, который первым сообщил полиции о фургоне с кровью и был свидетелем, когда фургон открывали. Он видел собственными глазами армейское удостоверение личности Виллиберта Паушке и не сомневается, что это сын Арнима Паушке. Портрет унтер-офицера был когда-то напечатан во всех газетах, а лицо молодого человека настолько характерное, что ошибиться невозможно.

Как подобает честному гражданину и к тому же предпринимателю, господин Кнаупе помог полицейскому вытащить раненого из фургона и присутствовал при осмотре места происшествия до прибытия следственной группы. Господин Кнаупе помнит, например, что на полу в машине лежал дамский носовой платочек со странным удушливым запахом, а внутри все было занято каким-то техническим устройством, смахивающим на бомбу. Нечто вроде ящика или клетки, внутри которой было укреплено что-то сверкающее и похожее на сигару.

— Любопытно, — говорит Георг и угощает господина Кнаупе сигаретой.

Господин Кнаупе еще не читал сегодняшнего номера «Последних новостей» и не знает, что его, как распространителя сплетен, обозвали антигосударственным и прокоммунистическим элементом.

— Любопытно, не правда ли, господин Кнаупе? — спрашивает Пфёртнер. — Это странное устройство может дать нить к установлению виновных, полиция же прикидывается, будто ничего не знает. А следственная группа заинтересовалась этим предметом?

— Ах, конечно, и даже очень. Начали измерять, фотографировать, а потом прибыли еще полицейские и оцепили всю улицу.

— А не знаете, что стало с фургоном?

— Разумеется, знаю. Он же стоял напротив моего заведения. Минут через двадцать после того, как увезли Паушке, прибыла полицейская машина и фургон отбуксировала. У него электропроводка была то ли снята, то ли перерезана. Впереди ехали двое полицейских на мотоциклах, а сзади целых три машины с тайными агентами. Это, должно быть, крупное дело, господин Пфёртнер. Я не полицейский, но скажу вам, что у того, кто стреляет в унтер-офицера бундесвера, руки наверняка замараны. Вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю, господин Кнаупе. И должен вам кое-что сказать. Я хотел написать правду о том, что здесь произошло. Но мой шеф, доктор Путгофер, сочинил за меня совсем другой текст, который через пару часов вы с удивлением прочтете. Наверное, меня выкинут из редакции, но это ничего. Давайте пока что вдвоем попытаемся выяснить, в чем тут дело.

В этот момент около заведения господина Кнаупе резко затормозила машина, и из нее вышел худой и угрюмый мужчина.

— Господин Кнаупе? Я из полицейского управления в Бамбахе. Привез вам на подпись заявление для судебного следователя. Вы — важный свидетель по расследуемому делу. Подпишите, пожалуйста.

Кнаупе надевает очки и читает: «В интересах расследования я обязуюсь хранить в полной тайне все относящееся к делу, по которому являюсь свидетелем. Обязуюсь не разговаривать с посторонними лицами без разрешения судебного следователя или представителей окружного управления полиции ни на какие темы, прямо или косвенно связанные с предметом следствия. Я предупрежден о том, что разглашение тайны влечет за собой наказание в виде лишения свободы».

— И что вы на это скажете, герр Пфёртнер? — спрашивает Кнаупе, беспомощно разводя руками. — Что это значит?

— Именно то, о чем мы только что говорили, — отвечает Георг. — Теперь я уж точно знаю, что мне делать.

— О чем вы говорите, господа? — вмешивается полицейский служащий. — Если о деле, которое является предметом следствия, то вам, господин, тоже придется дать подписку о неразглашении тайны. Это важное дело государственного значения.

— Нет, — говорит Георг. — Мы говорили с господином Кнаупе о политической обстановке в нашей стране, то есть о делах, которые полицию не интересуют.

VI

Пятница, 12 июня, 9 часов 05 минут. Кабинет командира 14-й дивизии генерал-лейтенанта Курта Зеверинга. Присутствуют:

1. Заместитель командира по строевой части майор Эрнст Штам.

2. Заместитель командира по технической части подполковник Пауль Фретциг.

3. Начальник штаба полковник Адольф Румбейн-Визер.

4. Заместитель начальника штаба майор Гюнтер Кирш.

5. Начальник разведки подполковник Карл-Хайнц Пионтек.

6. Начальник Секретной базы № 6 майор Руно фон Чиршке.

7. Офицер контрразведки дивизии, капитан Хорст Шелер.

8. Командир комендантской роты капитан Лампрехт фон Горальски.

9. Адъютант командира дивизии лейтенант Себастьян Мюллер.

Из десяти присутствующих здесь офицеров шестеро принадлежат к тайной организации. Четверть часа назад эта шестерка успела вернуться из поездки на базу № 6, снова надеть офицерские мундиры и остыть после пережитого. План майора Штама удался полностью. Как раз в этот момент солдаты специальной части перевозят боеголовки на расположенную в безлюдном месте Секретную базу № 3. Ее начальник — член организации, в ранней молодости служивший в войсках СС и умеющий молчать. Ему спокойно можно доверить секретный груз до того времени, когда он будет использован в соответствии с решением организации.

— Начнем, господа офицеры, — говорит генерал Зеверинг. — Время идет. У нас только двадцать минут на обсуждение этого неслыханного происшествия. В девять тридцать я ожидаю прилета инспектора Главного командования бундесвера и должен знать все, что можно по этому поводу сказать. Генеральный инспектор ждет нашего доклада не позднее десяти, поскольку в одиннадцать министр обороны будет на заседании правительства и должен выступить с отчетом.

Генерал строго оглядывает собравшихся офицеров и выдерживает небольшую паузу.

— Прежде чем перейти к событиям на Секретной базе № 6, — очень медленно говорит Зеверинг, что всегда означает у него высшую степень негодования, — я не могу не выразить своего глубочайшего неудовольствия по поводу вялых, чтобы не сказать скандально медленных, темпов тех предварительных действий, которые вами предприняты. Специальная комиссия изучит все документы по этому делу. Виновные понесут наказание. Я хотел бы напомнить, что кража столь строго охраняемых нейтронных боеголовок произошла впервые в истории и еще неизвестно, каковы будут последствия. Каждый кадровый офицер должен понимать, что это может означать. И вообще, господа, я замечаю в нашей дивизии признаки явного ослабления дисциплины и предупреждаю, что этого не потерплю. Например, у майора Кирша на ногах обыкновенные солдатские ботинки вместо офицерских штиблет. Майор Штам не выбрит, что я воспринимаю как личное оскорбление. Чем вы, господа, занимались и почему я был извещен о налете на базу спустя целый час после того, как это произошло? Почему офицер контрразведки был разбужен только за пять минут перед возвращением первой инженерной группы? Впрочем, пока оставим это. Прошу докладывать. Пожалуйста, майор фон Чиршке.

— Что ж, господин генерал, — говорит начальник базы, — факты в основном известны. Меня не было на месте, но я успел в общих чертах восстановить ход событий. Около шести утра, как раз в тот момент, когда на базе должен был смениться дежурный офицер, на нее был произведен дерзкий налет, в результате которого убиты дежурный офицер и четверо караульных, после чего со склада вывезены одиннадцать нейтронных боеголовок мощностью от половины до трехсот килотонн. Подробный перечень прилагается. По нашему мнению, группа нападения состояла примерно из тридцати человек, превосходно вооруженных с военной точки зрения и наверняка состоявших в сговоре с кем-то из гарнизона базы, потому что ничем другим нельзя объяснить полный выход из строя Главной сети безопасности и беспрепятственное вторжение в караульное помещение с целью отравить отдыхавших после службы солдат. Точнее говоря, это не отравление со смертельным исходом, а поражение каким-то сильным психотропным или психохимическим средством. К числу потерь следует также отнести таинственное исчезновение взводного, унтер-офицера Паушке. Принимая во внимание личность этого офицера и всем известную деятельность его отца, к этому исчезновению следует отнестись со всей серьезностью. Кроме того, неизвестно, какова судьба обер-лейтенанта Вейтмарка, который в положенное время покинул казарму в Эшерпфаре, но до базы не доехал.

— Напротив, господин майор, — вмешивается офицер контрразведки. — Судьба Вейтмарка, к сожалению, известна. Он был застрелен из автомата в двух километрах от Эшерпфара в пять часов сорок семь минут. Это время показывали часы на его руке. Прошу прощения, что я вас прервал.

— Что еще установлено нашей контрразведкой? — спрашивает генерал.

— Немного. Но через несколько часов будем знать больше. Исключено, чтобы дежурный офицер, капитан фон Випрехт, был в сговоре с нападавшими…

— А почему? — сердито спрашивает майор Штам.

— Господин майор! — резко прерывает его генерал. — Здесь вопросы задаю я. Докладывайте, капитан Шелер.

— Мы исключаем участие капитана фон Випрехта по той простой причине, что он направил в штаб дивизии все предусмотренные инструкцией донесения, а дверь в контрольное помещение открыл потому, что никакая сигнализация не действовала. Что касается числа участников нападения, то мы совершенно уверены на основании оставленных следов и некоторых других данных, что их было пять или шесть человек, в том числе одна женщина.

— Женщина? — не скрывая злости, говорит майор Штам. — Вы хотите нас уверить, что у русских не хватает мужчин для такой работы? Хорошо же работает наша контрразведка, ничего не скажешь.

— Майор Штам, объявляю вам выговор, — сквозь зубы цедит генерал. — Кажется, я ясно запретил прерывать? Капитан Шелер, продолжайте доклад.

— Что касается исчезновения унтер-офицера Паушке, оно действительно наводит на размышления, — продолжает офицер контрразведки. — С одной стороны, есть данные, что Паушке вел огонь по нападавшим. Но, с другой стороны, тонкая полоска крови внезапно обрывается неподалеку от главного въезда, а метров через шестьдесят появляется снова. Напрашивается вывод: или это кровь одного из участников налета, что нами еще не установлено, или тяжело раненного Паушке несли до какой-то машины целых шестьдесят метров, что представляется маловероятным. Если до вечера дело удастся сохранить в тайне, мы с большей точностью восстановим случившееся. Наконец, последнее: из того, что пока удалось установить, следует, что главная система была выведена из строя посредством какого-то неизвестного электронного устройства, изготовить которое — дело необычайно сложное и дорогостоящее. Это аргумент против предположения насчет террористов, так как, насколько нам известно, среди них нет лиц со столь выдающимся конструкторским талантом и столь обширными профессиональными знаниями. Я кончил, господин генерал.

— Кто следующий? — спрашивает Зеверинг. — У нас есть еще десять минут.

— Разрешите, господин генерал? — спрашивает майор Штам, не смущаясь полученным выговором. — Я хотел бы изложить свою версию событий.

— Ваши версии, Штам, меня не интересуют, меня интересуют факты. Пожалуйста, капитан фон Горальски.

— Я хотел бы доложить, — неуверенно начинает командир комендантской роты, — что сразу же, как была получена информация о случившемся на базе, я принял все необходимые меры для обеспечения безопасности штаба и командования дивизии. К сожалению, я обнаружил много нарушений и не вполне понятных, на мой взгляд, упущений. Например, отсутствие на своих местах нескольких офицеров, а также необоснованный вызов водителей дивизионных машин. Впрочем, не знаю, уместно ли сейчас докладывать об этих происшествиях…

— Нет, — прерывает его генерал. — У нас нет времени. Позже явитесь ко мне с докладом. Кто еще?

Молчание.

— В таком случае совещание закончено. Не могу сказать, что я, господа, много от вас узнал. Надеюсь, вы будете разговорчивее, когда генеральный инспектор пришлет сюда следственную комиссию, а за ней явится специальная комиссия бундестага, чего, вероятно, следует ожидать. Не думаю, что кто-нибудь из нас долго продержится на своей должности. Вы, господа, видимо, еще не понимаете, что произошло в дивизии.

В эту минуту дверь открывается и вступает — не входит, а именно вступает — инспектор Главного командования. Окинув недружелюбным взглядом собравшихся офицеров, он иронически ухмыляется:

— Приветствую героев дня. Кроме всех возможных вопросов, какие будут заданы, у меня к вам, господа, есть еще один, довольно существенный. Неужели никто из вас не помнит, что мы являемся членами НАТО? И никому не пришло в голову после налета немедленно известить дежурного офицера в штаб-квартире пакта?

— Прошу прощения, — громко говорит начальник штаба дивизии. — Я лично передал сообщение в восемь часов сорок пять минут, но его там не приняли.

— Как это не приняли? Что это, армия или игра в испорченный телефон?

— Похоже, второе. У телефона сидел дежурный офицер штаб-квартиры, некто капитан Резо. Вероятно, бельгиец, потому что по-английски говорил ужасно, а по-немецки не знал ни слова. Так как я, естественно, включил демодулятор, чтобы нас не подслушивали, на линии появились какие-то помехи, и пришлось говорить очень громко. Когда я ему сообщил, что совершен налет на базу и похищены нейтронные боеголовки, он расхохотался и сказал… простите, но я вынужден это повторить… он сказал, что немцы обзавелись наконец чувством юмора и что это самый лучший анекдот из всех, которые он слышал. Потом спросил, есть ли в штабе нашей дивизии психиатр. Я его оборвал и предупредил, что ответственность за задержку информации целиком ложится на него и что я доложу командиру дивизии, дабы он мог обратиться с жалобой к главнокомандующему. Бельгиец хохотал во все горло, а потом спросил, неужели я действительно настаиваю на том, чтобы он пошел к главнокомандующему и доложил, что в Федеративной Республике украдены нейтронные боеголовки. Я решил, что продолжать разговор бесполезно.

— Господа, — пожимает плечами инспектор, — это же цирк, а не армия! Ваш ответ напомнил мне номер из гамбургского кабаре с коммунистическим душком. Представляю себе, что вы мне скажете дальше…

VII

Пятница, 12 июня, 10 часов 05 минут. На столе начальника секретариата федерального канцлера Лютнера раздается приглушенный сигнал из небольшого ящичка цвета замороженных помидоров, без диска и без трубки. Сетью, абсолютно защищенной от подслушивания и от помех, пользуются всего восемь абонентов.

— Секретариат канцлера. Говорит Пфейфер, начальник Ведомства по охране конституции. В ближайшие десять минут я должен увидеться с канцлером.

— Господин доктор, — отвечает начальник секретариата, — боюсь, что это невозможно. Канцлер беседует сейчас с британским послом, затем он примет министра фрау Швелленберг, после этого у него делегация молодежи из Майнца, в одиннадцать — заседание правительства…

— Исключено, — заявляет доктор Пфейфер, — это дело такой важности и срочности, что я не могу ждать ни минуты. Прошу доложить канцлеру, что я буду через десять минут.

Действительно, ровно в 10 часов 15 минут доктор Пфейфер, рослый, медлительный, некрасивый, входит в секретариат канцлера, столкнувшись в дверях с фрау Швелленберг.

— Я как раз иду к канцлеру, — говорит она.

— Дамы проходят первыми, — сквозь зубы цедит Пфейфер, — но на этот раз я не могу уступить, фрау министр. Это я пойду к канцлеру.

— Но я договорилась с канцлером, жду этой беседы уже две недели!

— Мне очень жаль, фрау министр. Но бывают ситуации, когда все другие дела…

— А что случилось? — восклицает фрау Швелленберг и тут же понимает, как неуместен этот вопрос. Уж кто-кто, а доктор Пфейфер не из болтливых.

Канцлер Дагоберт Лютнер встает из-за громадного письменного стола и подает Пфейферу руку.

— Что вас привело ко мне, доктор? И к тому же так внезапно, что вы ломаете мне весь распорядок дня?

— Прошу прощения, господин канцлер. Но дело, которое меня к вам привело, представляется настолько важным, что я позволил себе нарушить ход ваших занятий. Особенно в связи с тем, что можно ожидать непредвиденных международных осложнений, кто знает, может быть, и войны.

Канцлер Лютнер хмурит брови и вместе с креслом отодвигается от стола. Он занимает свой пост всего полтора года, но уже успел усвоить, что слова доктора Пфейфера надо слушать, каждое из них мысленно опровергая.

— Вы это всерьез, господин доктор? — спрашивает он, с недоверием глядя на Пфейфера. — С каких пор Ведомство по охране конституции информирует меня о вещах, которыми всегда интересовались военные?

Усилием воли Лютнер подавляет приступ гнева. Он никогда не доверял людям из этого ведомства и подозревал, что рано или поздно они втянут его в какую-нибудь историю. Ну и дождался наконец.

— Сегодня утром, — спокойно говорит Пфейфер, — в маленьком городке Майергоф, неподалеку от французской границы, наши люди нашли брошенный фургон с французским номерным знаком. В кузове оказался тяжело раненный унтер-офицер Виллиберт Паушке, сын Арнима Паушке. Сейчас он находится в больнице под строгим наблюдением, но в сознание еще не пришел. Однако — что гораздо важнее — в фургоне обнаружена нейтронная боеголовка мощностью в полкилотонны.

— Что такое?! — Лютнер выскакивает из-за стола. — Что за боеголовка? Откуда она?

— К сожалению, мы еще не знаем. Номер на ракете стерт, и поэтому нельзя спросить у американцев, где эта боеголовка находилась и американского ли она производства. К тому же, господин канцлер, я не могу обратиться по такому вопросу к американцам без вашего разрешения.

— А вы, доктор, что об этом думаете?

— У нас нет пока никакой версии, которая бы это объясняла. Но думаю, что в конце дня я смогу вам представить более подробный доклад.

— А этот Паушке может иметь отношение к перевозке боеголовки?

— Безусловно. Он служил в охране одной секретной базы, где хранятся нейтронные боеголовки.

— Представляю себе, что начнется, когда об этом узнает пресса. А откуда вы знаете, что это нейтронная боеголовка?

— Во-первых, на броне есть полустертая надпись на английском языке. Во-вторых, один наш сотрудник, который служил когда-то в ракетных войсках, установил это по внешнему виду.

— Вы уже связывались с министерством обороны?

— Что вы, господин канцлер. Вы первый человек не из нашего ведомства, и вообще только седьмой, кто об этом проинформирован. Начальник полиции в Майергофе, который ведет по делу предварительное следствие, тоже наш сотрудник.

В полуоткрытую дверь заглядывает начальник секретариата. Глаза у него совершенно круглые.

— Прошу прощения, господин канцлер. Министр обороны просит немедленно принять его по делу чрезвычайной важности и непременно до заседания правительства. Что ему сказать?

Лютнер потирает лоб. Теперь он точно знает, что ведется крупная игра на самую высокую ставку, но по-прежнему не может уловить ее смысла. Жаль, что умер старый, мудрый президент Вестерманн: он наверняка бы знал, как поступить.

— Во-первых, — обращается канцлер к начальнику секретариата, — перенесите заседание правительства на одиннадцать часов тридцать минут. Во-вторых, пусть министр обороны явится как можно скорее. В-третьих, вызовите моего военного адъютанта и трех дежурных переводчиков: на английский, на французский… да, и на русский.

На лице доктора Пфейфера не дрогнул ни один мускул. Этот человек мог бы нажить состояние игрой в покер.

— Ну хорошо, господин доктор, — говорит Лютнер. — Благодарю, что поспешили с информацией. Я согласен с вами: это очень важно, хотя, откровенно говоря, пока не вижу повода для паники.

Лютнер хочет выглядеть перед Ведомством по охране конституции как человек, который владеет своими чувствами, уверен в себе и способен быстро реагировать в кризисный момент.

— Но прежде чем мы расстанемся, я надеюсь услышать от вас какую-нибудь предварительную, сугубо рабочую версию насчет этого странного происшествия. Вы уверены, что боеголовка, если это действительно она, американского производства? Может быть, она другого, то есть вражеского, происхождения? Как могло получиться, что она вдруг оказалась в Майергофе, где, насколько мне известно, нет никаких военных объектов? Откуда и куда ее перевозили и кто это мог сделать? Почему молодой Паушке оказался в фургоне с боеголовкой?

— По первому вопросу, — говорит Пфейфер, — мы сможем что-нибудь сказать только вечером, когда боеголовку осмотрят эксперты. Что же касается обстоятельств, при которых боеголовка найдена в Майергофе, откровенно скажу, что опасаюсь самого худшего. В фургоне найден, например, дамский носовой платок, который, как известно, не является предметом армейской амуниции. Кроме того, есть и некоторые другие приметы, которые заставляют предполагать, что боеголовка — рискну высказать не обоснованное пока предположение — выкрадена террористами. Может быть, даже «Группой М», с которой мы боремся уже несколько лет, к сожалению с переменным успехом.

Лютнер внимательно смотрит на Пфейфера. Интересно: сколько в этом надувательства и сколько правды? Но версия насчет террористов, кажется, наиболее правдоподобна. Кому еще придет в голову украсть нейтронную боеголовку? Разумеется, если считать, что Пфейфер говорит правду и Ведомство по охране конституции не выдумало всю историю с какой-то темной целью. От него всего можно ожидать. Даже такого.

Проблема не только в том, откуда взялась эта проклятая боеголовка, найденная в Майергофе. Если каким-то образом ее выкрали со складов бундесвера или с американских пунктов складирования на территории ФРГ, будет назначено следствие, которое установит истину, а виновные, невзирая на чины и должности, предстанут перед судом. В конце концов все эти дорогостоящие системы безопасности, которыми кичится армия, должны по крайней мере защищать боеголовки от грабителей. Если же боеголовка каким-то таинственным образом контрабандой заброшена на территорию ФРГ извне, тогда просто страшно подумать, что произойдет, если об этой истории узнает пресса. Никто ведь не поручится, что в ФРГ находится в этот момент только одна боеголовка. С таким же успехом их может быть пять или пятьдесят. И никакие заверения тогда не помогут. Люди бросят все свои занятия и начнут искать боеголовки даже под кроватью у соседа. Может дойти до самочинных расправ, уличных столкновений и такого взрыва истерии, с которым уже не совладать. Да, эта злополучная пятница началась как нельзя хуже.

— Можете ли вы сколько-нибудь надежно перекрыть германо-французскую границу на всем ее протяжении? — спрашивает Лютнер. — Нельзя, вероятно, исключить и возможности того, что боеголовка тайно переброшена из Франции.

— Собственными силами нам этого не сделать, — отвечает Пфейфер. — Но если вы дадите приказ министру внутренних дел, пограничные части смогут установить что-то вроде частичной охраны границы. Подчеркиваю: частичной. Полную гарантию может дать только армия.

— Но части бундесвера не могут, как вам известно, располагаться в приграничной полосе. Об этом говорится в Парижских соглашениях 1954 года.

— Да, действительно. Я об этом забыл, — говорит Пфейфер, и в его глазах появляется издевательский оттенок, что снова вызывает у канцлера подозрения и гнев. Черт его знает, что за игру ведет этот Пфейфер. Слава богу, теперь на эту тему выскажется армия. А военным канцлер безоговорочно доверяет.

— Хорошо, — Лютнер протягивает Пфейферу руку. — Я прощаюсь с вами, доктор. Прошу регулярно меня информировать. Будем надеяться, что ваше предположение насчет террористов не оправдается. Если же оно верно, нам с вами придется бесславно уйти в отставку. Не говоря уж о бедственных последствиях для нашей страны.

Ровно в 10 часов 35 минут, к ужасу терпеливо ожидающей приема фрау Швелленберг и разобиженных молодых людей из Майнца, в кабинет канцлера проходит министр обороны Петер Граудер. Не ожидая приглашения, он садится в кресло перед письменным столом, потом встает, словно напуганный собственной невоспитанностью, и громко начинает докладывать:

— Господин федеральный канцлер! На мне лежит печальная обязанность доложить вам о совершенно невероятном событии, которое, на мой взгляд, угрожает судьбам Федеративной Республики. Полагаю, что вы должны об этом узнать еще до сегодняшнего заседания правительства. Сегодня утром группа неизвестных лиц совершила нападение на Секретную базу № 6, находящуюся в районе оперативных действий 14-й Ганноверской механизированной дивизии. Нападавшие застрелили дежурного офицера и четырех солдат. Остальная часть караула, которая отдыхала после несения службы, отравлена неизвестным химическим препаратом. Система безопасности на базе полностью выведена из строя, чего мы совершенно не можем объяснить, так как теоретически это невозможно. Похищен один унтер-офицер, который — что придает делу особый оттенок — был сыном Арнима Паушке. Мы думаем, его похитили, так как до сих пор службу он нес безупречно и ничто не говорит о том, что он был в сговоре с налетчиками. Судя по тому, как четко проведена была операция и насколько сложное техническое оснащение использовалось ее участниками, у нас есть основания предполагать, что нападение совершила десантная группа противника или состоящие у него на службе диверсанты из числа гражданских лиц. Но самая большая опасность заключается в том, что напавшие вывезли с базы одиннадцать нейтронных боеголовок мощностью от половины до трехсот килотонн.

Лютнер бледнеет и встает из-за стола.

— Что вы сказали? Сколько боеголовок?

— Одиннадцать, господин канцлер.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Разумеется, господин канцлер. На место происшествия направлен надежный и опытный офицер Генерального инспектората бундесвера. Четверть часа назад он передал мне эту информацию, основываясь на рапорте командира дивизии и собственных наблюдениях.

— Вы исключаете возможность какой-нибудь ошибки или недоразумения?

— В этих вопросах высшие офицеры, как правило, не ошибаются.

«Значит, так, — думает Лютнер. — У меня в руках бесспорное доказательство, что Ведомство по охране конституции готовит какой-то заговор. Используя подвернувшийся и до сих пор не нашедший объяснения случай, они решили присвоить десять нейтронных боеголовок. Военные наверняка говорят правду.

Нет. Это все-таки невозможно. Они бы никогда не ввязались в такое рискованное дело, прекрасно зная, что я прежде всего затребую мнение министерства обороны. Что-то тут не сходится. Но что? Что?»

— Господин министр, — спокойно, только чуточку медленнее, чем обычно, говорит канцлер, — где расположена Секретная база № 6?

— Между Бамбахом и Уппердингеном, в шести километрах на юго-восток от небольшого поселка Эшерпфар. Совсем недалеко от французской границы.

— Пожалуйста, еще точнее. Какой крупный город находится поблизости?

Министр смотрит на карту, но канцлер внезапно спрашивает:

— Далеко ли от этого места Майергоф?

— Около тридцати километров на запад от Эшерпфара. Почти у французской границы.

— То есть на запад от Эшерпфара?

— Да, точно на запад. Но почему, господин канцлер, вы спрашиваете про Майергоф?

— У меня есть свои причины. Слушаю вас, господин министр.

— Я скажу не слишком много, — продолжает Граудер. — Во всей этой странной истории есть множество неясностей, но лишь спустя какое-то время, скажем через несколько часов, я смогу вам представить подробный доклад.

— Например? Какие тут неясности?

— Трудно докладывать не по порядку, господин канцлер. Могу привести два примера, которые мне пришли в голову. Мы не знаем, почему дежурный офицер, капитан фон Випрехт, вопреки строжайшему запрету добровольно открыл двери в контрольное помещение, за что поплатился жизнью. Это был дисциплинированный и вполне достойный доверия офицер, потомок древнего рыцарского рода. Мы не знаем также, почему по сигналу «красной тревоги», который подал фон Випрехт, не был разбужен командир дивизии генерал Зеверинг и почему его не зафиксировала память дивизионного компьютера. Ну, и неясно пока, почему стопроцентно надежная система безопасности ЛКС вышла из строя, словно поломанная игрушка. Криптоновый отражатель цел, генераторы работают безупречно. Удивляет также, что нападавшие расшифровали код, открывающий въездные ворота. Теоретическая вероятность этого — один к двадцати триллионам.

— Оставим это. Скажите, пожалуйста, могут ли вывезенные с базы боеголовки выделять радиацию, опасную для окружающих?

— В принципе нет, господин канцлер. Хотя, по американским стандартам, приблизительно каждый сотый экземпляр может иметь дефект в конструкции, которые трудно заблаговременно обнаружить. Расщепляемые материалы — это вещь чертовски капризная и пока малоизученная. Именно поэтому при складировании боеголовок действуют самые строгие правила. Любое извлечение боеголовки из места складирования связано с определенным, не поддающимся учету риском.

— Сколько всего у нас нейтронных боеголовок?

Граудер глотает слюну и две-три секунды молчит, как всегда, когда надо называть вслух секретнейшие из секретных данных.

— Тысяча четыреста восемьдесят четыре, — вполголоса говорит он. — Общая их мощность свыше двадцати мегатонн, однако самых мощных боеголовок у нас всего десять. Они, к счастью, еще не вышли из-под контроля. Стратегическое оружие по-прежнему остается почти целиком в руках американцев. А в нашем распоряжении главным образом мелочь: тактическое и отчасти оперативное оружие. Всего — простите, я должен быть точным — теперь уже тысяча четыреста семьдесят три единицы.

— Какова общая мощность украденных боеголовок?

— Около шестисот килотонн.

— Какая мощность необходима, чтобы уничтожить средней величины город?

— Господин канцлер, я должен здесь повторить то, что говорил в апреле на тайном заседании правительства в узком составе. Разрушительная сила нейтронных боеголовок весьма невелика. Весь наш германский арсенал тактических боеголовок недостаточен даже для разрушения Гамбурга или Франкфурта. Зато смертоносная проникающая радиация у нейтронных боеголовок в сотни раз сильнее, чем у прежних видов атомного оружия.

— Хорошо. Это мне известно. Скажите, пожалуйста, сколько человек может подвергнуться радиации, если бомба мощностью в килотонну разорвется, скажем, на Госпитальной улице в Гамбурге?

— Это зависит, разумеется, от времени суток, но в любом случае не меньше десяти-пятнадцати тысяч, учитывая, что это самое оживленное место в городе.

— Вы говорите, десять-пятнадцать тысяч? Какой же процент смертельных исходов?

— Примерно три четверти.

— Осуществим ли с технической точки зрения взрыв нейтронной боеголовки, укрытой, например, на вокзале железной дороги или в брошенной автомашине?

— Никаких трудностей. Достаточно пристроить небольшой заряд взрывчатки к броне боеголовки.

С минуту Лютнер и Граудер безмолвно смотрят друг другу в глаза. Одиннадцать украденных боеголовок могут означать гибель нескольких сот тысяч человек, если будут развезены по разным городам и взорваны в одно и то же время.

— Господин министр, — говорит Лютнер, — нельзя терять времени. Я освобождаю вас от участия в заседании правительства. Прошу незамедлительно взять следствие под свой личный надзор. Обязываю вас соблюдать полную и абсолютную тайну перед посторонними лицами, в том числе из Ведомства по охране конституции. Кстати, вы с ними уже говорили?

— Нет, господин канцлер. На это требуется ваше разрешение. Я как раз хотел о нем просить.

— Не вижу в том необходимости. Ведите пока собственное расследование. Возьмите клятвенное обещание у всех причастных к делу офицеров. Употребите все средства, имеющиеся в вашем распоряжении, чтобы пресса даже не заподозрила, что произошло. Сперва мы сами должны выяснить, что за этим кроется. Надеюсь, в штаб-квартиру НАТО уже сообщили?

— Дело в том, господин канцлер… Это, правду сказать, компрометация, но я должен поставить вас в известность. Соответствующий рапорт был направлен, но его не приняли.

— Как так?

— Дежурный офицер штаб-квартиры пакта просто не поверил в правдивость информации.

— Откровенно говоря, я не очень этому удивляюсь. Выходит, что главнокомандующий обо всем случившемся ничего по-прежнему не знает?

— Так точно, господин канцлер. Разве что американцы располагают собственными источниками информации. Впрочем, не думаю.

— Это ужасно, господин министр. Как мы им это объясним? Ведь наша система ЛКС — так она у вас называется? — считалась абсолютно надежной. Ну, хорошо. Начнем действовать. Да, вот еще что: каково ваше личное и неофициальное мнение об этом деле? Кто и зачем совершил налет на базу и похитил боеголовки?

Граудер сперва молчит, так как подозревает, что от ответа на этот вопрос зависит его дальнейшая политическая карьера, а ему не чужды честолюбивые притязания.

— Совершенно частным образом, — говорит он, — и без надлежащего обоснования я склонен предполагать, что налет был делом специальных служб восточной зоны. Никто другой не смог бы перехитрить систему ЛКС. Не думаю, чтобы они намеревались взорвать эти боеголовки в городах ФРГ. Скорее, они хотят посмотреть, как мы отреагируем. Хотят изучить нашу систему оповещения и механизм принятия решений. Хотят дестабилизировать наш общественный порядок, скомпрометировать систему власти, показать европейскому общественному мнению, что передача нам тактического нейтронного оружия была ошибкой.

— Вы исключаете похищение боеголовок террористами?

— Исключаю, господин канцлер. Вывести из строя систему безопасности на базе — настолько технически сложная задача, что ни одна из известных нам террористических групп не смогла бы ее решить. Переброска одиннадцати боеголовок тоже превышает транспортные возможности любой террористической группы, тем более что крупнейшая из похищенных боеголовок, мощь которой триста килотонн, весит восемьсот килограммов.

— А исключаете ли вы, что похищенные боеголовки могли перевезти во Францию?

— Во Францию? Нет, этого я не могу исключить. Но, откровенно говоря, такое трудно себе представить. В конце концов есть таможенная служба, на крупные грузы необходимо представить документы… Не знаю. Но исключить не могу. Располагаете ли вы, господин канцлер, какой-либо информацией из этого Майергофа? Она была бы очень полезна для интересов следствия…

— Что ж, благодарю вас, господин министр. Прошу представить мне ваш доклад как можно скорее. Нет. Сделаем это иначе. Прошу регулярно мне докладывать о результатах следствия. Письменно, в одном экземпляре, только через офицера, без всяких штатских машинисток, без копий. Кроме того, прошу прибыть ко мне вечером, скажем в двадцать один час.

— Я вас понял, господин канцлер. Будет исполнено. До свидания.

Как только за Граудером закрылась дверь, канцлер вызвал руководителя своего ведомства.

— Господин Меркер, с этого момента вы обязаны хранить в тайне все мои распоряжения, встречи и телефонные разговоры. Наша страна в опасности. Я запрещаю вам с кем-либо разговаривать, включая моего уполномоченного по связям с прессой, Ведомство по охране конституции и всех членов правительства, обо всем том, что вы здесь увидите и услышите. Понятно? Хорошо. Теперь извинитесь перед фрау Швелленберг и встречу отложите на неопределенное время. Извинитесь, пожалуйста, перед молодежной делегацией из Майнца и скажите, что я лично к ним прибуду, допустим, в августе. Переводчики готовы?

— Так точно, господин канцлер.

— Это люди абсолютно надежные?

— У них есть свидетельство о лояльности высшей степени, выданное Ведомством по охране конституции. Кроме переводчика на французский, офицера военно-воздушных сил.

— Понимаю. Прошу отослать переводчиков, направленных Ведомством по охране конституции, и немедленно доставить сюда военных переводчиков. Французский переводчик пусть идет в кабину. И тотчас же соедините меня с Елисейским дворцом.

Через тридцать секунд из аппарата на столе канцлера слышится тихий свист — знак того, что работают исключающие подслушивание демодуляторы, — а затем низкий, хриплый голос президента Франции:

— Алло! Это Пейо. Слушаю вас.

Из аппарата доносится мягкий, молодой голос переводчика.

— Пьер? Это Лютнер. Дорогой мой, обойдемся без приветствий и объяснений. Надеюсь, ты выслушаешь меня внимательно, очень внимательно. Пока не могу сообщить тебе подробности, но должен предупредить, что Франции угрожает серьезная опасность.

— Опасность? Какого характера, дружище?

— Военного характера.

— Я тебя не понимаю, Дагоберт. Франция не входит в военную организацию НАТО, заграничную и военную политику моей страны я определяю сам. И мне пока неизвестно ни о какой опасности.

— Бывают разного рода опасности. Не могу тебе ничего больше сказать, пока наши общие союзники не примут соответствующих решений, но во имя германо-французской дружбы я должен, понимаешь, должен заранее тебя предупредить.

— Но о чем, Дагоберт? Если я не знаю, в чем дело, как я могу предпринять какие-либо действия?

— Послушай меня, Пьер. Через несколько часов я смогу сказать тебе больше. Но сейчас, во имя наших общих интересов, убедительно тебя прошу объявить блокаду германо-французской границы на южном ее участке. Понимаешь, самая строгая проверка всех проезжающих, и в первую очередь — тщательный досмотр всех грузов, перевозимых на машинах, в фургонах, на баржах и паромах. Стяни все силы, которые есть в твоем распоряжении. Это действительно важно.

— Мой дорогой Дагоберт, это похоже на детективный роман, а не на политику. Не будешь ли так любезен сказать, что должны искать мои таможенники?

— Подозрительные предметы, а особенно военное снаряжение.

— Пушки? Винтовки? А может, атомную бомбу?

— Что-то в этом роде.

— Ах, Дагоберт, спасибо тебе за предупреждение. Ты, видимо, хочешь сказать, что у вас пропала какая-то бомба или что-нибудь в этом роде. Понимаешь ли ты, что напишет завтра моя пресса, если я без всяких объяснений закрою восточную границу?

— Что делать, Пьер. Поступай, как считаешь нужным. Постараюсь тебе позвонить, как только смогу сказать больше. До свидания.

— До свидания, мой друг.

Лютнер вытирает вспотевший лоб. Конечно, это был ненужный и опасный разговор. Пейо разболтает об этом деле всему Парижу, а боеголовки беспрепятственно перевезут во Францию. С какой же другой целью похитители везли их в сторону границы? Что делать? Все, что можно предпринять в этой ситуации, Лютнером сделано.

Канцлер вызывает начальника своего ведомства.

— Мой военный адъютант здесь?

— Ждет уже полчаса.

— Пусть войдет.

Высокий, красивый и элегантный капитан Куно фон Ризенталь докладывает о прибытии.

— Господин капитан, — говорит Лютнер, глядя молодому офицеру прямо в глаза. — Вам предстоит трудная, очень трудная задача. Как сказано в присяге, которую вы принимали после окончания офицерской школы? Кому вы присягали на верность и послушание?

Куно фон Ризенталь не теряется ни на миг. В офицерской школе его научили не только безукоризненным манерам. Научили также владеть собой буквально в любой ситуации.

— Я присягал на верность Федеративной Республике, господин федеральный канцлер, — отвечает он, как на экзамене. — На верность конституции и правам немецкого народа.

— Это хорошо, Куно, это очень хорошо. Настал момент выполнить присягу. Я не могу посвятить вас ни в какие детали, но, как федеральный канцлер, должен вас заверить, что над нашей страной нависла серьезная опасность. Ваша задача такова. От моего имени вы немедленно вызовете вертолет, находящийся в распоряжении Генерального инспектора бундесвера, после чего, снова сославшись на мой приказ, потребуете перечень всех секретных баз, в которых складированы нейтронные боеголовки.

— Прошу прощения, господин канцлер, — прерывает его фон Ризенталь, — никто мне не даст такого перечня. Это документ шестой степени секретности, доступ к которому имеют только девять человек во всей Федеративной Республике. Мои полномочия распространяются только на четвертую степень секретности.

— Это не препятствие. Я потребую, чтобы министр Граудер выдал вам соответствующий документ.

— Такого документа даже министр обороны не может выдать без согласия военной контрразведки.

— Я лично распоряжусь, чтобы он выдал его, минуя контрразведку.

— Как прикажете, господин федеральный канцлер.

— Имея на руках перечень секретных баз и вертолет в своем распоряжении, вы выберете, но уже после старта, любую из секретных баз и прикажете пилоту туда вас доставить. Прилетев, вы должны детально ознакомиться с системой безопасности, с ведением документации, то есть практически со всеми делами. Вам ясно?

— Господин федеральный канцлер, мой чин слишком невысок для выполнения такой задачи. Базами командуют, как правило, строевые офицеры высшего ранга.

— Вы получите специальные полномочия за моей подписью.

— Понимаю. После возвращения я должен явиться с докладом?

— Да. С подробным, исчерпывающим докладом. Представьте себе, что вы, скажем, террорист или агент противника и намерены захватить нейтронную боеголовку. Прошу вас оценивать функционирование выбранной вами секретной базы с точки зрения не офицера бундесвера, а врага нашей системы, диверсанта, шпиона, террориста. Смотрите внимательно, капитан, и в рапорте ясно укажите, где слабые звенья.

— Я понял вас, господин федеральный канцлер. Это не простое дело, так как мои технические познания невелики, но постараюсь сделать все, что в моих силах. Я могу идти?

— Да. Скажите, пожалуйста, начальнику моего ведомства, чтобы немедленно пригласил ко мне вице-канцлера Фёдлера.

Минуту-другую Лютнер остается в кабинете один. Он смотрит на хрустальные светильники под потолком и на палисандровые полки библиотеки. Выглядывает в окно, давно прикрытое решеткой от гранат или бомб террористов. Ах, какая прекрасная июньская погода! Потом вертит в руках ореховую фигурку Ганеши, которую когда-то подарил ему индийский премьер.

«Это страшно, — думает канцлер Лютнер. — Это по-настоящему страшно. Если я немедленно не приму решительных мер, несчетное число людей уже сегодня вечером начнет, быть может, умирать в муках. Столько боеголовок похищено не для того, чтобы позабавиться. Неизвестные, кто бы они ни были, наверняка понимали, что нейтронная боеголовка — это не обыкновенная тротиловая бомба. Что она набрасывается на человека, словно бешеная собака, коварно и жестоко, не оставляя никакой надежды на спасение. Боже мой, кто же эти люди? Чего они хотели добиться, к чему они стремятся?»

В кабинет канцлера вкатывается на своих коротеньких ножках кругленький, сияющий вице-канцлер и министр иностранных дел Ханс-Викинг Фёдлер.

— Приветствую дорогого канцлера! — кричит он с порога. — Что за чрезвычайное событие заставило нашего дорогого федерального канцлера вызвать меня за пять минут до заседания правительства? Что за заботы омрачают чело любимого нами руководителя? Что я могу сделать для интересов дорогой нам Федеративной Республики?

— Перестань кривляться, Фёдлер, — резко обрывает его канцлер. — Не время шутить. Сядь и выслушай, что я тебе скажу.

Словно по мановению волшебной палочки, Фёдлер превращается из толстощекого шута в озабоченного государственного деятеля. Этому своему умению он обязан политической карьерой. Именно в его проницательных холодных глазах заключается секрет ошеломительных успехов.

— Фёдлер, это самая страшная опасность из всех, о которых мы с тобой когда-либо говорили, — начинает канцлер. — Надеюсь, ты не подумаешь, что я впал в истерику. Сегодня утром группа неизвестных похитила с Секретной базы № 6 одиннадцать нейтронных боеголовок общей мощностью в шестьсот килотонн. Во всяком случае, так утверждают военные. Зато Ведомство по охране конституции считает, что исчезла только одна боеголовка мощностью в полкилотонны. Эту миниатюрную боеголовку нашли в Майергофе, у французской границы, вместе с тяжело раненным унтер-офицером Паушке. Ты знаешь, о ком я говорю. Сын Арнима Паушке, с которым ты в прошлом году вступил в ожесточенную пропагандистскую перепалку. Слушай дальше. Все это произошло рано утром, кажется около шести часов. Об этом пока не знают ни главное командование пакта, ни наши американские друзья. После налета на базу прошло больше четырех часов. Помнишь, как нам внушали на секретных учениях НАТО, что время, которым мы располагаем в случае военной угрозы, не превышает восемнадцати минут? Правда, мы имеем дело только с похищением боеголовок, а не с ракетно-ядерным нападением. Но так ли уж велика разница? Впрочем, это не самое важное. Суть в том, что мы знаем только об одной из похищенных одиннадцати боеголовок. Где остальные десять? Кто и чего хочет добиться посредством этого шантажа? Можешь себе представить, как будет выглядеть через несколько часов наша страна, если газеты что-нибудь пронюхают?

— На щелкоперов, как я бы выразился, всегда можно надеть намордник, — ворчит Фёдлер.

— Не в этом случае, дорогой. Пришлось бы разговаривать с президентами издательских концернов и примерно с сотней независимых главных редакторов. На это просто нет времени.

— Я возьму это на себя.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Но бог с ними, с газетами. Может, ничего и не пронюхают. Что ты можешь сказать по поводу разницы между тем, что утверждает Ведомство по охране конституции, и докладом Граудера?

— Он явился с докладом по всей форме? Странно. Это человек, не склонный к болтовне. Пустяки! Может оказаться, что Ведомство знает про одно, а армия про другое.

— Как ты намерен представить это дело на международной арене?

— Я? Никак не намерен. Говорить — это вредно. И писать вредно. Похищение нейтронных боеголовок? Не слыхали. Не знаем. Не имеем понятия. Все это сплетни, обман, надувательство, коммунистическая пропаганда. Мы сделаем выводы в отношении тех газет и отдельных лиц, которые сознательно или неумышленно служат чуждым интересам.

— Это хорошо на сегодня. А что мы скажем завтра? Что ты скажешь, если сегодня вечером люди начнут умирать от лучевой болезни?

— Но это же ясно, дорогой канцлер. Мы выступаем с правительственным заявлением, которое передадут все радио- и телевизионные станции. Восточная зона совершила беспримерное нападение на Федеративную Республику. Массовый гнев народа, стихийные манифестации на улицах. Необходимо мобилизовать резерв бундесвера, чтобы навести порядок. Жалоба в ООН, немедленный созыв Совета Безопасности. Все козыри у нас на руках. Протесты Берлина никого не убедят. В конце концов, как можно совершить атомное нападение на себя самого? Короче говоря, мы храним полное молчание, пока есть такая возможность или пока мы не выясним, что стало с этими проклятыми боеголовками. Если они нас опередят — все равно, кто эти «они», — мы устроим представление на весь мир. Разве не так?

— Не так, Фёдлер. Те, кто похитил боеголовки, заинтересованы, может быть, именно в таком развитии событий. Зачем идти навстречу их намерениям? К тому же мы не одни. Американцы предпримут собственное расследование, дело приобретет такую огласку, как когда-то Уотергейт. Ведь мы хвалились, что наша система охраны боеголовок абсолютно надежна, и отказались закупить систему у них. Конгресс заявит, что нам нельзя доверять, и потребует отобрать у нас нейтронные боеголовки. Ты не знаешь, на что способен этот чертов конгресс.

— Знаю, дорогой канцлер. Очень хорошо знаю, так как ковбои платили когда-то за мое обучение, и как раз этому я от них прекрасно научился. Достаточно задействовать нескольких опытных и хорошо оплачиваемых лоббистов. Не буду хвалиться (ты ведь только что осудил наше неуместное хвастовство), но у меня есть такие возможности. В Америке, дорогой канцлер, можно купить все, а людей тем более. Дело только в цене. Уверяю тебя: мои люди убедят семерых из десяти конгрессменов и три четверти сенаторов, что красные опять что-то затеяли и что мы — это лучшая гарантия безопасности свободного мира. В этих случаях весь конгресс становится мягок, как их соленое масло. Думаю, тебе не надо напоминать о Латинской Америке. Короче, дорогой канцлер, мне надо побеседовать со своими американскими знакомыми.

— Фёдлер, у нас уже нет времени. Лучше подумай, что сказать на заседании правительства. А пока прошу тебя хранить все это в секрете.

— Я должен молчать на заседании кабинета?

— Нет. Я решил отложить заседание еще на полчаса. Для меня важны именно эти тридцать минут.

— Что ты еще должен сделать, дорогой канцлер?

— Сперва я должен поговорить с Белым домом.

VIII

Вице-канцлер Фёдлер выкатывается на своих коротких ножках из кабинета, посапывая и посвистывая.

Лютнер — он сознает это чуть ли не в пятисотый раз — не знает, что и думать об этой карикатурной, но вместе с тем страшной фигуре. Ханс-Викинг Фёдлер подчас производит впечатление маленького провинциального дурачка, который лишь благодаря каким-то невыясненным партийным комбинациям дорвался до ключевого поста в федеральном правительстве. Зато в других ситуациях он выглядит как воплощение дьявола, цинизм и хитрость которого поистине безграничны. Он предмет насмешек дипломатического корпуса, потому что вульгарен, смешон, неопрятен, лишен какой бы то ни было привлекательности. И вообще явно не в ладах с расхожими представлениями об облике и манерах дипломата, хоть и руководит внешней политикой второй после Соединенных Штатов западной державы. Но когда Фёдлер выступает на митингах или с трибуны бундестага, когда он проводит пресс-конференции, нет никого, кто бы его не слушал, затаив дыхание.

Фёдлер прекрасно понимает, что у него смешная наружность, ужасный выговор и дурной вкус. Поэтому при всякого рода церемониях его выручает первый заместитель, граф Константин фон Долгохани, который вполне годен для представительства, но, в сущности, является всего лишь элегантной куклой. Когда же в избранном кругу властвующих обсуждаются действительно важные вопросы, тут Фёдлер необходим, как кислород для дыхания. Его проницательность и способность к глубокому анализу просто поразительны.

Канцлер Лютнер с чувством безнадежности осознает, что даже в столь тревожный момент он не в состоянии что-нибудь с уверенностью сказать о своем заместителе. Разговор с Фёдлером был тоже, собственно говоря, не нужен. Его предложения были, как это очевидно, только видимостью, ибо трудно предположить, чтобы политик такого масштаба всерьез намеревался замолчать всю эту историю или наивно отрицать случившееся, как уличенный во лжи ребенок.

Истинные взгляды Фёдлера Дагоберту Лютнеру не известны, в сущности, ни по одному пункту. Этот человек способен надо всем издеваться, не придерживается никаких твердых принципов, врагам он не позволяет поймать себя на слове, а настоящих друзей у него нет. Трудно даже предвидеть, будет ли он в случае кризиса лоялен по отношению к канцлеру. А вдруг Фёдлер тайком спелся с людьми Пфейфера и участвует в каких-то непонятных интригах? Может, он с самого начала знал о краже боеголовок, но, как обычно, не выдал себя? Может, все, что он сказал, — попросту часть тщательно разработанного плана? Если похищение боеголовок действительно совершено другой стороной, то крупный международный кризис — дело лишь нескольких часов. Наверняка Фёдлер это понимает. Чем объяснить его каменное спокойствие? И тут же предложенную им концепцию глухой обороны?

Какое-то мгновение Лютнер испытывает чувство безграничного и гнетущего одиночества. Никому, буквально никому нельзя доверять, когда ускользают из-под контроля все эти чудеса техники. Канцлер решает, однако, что будет не слабее своих партнеров в этой бесчеловечной игре.

Ханс-Викинг Фёдлер — человек, действительно лишенный принципов в обычном понимании этого слова. С одинаковым пренебрежением он относится к коммунизму, западной демократии, к писаниям христианских демократов, к социал-демократической болтовне, к либеральным иллюзиям, а также и к довольно-таки идиотским лозунгам крайнего национализма. Он не верит ни в какие идеологии и доктрины, поскольку не видит, что хоть где-нибудь они воплощены в жизнь. Фёдлер считает, что мир со дня на день движется по каким-то неизвестным путям, а люди руководствуются одними и теми же побуждениями. Нельзя избежать войн, соперничества, неравенства и обмана, потому что они присущи самой человеческой природе и попытки это изменить всегда приводят к жалкому концу. Нельзя вытравить из людей ни агрессивных инстинктов, ни стремления господствовать над другими, и трудно ожидать, что от этих качеств избавится какое-либо государство. Вся история, по мнению Фёдлера, как и биография каждого отдельного человека, сводится только к двум формам борьбы: нападению и защите. Лишь иногда бывают недолгие перерывы.

Поэтому Ханс-Викинг Фёдлер всю жизнь придерживается только одного принципа: видеть, помнить и молчать. И конечно, извлекать из этого максимальную пользу. Не обязательно для себя одного. Фёдлер не прочь выпить кружку в баварской пивной, послоняться вечером по гамбургскому Репербану, полюбоваться в октябрьское утро излучиной Рейна в горах Шварцвальда. Он чувствует что-то вроде связи с соотечественниками и не собирается от нее отрекаться. Но никогда не допускает, чтобы сентиментальная дымка заволокла его трезвую до цинизма оценку проблем, с которыми он сталкивается. Фёдлер не питает ненависти к другим народам. Ко всем относится одинаково пренебрежительно и судит о них только по данным статистики и по докладам разведки. Не исключая и граждан Федеративной Республики.

Видеть, помнить, молчать. Действительно, Фёдлер знает гораздо больше любого другого политика в ФРГ. Уже в начале своей политической карьеры в маленьком провинциальном городке Нидербрюкен Фёдлер начал создавать собственную сеть информации, чтобы не зависеть от источников, которыми пользовались его собственная партия, земельное и, наконец, федеральное правительство. Он оказывал небольшие услуги тем, кто сообщал ему сплетни, доставлял секретные сведения, шепотом рассказывал о скандалах. Собирал газетные вырезки и официальные биографии, к которым в течение ряда лет прибавлял новые и новые данные. Шифром, который сам изобрел, он вписывал в досье на разных людей любую мелочь, которая могла бы пригодиться. Не бывает политиков, у которых нет слабостей, и таких, которые говорят одну только правду. Не бывает таких, кому нечего скрывать.

Память Фёдлера — невероятная, страшная, фотографическая память — это его самое сильное оружие. Этот человек знает все обо всех, и если даже в этом всеобщем мнении есть преувеличение, то нет сомнений, что страх перед Фёдлером испытывают едва ли не все, кого общественное мнение причисляет к узкому кругу властвующей элиты. Только Фёдлер молчит, и не было случая, чтобы от него исходила какая-нибудь дурная сплетня, если он не был в этом заинтересован.

Поэтому на виднейших политиков Федеративной Республики Фёдлер смотрит совершенно по-другому, нежели пресса, бундестаг или общественное мнение.

Фёдлер, например, не питает никаких иллюзий относительно канцлера Лютнера. У этого холеного барина, который корчит из себя правого социал-демократа, слишком бурное прошлое, чтобы из него вышел такой государственный деятель, который нужен республике. Молодым студентом он принимал участие в разного рода собраниях, организованных радикалами, а будь он еще моложе, наверняка ввязался бы в авантюры, которые Дучке затеял в Западном Берлине. Были у него друзья среди отъявленных коммунистов, одна девица, с которой он спал, вращалась какое-то время в кругу террористов. Потом, в школе офицеров запаса, Лютнер несколько отошел от своих радикальных воззрений, а отбыв военную службу, представлял в своей партии так называемый умеренный центр. Но это в конце концов пустяки. У многих в этой стране запутанная биография. И удивляться тут нечему. Каждый хочет сделать карьеру. Хуже, что Лютнер всерьез исповедует всякого рода идеи. Он считает, что война была бы несчастьем для нации и что надо ее предотвратить даже ценой компромисса. Бесспорно, всякая война — это несчастье. Но у компромиссов есть одна особенность: войну они скорее приближают, чем предотвращают. К тому же Лютнер, кажется, верит в осуществимость своей программы социальных реформ. В справедливое распределение доходов, помощь государства экономически ущемленным и в прочие фигли-мигли, которые только раздражают. Презрение Фёдлера вообще легко заслужить, а уж такого рода сказочки для детей навсегда роняют политика в его глазах.

Вице-канцлер не любит и самого могущественного в Федеративной Республике человека, то есть руководителя Ведомства по охране конституции доктора Отто Пфейфера. Правда, человек это неглупый, не питающий наивных иллюзий и не склонный к слезливой сентиментальности. Да еще превосходный организатор. Но слишком уж долго он руководит своим ведомством. Стал шпионом по своей натуре, а надо быть политиком. Как часто бывает с профессиональными разведчиками, он чересчур проникся правилами своей службы, чтобы подняться на уровень самостоятельного мышления. Он ведет игру ради самой игры, смотрит на мир как на гигантскую арену борьбы между разведками и ничего другого не видит.

Что касается министра обороны Граудера, тут оценка Фёдлера кратка и однозначна: дурак. Сибарит далеко не первой молодости, с птичьими мозгами и со склонностью к комедиантству и риторике. Умственные способности равны нулю. Управляет министерством четыре года и до сих пор представления не имеет о тайной организации. Фёдлер про ее существование, разумеется, знает — трудно не знать, если об этом чирикают даже воробьи на крышах Бад-Годесберга, — и даже сочувствует ее деятельности, конечно до известного предела. Чуточку фанатичного милитаризма, щелканья каблуками и выкрикиваемых гортанным голосом команд — это на пользу любой системе. Сумрачные полковники в роли единственных хранителей патриотизма прямо-таки необходимы как средство против изнеженности народа. Но сам Фёдлер от тайной организации держится подальше. К этим неисправимым солдафонам вице-канцлер относится пренебрежительно из-за их бесплодной тупой болтовни о «израненном германском отечестве» и о необходимости «возмездия». А особенно из-за их планов восстановления единства Германии. Уж кто-кто, а Фёдлер прекрасно знает, что это очередная детская фантазия, которая никому и ни на что не нужна.

Остальным членам правительства Фёдлер уделяет ровно столько внимания, сколько заслуживают их очередные романы, мелкие налоговые махинации и уединенные виллы в Гармиш-Партенкирхене или Китцбрюгеле, которые строятся нелегальными фирмами, на деньги из негласных фондов и по фиктивным заказам. Приблизительно то же самое можно сказать о генеральных директорах крупнейших промышленных концернов и о финансовых акулах Федеративной Республики. Прямо-таки смешно, до чего эти люди похожи друг на друга. Не могут прожить и одного лета без нового «мерседеса» и новой милашки. А под их благородно очерченными лбами чаще всего обнаруживается мякина, если приходится размышлять на темы реальной политики.

Впрочем, есть человек, которого Фёдлер склонен был бы признать достойным партнером и о котором он ничего дурного сказать, в сущности, не может, кроме всяких забавных пустяков вроде интереса к молодым и красивым мальчикам. Это полковник Теодор Родерих-Тёч, в прошлом начальник военной контрразведки, а ныне посол Федеративной Республики в Пекине. Башковитый парень. Он способен выйти за пределы жалких задворок боннской бюрократии и мыслить в более широком масштабе. Если Фёдлер когда-нибудь станет канцлером — кто сказал, что это невозможно, стоит только как следует подготовиться и приложить чуть больше усилий, — полковник Родерих-Тёч может рассчитывать на пост вице-канцлера и министра иностранных дел в его правительстве. Ну, хорошо: его особые склонности не дают ему шансов на столь видный пост. Зато возглавить Ведомство по охране конституции он бы, конечно, мог.

Ожидая заседания правительства, вице-канцлер Ханс-Викинг Фёдлер погружается в чтение иллюстрированного еженедельника «Дабай». Это номер за прошлую неделю, но Фёдлер его еще не читал.

IX

Рассказ о том, что произошло в Вашингтоне утром 12 июня, следует предварить прологом.

В 4 часа 10 минут по восточноамериканскому времени (по среднеевропейскому это 9 часов 10 минут) в оперативном зале Центрального разведывательного управления в Ленгли внезапно затрещал радиотелетайп европейской линии. Заспанный, вовсю зевающий шифровальщик сообщил, что к приему готов. Затем включил дешифровальную машину. Тут оказалось, что из машины идет текст, также состоящий из пятизначных цифр. Шифровальщик нехотя раскрыл кодовую книгу, чтобы сверить с нею помеченный в заголовке телеграммы номер ключа. И тогда он окончательно проснулся. Резидентура ЦРУ в Мюнхене пользовалась двойным специальным кодом одноразового употребления для сообщений первостепенной важности. Надо было разбудить и привести в зал дежурного офицера ЦРУ, в сейфе которого хранилась вторая половина кода. В четыре часа сорок минут сообщение было расшифровано:

«палмер-II центру

вручить немедленно — высшая степень срочности — только директору — совершенно секретно

Мюнхен 12 06 09 час 00 мин

наш агент ведомстве охраны конституции сообщает 8 час 30 мин германская полиция обнаружила в майергофе (карта 10 55 столбец 1 пояс 6 секция 21) грузовик французским номерным знаком tpf7 3808654 брошенный в этот же день тчк внутри машины находится по сведениям полиции нейтронная боеголовка мощностью 0,5 кт номера стерты происхождение боеголовки неизвестно подозревается налет со стороны гдр или террористический акт тчк предлагаю отобрать боеголовку использовав ближайшую часть армии сша в бамбахе тчк боеголовка в машине двора управления полиции майергофа лютцовштрассе 12 тчк следствие ведет обер-комиссар пилер тайный сотрудник ведомства по охране конституции тчк единственный свидетель обнаружения боеголовки фридрих вильгельм кнаупе владелец погребальной конторы остштрассе 10 тчк необходимо спешить тчк полиция ждет военного эксперта тчк пфейфер извещен тчк ожидаю инструкций палмер-II

конец»

Еще не расшифровав текст до конца, дежурный офицер нажал клавишу прямой связи с домом директора управления контр-адмирала Прескотта и зачитал ему две первые фразы телеграммы из Мюнхена.

Прескотт распорядился немедленно ответить Палмеру-II, чтобы он был наготове, ждал инструкций и регулярно информировал о ходе событий. Что касается свидетеля Кнаупе, Палмеру-II было разрешено действовать по своему усмотрению, но при условии, что это не приведет к недоразумениям с немецкими властями.

Прибыв на службу, адмирал Прескотт перечитал сообщение Палмера-II и решил, что ситуация такова, что надо дать сигнал «желтой тревоги» и разбудить президента. Таким образом, в пять часов пять минут по восточноамериканскому времени, как раз в тот самый момент, когда доктор Пфейфер делал доклад канцлеру Лютнеру о майергофской находке, в Вашингтоне произошли три события сразу.

Во-первых, поднятый с постели председатель Комитета начальников штабов генерал Джон Тамблсон дал сигнал «желтой тревоги» американским вооруженным силам.

Во-вторых, военный адъютант президента лейтенант-командор Бенджамин Мур, который, как предусматривалось одним из пунктов постановления конгресса, сидел в кресле около президентской спальни («не далее тридцати футов от особы президента»), услышал дребезжание в своем знаменитом черном чемоданчике. Тот был пристегнут к его поясу и левому запястью с помощью цепочки из высококачественной стали с титановым покрытием и около зажимов укрепленной прокладками из твердого вольфрамового сплава. Адъютант президента обязан, даже в случае опасности для жизни, ни в коем случае не отходить от президента и не расставаться с черным чемоданчиком, что, впрочем, и так было невозможно, потому что ключи от замков, позволяющих отсоединить запястье от чемоданчика, приносит с собой другой адъютант, когда принимает дежурство. Открыв крышку чемоданчика, Мур увидел ярко-желтый мигающий огонек. Это означало, что вооруженным силам подан сигнал «желтой тревоги». На этот случай инструкция предписывала адъютанту «проявлять особую бдительность» и переключить реле кодовой системы из нейтрального положения на готовность.

Наконец, в-третьих, у кровати президента Соединенных Штатов Говарда Джеффри Гаррисона раздался тонкий вибрирующий звук. Президент привык работать до поздней ночи и не переносил, когда его слишком рано будили. Если кто-либо нарушал этот порядок, то не иначе как по действительно серьезной причине.

Так и оказалось. Выслушав краткий телефонный доклад контр-адмирала Прескотта, президент Гаррисон распорядился, чтобы Совет национальной безопасности собрался на заседание в шесть часов тридцать минут в Овальном зале Белого дома. Одновременно он поручил контр-адмиралу Прескотту связаться со своими сотрудниками и приготовить position, то есть предварительный рабочий документ, на шесть часов десять минут.

Гаррисон был человеком уравновешенным, несколько даже флегматичным, что зачастую раздражало его сотрудников. Он исходил из того, что спешка — плохой советчик, и пунктуальность ставил выше импровизации.

Впрочем, он не придавал слишком большого значения найденной на Рейне боеголовке. С тех пор как Соединенные Штаты передали своим союзникам тактическое и оперативное нейтронное оружие, это был уже третий случай пропажи боеголовки. Два предыдущих (один в Италии, другой в авиационной части США, дислоцированной в Гренландии) удалось, к счастью, скрыть от журналистов и от назойливых конгрессменов, к тому же оба происшествия нашли свое объяснение в течение нескольких часов. Вероятно, так будет и на этот раз. Но Говард Гаррисон слишком хорошо знал, что все, связанное с ядерным оружием, должно иметь безусловный приоритет перед всеми другими вопросами. Осторожность здесь никогда не помешает.

Во время бритья Гаррисон не без неприятного чувства на мгновение подумал, что при ближайшей возможности надо серьезно поговорить с канцлером Лютнером. Тот факт, что всего через час Белый дом узнает о какой-то подозрительной истории с боеголовкой, свидетельствует о ловкости американской разведки. Но все-таки такое сообщение должно было поступить непосредственно от Лютнера. Не мог же он про это не знать. Правда, во время предвыборной кампании Гаррисон высказывался за то, чтобы предоставить союзникам нейтронное оружие, но в глубине души все-таки питал на этот счет сомнения.

В ванную заглянула заспанная миссис Гаррисон — знаменитая, красивая, умная, восхитительная Люси Гаррисон — и спросила мужа, почему он так рано поднялся. Президент коротко ответил, что по разным причинам заседание Совета национальной безопасности состоится на час раньше, чем обычно. Миссис Гаррисон зевнула и поинтересовалась, не случилось ли чего.

— Нет, — ответил президент. — Ничего не случилось.

Тогда миссис Гаррисон напомнила мужу, что в одиннадцать у него на приеме будет делегация «Дочерей американской революции», этих отвратительных кровожадных ведьм, которые опять грозят бойкотом и прочими ужасами, если президент не проявит «мужества» и «твердости» по отношению к красным. Миссис Гаррисон просила мужа хранить полное спокойствие и не вдаваться ни в какие дискуссии с этими бабами, поскольку это ни к чему не приведет.

Президент Гаррисон обещал это обдумать.

X

Пятница, 12 июня, 10 часов 30 минут по среднеевропейскому времени. На машине «фольксваген-блитц», украденной с паркинга под Майергофом, в сторону французской границы, а точнее, приграничного городка Верденберг, едут два члена «Группы М»: Челли и Пишон.

— Я понимаю, — говорит Челли, поглядывая в зеркальце, — что ты при всех не хотел сказать правду. Но со мной можешь быть откровенным. В конце концов только мы с тобой… Ты знаешь, что я имею в виду… Скажи, Пишон, как по правде обстоит дело с этой радиацией? Мы действительно могли заразиться… Ну, понимаешь, схватить дозу радиации?

— Ты опять про это? — не скрывая иронии, говорит Пишон. — Старик, смерть биологически неизбежна для каждого зоологического вида. Какая, в сущности, разница — умереть раньше или позже? Что еще ты хотел бы пережить, что испытать, что увидеть? Возьми себя в руки, Челли. Убивать и умирать — это две стороны одного и того же явления. Или ты убиваешь, или тебя убивают. Жизнь — не что иное, как умирание в рассрочку. А что касается боеголовки, скажу тебе правду. Не знаю. Просто не знаю. Меня это совсем не интересовало. Единственное, что меня все три месяца занимало, — игра. Выиграю или проиграю? Разгадаю эту проклятую систему или придется сдаться? Не люблю, мой дорогой, об этом рассуждать, но раз ты требуешь объяснений, то скажу: такая игра — вот единственное, что достойно человека. И мужчины. Ты читал когда-нибудь Макса Штирнера?

Пишон ловит короткий презрительный взгляд Челли, и этого достаточно, чтобы он сразу изменил тон.

— Что тебя волнует? — с раздражением говорит Пишон. — Статистическая вероятность? Пожалуйста, могу дать исчерпывающий ответ, хотя уже пытался объяснить это всей группе. Челли, может, ты все-таки научишься слушать, а не только приказывать? Пункт первый: существует теоретическая вероятность, что наша боеголовка выделяет опасную для здоровья и жизни радиацию. Она равна, как я полагаю, примерно одному к тысяче. Да, ведь ты понятия не имеешь о теории вероятности. Хорошо. Попробую объяснить по-другому. Если бы мы везли тысячу головок, то одна из них наверняка давала бы опасное для жизни излучение. Так получается по американским нормам. Пункт второй: существует весьма незначительная вероятность того, что даже боеголовки совершенно безупречной конструкции могут выделять радиацию после того, как их извлекут с законного, так сказать, места складирования. Это статистическая вероятность более высокого порядка, как я уже объяснял. Чего еще тебе надо? Пункт третий: гораздо важнее, что мы захватили боеголовку, а не то, что бросили ее. Нам удалось вывести из строя систему ЛКС, это нагонит на бундесвер такой страх, что… И хочу тебе напомнить, что хороший садовник чаще выпалывает и подрезает, чем сажает и сеет. Моя философия — это разрушение. Только поэтому я к вам пришел, не интересуясь деталями. Я лично очень доволен нашей акцией. Я доказал, что́ могу. В другой раз сделаю все быстрее и лучше.

— Постой, — прерывает его Челли. — Мы истратили двадцать тысяч марок из революционного фонда, вернее, даже тридцать тысяч, и за это Центр должен получить какой-то результат.

— Челли, — смеется Пишон, — может, ты будешь так любезен объяснить наконец, что это за Центр, про который ты то и дело бурчишь себе под нос? Чего этим людям надо? Я ничего не имею против того, чтобы разок-другой как следует насолить буржуазной системе в этой стране. Но не строй ты из себя египетского жреца. Скажи, наконец, кто и зачем финансирует наши операции, если нам нужны деньги, и кто забирает себе все миллионы, добытые экспроприациями. Ты знаешь, мне лично мало нужно и на все это я бы наплевал, но хотелось бы все-таки знать, кому и зачем я служу.

— Не думаю, Пишон, что ты про это когда-нибудь узнаешь, — желчно отвечает Челли. — У нас кто слишком много спрашивает, исчезает, как говорится, таинственным образом.

— А как было дело с неизвестно откуда появившимся передатчиком? — не уступает Пишон. — Это вещь, которую купить нельзя.

— У тебя других забот нет?

— Ага, нет. Откровенно скажу, что я думаю. Я не верю, Челли, что этот ящичек ты приобрел просто так, у какого-нибудь падкого на деньги паренька. У тебя, должно быть, есть весьма загадочные знакомства.

— А если и есть?

— Пустяки. Меня это не волнует. Но думаю, что Рыба охотно выслушает мои предположения. Разве не случалось так, что провокаторы проникали в революционное движение?

С минуту Челли молчит, прибавляет газ, потом сбавляет скорость.

— Что ты сказал? Ты назвал меня полицейским провокатором?

— Нет. Я размышляю вслух и пытаюсь найти объяснение.

— Ладно, Пишон. Скажу тебе кое-что важное. Ни слова ты от меня не услышишь насчет этого передатчика. Есть вещи посерьезнее, чем самочувствие доктора Пишона.

— Этого вполне достаточно. Я поставлю тебя, милый друг, перед революционным судом. Как тебе известно, приговоры у нас в исполнение приводит Рыба. И пусть тебя от него спасает этот твой Центр.

— Дурак ты, Пишон. Ох какой дурак! Скорей уж Рыба прикончит тебя, мой милый доктор, потому что смертельно ненавидит таких умников, как ты.

— Лично мне род смерти глубоко безразличен. Можно погибнуть от радиации, можно — от пули, которую пошлет мне в спину наш друг Рыба. Но разве не пришло тебе в голову, дружище, что вместе со мной придет конец твоей «Группе М», вернее сказать, ее жалким остаткам?

Челли зажигает сигарету, хотя вообще-то не курит, ибо считает курение, как он однажды заявил, одним из буржуазных методов оболванивания масс.

— Пишон, — говорит он, — ты прохвост и каналья.

— Верно, Челли. Этого не скроешь. А можешь сказать, что из этого следует?

— А как же. Я доложу Центру об этом разговоре.

— Ты смешон, Челли. Нет никакого Центра, и ты это прекрасно знаешь.

— Выходит, передатчик я тебе купил на барахолке?

— Нет, мой милый. Ты получил его в подарок от армии или полиции, чтобы втереть нам очки.

— Выбирай слова, паршивый недоносок!

— А зачем? Разве я не правду говорю? Что ты мне можешь сделать? Застрелить? Ты вдвойне смешон. Стреляй, пожалуйста. Ну, вынимай пушку.

— Чертов кретин.

— Легче всего, Челли, это сказать. Пока я от тебя не услышу хоть какую-нибудь сказочку насчет приемника, на объяснения с моей стороны можешь не рассчитывать. Не скажу, почему я не так уж решительно настаивал, чтобы взять с базы свинцовый кожух. Не скажу, что я на самом деле думаю о вероятности нашего облучения. Хотя, как тебе известно, я доктор химических наук и смыслю в этом во сто раз больше тебя. Ну, быстро пошевели мозгами, выдумай какую-нибудь сказку, идиот ты этакий!

— Пора с тобой кончать, — шипит Челли. — Ты, вижу свихнулся от большого ума, от всяких дипломов и степеней.

Вдруг Челли замолкает на полуслове, тормозит, съезжает на обочину.

— Легавые, — шепчет он. — Видно, опять облава на террористов.

И верно. Вдали показался длинный ряд автомашин. Левая полоса на время перекрыта. В ярком свете июньского утра мелькают полицейские мундиры и — да, точно — зеленоватые мундиры штурмовых групп.[4]

— Ну, я смываюсь, — торопливо говорит Челли. — Изволь быть в Верденберге не позже половины первого. Пообедаем вместе в ресторане «Под золотым колоколом». Слышишь? «Под золотым колоколом». Метрах в трехстах от площади. Думаю, найдешь.

И Челли уже нет. У этого человека удивительная способность прямо-таки растворяться в воздухе. Хотя с правой стороны дороги только сад, огороженный колючей проволокой, и два-три крестьянских домика, увитых зеленью дикого винограда.

Пишон с минуту размышляет, что делать с передатчиком. В украденной машине он находит чьи-то перчатки, шерстяной плед, книги, садовые ножницы и походную аптечку. Так. Аптечка весьма пригодится. Пишон вынимает из нее длинный бинт, открывает затычку бензобака (к счастью, не запертого на ключ) и бинт погружает в бензин.

Обгоняющие Пишона машины сигналят фарами, гудят, тормозят. Очередь на контроль каждую секунду увеличивается. Водитель краденой машины хранит абсолютное, невозмутимое спокойствие. Обматывает передатчик смоченным в бензине бинтом (самый лучший способ сбить со следа полицейских собак) и не спеша идет к саду возле дороги, выкапывает за забором небольшую ямку и кладет туда замотанный в бинты передатчик. На краю дороги вбивает в землю ключ зажигания: когда надо будет отыскать передатчик (кто знает, вдруг снова понадобится), долго возиться не придется.

После этого доктор Пишон-Лало накладывает на лицо свою великолепную и надежную маску. При такой нерасторопности штурмовые группы могут искать террористов еще сто лет.

XI

Пятница, 12 июня. Офицер контрразведки 14-й Ганноверской механизированной дивизии капитан Хорст Шелер второй раз за сегодняшний день является с докладом к командиру. Правда, после приезда инспекции у генерал-лейтенанта Курта Зеверинга масса хлопот: надо подписывать протоколы, давать объяснения и принимать решения, такие же трудные, как на войне. Но капитан Шелер так решительно добивался приема, что генерал уступил.

— Капитан, даю вам пять минут, — говорит Зеверинг. — Вы узнали что-то действительно новое и важное?

— Так точно, господин генерал. Известен ли вам некий майор Краснер из нашей дивизии?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен. Я могу забыть фамилию какого-нибудь молодого лейтенанта, но майоров знаю всех.

— Был ли на вашей памяти в дивизии кто-нибудь с такой фамилией?

— Во всяком случае, старшего офицера с такой фамилией не было. А почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что происшествие на Секретной базе № 6 вызывает все новые сомнения. Установлено, что покойный капитан фон Випрехт почти до последней минуты действовал по инструкции. Мы все еще не знаем, почему он открыл налетчикам дверь контрольного помещения, но это впоследствии выяснится. Куда важнее то, что в шесть часов десять минут фон Випрехт подал сигнал «красной тревоги»…

— Как? Сигнал «красной тревоги», а я об этом ничего не знаю? Ведь один конец линии здесь, на моем столе, а другой — у моей кровати!

— Линия либо была повреждена во время налета, хотя это ничем не подтверждается, либо намеренно отключена на коммутаторе. Второй вариант кажется мне более правдоподобным. Позже я скажу, почему так думаю. За полторы минуты до смерти, в шесть часов восемнадцать минут, фон Випрехт получил от дежурного по дивизии подтверждение того, что сигнал «красной тревоги» принят, и указания, как действовать дальше. Все дело в том, что текст подписал несуществующий майор Краснер. Ясно, что те, кто напал на базу, имели сообщника или сообщников в штабе дивизии.

— Но это невозможно, капитан. Кто был дежурным по дивизии?

— Капитан Генрих Вибольд.

— Что он может об этом сказать?

— Ничего, господин генерал. Час назад капитан Вибольд бесследно исчез. Оставил в казарме мундир и часть личных вещей. Мы нашли также офицерское удостоверение, из чего можно заключить, что он пользуется фальшивым удостоверением личности, а вероятно, и заграничным паспортом. Исчезновение Вибольда не может быть случайностью, так как ему был известен приказ, запрещающий офицерам отлучаться с постоянного места службы.

Генерал Зеверинг вытирает лоб.

— Значит, нет сомнений, что Вибольд работал на противника?

— Я тоже так думаю, господин генерал.

— Ничего не понимаю. Невозможно поверить…

— Установлено также, что около восьми Вибольд вызвал из дивизионного мотопарка четыре боевые машины, приспособленные для перевозки боеголовок. Водителям было приказано подать эти машины к штабу дивизии, после чего водителей отправили обратно в казармы. Капитан фон Горальски сообщил, что машины, управляемые неизвестными пока что лицами, проехали около четырнадцати километров, а затем в восемь пятьдесят были поданы к штабу дивизии, но уже немного дальше, что легко установить по следам.

— Это значит, что для вывоза боеголовок с базы использована наша собственная техника?

— Похоже на то, господин генерал.

— Похоже прежде всего на то, что противник рыщет по секретным базам, будто это его частное владение. Черт побери, что происходит в этой стране? Откуда я знаю, не работаете ли на них вы? Какая у вас гарантия, что я не их агент?

На диспетчерском пульте мигает зеленый свет — это прямая связь с Генеральным инспекторатом, минующая адъютантов и не подключенная к магнитофону.

— Зеверинг слушает, — говорит генерал, делая Шелеру знак оставаться на месте.

Разговор длится не больше полутора минут. В ходе разговора лицо генерала каменеет.

— Это конец, — кладет он телефонную трубку. — Знаете, Шелер, в сущности, нам осталось одно: воспользоваться нашими пистолетами. Моя карьера кончена, но и вас не похвалят за то, что не разоблачили вражеского агента в штабе дивизии. Вы и не представляете себе, что я узнал. Во-первых, одну из этих проклятых боеголовок уже нашли, и даже неподалеку отсюда, в Майергофе. Это самая маленькая из них, в полкилотонны. Обнаружили ее шпики из Ведомства по охране конституции, которым я не верю… Ну, это неважно. Во-вторых, про это дело пронюхал какой-то молодой журналист. Правда, как сказали в ведомстве, главного редактора взяли за горло и сообщение не появится, но этот чертов сопляк куда-то исчез, и кто знает, не печатаются ли сейчас экстренные выпуски других газет. Такую сенсацию у него кто угодно с руками оторвет. Через два часа будет такой ералаш, которого вы, Шелер, в жизни еще не видели.

Наступает молчание.

— Ладно, — встает Зеверинг. — Идите и делайте свое дело. Явитесь ко мне еще раз, под вечер. Доставьте личное дело бывшего капитана Вибольда.

В углу кабинета тихонько трещит телетайп. Зеверинг подходит к нему, читает:

«бонн 12 июня

распоряжение по кадрам № 653/83/IV-S

в связи с преступным нарушением служебных обязанностей настоящим отстраняю командира четырнадцатой ганноверской механизированной дивизии генерал-лейтенанта курта зеверинга от командования дивизией и лишаю его всех служебных полномочий тчк дисциплинарное расследование ведется тчк генерала зеверинга взять под домашний арест вплоть до дальнейших распоряжений тчк командование дивизией временно возложить на заместителя по строевой части майора штама тчк произвести передачу кодов и инструкций тчк министр обороны граудер по его полномочию начальник канцелярии полковник гюнтер шляфлер

продолжение следует

продолжение следует

внимание передаю дальше

бонн 12 июня

распоряжение по кадрам № 654/ 83/IV-P

исполняющему обязанности командира четырнадцатой механизированной дивизии майору штаму

1. произвожу вас в чин подполковника с исчислением выслуги от сегодняшнего дня

2. отзываю полковника румбейн-визера с должности начальника штаба дивизии и перевожу его в распоряжение генерального инспектора

3. должность начальника штаба дивизии принять с сегодняшнего дня майору киршу

4. в признание особых заслуг проявленных в ходе расследования произвожу капитана хорста шелера в чин майора и приказываю немедленно перевести его в отдел специального назначения генерального инспектората тчк майору шелеру явиться в здание инспектората в бонне комната 3404 сегодня не позже 14 часов

5. вследствие серьезных упущений в исполнении обязанностей по охране штаба капитан фон горальски наказывается пятью днями домашнего ареста который должен отбыть начиная с настоящей минуты

по поручению министра обороны начальник канцелярии полковник гюнтер шляфлер

конец»

Зеверинг аккуратно обрывает телетайпную ленту, щурит глаза и передает Шелеру оба распоряжения. Потом протягивает руку удивленному офицеру контрразведки.

— Поздравляю с повышением, майор, — спокойно и размеренно говорит он. — Откровенно говоря, мне не очень ясно, что за этим кроется. Но в офицерской школе меня учили не задавать лишних вопросов.

— Мне очень жаль, господин генерал, — бормочет Шелер. — Если действительно дойдет до суда, я буду свидетельствовать в вашу пользу.

— Мне ты всегда казался, Шелер, порядочным и толковым парнем, хоть ты и мог бы выбрать более достойный мужчины род военной службы. Или ты, как Вибольд, работаешь на тех? Ну-ну, я шучу.

Опять минута мучительного молчания.

— Знаю, что ты спешишь, — говорит Зеверинг. — Но я тебе должен что-то сказать. Очень давно, еще молодым парнем, я был тяжело ранен в танковой битве под Курском. Пятнадцать часов пролежал без сознания под разбитым танком. Потом попал в плен и пробыл там шесть лет. Уверяю тебя, мой молодой друг, это были нелегкие годы. Было время подумать. И послушать, что говорят коллеги. Тогда я себе сказал, что, если когда-нибудь снова стану солдатом — а я им стал, потому что ничего другого не умею, — мне придется слегка потревожить почитателей нашего Адольфа. Они тогда ничего не поняли и до сих пор ничему не научились. Видно, в этом деле я где-то зашел слишком далеко. Они сильнее, чем я думал. Впрочем, не знаю. Когда-то и где-то я сделал ошибку. Исправлять ее поздно. Не думаешь же ты, что я допущу, чтобы меня таскали по судам. Ну, ладно, Шелер, иди укладываться, закажи место в самолете. Времени у тебя не так много. У нового начальства есть для тебя, наверное, важное задание.

Шелер щелкает каблуками, кланяется человеку, который пять минут назад был командиром дивизии и заслуженным воином, жмет ему руку и затем, перескакивая через ступеньки, бежит вниз по лестнице. Он находится как раз около поста охраны, когда из открытого окна на втором этаже, в кабинете генерал-лейтенанта Зеверинга, раздается выстрел.

Майор Шелер достаточно хорошо разбирается в своем ремесле, чтобы определить: это выстрел из парабеллума, калибр 9 миллиметров. У человека, который направит его дуло себе в голову, нет шансов остаться в живых.

XII

Пятница, 12 июня, 10 часов 40 минут по среднеевропейскому времени. Лючия Верамонте идет по обочине дороги номер 417, которая пролегает из Майергофа на запад, к французской границе. Идет босиком, как это принято у молодых, с полотняной сумкой на плече, с корзинкой из индийской рафии в руках.

На втором километре от Майергофа около нее внезапно останавливается автомобиль марки «порш-глория», сверхбыстроходный, до невозможности шикарный, достойный настоящего мужчины. Тормозит по всем правилам: клубы пыли, визг покрышек, резкий занос. Из окна высовывается мужчина с сильно поседевшей шевелюрой, но молодым лицом.

— Куда идешь в таком одиночестве, красивая барышня? Может, тебя подвезти?

— Иду я к тете Франциске, это далеко. Но не имею привычки знакомиться с чужими мужчинами, особенно если они ездят на машинах марки «порш-глория». Тетя меня предупреждала.

— Ты умница. Тем более я хотел бы тебе помочь.

— Пусть вам, добрый человек, на небе зачтется это доброе дело.

— Ты иностранка?

— Да. Из Пафлагонии.

— Да здравствует германо-пафлагонская дружба! Садись ко мне и не мешкай, а то согрешишь.

— Мне пить хочется.

— Вот в термосе кофе.

— Одеяло у тебя тоже есть?

— Я не езжу без вещей первой необходимости.

Лючия садится рядом с водителем и бросает на него внимательный взгляд. Водитель прибавляет газ, машина, завывая и подрагивая, несется по неровной дороге N 417.

— Добрый человек, — говорит Лючия, — меня зовут Вероника, а тебя я буду звать Бернар. Ты скучный, противный и глупый, зато добрый, как сенбернар, а это нынче не часто встретишь.

— Ты заблуждаешься, Вероника. Страшно заблуждаешься. Я красивый, злой, зато очень интересный. Даже не представляешь, какой я интересный мужчина.

— Все так говорят, Бернар. А потом девушку ждет разочарование.

Бернар делает такой лихой поворот, на который редко решается даже профессиональный гонщик.

— Ты не боишься, Вероника?

— Боюсь. Ты не только глупый, но и безрассудный. Ты и вправду думаешь, что «порш-глория» делает мужчину мужчиной. Каждый сумеет подбросить девушку на повороте. Это нетрудно.

— Вероника, ты несносна.

— Это правда. Меня трудно переносить. Все мои любовники твердили это с утра до ночи. Только ночью у них мнение менялось.

— Сколько их было?

— Много. Я не считала. Больше сотни.

— Ты считаешь меня идиотом.

— Конечно. Ты другого и не стоишь. Скорей уж можно отдаться твоему автомобилю, в нем, верно, больше человеческого, чем в тебе, несчастный плейбой. Тебе приходится красить шевелюру в цвет номер сто три?

— Благодарю за тонкий комплимент. Должен огорчить тебя, прекрасная Вероника, но отсюда до ближайшего леса три километра. Это еще две минуты езды.

— Как-нибудь вытерплю. Разве что прибавишь скорость. А пока ты жмешь всего на сто семьдесят километров, что унизительно для моей женской гордости. Меньше двухсот меня никак не устраивает.

— Прости, Вероника. Это маломощная машина.

— Не ври, Бернар. У нее мотор емкостью пять литров. У моих знакомых девчонок происходит оргазм при одной мысли о пяти литрах. Почему бы тебе не стать мужчиной и не прибавить газу? Здесь такие красивые, смертоубийственные виражи. Несколько мальчиков расстались тут со своей дурацкой жизнью. Не трусь, Бернар.

— Знаешь дорогу?

— Глупый вопрос. Каждые два дня езжу по ней вместе с любовниками. Но они водят лучше тебя. Двести двадцать со счетчика не сходит.

— Вероника, где ты была раньше? Такой девушки, как ты, я еще не встречал.

— О, это уже лучше. Гораздо лучше. Ты должен еще сказать что-нибудь про мои глаза. И обязательно про пальцы, которые до сих пор сравнивали с клавишами пианино. Ты придумал что-нибудь получше?

— Конечно. Ты зловредная сука, которая играет в бездарной пьесе, сочиненной каким-то графоманом.

— Бернар, еще минута — и я влюблюсь в тебя по уши. Ты говоришь уже как человек. Можешь ради меня сжечь эту машину? У меня в сумочке спички.

— Нет, моя милая. Я купил ее всего три дня назад. Не имею такого намерения. Это чудо, а не машина.

— Заявляю тебе, что мужчина с такой машиной — это дерьмо, ноль, ничтожество и…

— И хлыщ, который предпочитает дурное общество.

— Действительно. Ну и что?

— А ничего. Подъезжаем к лесу.

Бернар делает такой резкий поворот, что Лючия валится на него. Проезжают табличку с надписью: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ. ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН!» Несутся по ухабистой лесной дорожке, сворачивают в ближайшую просеку, машина гудит на поворотах, ее то и дело заносит в стороны. Наконец Бернар выключает зажигание.

— За работу, красивая барышня, — говорит он, сбрасывая замшевую куртку. — Не стоит времени терять.

— И я так думаю, мой господин, — отвечает Лючия и снимает джинсовую блузу, под которой нет лифчика. — Время — враг любви.

— Ты хотела, верно, сказать, что оно ее лучший друг. Раз мы говорим, что не стоит времени терять…

Бернар тянется к пышной и упругой груди Лючии.

— Это чудовищно! — кричит Лючия. — Хам! Животное! Паршивый ловелас! Тебя, Бернар, никогда не учили, что джентльмен не форсирует ход событий? Дай мне кофе, я хочу пить, а потом отойди на две-три минуты, чтоб я могла настроиться для праздника любви.

Бернар подает Лючии термос с кофе, сбрасывает брюки и лениво направляется в лес.

Лючия достает из сумочки небольшую дозу Пишоновой смеси, старательно ее растирает и всыпает в термос. Затем проверяет, на месте ли ключ от машины, разглаживает постеленное Бернаром одеяло, расчесывает волосы и снимает брюки.

Возвращается Бернар.

— Вижу, ты уже подготовилась к встрече своего господина, — спокойно констатирует он. — Ты послушная девочка, Вероника. Я ожидаю чего-то необычайного. Чувствую, что окажусь на седьмом небе.

— Ты прав, Бернар. Но, пожалуйста, сперва выпей кофе. Счастье требует терпения.

Бернар медленно пьет кофе, глядя на стройные бедра Лючии в цветастых спортивных плавках.

— С тобой можно с ума сойти, — говорит он. — Ты слишком умна, милая барышня. Язык у тебя как осиное жало. Господь бог дал тебе ангельское тело и дьявольскую душу…

И тут Бернар, зашатавшись, падает на колени.

— Странно, — шепчет он. — Что со мной такое? В сон клонит… силы нету… Что это, Вероника? Ах, как хорошо…

Растянувшись на одеяле, он засыпает глубоким, блаженным сном.

Лючия ждет еще две минуты, как учил ее Пишон, смотрит на седую шевелюру Бернара, на его плавки из переливающейся ткани с игривым изображением птички, на побледневший лоб. Аккуратно посыпает героином одеяло, лицо Бернара, а остаток вытряхивает в заросли травы. Полицейские псы голову потеряют, когда унюхают наркотик сразу в нескольких местах. Лючия молча улыбается.

Потом она встает, подбегает к машине Бернара и, выехав из леса, направляется к приграничному городку Верденберг.

XIII

Между десятью ноль пять и десятью сорок восемь по среднеевропейскому времени люди Палмера-II — а они действовали быстро, ни перед чем не останавливаясь и не обсуждая приказов мюнхенской резидентуры — совершили три операции.

Во-первых, к погребальной конторе господина Кнаупе на Восточной улице, 10, подъехал голубой «опель-экспресс», из которого вылезли двое молодых людей с походкой вразвалочку и столь банальной внешностью, что с точностью описать их приметы было решительно невозможно. К ним присоединился третий, на вид такой же заурядный парень. Он прошелся раз-другой по Восточной улице и с интересом осмотрел витрину магазина для филателистов.

Со жвачкой во рту, широко расставляя ноги (портативный автомат все-таки мешает при ходьбе), трое молодчиков вошли в заведение Кнаупе. Разговор, видимо, был короткий. Господина Кнаупе без всяких объяснений выволокли из-за стола и потащили к двери. А поскольку он чуточку сопротивлялся и даже пытался кричать, то получил меткий удар между пятым и шестым ребрами. Достаточно, если на какое-то время у него перехватит дыхание. Чтобы затолкать его в машину, понадобилось не больше трех секунд. Всю дорогу молодые люди беспрерывно жевали жвачку. Расхохотались только раз, когда господин Кнаупе вознамерился им объяснить, что насчет выкупа, который заплатила бы его семья, говорить не приходится, потому что дела идут скверно: все имущество конторы — это двенадцать гробов и не вполне исправный катафалк.

Во-вторых, к обер-комиссару Пилеру в Майергофе (он лично наблюдал за ходом расследования и собрал уже много фактов, на которые возлагал немалые надежды) явился некий Штумпф, полунемец-полуамериканец. Не обращая внимания на протесты секретарши, Штумпф велел комиссару закрыть обитые войлоком двери.

Откровенно говоря, это была темная и подозрительная личность. Штумпф занимался торговлей оружием, контрабандой спиртного и вербовкой наемников. Но полиции было в свое время строго запрещено вмешиваться в его дела.

— Поговорим откровенно, господин обер-комиссар, — без предисловий заявил Штумпф. — Вы получаете два жалованья: одно — в комиссариате полиции, другое, негласно, — в Ведомстве по охране конституции, в виде ежемесячного пособия и без всяких расписок. Это противоречит закону, потому что, как полицейский чиновник, вы можете сотрудничать с этим ведомством только по службе и без вознаграждения. Огласка этого факта доставит вам массу неприятностей с налоговым управлением и вряд ли поспособствует дальнейшей карьере. Вы, господин обер-комиссар, просто мелкий стяжатель. Для человека с честолюбием это фатально. Но ваши заработки меня не интересуют, особенно если учесть вашу неодолимую тягу к игре на скачках. Ну и знакомые девочки, как мне известно, на вашу скупость не жалуются. У меня конкретное предложение; оно не только избавит вас от неприятностей, но и принесет вам, скажем, десять тысяч марок, которые будут переведены на указанный вами счет. Решение, притом бесповоротное, вы должны принять в течение минуты. Документы, свидетельствующие о вашей двойной жизни, уже лежат в банковском сейфе. Достаточно выслать вашему начальству ключик от сейфа и соответствующее письмо. Здесь у меня чек на десять тысяч марок, а вот сберегательная книжка — можете выбирать. Дело в следующем. Вероятно, через час к вам поступит донесение о таинственном исчезновении Фридриха-Вильгельма Кнаупе, владельца погребальной конторы на Восточной улице…

Пилер заявил, что Кнаупе у него самый важный свидетель. Штумпф на это заметил, что лишь потому он и стоит десять тысяч. Не давая комиссару даже словечка вставить, Штумпф закончил свою речь так:

— Некоторые лица, влияние которых трудно недооценивать, желают, чтобы сообщение об исчезновении Кнаупе осталось какое-то время вашим секретом. Надеюсь, что вашего авторитета будет достаточно, чтобы и ваши подчиненные о нем забыли, если даже что-нибудь до них и дойдет. Трудно ото всех скрыть похищение среди бела дня известного в городе предпринимателя? Согласен, трудно. Разве я говорю, что это легко? Но чтобы спасти свою шкуру, делают вещи и потруднее. Вы спрашиваете, не причинят ли Кнаупе какого-либо вреда? Ах, уверяю вас, нет. Посидит какое-то время на комфортабельной вилле с телевизором, с хорошим баром и всякими удобствами. Ну, превосходно, вижу, что мы поняли друг друга. Чек или вклад? Предпочитаете чек! Пожалуйста. Прощайте, господин обер-комиссар Пилер.

В-третьих, люди Палмера-II, переодетые монтерами «Дженерал телефон энд коммюникейшн компани», произвели несколько не слишком сложных технических операций, в результате которых телефонные разговоры и телетайпные сообщения, поступающие в полицейские комиссариаты Бамбаха и Майергофа, не являлись отныне тайной для резидентуры ЦРУ в Мюнхене.

Завершив эти три операции, Палмер-II направил в Ленгли соответствующий доклад и потребовал дальнейших инструкций.

XIV

Капитан Куно фон Ризенталь провел в Генеральном инспекторате почти два часа, прежде чем смог приступить к выполнению поручений канцлера Лютнера. Хотя на руках у него были специальные полномочия от федерального канцлера и приказ федерального министра обороны, в здании инспектората его посылали с этажа на этаж, из крыла в крыло, возникали все новые препятствия, время шло. Когда Куно добрался в конце концов до начальника канцелярии министра обороны полковника Шляфлера, ему велели подождать в секретариате. Пять минут. Семь. Десять.

Через пятнадцать минут Куно встал с кресла. Это было больше того, что мог вытерпеть потомок фон Ризенталей. Отстранив толстого лейтенанта из числа адъютантов, он резко открыл дверь в кабинет Шляфлера. Начальник канцелярии вел в это время разговор по одному из своих бесчисленных телефонов.

— Капитан, что это за новости? — процедил он сквозь зубы, прикрывая ладонью телефонную трубку. — Разве вам в адъютантской не велели ждать моего вызова?

— Я военный адъютант федерального канцлера Лютнера, — не скрывая злости, заявил фон Ризенталь. — Я выполняю срочное задание государственной важности, и у меня нет времени ждать, пока вы кончите свои разговоры.

Шляфлер положил трубку и посмотрел на рослого капитана таким взглядом, который сорок лет назад превращал взвод вермахта в мешок, полный страха. С высоты своего роста в метр девяносто сантиметров фон Ризенталь ответил полковнику Шляфлеру таким же взглядом. Дуэль произошла в полном безмолвии, и Шляфлеру пришлось признать свое поражение.

— Как ни странно, — сказал Шляфлер, — но я еще помню времена, когда в германской армии молодые офицеры, безотносительно к месту службы, не допускали каких бы то ни было наглых выходок перед лицом высших по рангу офицеров. Начальники пользовались тогда должным уважением…

— Вы имеете в виду Кейтеля или рейхсфюрера Гиммлера? — прервал его фон Ризенталь.

Шляфлер во второй раз закусил губу.

— Не думаю, — ответил он, — что мне стоит с вами спорить насчет истории Германии. А в репертуаре дискотек я ничего не понимаю, молодой человек.

— Господин барон, если не возражаете.

— Прошу прощения. Не обращайте внимания, господин барон, на грубые манеры простого солдата. Я слишком долго сидел в окопах, чтобы выбрать время и заглянуть в учебники придворного этикета.

— Вы говорите об окопах на Бендлерштрассе?[5]

Шляфлер в третий раз посмотрел на капитана таким взглядом, от которого полагалось бы умереть.

— Я мог бы вас арестовать за оскорбление личности и неуважение к должности.

— Извольте.

— Ризенталь, чего вы, собственно говоря, от меня хотите?

— Фон Ризенталь, с вашего позволения.

— Капитан фон Ризенталь, что вам угодно?

— Прежде всего, чтобы немедленно прекратился этот бесстыдный саботаж приказа федерального канцлера. В течение ближайших пятнадцати минут у меня на руках должен быть перечень секретных баз, где хранятся нейтронные боеголовки…

— У вас нет таких полномочий.

— У меня они есть, и вас, полковник, известили об этом час назад. Вы затягиваете вручение мне этого перечня по причинам, только вам известным, о чем я не премину доложить канцлеру. Кроме перечня, о котором я сказал, не позже чем через пятнадцать минут меня должен ждать специальный вертолет министра обороны, который, по-видимому, не может быть предоставлен без вашего согласия.

— Какие базы вы намерены посетить?

— Мне не дано права сообщать об этом. Кроме того, я не могу этого знать, пока не получу перечня.

— Что вы там будете искать?

— Господин полковник, вероятно, министр вас проинформировал, что моя миссия носит секретный характер, и я не обязан давать вам какие бы то ни было объяснения.

— Мне очень жаль, но вас не впустят ни на одну секретную базу, потому что это невозможно с точки зрения техники. Существует некое техническое устройство, которым это полностью исключается.

— Весьма любопытно, господин полковник. Мне остается вернуться в резиденцию канцлера и доложить ему, что я не смог исполнить его поручение, так как бундесвер не имеет доступа на собственные базы.

— Этого я не сказал. Устройство, которое я имею в виду, соединено с системой безопасности на каждой отдельно взятой базе. Если оно открывает вход на одну базу, то абсолютно не подходит ко всем другим случаям. Я должен поэтому заранее знать, какую базу вы намерены посетить, чтобы дать вам, так сказать, соответствующий ключ от въездных ворот. Радиоключ, разумеется.

— Нет. Мне не нужны никакие ключи, особенно те, которые раздаете вы.

Из адъютантской к начальнику канцелярии входит толстощекий обер-лейтенант, наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо.

— Ну, наконец-то, — говорит Шляфлер. — Ваш вертолет готов. Его пилотирует майор Цопке, отличный летчик. Итак, какую же базу вы собираетесь посетить?

— Все.

— Капитан, в таком деле я предпочел бы обойтись без шуток.

— Прошу доставить мне перечень секретных баз и напомнить этому майору, что он обязан беспрекословно выполнять мои приказы. Осталось только одиннадцать минут.

— Как угодно, барон.

— Капитан.

— Как угодно, капитан фон Ризенталь. Прошу лишь запомнить, что я вас лояльно предупредил, насколько трудна ваша миссия.

Только в 12 часов 8 минут капитан Куно фон Ризенталь занял место в кабине вертолета. Он недолго размышлял, на какую базу направиться. Следовало выбрать такую, которая находилась бы примерно в центре страны, достаточно далеко от восточной границы, где наверняка установлены более строгие порядки, и одновременно такую, которая не размещалась бы в совсем уж укромном месте. Лучше других этим условиям отвечала Секретная база № 4 в восточной части земли Северный Рейн-Вестфалия, в двенадцати километрах от небольшого городка Шиминген. А следующей на очереди будет Секретная база № 3, расположенная почти на границе с ГДР.

Майор Цопке молча кивнул, когда ему был назван конечный пункт рейса. Отыскал нужные листы карты, что-то быстро начертил на восковке и поднял машину в воздух.

Фон Ризенталь приказал ему приземлиться в километре от базы и ждать дальнейших распоряжений. После чего пешком направился к главному въезду, который был виден издалека.

Когда он был метрах в пяти от стальных ворот, на гребне стены загорелся яркий свет и из скрытого, по всей вероятности, в стене репродуктора раздался голос, записанный на магнитофон:

— Стой! Не двигаться с места и не шевелиться. Тот, кто слышит это предостережение, нарушил федеральные законы, приблизившись, несмотря на запрет, к военному объекту на неположенное расстояние. Смотреть прямо перед собой, в черную точку на правом створе ворот, назвать свою фамилию и причину нарушения запрета.

Капитан фон Ризенталь выпрямил свою тонкую стройную фигуру, придал аристократическим чертам лица самое решительное выражение и громко, отчетливо произнес:

— Я капитан фон Ризенталь, военный адъютант федерального канцлера. Прибыл по распоряжению канцлера для проведения инспекции. Прошу открыть ворота. Документы будут предъявлены часовому.

Молчание длилось больше минуты. Потом из репродуктора раздался хриплый голос:

— У нас нет служебного уведомления об инспекции. Открыть ворота не можем. Прошу отойти на пятьдесят метров от въезда и ждать патруля, который проверит документы и примет решение, как действовать дальше.

Фон Ризенталь повернул обратно и бегом направился к стоявшему на лугу вертолету. Пробегая около его корпуса, машинально наклонился, чтобы не задеть свисающую лопасть двигателя. Благодаря этому он увидел, что майор Цопке возится с рычажком бортовой радиостанции и что-то лихорадочно шепчет в микрофон.

— Немедленно взлетаем! — крикнул пилоту фон Ризенталь, глядя ему прямо в лицо, на котором видно было явное замешательство. — Быстро, я сказал!

Вертолет поднялся в воздух, вздымая клубы горячей пыли. Когда пыль улеглась, фон Ризенталь сверху увидел две машины, набитые жандармами и направлявшиеся в сторону главного въезда. Вертолет пролетел над стеной базы на пятиметровой высоте.

— Здесь! — рявкнул капитан, перекрывая шум мотора. — Здесь садимся!

Полет длился приблизительно восемьдесят секунд, вместе со взлетом и посадкой.

Капитан выскочил из кабины и молниеносно протянул руку к бортовой радиостанции. На глазах одуревшего майора Цопке вырвал из приборной доски предохранитель и спрятал его в карман. Радиостанция была хотя бы на время выведена из строя.

— Прошу не покидать машины и ждать меня.

К вертолету подбежали двое солдат в касках и с автоматами на изготовку.

— Где начальник базы? Быстро! Почему вы ползаете, как сонные мухи? И это караульная служба!

Солдаты онемели. Незнакомый капитан вел себя на базе с такой самоуверенностью, которая встречалась только у полковников. Став смирно, они опустили оружие и отрапортовали.

Из штабного здания выбежал немолодой подполковник с сединой и животиком.

— Приветствую, господин капитан, — выдохнул он, движением руки отпустив вросших в землю караульных. — Разве операция ускорена? Ведь вы должны были явиться послезавтра? Но это не беда, не беда. Сейчас возьмемся за работу. Ваши транспортные средства здесь поблизости?

Фон Ризенталь посмотрел на подполковника внимательным и, вероятно, слишком долгим взглядом, таким, что у начальника базы лицо окаменело.

— Простите… Вы капитан Ламх? — неуверенно спросил он.

— Нет. Куно фон Ризенталь, адъютант федерального канцлера.

— Что такое? Ведь только что мы завернули от ворот этого дурака, как было приказано. Ничего не понимаю. О господи, что творится? Кто вы такой? Караул, в ружье! Тревога!

Фон Ризенталь поднял руку с такой властной решительностью, что солдаты, снова высыпавшие из караульного помещения, остановились.

— Вы, подполковник, действительно ошиблись, но это пустяки. Время у нас есть, поговорим спокойно и все выясним. Отпустите караул и пригласите меня в свой кабинет. Не имею ничего против рюмки коньяку. Да, еще одно. Майор Цопке! Заприте кабину на ключ, вот так. И прошу отдать его мне. Спасибо. Есть тут у вас столовая для офицеров и приезжающих специалистов? Правда, попасть к вам трудно, но все-таки когда же нибудь вы открываете ваши стальные ворота. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы туда отвели майора Цопке, дали ему прилично поесть и что-нибудь почитать. Даже опытному пилоту не повредит часок отдыха. К тому же нам предстоит еще немалый путь. Пока что майор Цопке образцово выполнял свою задачу.

Начальник базы номер четыре понял, что его провели как ребенка и что он сам, по собственной глупости, впутался в историю, которая ничего хорошего не сулит. Приказ полковника Шляфлера был совершенно ясен: ни под каким видом не впускать инспектора на территорию базы, задержать его не меньше чем на час под предлогом выяснения личности, как можно дольше не открывать ворота, информировать о ходе операции исключительно майора Цопке, не пользоваться обычной связью. Ни один пункт этого приказа выполнен не был, а у полковника Шляфлера тяжелая рука. Но кто, скажите на милость, мог предположить, что военный адъютант канцлера перепрыгнет через почти трехметровую стену базы, словно кенгуру? И что через минуту после того, как его отогнали от главного въезда, он свалится прямо с неба как раз между складом боеголовок и штабным зданием, причем настолько быстро, что не будет даже времени уведомить пост воздушного наблюдения.

Однако начальник базы был офицером с достаточно долгим стажем, чтобы не знать: в армии безвыходных положений не бывает. Еще до того, как войти вместе с гостем в свой кабинет, он сообразил, как выпутаться по крайней мере из одного затруднения. С Шляфлером наверняка будет потяжелее. Но что-нибудь в конце концов удастся придумать.

XV

Бонн, 12 июня, 10 часов 49 минут.

ОПЕРАЦИЯ «НЕТОПЫРЬ» — РАПОРТ № 1.

Высшая степень секретности — только один экземпляр!

Доставить через офицера!

Федеральному канцлеру вручить лично!

1. Докладываю, что, по последним сведениям, похищение боеголовок с СБ-6 совершили агенты противника. Диверсионная группа взаимодействовала со своими агентами в штабе 14-й дивизии. Опасаясь разоблачения, командир дивизии генерал Зеверинг покончил жизнь самоубийством. Командир третьего батальона капитан Вибольд дезертировал. Розыск продолжается. Дано распоряжение о кадровых изменениях в командовании дивизии. Есть подозрение, что агенты противника имели своих помощников также и в службе связи военного округа.

2. Следственная группа Генерального инспектората установила, что одна из похищенных боеголовок была с повышенным уровнем радиации. Вследствие того, что при похищении разбиты измерительные приборы и обрезаны провода, сейчас нельзя установить, о какой из боеголовок идет речь. Вероятно, об одной из тех, что меньшей мощности. Радиация в момент похищения превышала допустимую норму на 6–8 процентов, к данному моменту ее уровень мог повыситься. Установлены серьезные упущения в обслуживании мест складирования. Повышенный уровень радиации можно было обнаружить еще три дня назад. Предлагаю арестовать начальника СБ-6 майора фон Чиршке и немедленно предать его военному суду.

3. Прошу дать указание Ведомству по охране конституции, чтобы оно предоставило военным экспертам доступ к боеголовке, найденной в Майергофе. Боеголовка по-прежнему находится в полицейском управлении, и, если она имеет повышенную радиацию, возникает опасность для окружающих. Доктор Пфейфер согласия не дал.

4. Репортер еженедельника «Дабай» Уго Фельзенштейн потребовал от уполномоченного министерства обороны по связям с прессой ответа на несколько вопросов, из которых следует, что события в Майергофе журналистам уже известны. Дело удастся сохранить в тайне не дольше нескольких часов. Предлагаю предпринять немедленные политические действия.

Петер Граудер, министр обороны.

XVI

Пятница, 12 июня, 10 часов 51 минута по среднеевропейскому времени. Карл-Христиан Штеппе по прозвищу Рыба подъезжает на своем «мини-моррисе» к бензозаправочной станции «Старойль» на перекрестке дороги № 417 и дороги местного значения, которая идет от деревни Нидертау к поселку Зюм.

Около бензоколонки никого нет. С минуту Рыба ждет, не вылезая из машины. Наконец появляется заспанный, зевающий юноша с буйной шевелюрой, кудрявой настолько, что Рыба не может его не признать потенциальным сторонником всякого рода революционных акций. Особенно если учесть, что в петлице голубого комбинезона юноша носит небольшой эмалевый значок в виде красного цветка. Это новая мода: я ни за кого, но вместе со всеми, кто хочет здесь что-то изменить. Эти красные цветочки обычно вызывают у Рыбы враждебность, хотя сейчас он думает, что это неплохо.

— Полный бак. И пожалуйста, ключ от туалета, — говорит Рыба, решив быть поприветливее с коллегой, который занят тяжким трудом.

Юноша вручает Рыбе ключ, но на мгновение рука у него замирает. Это еле заметное колебание: Рыба готов даже подумать, что оно ему привиделось. Однако когда, вымыв руки, он возвращается к машине, то инстинктивно чувствует, что происходит нечто скверное. Конец шланга валяется на земле, вместо того чтобы висеть на своем месте. Юноши не видно ни около машины, ни в окошке станции. А вдобавок… Да, он не ошибся: в кабине «мини-морриса» нет ключа, который Рыба там оставил, как последний, абсолютный и законченный идиот.

Включить аккумулятор, минуя зажигание? Так. Но на это надо две-три минуты. Улепетывать без машины? На таком пустыре бессмысленно: бегущий виден как на ладони в радиусе шестисот метров.

Рыба лезет в правый карман брюк, большим пальцем нажимает предохранитель и с разбега врывается в помещение, где пять минут назад сидел этот чертов сопляк.

Никого нет. Светятся цифры на электрическом калькуляторе. На столе валяются какие-то бумаги, две купюры по десять марок, связка ключей от квартиры, зажигалка.

На стене висит объявление о розыске. На третьем месте в первом ряду Рыба видит некоего Карла-Христиана Штеппе: рост 178, около 30 лет, лицо овальное, небольшая лысина, маленькие уши, особая примета — коричневая родинка на правой щеке в трех сантиметрах от надбровной дуги. ВНИМАНИЕ! ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК! ПУСКАЕТ В ХОД ОРУЖИЕ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ.

Оглядевшись кругом, Рыба вдруг осознает: невозможно же, чтобы этот кудрявый мальчишка растворился в воздухе, потому что в помещении лишь одна дверь, та, через которую только что ввалился Рыба. Две совершенно голые стены, на третьей — полка с маслами, тормозной жидкостью, мелкими запчастями.

Рыба бросается к полке. Все ясно. Это замаскированная дверь. Ее скрыли от подростков, которые по вечерам с деревянными пистолетами в руках носятся по бензозаправочным станциям в поисках приключений и нескольких марок. Но дверь закрыта. Замка никакого не видно. Стрелять по дверной раме? Прострелить ее навылет в одном месте и выломать внутренний замок? У Рыбы не хватит на это патронов.

Так глупо влипнуть! Так по-идиотски загнать себя в ловушку! Ведь Рыба, ничего не сказав Челли, вернулся из Майергофа в окрестности Секретной базы, чтобы отыскать свой любимый «мини-моррис» и на нем спокойно добраться до Верденберга. Веря в свою счастливую звезду, он поехал на восток, вместо того чтобы ехать на запад. И вот теперь такой дурацкий конец? Вот-вот прибудет полиция. Может, даже спецгруппы, а перестрелка с ними — это тяжкое дело.

Рыба решает завести свою машину без ключа. Выходит через ту же дверь, поднимает капот, засучивает рукава.

На миг ему кажется, что он сошел с ума. Из окна, которое он не успел заметить, высовывается девушка в зеленом свитере, темноволосая, с пылающим, возбужденным лицом. Она подает ему связку ключей от машины (но это не ключи Рыбы) и шепчет, словно отвечает выученный урок:

— Он позвонил в полицию. Сейчас они будут. Он лег на пол, чтобы ты его не застрелил. Ненавижу этого сукина сына. Он увидел тебя на объявлении о розыске. Бери его ключи и удирай. Приезжай ко мне, когда будешь в безопасности. Я тебя люблю.

— Где эта машина? — шепотом спрашивает Рыба.

— С той стороны станции. Быстрее! Не забудь, приезжай ко мне!

Рыба хватает ключи, крадучись обегает здание, еще раз мысленно обозвав себя стопроцентным, абсолютным дураком и идиотом. Вскакивает в машину, лихорадочно подбирает ключ зажигания, слышит желанный треск стартера. Нажимает на акселератор с такой силой, что мотор захлебывается от избытка мощности. Рыба прибавляет скорость и снова повторяет про себя, что это самое идиотское положение, в которое он когда-либо попадал. Он ведь даже не заметил, что с другой стороны малюсенькой станции стоит чья-то машина. Ах, конспиратор, какой позор!

Рыба вдруг спохватывается и тормозит. Ведь под сиденьем «мини-морриса» он оставил свою любимую «беретту». Ах, что за дурень! Не автомат жалко, найдется другой. Но теперь сыщики легко установят, из какого оружия выпущены кое-какие пули, попавшие в цель, и кто нажимал на спусковой крючок. А что еще хуже, у Рыбы остался только пистолет и десять, нет, двенадцать патронов. Маловато.

Но возвращаться нельзя. Рыба прибавляет газ. Он едет, разумеется, опять на восток, подальше от французской границы. Что за девчонка! Первая в мире девчонка, которая спасла ему жизнь. Какие у нее были глаза? Темноволосая, смуглая, какая-то нездешняя, но по-немецки говорила безупречно. Что ее заставило помочь Рыбе?

Четвертая скорость, прибавить газу! Еще прибавить. О-ля-ля! По другой полосе несутся две, нет, три полицейские машины. Сбавить скорость. Резко притормозить.

«Это за мной, — думает Рыба, сбавляя скорость до положенных восьмидесяти километров в час. — Полицейские машины, а в них наверняка парни из штурмовых групп. Улизнул от могильщика прямо из-под лопаты. Что это за девчонка? Не знаю даже, как ее зовут. А как она объяснит парню пропажу ключей от машины?»

МАЙЕРГОФ, 16 КМ.

Увидев этот дорожный знак, Рыба притормаживает и съезжает на обочину. Не стоит, понятное дело, чересчур приближаться к проклятому городишку. Но и возвращаться на эту чертову бензостанцию…

В машине нет никаких карт, по которым можно было бы выбрать какой-нибудь окольный маршрут на запад. Рыба смотрит на часы. У него еще целых три часа, чтобы добраться до Верденберга. Уйма времени для такого дела.

Внезапно он осознает, что едет на краденой машине, которую уже ищет полиция, а номерные знаки не заменены. В любой момент на дорогу может выехать легавый. А то и кто-нибудь из спецгруппы. Эти ребята любят устраивать облавы и, так сказать, прочесывать территорию.

Рыба оставляет краденый «мерседес» на тропе посреди поля, разбивает переднее стекло и приборную доску, вырывает провода. Этот гаденыш с бензостанции от Рыбы, конечно, не уйдет, но пока придется ограничиться предупреждением. На прочее нет времени.

Рыба возвращается на дорогу № 417 и идет по обочине, насвистывая самый модный шлягер «Люби меня или убей». Как это по-английски: «Love me or kill me»?

Спустя шесть минут около него останавливается огромный «бьюик», за рулем которого сидит пожилая дама с пышными формами. Дама, оказывается, едет в Майергоф, то есть в том же направлении, куда следует Рыба. «No problem, madam,[6] — говорит по-английски Рыба. — Буду рад…»

На тесные и сердечные контакты с пожилой дамой у Рыбы уходит час и десять минут. Этого достаточно, чтобы между ними возникло глубокое родство душ. Настолько глубокое, что полнотелая дама одалживает Рыбе свою пузатую американскую машину, чтобы он не опоздал на очень важную встречу по делам фирмы, которые он ведет.

Ощущая всей стопой мощность в сто восемьдесят лошадиных сил, Рыба поворачивает на запад. Когда на горизонте появляется бензозаправочная станция фирмы «Старойль», он резко тормозит и подъезжает к колонке. Никого, ни полиции, ни спецгрупп, уже нет. Только что отъехала какая-то крошечная машина. «Мини-морриса» с автоматом «беретта» тоже нет. Вероятно, забрали. Лохматый юноша стоит на этот раз у колонки… Он кланяется, но не успевает спросить «сколько», потому что Рыба вгоняет одну пулю ему в сердце, другую — в живот. Секундой позже появляется взволнованная темноволосая девушка в зеленом свитере. Прищурив глаз, Рыба всаживает в нее три пули на сантиметр выше левой груди, чтобы долго не мучилась.

Лучше, когда не остается свидетелей.

К тому же она была сентиментальна, наверняка начиталась бездарных романов и, конечно, доставила бы ему массу хлопот. После этого Рыба прибавляет газ и очертя голову несется на запад, в сторону Верденберга.

— Что за день, — удивляется он. — Четыре штуки за день, даже со мной это редко случалось. С утра папаша Вебер, потом офицерик, который ехал на базу, а теперь эта парочка. Поглядим, сколько наберется до вечера.

За четыре километра до Верденберга Рыба оставляет на дороге американский лимузин и пешком отправляется в город.

XVII

Пятница, 12 июня, 10 часов 59 минут. В кабинете начальника разведки 14-й дивизии происходит второе за этот день совещание членов организации.

— Господа, — потирает руки подполковник Карл-Хайнц Пионтек, — я не суеверен, но все-таки боюсь сглазить. Всего за три часа нам удалось выполнить столько сложных операций, что историки когда-нибудь будут восхищаться. Господа, от лица службы всем вам выношу благодарность. Сперва попытаюсь кратко подытожить события. Итак, десять нейтронных боеголовок следуют в эту минуту по направлению к Секретной базе № 3, куда они должны прибыть во второй половине дня. Их перевозят солдаты части особого назначения, которые ничего не знают ни о характере груза, ни о его происхождении, а также представления не имеют, почему они везут его именно на базу номер три, что гарантирует полную безопасность в случае раскрытия тайны, непредвиденного происшествия или внезапной проверки. Во-вторых, ни в Генеральном инспекторате, ни в министерстве обороны не возникло никаких подозрений, что исчезновение боеголовок каким-то образом связано с деятельностью нашей организации, о существовании которой то тут, то там иногда тишком поговаривают. Сперва подозрения шли по линии террористов, но их мы сумели отвести. Как вы знаете, нам пришлось, с великим сожалением, вывести из своих рядов смелого, мужественного, преданного родине офицера, капитана Вибольда. В эту минуту он, по моим расчетам, ждет, переодетый в штатское, с элегантным несессером и фальшивым паспортом, рейсового самолета на Йоханнесбург, откуда отправится… Ну, это несущественно.

— Да мы и так знаем, — смеются офицеры. — Вибольд летит в Виндхук.

— Юго-Западная Африка сейчас для нас несравненно безопаснее, чем Аргентина или арабские страны, — добавляет майор Кирш, который уже не раз пользовался этой трассой в роли связного организации.

— Тихо, господа, — решительно говорит Пионтек. — Мы собрались на краткое оперативное совещание, а не на дружескую беседу. Так быстро расстаться с нашим дорогим капитаном Вибольдом пришлось потому, что, с одной стороны, у него могли быть крупные неприятности по поводу, как я бы выразился, некоторых упущений при несении утреннего дежурства, а с другой стороны, его исчезновение наверняка убедит этого дурака Граудера, что похищение боеголовок — дело рук коммунистических агентов. Ведь молодому, подающему надежды офицеру незачем исчезать без всякого повода средь бела дня. Факты сами за себя говорят. Это два пункта из нашего баланса на одиннадцать часов сегодняшнего дня. И третье: Ведомство по охране конституции уже обнаружило самую маленькую из боеголовок, а значит, всякая опасность практически исключена. Судя по тому, что мне известно, наши сыщики глубоко убеждены, что боеголовку перебросили из Франции.

Офицеры громко смеются.

— Из Франции? Выходит, наша великолепная штатская контрразведка не может даже определить, что за номера на боеголовке?

— Когда это выйдет наружу, газеты лопнут от смеха.

— Из Франции! Роскошно! А почему не из Голландии?

— Тихо, господа, — увещевает Пионтек. — Позвольте закончить обзор ситуации, хотя должен признаться, что и меня самого разбирает смех. Четвертый пункт уже не столь забавен. У канцлера Лютнера, о чьем политическом облике напоминать нет надобности, возникли, по-видимому, какие-то подозрения, и он направил своего адъютанта и офицера по особым поручениям капитана фон Ризенталя с инспекторской миссией на все семнадцать секретных баз, где у нас хранится нейтронное оружие. Собственно говоря, все базы наш высокородный господин посетить не сможет, но намерен прогуляться по двум или четырем. Полностью эту проверку предотвратить было нельзя. Однако из весьма компетентных источников в министерстве обороны мне известно, что фон Ризенталя ждет задача не из легких. Некоторые формальности в армии длятся неслыханно долго, особенно если речь идет о вещах настолько секретных…

Тут снова раздается смех.

— К тому же, — разводя руками, продолжает Пионтек, — вам, господа, прекрасно известно, какими трудностями обставлен въезд на любую из баз. Тот факт, что красавчик Куно получил в свое распоряжение личный вертолет министра Граудера, еще не означает, что он сможет приземлиться везде, где захочет. Служба воздушного наблюдения у нас достаточно хорошо налажена. Не говоря уж о том, что у пилота вертолета, заслуженного майора, с которым я лично знаком, тоже голова на плечах. Ну, это уже детали, которые вас не должны интересовать. Упоминаю о них лишь потому, что миссию фон Ризенталя нам нужно взять под наблюдение. Мы, разумеется, ни в коем случае не допустим, чтобы он попытался проинспектировать «тройку», то есть Секретную базу номер три, куда следует сейчас наш ценный груз. Но я вас прошу неофициально — повторяю: неофициально — связаться с коллегами на других базах и заблаговременно их предупредить об этой смехотворной инспекции барона фон Ризенталя. Обращаю особое внимание на Секретную базу номер четыре. Надо еще раз напомнить начальнику «четверки», что пароль «капитан Ламх» уже отменен. Кто отвечает за уведомление четвертой базы?

— Капитан Вибольд.

— Как? Выходит, до сих пор никто не предупредил начальника «четверки»? Это неслыханно. Не хватает еще того, чтобы Ризенталь выбрал ее первым объектом своей инспекции. Майор Кирш, немедленно свяжитесь по телефону с начальником базы номер четыре.

— Слушаюсь, господин подполковник. Но, откровенно говоря, мне неизвестно, что означает пароль «капитан Ламх».

— Майор Кирш, это не ваше дело. Начальник базы вас поймет. Скажите, что вы звоните по моему поручению.

— А он мне поверит? Мы лично не знакомы.

— Скажите, что винный склад Хельмана и Гроссинга не может принять заказанный им сотерн, а капитан Ламх прибудет в другое время.

— Понимаю.

Майор Кирш выходит. Пионтек продолжает:

— В-пятых, я хотел бы сообщить вам, господа, что в ближайшие часы я ожидаю отзыва из нашей дивизии офицера контрразведки капитана Шелера. С нашей точки зрения, он не совсем правильно понимал свои обязанности и уже вышел на наш след. Гораздо больше пользы от него будет там, наверху, где ловят красных шпионов. Не будем горевать и тогда, когда нас покинет капитан фон Горальски, который, как все эти проклятые полячишки, начал совать нос не в свое дело. Тоже мне охрана штаба, которая выслеживает германских патриотов.

— Фон Горальски не поляк, — поправляет его подполковник Фретциг. — Я знаю эту семью. Старое немецкое дворянство в Бессарабии.

— Для меня, — спокойно говорит Пионтек, — всякий офицер, который отказался вступить в организацию, да еще пишет какие-то идиотские рапорты, вполне заслужил, чтобы его назвать славянско-еврейской скотиной. А в целом, господа, наша дивизия вот-вот станет первым соединением бундесвера, которое полностью прониклось национальным сознанием. После перемен, о которых я сказал, наступят и новые перемены. Командовать нашей дивизией будем мы, без всяких там слизняков, либералов, трусливых душонок.

В дверь кабинета Пионтека стучат, и тут же, не дожидаясь уставного позволения войти, влетает перепуганный и бледный адъютант командира дивизии лейтенант Мюллер. Став по стойке «смирно», он прерывающимся голосом рапортует, обращаясь к майору Штаму:

— Господин подполковник! Разрешите доложить, что пять минут назад…

— Молчать! — рявкает Пионтек. — Во-первых: что происходит, черт побери, в нашей так называемой германской армии? Лейтенант, с каких это пор вы обращаетесь к младшему по чину офицеру без разрешения старшего? Во-вторых: кто вам дал право без разрешения совать нос в мой кабинет? В-третьих: вы что, одурели до такой степени, что не разбираетесь в воинских знаках различия? Почему, обращаясь к майору Штаму, вы говорите «подполковник»?

— Докладываю, — еле слышно произносит Мюллер, — что господин майор Штам только что произведен в подполковники и назначен… командиром нашей дивизии.

Штам удивленно разводит руками. На лице Пионтека появляются бурые пятна.

— Откуда вам это известно? Что за идиотские слухи?

Вместо ответа Мюллер вручает Пионтеку телетайпную ленту с распоряжением министерства обороны по кадрам. На ней виднеются невысохшие, свежие пятна крови.

Штам одновременно с Пионтеком протягивает к ленте руку, которую начальник разведки бесцеремонно отталкивает.

Молчание длится несколько секунд, но всем оно кажется вечностью.

— Так, — сдавленным голосом говорит Пионтек. — Поздравляю, господин майор. То есть господин подполковник. Быстрое повышение. Командир дивизии! Ну-ну… Мюллер! Командир дивизии это уже читал?

— Я как раз хотел доложить, — шепчет Мюллер. — Пять минут назад генерал Зеверинг покончил с собой. Он еще лежит в своем кабинете. Но врача вызывать бесполезно.

Снова минута напряженной тишины.

— Можете идти, — командует Пионтек, словно это он назначен новым командиром дивизии. — Вызвать судебного врача из округа, подготовить предложения о составе офицерской комиссии по расследованию. В кабинете Зеверинга ни к чему не прикасаться. Вокруг здания штаба выставить охрану. Через минуту мы там будем.

Когда дверь за адъютантом закрывается, Пионтек среди всеобщего молчания встает, чтобы убедиться, тщательно ли закрыты двери, а затем, вернувшись к столу, говорит:

— Итак, господа офицеры, вот и шестой пункт, которого никто из нас не предвидел. В том числе и я. Теперь есть полная ясность насчет того, какую версию должна принять следственная комиссия Генерального инспектората, — версию, за которую мы должны держаться, как за альпийскую скалу. Очевидно, что нападение на базу номер шесть было давно запланировано. С этой целью восточная зона прислала сюда своих опытных агентов, а именно капитана Вибольда и генерала Зеверинга, которые обманули бдительность контрразведки и в условленный момент помогли засланной извне диверсионной группе овладеть базой и похитить боеголовки. После выполнения задания первый из агентов бежит за Эльбу, а второй совершает самоубийство, опасаясь разоблачения и ареста, которыми грозят ему — да, господа, слушайте внимательно — энергичные патриотические действия отличного офицера нашей контрразведки капитана Шелера. Ясно? Все поняли, как надо разговаривать с членами следственной комиссии? Хорошо. Теперь я хочу внести ясность в следующий вопрос. Командование нашей дивизией куда быстрее, чем я думал, полностью сосредоточилось в руках членов нашей организации. Видимо, решили, что приближается время действовать. Благодаря людям из нашей организации, которые, правда, служат в министерстве обороны, но делают то, что им положено, наша 14-я дивизия является с нынешнего дня первым соединением бундесвера, готовым действовать в интересах немецкого народа и выполнить любой приказ, который даст организация.

Пионтек на мгновение умолкает. На его лице снова выступают бурые пятна.

— Излишне объяснять, что назначением майора Штама, прошу прощения, подполковника Штама, мы обязаны исключительно действиям нашей организации. По понятным причинам на эту должность не мог быть назначен я. Но хотел бы избежать всяческих недоразумений и недвусмысленно подтвердить, что по поручению организации мне по-прежнему принадлежит полнота распорядительной власти в этой дивизии. Моя формальная подчиненность подполковнику Штаму, разумеется, ничего не меняет. Ясно?

— Ясно, — нехотя отвечает кто-то после небольшой паузы.

— А майор Штам… прошу прощения, подполковник Штам тоже до конца это понимает? — спрашивает Пионтек, указывая на нового командира дивизии.

— Да, — неуверенно отвечает Штам, — хотя должен признать, что это несколько абсурдная ситуация…

— Штам, поэзия меня не интересует, — прерывает его Пионтек. — Меня интересуют только те дела, которые полезны или вредны для нашей организации. Вам ясно?

— Так точно, господин подполковник, — сжав зубы, отвечает Штам.

— Ну и прекрасно. В этом вопросе не должно быть никакой неясности. От имени организации приказы отдаю я. А вы, как командир дивизии, можете самостоятельно заниматься этими дураками из Генерального инспектората. Так. Есть еще вопросы?

— Да, — поднимает руку подполковник Фретциг, — у меня два вопроса. Во-первых, не наносим ли мы напрасной обиды капитану Вибольду, представив его как агента с той стороны? Ведь его жизнь раз и навсегда переменится…

— Я должен вам напомнить, — холодно отвечает Пионтек, — что немецкие офицеры жертвовали гораздо большим ради блага своего народа. В Виндхуке капитан Вибольд получит щедрое денежное вспомоществование, все нужные документы, роскошную виллу, любое количество чернокожей прислуги. Через два года, переменив фамилию и получив соответствующие рекомендации, он сможет свободно ездить по всему миру, а года через четыре приедет нас проведать. А то, что он навсегда сменит фамилию и биографию… Господа, вспомните офицеров абвера, которым по семи раз приходилось перевоплощаться. Второй ваш вопрос, подполковник?

— Он касается существа дела. Кто, собственно, похитил первую боеголовку?

— Мы этого до сих пор не знаем, — удовлетворенно отвечает Пионтек, — и, откровенно говоря, вовсе не стремимся узнать, поскольку боеголовка в немецких руках. Я лично вижу в этом весьма благоприятное обстоятельство. Пусть эти тупоголовые шпики из Ведомства по охране конституции поломают головы над решением задачи. Пусть покажут свое умение. Нам это только выгодно.

— А если это проделали какие-нибудь террористы?

— Полагаю, что это исключено. Вы лучше меня знаете, что систему ЛКС можно вывести из строя только с помощью самой современной техники. А у этих красных бандитов одни хлопушки. Если же это действительно они совершили налет, так и на здоровье! В любом случае все свалят на восточную зону. Это нам больше на руку, чем что-либо другое.

— А если это были и вправду люди оттуда, из восточной зоны?

— Совершенно неофициально скажу вам, подполковник, что я в это не верю. Зачем? Им нет никакой выгоды раздувать в Федеративной Республике, как они выражаются, милитаристские настроения. Да и для военных целей одна боеголовка им совершенно ни к чему. У русских уже год как есть свое нейтронное оружие. Мы же снова проморгали те два года, когда у них его не было, потому что они надеялись выторговать у американцев отказ от тактических нейтронных боеголовок.

— Простите мою навязчивость, — качает головой Фретциг, — но чудес на свете не бывает. В конце концов, кто-то же совершил налет на базу, кто-то вывез эту первую боеголовку, кто-то убил двух наших офицеров и четырех солдат, кто-то похитил Паушке. Все это действительно случилось. А вас, господин полковник, это совершенно не беспокоит.

— Прежде всего, — говорит Пионтек, играя пепельницей, сделанной из артиллерийской гильзы, — я не обязан отвечать на ваши вопросы. Господа, вы, кажется, забываете, что в нашей организации только начальник имеет право задавать вопросы, в отличие от этой нашей паршивой армии. Ну хорошо, я отвечу, чтобы не было неясностей. Мое личное мнение таково: в это замешаны французы. Вы, подполковник, их не знаете, а я знаю. Знаю, так сказать, с тыла, потому что, будучи еще мальчишкой, здорово наподдал им под зад в мае 1940 года. Эти проклятые лягушатники на поле боя только об одном думают: как бы не оказаться слишком близко к месту, где стреляют. Но и представить себе трудно, до чего они ловкий народ. Поэтому я думаю, что они затеяли какую-нибудь хитрую штучку, чтобы нас скомпрометировать и поднять на смех. Ведь они вместе с Иванами языка не щадили, чтобы не дать нам получить боеголовки. Может, прямо завтра побегут к американцам и скажут: вот видите, мы же предупреждали, что немцам доверять нельзя. Что нельзя им давать нейтронное оружие, что нельзя верить их похвальбам насчет надежной системы ЛКС. Но они не предвидели того, что хапнут у нас одну боеголовку, а мы в ответ десять. Остолбенеют, когда про это узнают. Ясно?

— Ясно, господин подполковник, — отвечает Фретциг, воздерживаясь от комментариев. Фретциг по профессии военный инженер. Его математический ум не раз протестовал против нелепых теорий Пионтека. Но в организации дисциплина гораздо строже, чем в бундесвере.

— Заканчиваем, — говорит Пионтек, не обращая внимания на нового командира дивизии. — День, который так хорошо начался, будет удачным до конца.

XVIII

Бонн, 12 июня, 11 часов 18 минут.

ОПЕРАЦИЯ «НЕТОПЫРЬ» — РАПОРТ № 2.

Высшая степень секретности — только один экземпляр! Доставить через офицера!

Федеральному канцлеру вручить лично!

1. Докладываю, что система ЛКС на Секретной базе № 6 выведена из строя в результате того, что было проделано отверстие в резервуаре с криптоном. Нападавшие использовали с этой целью тонкий лазерный луч. Это неопровержимо доказывает, что нападение осуществлено агентами противника, ибо изготовление лазера с такой точностью действия без специальных знаний невозможно.

2. Военная разведка пока не располагает сведениями о других действиях противника, но ввиду того, что имел место недружественный акт с его стороны, прошу разрешения объявить тревогу третьей степени во всех вооруженных силах.

3. Судьба похищенных боеголовок по-прежнему неизвестна.

4. Во время расследования, производимого на Секретной базе № 6 специальной технической группой Генерального инспектората, внезапно возник пожар в частном доме, расположенном в 850 м от территории базы. В огне погиб его владелец, 86-летний Курт Вебер, который, как можно предполагать, впустил в свой дом участников налета. Пожар произошел в результате сильного взрыва воспламеняющегося вещества. Предлагаю использовать это обстоятельство в целях пропагандистской кампании. Подробности, если необходимо, в очередном докладе.

5. Сообщаю, что вчера, 11-го сего месяца, с тщательно охраняемого склада запасных частей 14-й дивизии исчез при невыясненных обстоятельствах специальный радиопередатчик засекреченной конструкции, открывающий главный въезд на базу. Передатчик находился в стальном тайнике, на котором следов взлома не обнаружено. Ключ от склада и электронный ключ от сейфа были в момент совершения кражи у капитана Вибольда, который сегодня утром дезертировал. Этим подтверждается предположение, что группа нападения сотрудничала с законспирированными иностранными агентами в штабе 14-й дивизии.

6. Следственная группа установила, что в устройствах пульта контрольного помещения базы без ведома технических служб произведены недавно никем не разрешенные изменения. Этим следует объяснить тот факт, что, несмотря на полный выход из строя системы ЛКС, на пульте продолжали гореть две контрольные лампы, сигнализировавшие о нормальной работе постов № 17 и № 19, в то время как оба эти поста были отключены нападавшими от системы ЛКС. Это указывает на то, что уже за несколько недель до нападения агенты противника в штабе дивизии пытались повредить систему, но их, вероятно, кто-то спугнул.

7. Следы, оставленные нападавшими на территории базы, весьма многочисленны, но в настоящий момент их трудно расшифровать. В группе было, по-видимому, около тридцати человек. Часть нападавших носила штатскую обувь, но у большинства были на ногах обыкновенные солдатские ботинки, что указывает на возможности использования ими также и мундиров бундесвера.

8. Несмотря на интенсивную врачебную помощь, ни один из отравленных солдат караула до сих пор не пришел в сознание. По мнению врачей, они одурманены весьма сильным психотропным веществом, состав которого неизвестен, но при этом установлено, что в него входил псилоцибин, то есть боевое психохимическое средство, недоступное частным лицам.

9. Докладываю, что среди группы расследования возникли резкие разногласия по поводу методов следствия. Офицеры 14-й дивизии в ряде случаев затрудняют расследование, хотя налицо многие подозрительные обстоятельства. Обсудив вопрос с начальником моей канцелярии полковником Шляфлером, я намерен назначить новую группу и немедленно направить ее на СБ-6.

Петер Граудер, министр обороны.

XIX

Человек, который еще час назад звался Генрихом Вибольдом и был капитаном бундесвера, а теперь носит имя Готлиба Цаушмана и занимается бизнесом в химической промышленности, а точнее, является представителем фирмы «Демакс-АГ», — человек этот в одиночестве сидит за столиком ресторана в международном аэропорту Франкфурта-на-Майне, пьет четвертую кружку пива, ковыряется в тарелке и ждет рейса на Йоханнесбург. Самолет вылетает только через шесть часов, но господину Цаушману не хочется в этой ситуации ни слоняться по городу, где у него множество знакомых девушек, ни прохаживаться по огромных размеров холлу.

Господина Цаушмана не слишком волнует тот неожиданный приказ, который он получил от подполковника Пионтека. В сущности, ему все равно, где жить, а в этом самом Виндхуке у него будут совсем неплохие условия. Были бы только сговорчивые девицы, несколько подходящих компаньонов для бриджа, ската и выпивки, были бы теннис, бассейн, прогулки и кое-какие деньжата, а жить можно даже в Антарктиде или на Амазонке. В Виндхуке его ждет собственная вилла с прислугой, для начала приличная сумма, автомобиль и вдобавок верховая лошадь. А ко всему этому еще и слава героя, потому что человека, которому пришлось из-за своих политических убеждений бежать из Федеративной Республики, в тех краях не могут не счесть героем. Там что-то вроде продолжения третьего рейха: в день рождения фюрера в окнах даже вывешивают флаги со свастикой. Жалко лишь, что коллеги, которые знают Юго-Западную Африку, жаловались на тамошних немецких девушек. Говорят, что они строго воспитаны и сразу же рвутся под венец. Впрочем, увидим. И не такие крепости сдавались.

Свежеиспеченный предприниматель на миг размечтался, но тут же его возвратила к действительности неприятная назойливая мысль, которая не давала ему покоя с самого приезда в аэропорт. Господин Цаушман — худощавый, не очень высокий человек с карими веселыми глазами и пушистыми ресницами. Его лицо несколько вытянуто, но блестящие, тщательно прилизанные волосы и кокетливые черные усики придают ему в равной степени юношескую шаловливость и настоящую мужскую неотразимость. Он по опыту знает, что такое сочетание прямо-таки сводит женщин с ума.

Именно эти заботливо выхоленные усики бывшего капитана Вибольда являются предметом беспокойства для господина Цаушмана. В казарме и во время бешеной езды на аэродром не было времени сбрить эту красу холостяцких лет. А сейчас было бы весьма рискованно явиться к парикмахеру и потребовать, чтобы он поработал бритвой. Здесь полно агентов, которые вынюхивают террористов и торговцев наркотиками. Парикмахеру может показаться подозрительным, что красивый молодой мужчина перед отлетом в далекие края решается на столь необычную операцию. А вдруг он мигнет своему помощнику, чтобы тот привел полицейских? Или, того хуже, патруль жандармов? По этим усикам Генриха Вибольда везде можно было узнать, даже в густой толпе. В самом беглом словесном портрете, из тех, что передаются по телефону, эта деталь будет стоять на первом месте.

Словесный портрет наверняка уже передан жандармам и полицейским на всех вокзалах, аэродромах и пограничных пунктах. Ведь все-таки капитан Вибольд дезертировал во время несения службы, замешан в беспрецедентное дело с этими боеголовками, небезгрешен в истории с передатчиком, считается в данный момент агентом восточногерманской разведки. Нет-нет, господин Цаушман отнюдь не стремится к свиданию со следователем или с судьей. Если он солжет, получит не меньше пятнадцати лет за работу в пользу восточной зоны, так как все доказательства коллегами уже собраны и подсунуты следственной комиссии. Если скажет правду — тайная организация постарается, чтобы он недолго наслаждался радостями жизни. Такие случаи бывали.

Бывший капитан принимает отчаянное решение. Платит по счету (кельнер уже с подозрением поглядывал в сторону загадочного клиента) и быстрым решительным шагом направляется в зал ожидания. Его собственный прибор для бритья находится в чемодане, который уже унес транспортер автоматической сортировки багажа, и Цаушман приобретает в киоске крем для бритья, бритву с двумя лезвиями, кисточку, карманное зеркальце и одеколон. В другом киоске покупает бутылку содовой воды. Рассовав все это по карманам своего штатского костюма, он входит в туалет и аккуратно закрывает дверь кабины.

Уже намыливая лицо, он вдруг осознает, что в паспорт Цаушмана вклеена фотография Вибольда с усами. Конечно, он мог их сбрить в промежутке между выдачей паспорта и отлетом в Йоханнесбург. Но бдительное око пограничной службы эту деталь наверняка подметит. А этого достаточно, чтобы заинтересоваться личностью пассажира.

Цаушман выходит из туалета, чувствуя, что ноги под ним подгибаются, как после прыжка с парашютом. Покупает самую большую газету, которая есть в киоске (кажется, это лондонская «Таймс»), разворачивает, закрывает ею лицо, устраивается в ближайшем кресле, но через минуту пересаживается. Лучше сидеть около двери, которая выходит на террасу.

В мозгу бывшего капитана прокручивается с необычайной скоростью фильм о событиях последних дней, вернее, последних месяцев.

Генрих Вибольд политикой никогда в жизни не интересовался и затруднился бы сказать, почему он вступил в тайную организацию, когда ему это предложили, и зачем принес эту довольно-таки нелепую присягу. Красных он, разумеется, ненавидел: они выгнали его родителей из маленького померанского городка, где у Вибольдов был, как говорят, прелестный особнячок, старый сад с какими-то необыкновенными грушами… Ничего, кроме ненависти и пренебрежения, он не испытывал и по отношению к ГДР. В школьные годы предпочитал играть в футбол, а не встречаться с ровесниками, читавшими Маркса и — как там его звали? — Лассаля. Впрочем, отец говорил, что эти господа оба евреи. Конечно, дурного в этом нет, но в семье Вибольдов разговаривали о подобных предметах с многозначительной усмешкой, значит, что-то в этом все-таки было. После гибели родителей в автомобильной аварии Генрих над выбором профессии долго не раздумывал. Книги его не привлекали. Не собирался он открывать ни адвокатскую контору, ни делать умные машины, ни корпеть у микроскопа. Он занимался спортом, не томился от скуки в казармах, был обходителен и, когда нужно, проявлял решительность. Став офицером, он в положенное время получал очередные чины, в войну не верил, надеялся до пятидесяти получить подполковника и, выслужив пенсию, выйти в отставку. Это не самый худший жизненный выбор.

Тайная организация занималась какими-то делами, которых Вибольд никогда до конца не понимал. Он довольствовался тем, что направление ее деятельности, в общем-то, не расходилось со взглядами, которые когда-то высказывал отец. К тому же старые офицеры-фронтовики, такие, как Пионтек, были гарантией того, что организация ничего дурного не делает. Многие из знакомых отца считали, что Федеративная Республика — это страна, до сих пор оккупированная или почему-то вынужденная принять такие формы общественной жизни, которые чужды нации. Да и товарищи по организации, так неодобрительно воспринимавшие капитулянтские действия федерального правительства, не вызывали у Вибольда желания что-то выяснять. Слишком много было вокруг хорошеньких девушек и добрых друзей, чтобы забивать себе голову такими вещами.

Вибольд бывал на секретных совещаниях в дивизии, добросовестно выполнял всякие мелкие поручения, даже слушал лекции подполковника Пионтека на идеологические темы, хотя последнее давалось ему с великим трудом. Впрочем, от конспирации он получал даже какое-то удовольствие. Иногда ему казалось, что она облагородила его жизнь, довольно простенькую и беззаботную, если сравнить ее с жизнью офицеров старшего поколения.

Впервые беспокойство в душу Вибольда закралось в феврале этого года, когда он был экстренно назначен одним из ночных дежурных на Секретную базу № 6. Поначалу он отказывался: офицеров на базе обучали долго и основательно, в контрольном помещении голова шла кругом от разных кнопочек и лампочек. Но подполковник Фретциг, тоже член организации, который вместе с Вибольдом поехал на дежурство, быстро обучил его основным действиям: посылать донесения и принимать их от патрулей. Сам же Фретциг отвинтил панель пульта и почти до конца дежурства ковырялся в каких-то непонятных соединениях, переключателях и вилках. Вибольд, правда, не понимал, чем занимался Фретциг (выглядело это как консервация или поиск неправильного соединения), и все-таки не мог отделаться от неясного ощущения причастности к чему-то не совсем чистому. Но потом забыл про свои сомнения. К тому же в Ремсдорф прибыла совершенно обворожительная смуглянка по имени Урсула, которую взяли официанткой в столовую.

Обеспокоенность с новой силой пробудилась у обер-лейтенанта Вибольда в марте, когда его вызвали в Бонн в министерство обороны, к начальнику канцелярии полковнику Шляфлеру, в котором Вибольд с первой же минуты заподозрил руководителя тайной организации, хотя это ничем не подтверждалось, разве что тем, как обошелся с ним полковник.

Шляфлер не скупился на похвалы. Подчеркнул прекрасные личные качества обер-лейтенанта Вибольда: искренность, чувство товарищества, служебное усердие, патриотизм, осмотрительность в выборе друзей. Вибольд и не думал, что в министерстве столько про него знают. После этого Шляфлер пустился в общие рассуждения и заявил, что умение хранить тайну — это главное для офицера и что именно эта черта отличает настоящего мужчину от глупых сплетников и болтунов, которых так много вокруг. Шляфлер знает, каковы политические взгляды Вибольда, и имеет сведения, что по отношению к сослуживцам такого же образа мыслей он всегда соблюдал полную лояльность. Очень важно, что никогда, ни при каких обстоятельствах Вибольд ни разу даже не намекнул на разные встречи и мероприятия, которые имеют место в узком кругу достойных доверия офицеров 14-й дивизии. Это важно, так как Шляфлер намерен дать ему еще более секретное поручение, о котором нельзя говорить никогда, никому и ни под каким видом. Более того, Вибольд — да, кстати, вот производство в чин капитана, поздравляю! — не должен допустить, чтобы кто бы то ни было из его друзей хоть чуточку заподозрил, что ему поручено какое-то особое задание. Слушать внимательно, но рта не раскрывать. Речь идет о деле большой государственной важности, сведения о котором любой ценой стремится получить вражеская разведка.

Задание, которое Шляфлер поручил Вибольду, было по меньшей мере странным. В неопределенном будущем — через месяц, год или три года — к нему по телефону обратится человек, который назовется другом капитана Ламха. Надо ответить, что капитан Ламх по делам службы уехал в Гамбург. Незнакомец скажет, что ему очень жаль, но тогда он хотел бы поговорить по телефону с женой Ламха Маргаритой. И только после этого Вибольд должен заявить, что готов действовать. Он будет обязан выполнить любое, буквально любое поручение незнакомца, даже самое странное и противоречащее военному уставу. Даже если незнакомец потребует что-нибудь взорвать. Если же после выполнения приказа Вибольду будет грозить опасность или наказание, то существуют такие силы, действующие четко и надежно, которые возьмут на себя заботу о Вибольде. Полковнику Шляфлеру не надо добавлять, что и нынешний разговор — это тайна первостепенного значения.

Вибольд взял приказ о производстве в следующий чин, получил разрешение отбыть и вернулся в Ремсдорф, где тут же началась длинная и довольно утомительная вереница дружеских попоек по случаю повышения. Он вскоре позабыл о разговоре со Шляфлером. Когда же получил почтовый перевод на две тысячи марок с вымышленным адресом отправителя, то опять-таки размышлял не больше минуты. Вообще много думать он не привык, а деньги весьма пригодились, потому что дружеские встречи по случаю повышения в чине проделали брешь в его сбережениях.

А все дальнейшее произошло молниеносно.

В четверг около полудня, примерно в одиннадцать, Вибольда, наблюдавшего, как солдаты преодолевают на занятиях полосу препятствий, вызвали к телефону в казарму. Низкий неприятный голос спросил капитана Ламха, а затем словно нехотя упомянул Маргариту Ламх. Вибольд внезапно почувствовал, что обливается потом. Впрочем, день был знойный и душный. Незнакомец спросил, нет ли кого рядом с Вибольдом, и после отрицательного ответа велел капитану взять карандаш и записать поручение. Оно было не особенно сложным. Вечером следовало зайти в узел связи около штаба дивизии, открыть шестой шкаф с правой от входа стороны и разъединить два провода: бело-черный и серо-зеленый, а шкаф снова аккуратно закрыть. При этом все надо было проделать не позже четырех часов в ночь с четверга на пятницу.

Вибольд с облегчением вздохнул: если незнакомец будет давать только такие поручения, это еще ничего. В 18 часов ему предстояло принять дежурство по дивизии, и можно было спокойно ждать вечера. Весело посвистывая, он вернулся к полосе препятствий.

Но в 17 часов, когда он перед дежурством отдыхал в своей комнате и читал весьма занимательный детектив, телефон снова зазвонил. Незнакомый голос, совершенно другой, чем шесть часов назад, взволнованно спросил про капитана Ламха и его жену, после чего потребовал, чтобы через десять минут Вибольд был в кафе «Крошка Петер», которое находилось в полукилометре от казарм.

На этот раз Вибольд испугался не на шутку. Надевая мундир, он подумал, не сказать ли часовому, куда он идет. Но от этой мысли пришлось отказаться: о тайных встречах никто — буквально никто — не должен был знать.

Войдя в кафе, он огляделся и подумал, что либо зрение ему изменило, либо он стал жертвой дурацкого розыгрыша. В небольшом зале было пусто. В углу, правда, сидел за кружкой пива какой-то парень, но это был явно хиппи, высокий и небритый.

Время шло. Через четыре минуты Вибольд заплатил за кофе и встал, и тут парень быстро подошел к столику Вибольда.

— Это я спрашивал про капитана Ламха, — сказал он, не подавая руки. Парень явно нервничал, хотя при этом лицо его сохраняло выражение какой-то грубости и жестокости. — Вот какое дело. Не позже чем через час мне нужен от вас радиопередатчик, вмонтированный в машины, которые ездят на базу… На ту, где хранятся боеголовки. Вы знаете, что я имею в виду.

Вибольд онемел. Передатчики, которые хранились в специальном тайнике, были, надо полагать, самым большим секретом во всем бундесвере. Они были пронумерованы, опечатаны, запломбированы и прочее. Кто этот странный человек, вызывающий столь непреодолимое отвращение? Откуда он узнал пароль? Что у него общего со Шляфлером? К чему такая спешка?

— Не знаю, — неуверенно ответил Вибольд. — Через полчаса я заступаю на дежурство и не смогу выйти из здания штаба.

— Меня это не касается, — резко возразил незнакомец. — Выполняйте приказ и не умничайте!

Слово «приказ» на минуту развеяло сомнения Вибольда. Хиппи таких слов не употребляют.

— Так, понимаю, — сказал он. — Но нам надо придумать, как этот предмет передать.

— Вот и думайте.

— Вы можете прийти сюда в восемнадцать тридцать?

— Могу.

— Ладно. Сядьте за этот же столик. К вам подойдет невысокая красивая смуглянка и спросит, вы ли, ну, скажем, Роберт Визенблюм. Вы подтвердите, и тогда она передаст вам коробку. Если мне не удастся ее прислать с этой девушкой, позвоните еще раз, только по другому номеру, в комнате дежурного офицера.

Незнакомец что-то пробормотал, на ладони записал номер и исчез так же мгновенно, как и появился.

Вибольд потрогал усы и не вполне уверенной походкой вернулся в казарму.

В офицерской столовой он разыскал Урсулу.

— Кошечка, — сказал он, целуя ее в локоть, — ты должна оказать мне услугу. Это довольно глупая история, и я надеюсь на твое молчание. Мой племянник… ах, разве я тебе не говорил, что у меня есть сестра? Да-да, есть. Намного старше меня. Мы не очень ладим. А сын у нее, мягко выражаясь, сплошное недоразумение. Глупый, опустившийся оборванец. Но это неважно, я тебе после расскажу. Слушай. Этот сопляк явился в Ремсдорф с самой странной в мире просьбой. Он одолжил у кого-то полевой бинокль Цейса и потерял, хотя я лично думаю, что продал. Это довольно дорогая игрушка, и владелец требует его вернуть. Сестра умоляет, чтобы я на время одолжил ему свой, иначе поступит жалоба в полицию и этот проклятый гаденыш совсем пропадет. Мне нельзя, по многим причинам, отказать ей в просьбе. Не будешь ли ты так любезна зайти на минуту к «Крошке Петеру» ровно в восемнадцать тридцать? Я сейчас на дежурстве и не могу пойти сам.

— Для тебя, Генрих, все что угодно. Хотя ты этого и не заслуживаешь. Крутишься зачем-то около Барбары!

— Грязная клевета, абсолютно без всякого повода. Урсула, я люблю только тебя. Зайду к тебе с биноклем в двадцать минут седьмого.

С этого и началась суматоха, которая завершилась тем, что некий Готлиб Цаушман сидит теперь в аэропорту и проклинает саму мысль о том, чтобы сбрить усы.

Вибольд уже на первом совещании сообразил, для чего был использован передатчик. Но он никак не мог понять, почему подполковник Пионтек и все прочие офицеры ничего не знали про обстоятельства, при которых была похищена первая боеголовка.

Самое скверное, что в этой запутанной и совершенно непонятной игре поплатились жизнью симпатичный капитан фон Випрехт и четверо солдат. И вероятно, этот Паушке. Интересно, чего, собственно, добивается полковник Шляфлер.

Внезапно Вибольду приходит в голову ужасная, чудовищная мысль. Может, это Шляфлер работает на Восточный Берлин? Может, Вибольда использовали как слепое орудие и из-за его глупости была украдена боеголовка? Что это за сверхсекретные дела, в которые не посвящены опытнейшие офицеры из тайной организации?

С ума сойти от этих мыслей. Цаушман на минуту откладывает свою «Таймс», но тут же снова прикрывается газетой. Через зал мерным шагом проходят двое парней из специальных групп погранохраны. В такт шагам на поясе у каждого покачивается микропистолет. Любопытно, почему они с поясами? Ведь в мундирах у них нет внутренних карманов, а поясов на этой службе не носят — они мешают в рукопашной схватке. Уж не переодетые ли жандармы?

Прошли мимо. Самолет на Йоханнесбург отправляется через пять часов двадцать восемь минут. Готлиба Цаушмана уже не волнует предстоящее ему великолепное путешествие. Он не знает, как перенести столь долгое ожидание. При одной мысли, что кто-то начнет его расспрашивать о случившемся за последние двенадцать часов, ему делается дурно.

XX

Пятница, 12 июня, 11 часов 45 минут по среднеевропейскому времени. Челли сидит в небольшом деревенском трактире в трех километрах от Верденберга. Проверки на дороге удалось, как всегда, благополучно избежать. Но как убить время до встречи членов «Группы М»?

Челли пьет уже третью порцию пахты и еще раз объявляет толстой и докучливой хозяйке, что это самая лучшая пахта, которую он когда-либо пробовал. Надо ведь что-то сказать, чтобы она не удивлялась, почему он так долго здесь сидит. Да к тому же пришел пешком и не отвечает на назойливые вопросы. Теперь даже до деревень доходят портреты на объявлениях о розыске. Правда, Челли не похож на того тщательно выбритого господина, который изображен в объявлении. Но людям, которые скучают в деревне и жаждут сенсаций, многого не надо.

— Чудо, а не пахта, — снова повторяет Челли и заказывает рогалик с маслом, хотя на самом деле он охотнее бы выпил сто граммов водки.

Впервые в жизни Челли чувствует себя подавленным и усталым. Хуже. Он чувствует что-то вроде страха. Нет, не перед легавыми. Этого от него не дождутся. Его пугает проклятый уродливый карлик, Пишон. И зачем Челли ввязался в эту историю с приемником. Ведь Пишон и вправду готов раздуть это дело. А погибнуть от рук членов своей же группы, быть приговоренным за предательство, смотреть в дуло «беретты» и ждать, пока Рыба нажмет на спуск, — нет, это не та перспектива, с которой Челли может примириться, попивая пахту. С другой стороны, убрать Пишона — технически это не проблема, но кто тогда будет разрабатывать сатанинские планы для «Группы М»? И как все объяснить потом Халеду?

Никогда еще Челли так скверно себя не чувствовал. На миг ему даже приходит в голову, что у него начинается лучевая болезнь. Как будто бы рано. Пишон сказал, что через пять часов. Но может, доза была настолько велика…

«А в сущности, все равно, — думает Челли. — Я допустил кошмарную ошибку, и как-то нужно из этого выпутаться».

Про историю с передатчиком действительно нельзя никому говорить. Под конец марта Дюссельдорф посетил шеф над шефами, Халед. Его заинтересовала идея Пишона насчет системы ЛКС, и он велел Челли подробно рассказать о предварительной подготовке. На следующий день (такого никогда еще не бывало) Халед пригласил Челли пообедать в самом дорогом в городе ресторане. Вручил пятьдесят тысяч марок на расходы и приказал сообщать ему, известными путями, о том, как готовится налет на базу. Вернувшись в Касабланку, Халед, как обычно, замолк. Но в начале мая связной доставил из Касабланки письмо без подписи, с условленным знаком в начале текста. Челли перечитывал письмо раз пятнадцать, пока не выучил наизусть:

«Подготовку вести исключительно собственными средствами. За неделю до запланированной акции позвонить в Бонн по телефону 08-751-854-3 и спросить полковника Шляфлера. Получив ответ, что это он, задать вопрос: на месте ли капитан Ламх? Он ответит, что капитан по служебным делам уехал в Гамбург. Потом сказать, что дело могла бы уладить фрау Маргарита Ламх, жена капитана. Тогда он назовет номер телефона одного человека в интересующем вас месте, который поможет, если ты сам не справишься. Пароль тот же. Этому человеку надо дать четкие и конкретные распоряжения. Состояться может только одна очень короткая встреча. Обратиться за помощью к этому человеку лишь в самом крайнем случае. Письмо немедленно уничтожить. Не сообщать о нем никому из друзей, не то или сам разобью тебе башку, или кому-нибудь это поручу. С работой поторопиться».

Челли пришел к выводу, что таинственный полковник Шляфлер, если он вообще существует и если он действительно полковник, работает на Халеда наверняка на значительно более высоком уровне, чем он, мелкая сошка для грязных дел. Но как это полковник бундесвера может действовать в интересах Центра? А может быть, Центр каким-то образом связан с теми из-за Эльбы? В любом случае дело выглядело подозрительным и неясным. Но Челли уже давно прошел стадию споров, вопросов и размышлений, которые некогда именовались в «Группе М» идеологическими конфронтациями.

5 июня, когда основные приготовления были закончены, Челли позвонил по указанному телефону и не слишком уверенно осведомился о капитане Ламхе. Собеседник без колебаний ответил, что человека в известном ему месте зовут Генрих Вибольд, и назвал номера телефонов. После этого было сказано, что впредь звонить ему, Шляфлеру, не следует.

В четверг, 11 июня, когда весь план оказался под угрозой, Челли решился позвонить Вибольду и потребовать передатчик. Встреча с капитаном в кафе «Крошка Петер» далась ему труднее, чем все, вместе взятые, полицейские облавы. Его смущали мундир собеседника, близость казарм, необъяснимость возникших контактов. Неужели этот вылизанный пижон с усиками действительно связан с революцией?

Лишь когда ровно в полседьмого в кафе появилась полненькая смуглая девушка и сказала, что она принесла бинокль от капитана Вибольда, Челли поверил, что никто его не заманивал в ловушку. Тем более вся эта история была выше его понимания. Попытка уверить Пишона, что у него просто есть знакомства среди офицеров бундесвера, была бы абсурдной. Может, в это поверила бы Лючия, но, кроме нее, никто.

Но факт оставался фактом. Прямо со склада бундесвера был доставлен передатчик, благодаря которому состоялся налет на секретную базу того же бундесвера и была похищена боеголовка.

Челли ставит на стол кружку с пахтой и чувствует, что ему надо выйти на воздух. Ему приходит в голову, что из всей «Группы М» только он знает, как связаться с Халедом, и что, в сущности, он мог бы и не являться в Верденберг. К несчастью, у Челли при себе только четырнадцать марок, вся остальная касса хранится у Рыбы. А Халед разыщет его даже под землей, если он, ничего не объясняя, бросит свою группу.

XXI

«Желтая тревога» объявляется в американских военно-воздушных силах трижды или четырежды в год, «зеленая» — в среднем раз в три года. Объявление «зеленой тревоги» обставлено подробными инструкциями и многократно отрепетировано с учетом последствий. Каждая минута после сигнала обходится в 2 миллиона 300 тысяч долларов, так как он будет принят одновременно на всех авиабазах от острова Гуам через Окинаву и Гренландию до Колорадо и Калифорнии, а также на всех авианосцах, на складах боеприпасов и горючего, на командных пунктах ракетных войск, в узлах спутников связи и на передовых постах дальнего обнаружения.

«Желтая тревога» имеет, как правило, локальный масштаб и ограничена одним оперативным регионом. Ее может объявить командующий в данном регионе, командующий одного из морских флотов и даже дежурный офицер выдвинутых радарных станций. А «зеленая тревога» распространяется на весь земной шар и может быть объявлена только председателем Комитета начальников штабов во всех вооруженных силах одновременно или в каком-либо одном роде войск. Технически исключено, чтобы командиры низших степеней могли самостоятельно объявлять «зеленую тревогу» вне пределов своего региона или рода войск. Но и у председателя Комитета начальников штабов нет технической возможности самостоятельно объявить «красную тревогу», то есть переступить последнюю черту боеготовности, дальше которой только война. Объявление «красной тревоги» (одна ее минута стоит почти 11 миллионов долларов) может произойти лишь в том случае, если одновременно будут задействованы целых три независимых друг от друга звена в системе отдачи приказов.

Первое из них расположено на глубине 1200 метров под землей, недалеко от Омахи в штате Небраска. Это центральный командный пункт стратегических военно-воздушных сил Соединенных Штатов. Именно там находится легендарный «ключ от судеб мира», как патетически выражаются журналисты. Это, конечно, преувеличение. Разделенные пуленепробиваемым стеклом, изолированные друг от друга и не имеющие связи с внешним миром, внутри находятся двое дежурных офицеров — обязательно двое, ибо человеческая природа несовершенна. Наиболее проницательные из знатоков человеческой души и тела решили, что будет все-таки лучше, если ключ от пекла доверить не одному, а двоим.

Перед офицерами — два небольших пульта с несколькими индикаторными лампами, радиотелефоном, электронными часами и модулятором частот. Посреди каждого пульта, обведенный красным кружком, в обыкновенном замке «Yale» торчит этот необычный ключ. Он может находиться в различных положениях, но перевод из одного положения в другое должен производиться одновременно двумя офицерами. Этим, как утверждают специалисты, исключаются действия в результате ошибки, приступа умопомешательства, случайности, самовольничания, заговора, шутки — словом, любого самого рокового стечения обстоятельств.

Если ключ находится в крайнем левом положении — это нормальная ситуация, не обозначенная никаким цветом. Система отдачи приказов, распространяющаяся на весь земной шар, в этом случае бездействует. Части вооруженных сил, базы, аэродромы, находящиеся поблизости корабли и самолеты, а также штабы и летающие радары пользуются собственными средствами связи.

Правее находится позиция, обозначенная голубым цветом. Офицеры переводят ключ в это положение несколько раз в месяц, при учебных тревогах в службе связи или при периодической консервации оборудования.

Еще правее — положение «желтой тревоги», которую можно сравнить с легкой обеспокоенностью у человека. Тогда в эфире прекращаются все разговоры между военными, кроме тех, которые специально обозначены в таблицах кодов. В помещении командования автоматически включаются видеотелефонные камеры. С этого момента фиксируются каждое слово дежурных офицеров и любые гримасы на их лицах. Специальные хронографы регистрируют время тревоги с точностью до одной секунды и каждые шесть минут, по команде компьютера, самостоятельно объявляют «отбой», разве что ключ будет снова переведен во вторую позицию. Установлено, что все неопределенные ситуации (а сюда относится и «желтая тревога») не могут длиться больше шести минут, учитывая быстрое действие современных средств доставки ядерного оружия. За шесть минут либо ситуация прояснится, либо необходимо будет предпринять дальнейшие шаги.

После «желтой» идет «зеленая тревога». Тогда вступает в действие специальная сеть спутниковой связи. Все дислоцированные в стране и за границей воинские части переходят на другие частоты. Запускаются моторы дежурных бомбардировщиков, а на тех, которые уже в воздухе, летчики снимают предохранители бронированных кассет с боевыми маршрутами, не открывая, однако, самих кассет, так как это может сделать только контрольный компьютер. Персонал ракетных установок надевает каски и занимает свои места. Подводные лодки, находящиеся в длительном погружении, прекращают связь с базами и следуют курсом, который предусмотрен для «ситуации W». Посты дальнего обнаружения получают кадровое подкрепление и — все одновременно — подключаются к огромной карте мира, также находящейся в Омахе, только в другом зале, двумя этажами выше командного пункта. Каждое их донесение фиксируется на карте в виде светящейся точки, цвет и интенсивность которой регулируются компьютером в зависимости от степени угрозы. Положения ключа от нулевого по третье обведены на пульте белой дугой с четкой надписью «PEACE», то есть «МИР». Только в этих пределах командование стратегических ВВС может действовать самостоятельно, по собственному усмотрению.

Справа от надписи «мир» ключ останавливается на сигнале «красной тревоги», и его нельзя перевести еще дальше, потому что этому препятствует выступающий из пульта толстый стальной стопор. Он автоматически убирается внутрь лишь тогда, когда два остальных звена системы отдачи приказов в одно и то же время передадут высвобождающий его сигнал. Тогда ключ можно перевести еще правее, в последнее положение, обозначенное красной дугой и четкой выразительной надписью «WAR», то есть «война». За всю историю стратегических ВВС отмечен лишь один случай, когда ключ оказался в этом положении. Это было 22 октября 1962 года во время так называемого карибского кризиса. Командование стратегических ВВС не может приказать дежурным офицерам, чтобы они привели ключ в положение «красной тревоги», а тем более в положение «ВОЙНА», просто потому, что, оказавшись в третьем положении, обозначающем «зеленую тревогу», он автоматически блокируется. Блокирующий механизм запломбирован, скрыт внутри запаянного ящика и снабжен мощным зарядом, который взрывается при попытке без разрешения демонтировать ящик.

Разблокирование происходит только тогда, когда поступит радиосигнал от президента. Это может произойти вне зависимости от того, где в данный момент находится президент. Именно для этого предназначен черный чемоданчик, который носит военный адъютант президента, сопровождающий его даже на край света. Если внутри загорится зеленый огонек, адъютант включает специальную связь, не подверженную никаким помехам и основанную на малоизученном физическом принципе. Президент вынимает из запечатанного конверта несколько небольших металлических пластин. Одну из них он вкладывает в читающее устройство. Затем набирает на клавиатуре ряд цифр, последовательность которых является государственной тайной США, охраняемой особенно тщательно. Только три человека во всей Америке должны выучить наизусть эти восемь цифр: президент, вице-президент и председатель Комитета начальников штабов. Чтобы их последовательность была абсолютно случайной, они определяются жребием, который вытягивают дети дошкольного возраста.

Только тогда компьютер, установленный в чемоданчике адъютанта, расшифровывает запись на произвольно выбранном программном модуле и посылает в Омаху сигнал, разрешающий объявить «красную тревогу».

За последнюю четверть века «красная тревога» объявлялась в американских вооруженных силах шесть раз.

Но даже президент Соединенных Штатов совместно с командованием стратегических ВВС не может дать сигнал, по которому убирается внутрь стопор на пульте в Омахе и ключ переводится в положение «война». Для этого нужен третий партнер — командный пункт в Пентагоне, связанный невидимыми нитями с командным пунктом в штаб-квартире НАТО по ту сторону океана. На практике (хотя вслух об этом не говорят) речь идет о председателе Комитета начальников штабов или об уполномоченном на то заместителе, то есть начальнике штаба флота, авиации, морской пехоты, сухопутных войск, береговой охраны (конечно, имеется в виду армии Соединенных Штатов).

Только одновременная — с точностью до пяти секунд — посылка сигналов из трех звеньев системы управления войсками позволяет дежурным офицерам в Омахе начать ракетно-ядерную войну, такую войну, в которой будут атакованы стратегические цели. С тех пор как на вооружение пакта принято тактическое нейтронное оружие незначительной мощности, двести семьдесят шесть человек в Западной Европе и в Соединенных Штатах могут самостоятельно и, по сути дела, без ограничений пустить в ход нейтронные боеголовки мощностью до ста килотонн. В их число входят сорок шесть человек, которые имеют право принять решение об использовании боеголовок мощностью от 100 до 300 килотонн. Предполагается, что применение тактического нейтронного оружия не приведет к использованию противником стратегического оружия. Поэтому все усилия американских военных инженеров были направлены на создание «плотно закрытой», как ее называют, системы, посредством которой дается приказ об использовании стратегического оружия. Эта продуманная и безотказная система, созданная талантливейшими из талантливых и основанная на новейших достижениях науки, является гордостью американских вооруженных сил. Именно она позволяет гражданам Соединенных Штатов спать спокойно.

Но так называемый «закон Петера» гласит, что если какой-либо механизм может дать сбой, то следует исходить из того, что неисправность проявит себя обязательно в самый неподходящий момент и в самой злостной форме.

Именно это и произошло в памятную пятницу, 12 июня, хотя в принципе не отказал ни один механизм и ни одно электронное устройство.

Около 3 часов 10 минут по западноамериканскому времени (в Вашингтоне было 6 часов 10 минут, в Западной Европе — 11.10) два дежурных офицера радарного центра НОРАД[7] на Аляске, на самой северной станции дальнего обнаружения, заметили на экране несколько неясных точек, складывающихся в неправильный треугольник. Обычно наблюдение ведет один офицер, но так как некоторое время назад была объявлена «зеленая тревога», службу несли два офицера: американец и канадец.

Точки двигались со стороны Берингова пролива на юг, к западному побережью Аляски, со скоростью 450 миль в час. Это никак не могли быть пассажирские самолеты, потому что в столь отдаленном районе нет никаких воздушных коридоров для самолетов гражданской авиации. Трудно было определить, боевые ли это самолеты: они двигались слишком медленно и на слишком большой высоте. Разве что пилоты намеренно стремились к тому, чтобы их заметили. Но и это сомнительно, так как в этой пустынной и опасной зоне никто не проделывает цирковых номеров. Кроме того, трасса, по которой двигались эти точки, была в явном противоречии со всеми принципами воздухоплавания: они то сближались, то отдалялись друг от друга, некоторые вдруг подскакивали на тысячу футов вверх, другие возвращались, словно были недовольны беспорядком в строю.

Канадец пошутил, что вот, мол, наконец появились НЛО и стоит их сфотографировать.

Американец возразил, что объявлена «зеленая тревога» и не время для шуток.

Канадец, пожав плечами, рассказал своему коллеге, как одной даме привиделся волк и что из этого вышло.

Американец припомнил, что в апреле 1961 года здесь произошел сильно нашумевший и неприятный случай. Со стороны Берингова пролива подлетал, как это определили на радаре, строй тяжелых бомбардировщиков. Произошла большая суматоха, генералов будили одного за другим. В конце концов разбудили и президента, пока не установили, что летел просто клин диких гусей, которые только что пересекли полосу северного сияния. На их перьях сконцентрировалось столько электрических зарядов, что гусиные тела отражали излучение радаров таким же образом, как отражают металлические предметы. Нынешние радары уже исключают такого рода ошибки, но тем больше в данном случае загадочного.

Канадец настроился на серьезный лад и предложил разбудить начальника поста. Так и сделали.

Заспанный начальник в накинутой на пижаму меховой куртке громко зевнул, входя в радарный зал, но, как только взглянул на экран, так и застыл с открытым ртом. На расположенном над экраном компьютерном счетчике замелькали цифры, и через минуту он остановился на цифре 688. За несколько секунд, то есть с невероятным ускорением, таинственные точки в полтора раза увеличили скорость: теперь они передвигались со скоростью тысяча сто километров в час, почти со скоростью звука. Пока еще медленнее, чем боевые машины, но гораздо быстрее сверхзвуковых пассажирских самолетов.

Начальник решил, что в такой ситуации оправдано объявление «желтой тревоги» местного масштаба. Компьютер передал параметры приближающихся объектов контрольной станции всей зоны НОРАД, неподалеку от Фэрбенкса. Дежурные истребители получили приказ проверить квадрат Е6-Ё7 и через минуту появились на экране. Стационарному спутнику была дана команда сфотографировать этот квадрат в инфракрасных лучах и полученные данные передать на Землю.

Через восемь минут после обнаружения точек истребители доложили, что они ничего не заметили и возвращаются на базу. Спутник молчал. Тем временем светящиеся точки, сбившись теперь в тесную кучку, по-прежнему продвигались к американской территории.

Начальник соединился с командованием стратегических ВВС в Омахе и спросил, видны ли там на карте мира надвигающиеся точки. Их там не видели. На карте во многих местах мигали тусклые огоньки, но как раз район Аляски оставался совершенно темным.

В связи с этим начальник попытался получить информацию с другого конца Америки, из Гринбелта в штате Мэриленд. Там размещен «Tracking Center», специальный Центр по контролю, регистрации и обнаружению всех объектов, летающих в космическом пространстве. Начальник хотел узнать, не исчезло ли у них что-нибудь и нет ли каких-либо сведений о вышедших из строя спутниках других государств, однако ответа он не получил. На том конце просто никто не снял телефонной трубки. Центр был гражданским учреждением, а всем известно, какая у штатских дисциплина. Может быть, дежурный специалист заснул, сидя у телефона, а может быть, вышел купить бутылку кока-колы.

На десятой минуте начальник понял, что происходит нечто неординарное и что медлить больше нельзя. Если в Вашингтоне объявлена «зеленая тревога», значит, там ожидается какое-то из ряда вон выходящее событие. И надо же, чтобы такое случилось именно здесь, в этой далекой и безлюдной пустыне. В нормальных условиях начальник продолжал бы свои попытки выяснить, что это за аномалия. Но при объявленной «зеленой тревоге» важны прежде всего быстрые и решительные действия.

Одним движением пальца комендант запустил шесть маленьких ракет, начиненных полосками серебряной и алюминиевой фольги. Это по-прежнему самый дешевый и самый надежный способ постановки помехи. Ракеты взорвались через тридцать секунд, рассыпав по экрану радара миллионы миниатюрных отблесков. Таинственные точки на мгновенье разлетелись, закружились, после чего снова собрались в кучку и с еще большей скоростью продолжили свой полет по направлению к Южной Аляске, чуть-чуть изменив курс. В это же время указатель высоты на мгновение показал 175 000 футов, то есть почти 53 километра. И тут же на счетчике снова появился ноль.

Положение стало опасным. Канадец, как ему полагалось по инструкции, уведомил по телефону Оттаву, не скрывая своего волнения. После секундного раздумья начальник сорвал пломбу с переключателя прямой связи с командующим стратегическими ВВС. Но в этом уже не было нужды, так как в этот же момент на карте в Омахе тоже появились таинственные точки.

Командование стратегических военно-воздушных сил потребовало объявить «красную тревогу».

В 6 часов 26 минут по вашингтонскому времени, за 4 минуты до начала заседания Совета национальной безопасности, адъютант президента, лейтенант-командор Бенджамин Мур, услышал в своем черном чемодане уже не тонкое дребезжание, а резкий пронзительный свист. Он немедленно установил все переключатели в положение «ожидание-прием», и после этого из миниатюрного селектора раздался оглушительный голос командующего стратегическими ВВС генерала Фоули. Он потребовал немедленного разговора с президентом. В другом канале раздавался прерывистый равномерный звук зуммера, означавший, что все средства специальной связи на земном шаре и части космического пространства действуют исправно.

Командор Мур ответил в соответствии с уставом, что просьба принята и через минуту он доложит о ней президенту. Но он не мог этого сделать немедленно. Президент Гаррисон перед заседанием Совета направился в туалет, а Мур стоял под дверью.

Через минуту генерал Фоули сердито спросил, почему президент до сих пор не отвечает. Мур ответил, что надо подождать еще немного. Фоули крикнул, что нельзя терять ни секунды. Мур облизал пересохшие губы (такое впервые случилось) и неуверенным голосом объяснил, что президент находится в туалете и поэтому…

Фоули спросил, кто будет отвечать за задержку в установлении связи с президентом, тем более что, согласно постановлению конгресса, президент не может удаляться более чем на тридцать футов, то есть на девять метров, от своего адъютанта.

В шесть часов двадцать девять минут президент Гаррисон вышел из туалета. С удивлением глянул на встревоженное, посеревшее лицо стоявшего у двери адъютанта. Он не сразу заметил, что чемоданчик адъютанта открыт, издает странные звуки и светится множеством разноцветных огоньков.

Впервые в жизни Говард Джеффри Гаррисон занервничал.

XXII

Через двадцать минут после того, как началось заседание правительства ФРГ, вице-канцлер Фёдлер, сославшись на чрезвычайно срочное дело, попросил канцлера освободить его от дальнейшего участия в дебатах. Это была явная потеря времени. Выступала главным образом министр фрау Швелленберг, и чем больше она говорила, тем очевиднее становилась вся бездна ее глупости. Канцлер отвечал на срочные телефонные звонки, что-то поспешно записывал, начальник ведомства приносил секретные бумаги.

За тридцать минут, предшествовавших заседанию правительства, Фёдлер узнал слишком много важных вещей, чтобы тратить ценное время на выслушивание бабьей болтовни насчет детских садов и еще чего-то в этом роде. Сначала Фёдлер был склонен не придавать чрезмерного значения пропаже боеголовок, но теперь у него уже не было сомнений, что начинается крупная игра, может быть, самая крупная из всех, какие ему довелось видеть. Он не собирался оставаться в стороне, хотя партнеры отнюдь не приглашали его к участию. Фёдлер давно уже считал аксиомой, что политику, который позволяет вытолкнуть себя из круга лиц, принимающих решения, следует как можно скорее заняться разведением помидоров в своем огородике. Места наверху чертовски мало, а всякие там кризисы, повороты и переломы уменьшают его по крайней мере вдвое.

Первым Фёдлер вызвал к себе полковника Шляфлера. Начальник канцелярии министра Граудера поначалу отговаривался множеством срочных заданий. Но Фёдлеру достаточно было повысить голос, и через шесть минут (Фёдлер это специально отметил, желая выяснить, не зашел ли Шляфлер по пути еще куда-нибудь) секретарша доложила о его прибытии.

Теперь начинается игра.

— Приветствую вас, полковник, — говорит Фёдлер своим «официальным» тоном, без обычного шутовства, характерного для его обращения с людьми, которыми он пренебрегает. — Хорошая погода сегодня. Что у вас нового?

— Я думал, что это я узнаю что-нибудь новое, — флегматично отвечает Шляфлер. — Невысокое служебное положение лишает меня возможности узнавать новости от властвующей элиты.

— Невысокое положение имеет ту особенность, что при благоприятном стечении обстоятельств может стать высоким, разумеется благодаря этой самой элите.

— Глубокая мысль, господин канцлер.

— Предлагаю закончить наш светский разговор. Сейчас не до шуток. Время бежит, происходят важные вещи, о которых вы знаете лучше меня.

— Никто в этой стране не знает больше, чем вы, господин канцлер.

— Это верно. Но ведь где-то и когда-то я это узнал. Хорошо. Что вы скажете, если я сейчас спрошу вас, как здоровье капитана Ламха и его жены Маргариты?

На лице Шляфлера не появляется даже намека на смущение или испуг. Это трудный противник. Или трудный и опасный партнер, если он таковым станет.

— Я скажу, — невозмутимо говорит Шляфлер, — что такой офицер мне неизвестен, а офицерские жены меня вообще не интересуют.

Фёдлер решает зайти с другой стороны.

— Почему покончил с собой генерал Зеверинг?

— Потому что был агентом противника.

— Военная контрразведка ничего про это не знает.

— Плохо работают, вот и все.

— Почему ваши люди в следственной группе мешают выяснению обстоятельств налета?

— У меня нет своих людей. Решение изменить состав следственной группы принял мой начальник, министр Граудер.

— Почему вы позволили сбежать за границу капитану Вибольду?

— Как вы сказали? Вибольд? Не помню этой фамилии. Ах, это командир батальона в 14-й дивизии? Не знаю. Не знаю ничего, кроме того, что сказано в уже представленных докладах.

Это первая ошибка Шляфлера. Фёдлер уже знает, что в дальнейшем беседа пойдет так, как он этого хочет. И вместе с тем как бы разочарован, что все идет так легко.

— У вас, полковник, поразительно короткая память для занимаемой вами должности, — с иронией и не скрывая удовлетворения говорит вице-канцлер. — Вы действительно не помните, что 14 февраля этого года целый час разговаривали с Вибольдом? Я не спрашиваю о подробностях, но не считайте меня наивным мальчуганом.

Шляфлер внезапно обмяк. Это видно даже по его лицу. Теперь он в руках Фёдлера. Откуда, черт побери, этот проклятый кабан знает про разговор с Вибольдом? Неужели Вибольд донес? Если да, еще не поздно взять его на аэродроме. А может, толстощекий адъютант обер-лейтенант Панек? Может, Фёдлер распорядился, минуя контрразведку и Ведомство по охране конституции, установить у него подслушивающее устройство?

— Чего вы от меня добиваетесь? — спрашивает Шляфлер. — Думается, я не готов обсуждать все детали.

— Обсуждение, господин полковник, совершенно излишне. Кажется, у вас в тайной организации это не принято. Скажите мне сначала, кто украл первую ракету?

— Думаю, что террористы.

— Кто именно?

— Мне кажется, это была «Группа М», которой командует этот… супертеррорист Челли.

— Выходит, они сами изготовили лазер и все те игрушки, которые понадобились для налета? Ваши люди, полковник, довольно медленно работают. Во втором рапорте Граудера упоминается какой-то сверхсекретный передатчик, пропавший с дивизионного склада как раз тогда, когда на дежурстве был ваш хороший знакомый капитан Вибольд. Неужели вы не могли свернуть шею тому, кто донес об этом Граудеру? Это сообщение лежит на письменном столе у Лютнера.

— О втором рапорте я ничего не знаю. Я знаком только с текстом первого.

— Значит, полковник, вас перехитрили. Ваши люди в следственной группе провалили дело. Тем лучше. У вас нет иного выхода, как действовать вместе со мной, поскольку вы непосредственно замешаны в налете на эту самую «шестерку».

Шляфлер сидит неподвижно и думает об одном: чего в действительности хочет Фёдлер? Известна его нелояльность по отношению к канцлеру. Известно, что он ни разу не воспользовался случаем, чтобы навредить тайной организации, хотя в открытую ее не поддерживал. Известно, что это человек беспощадный и страшно честолюбивый. Знает ли он, что Шляфлер формально возглавляет тайную организацию? И знает ли фамилию подлинного руководителя, постоянно проживающего в Виндхуке?

Но Фёдлер внезапно меняет тон, садится ближе к Шляфлеру и заводит разговор в почти дружеском тоне.

— Видите, Шляфлер, ситуация в стране за сегодняшнее утро резко изменилась. Сложилось совсем новое соотношение сил. И все говорит о том, что оно может измениться в европейском, а может быть, и в мировом масштабе. Такие люди, как вы и ваши коллеги, должны быстро сделать свой выбор. Но об этом позже. Скажите мне, но совершенно искренне и без недомолвок: как вы смотрите на действия террористов в нашей стране?

На минуту Шляфлер задумывается и приходит к выводу, что Фёдлер прав. С таким человеком не стоит играть в прятки.

— Те, кто похищает людей и подкладывает бомбы, — говорит полковник, — это банда ничего не стоящих выродков, у которых голова набита соломой. Они опасны для случайных прохожих и таких высокопоставленных лиц, которые не позаботились о надежной охране. Они не опасны для нашей системы, хотя сами убеждены в противном. Так себе, досадная мелочь. Под нашей системой я подразумеваю, разумеется, то, что существует в настоящее время. Но если взглянуть на явление терроризма глубже, не думаю, что оно настолько вредно, как представляется, например, канцлеру Лютнеру. На мой взгляд, нашей нации больше всего угрожают пассивность, изнеженность, отсутствие бдительности перед лицом угрозы извне. Деятельность террористов, оперирующих лозунгами революции и уничтожения буржуазного, как они говорят, государства, вносит в общественную жизнь полезный элемент отрезвления, уважения к людям в мундирах, стремления к порядку, а также чувство общности национальных целей. Поэтому я бы лично сожалел, если бы в Федеративной Республике в живых не осталось ни одного террориста.

— Пока я согласен со всем, что вы сказали, — замечает Фёдлер. — Продолжайте.

— И я, и мои друзья, — продолжает Шляфлер, чувствуя в Фёдлере партнера, — считаем, что мир идет к резкой конфронтации и вскоре отвергнет весь этот противонравственный хаос, который внесли в нашу жизнь последние десятилетия. Чем быстрее скомпрометируют себя левые лозунги, тем лучше. Поэтому террористов следует истреблять, когда они слишком докучают, но надо их и… Ну, опекать — это, пожалуй, слишком, скорее, негласно поддерживать, чтобы они не исчезли со сцены. Единственная трудность в том, что с ними не о чем разговаривать, по крайней мере здесь у нас. Вбили в голову какие-то идиотские фразы и сами не знают, чего хотят. Поэтому невозможна, так сказать, координация действий. Разумеется, все выглядит иначе, если имеешь дело с их руководством.

— Значит, существует какой-то международный центр, который всем этим заправляет?

— Конечно. Я думал, что вы, господин канцлер, об этом знаете.

— Нет. Об этом как раз не знаю. Я буду весьма признателен, если вы мне дадите соответствующую информацию. Кто руководит центром?

— Некто Халед. Фигура довольно таинственная, но не настолько, чтобы о нем ничего не было известно. Живет обычно в Касабланке.

— Он связан с мафией?

— Разумеется. Речь идет о слишком крупных суммах и о слишком большом количестве оружия, чтобы мафия смотрела на это сквозь пальцы. Но мафия — не единственный его хозяин и источник средств. О других мне трудно сейчас что-либо сказать.

— Каковы взгляды Халеда? Если вы вели с ним переговоры, то, верно, сориентировались, к чему он стремится.

— Я не думаю, господин канцлер, что у этого человека есть какие бы то ни было взгляды. Вам, наверное, попадалось много подобных людей, а они друг от друга ничем не отличаются. Низкого роста, толстый, с бриллиантовым перстнем на пальце, с кричащим галстуком и в скрипучих ботинках. Хитер. Разговаривать с ним можно только, так сказать, о технических вопросах.

— При случае вы мне о нем расскажете поподробнее. Сейчас пора заканчивать. Свои предложения изложу, с вашего позволения, в трех главных пунктах. Во-первых: я не разделяю целей вашей организации, не намерен в нее войти и не думаю, чтобы вам удалось выиграть. Но это ни в чем не меняет того факта, что значительную часть пути мы можем пройти вместе, потому что мы оба считаем, что система, которую представляет Дагоберт Лютнер, не служит германским интересам. Поэтому вы и ваши коллеги можете рассчитывать на мое молчание. Во-вторых: вскоре сюда вернется из Пекина посол Родерих-Тёч, человек, который будет говорить от моего имени и действовать по моему поручению. Прошу вас сотрудничать с ним в той степени, в какой вы оба сочтете целесообразным. В-третьих: теперь мы оба будем настаивать на том, что кража боеголовок совершена агентами восточной зоны или самими русскими. Но пусть ваши люди не делают стольких ошибок. Лютнер направил с инспекцией своего военного адъютанта для проверки безопасности на всех базах, а он парень очень упрямый.

— Это как раз нетрудно уладить. Фон Ризенталь ничего не увидит и никуда не попадет.

— Это уже слишком. Должен же он выполнить свою миссию. Иначе у Лютнера возникнут подозрения. Ему он поверит. А кстати, где находятся боеголовки?

— Скоро будут в надежном месте.

— Стерегите получше, чтоб их не украли. Вы знаете, это опасные игрушки. Не мне вас учить, насколько они опасны с военной точки зрения, но политическая опасность куда сильнее номинальной мощности этих бесхозных боеголовок. Теперь, Шляфлер, я должен с вами попрощаться. Надеюсь, мы поняли друг друга. Если возникнут непредвиденные трудности, звоните мне. Надеюсь, что с этим глупым мальчишкой, министром Ламхубером, вы справитесь своими средствами.

При упоминании о министре внутренних дел Дитрихе Ламхубере полковник Шляфлер презрительно улыбается. Это действительно не препятствие.

Шляфлер встает, подает руку вице-канцлеру, но, не доходя до двери, возвращается и спрашивает:

— Господин канцлер, еще один вопрос, в сущности личного характера. Как вы узнали о моей встрече с Вибольдом? Я полагал, что принял абсолютно все меры предосторожности…

— И вы думаете, что я об этом расскажу?

— Не сам ли Вибольд…

— Полковник, вы задаете слишком много вопросов. А на это косо смотрят в вашей организации. Прощайте.

— Я спрашиваю, так как намерен наказать Вибольда. Если вы не отрицаете…

— Не вмешиваюсь в ваши дела. Прощайте, полковник. Меня ждут дела.

Вице-канцлер Фёдлер подкатывается на своих коротеньких ножках к столу, закуривает четвертую за день сигару (врач разрешил только две, но в такой необычный день запретом можно пренебречь), распускает шнурки на ботинках, расстегивает жилет и наскоро перечисляет в уме свои неотложные задачи.

Первая на очереди — пресса. Фёдлер всей душой презирает журналистов, но он достаточно опытный политик, чтобы знать: конфликт с прессой никогда пользы не приносит, даже если на руках у тебя все козыри. Вице-канцлер сочинил для собственного употребления одно забавное правило, которое называет про себя «доктриной Фёдлера»: атакуй их, пока они сами тебя не атакуют. Практически это гораздо чаще означает привлечение на свою сторону, нежели запугивание. Журналистов вопреки видимости очень редко можно купить за деньги, зато их всегда можно купить любезностью, лестью, а особенно приобщением к подлинным или мнимым секретам власти. Если они чувствуют, что в них нуждаются и им доверяют, то за это готовы написать все на свете. И если пишут по убеждению, трудно переоценить ту пользу, которую они приносят как инструменты воздействия на общественное мнение. Их можно и заставить писать, это нетрудно. Но результаты рано или поздно окажутся плачевными.

Больше всего подошел бы, конечно, Уго Фельзенштейн, звезда первой величины. Но он (впрочем, это взаимно) терпеть не может Фёдлера после истории с Арнимом Паушке. Он упрям, непредсказуем и слишком чванится своим талантом, в котором, надо признать, сомневаться не приходится. Редко бывает, чтобы милость божья была так щедра к одному человеку, как в случае с Фельзенштейном. Такое перо появляется один раз в поколение, и Фёдлер немного сожалеет, что упустил подходящий момент, чтобы привлечь Фельзенштейна на свою сторону. Шеф радиотелекомпании ARD Клямрот вечно торчит под дверью кабинета у Лютнера, и пользы от него не будет. Кругленький Брумштейн, владелец и главный редактор крупнейшего еженедельника «Рюкшпигель», — это, в сущности, мелкий лавочник, который печется о величине тиража и не пойдет с Фёдлером ни на какие переговоры, боясь чрезмерно разволновать своих читателей.

Фёдлер припоминает, что уже несколько дней встречи с ним ждут двое иностранных журналистов. Первый из них — корреспондент французской газеты «Глоб», но вице-канцлер не думает, что французская пресса самая подходящая для изложения его взглядов. Зато второй — какой-то поляк или венгр, представляющий, как он утверждает, большую некоммунистическую газету. Чью? Католиков, либералов, ремесленников? Ладно, все равно.

Фёдлер дает распоряжение пригласить этого поляка или венгра и послать за ним машину. Не очень-то ясно, как там, на востоке, обстоят дела в прессе. Но для того, что он хочет высказать, это будет весьма подходящий медиум.

Этот корреспондент из Восточной Европы крайне антипатичен. В такое раннее время дня он уже изрядно подвыпил. Начинает распространяться о жестокостях коммунизма, очень скверно отзывается о русских, уверяет, что восхищен Федеративной Республикой, что-то взахлеб лопочет о христианской цивилизации.

Фёдлер холодно смотрит на него и не произносит ни слова.

Человечек удваивает красноречие, расписывает обиды, которые он претерпел от красных, уверяет, что Восточная Европа никогда не примирится с российским ярмом.

Фёдлер встает из-за стола и открывает дверь.

— Я с сочувствием выслушал ваш рассказ, — говорит он. — Но у меня сложилось впечатление, что я это когда-то слышал. Если вам нужна какая-либо помощь, обратитесь к моему секретарю, вторая комната справа. Я лично занимаюсь политикой. До свидания.

Итак, дела с прессой придется покамест отложить. Нехорошо, что у Фёдлера нет в этот драматический момент ни одного надежного человека из этого круга. Ничего не поделаешь. Надо что-то придумать.

Теперь пришло время побеседовать с доктором Пфейфером.

XXIII

Очень немногие в Ленгли, кроме директора ЦРУ и начальника оперативного отдела, знали, кто такой Палмер-II. Даже непосредственные исполнители его приказов не могли сказать, то ли это один конкретный, живой человек, то ли общий псевдоним какой-то нестабильной и глубоко законспирированной руководящей группы. Резидентура ЦРУ в Мюнхене координирует не только действия разведки на территории Федеративной Республики, но также и всю ее деятельность на восток от Эльбы, в том числе и такие операции, в которые посвящены лишь несколько человек в Вашингтоне. Руководство миссией такого ранга должно было быть организовано так, чтобы буквально никто из непосвященных не мог установить личность шефа резидентуры.

Поэтому даже непосредственные помощники Палмера-II не могли сказать, является ли Дик Горди, мюнхенский «оперативный шеф», самим Палмером-II, или же он действует по договоренности с тем, кого они ни разу в глаза не видели. Зачастую во время важнейших совещаний Дик устраивал краткий перерыв, выходил в соседнюю комнату и возвращался с уже окончательным решением. Конечно, это могла быть и детская проделка в духе Джеймса Бонда, так как ничто не мешало Дику поговорить и с самим собой. Но могло быть и совсем иначе. Дик доставал из кармана небольшую черную коробочку — разумеется, неразборную, с таким же, разумеется, кварцованным модулятором, разумеется, выложенную внутри слоем серебристого манизита — самого чудовищного взрывчатого вещества, какое изобретено человеком, — и трудно было исключить, что он и в самом деле разговаривал с каким-то таинственным лицом, казавшимся иногда чуть ли не сверхчеловеком. Со временем люди Палмера-II свыклись с этой абсурдной ситуацией и перестали размышлять, на кого они, в сущности, работают. Впрочем, у них было столько интересных занятий и всяких забот, что и времени не хватало на разгадку еще каких-нибудь головоломок. Кто-то, впрочем, пошутил, что Палмер-II — просто большой пузатый компьютер, который установлен в Ленгли, и с ним-то тайком разговаривает Дик Горди при помощи своей черной коробочки. Но это в конце концов не так уж важно.

Палмеру-II, кем бы он ни был, полагается действовать строго в рамках полученных им инструкций. Эти инструкции, как постановил конгресс, каждый раз должны быть одобрены директором ЦРУ, а в некоторых случаях и утверждены президентом, чтобы избежать тех неприятных случаев, которые так повредили репутации ЦРУ в начале 70-х годов. Это правило неплохо для того времени, когда ничего особенного не происходит. Но когда на счету каждая минута, а инструкций нет, время торопит, люди ждут, а земля горит под ногами — тогда к черту почтенный конгресс с его бюрократическими циркулярами. Сигнал «зеленой тревоги» создает такую ситуацию, в которой пассивность, ожидание разъяснений или приказов, а прежде всего безынициативность могут нанести больше вреда, чем действия противника. Во всех военных школах сегодня учат, что застать врасплох — значит наполовину победить.

Поэтому 12 июня Палмер-II, кем бы он ни был, связался с командиром американского 655-го батальона в Бамбахе и вопреки всем инструкциям, уставам, обычаям и запретам обрисовал ему ситуацию, возникшую в связи с похищением нейтронной боеголовки.

Командир батальона до смерти скучал в этом маленьком немецком городишке и с откровенным восторгом встретил план возвращения боеголовки, если она была американской, или ее захвата, если она была произведена кем-то другим. К тому же его батальон бездельничал, хлестал пиво, торговал наркотиками. Внезапная тревога, да еще по такому серьезному поводу, могла вернуть батальону гордое имя боевой части.

И действительно. Мальчики были великолепны. Вся операция заняла шесть минут. К полицейскому управлению на Лютцовштрассе, номер 12, подъехали три джипа и два тяжелых бронетранспортера, оборудованные подъемниками, подпорками, гидравлическими кранами, способными в случае надобности погрузить пяток связанных вместе слонов. Из машины выскочили джи-ай[8] в боевых касках, с автоматами наготове. Часть из них обложила вход в управление, другие без труда взломали и распахнули стальные ворота. Командовал подразделением молодой лейтенант (это была первая боевая операция в его жизни). С пистолетом в руках он разогнал шлявшихся по двору полицейских, завел туда один из транспортеров, а второму приказал таранить проржавевший фургон с французским номерным знаком. Металлическая обшивка не выдержала удара могучих амортизаторов сверхтяжелой боевой машины, и внутри фургона открылся округлый серебристый предмет. Погрузить боеголовку в машину было минутным делом. Посты перед входом в управление были моментально сняты, ворота закрыты, со двора выведены солдаты, которые все это время держали под прицелом окна, выходившие во двор. И колонна, как гласили газетные отчеты, отбыла в неизвестном направлении.

Операция закончилась ровно в 11 часов 30 минут по местному времени.

Палмер-II распорядился послать командиру резервного батальона ящик «Джонни Уокера» с черной наклейкой.

Палмер-II отправил в Ленгли короткую телеграмму, в которой докладывал, что боеголовка в надежном месте, свидетели будут молчать, он же, Палмер-II, ждет дальнейших инструкций.

Командир резервного батальона обратился к своим мальчикам с краткой речью, в которой напомнил о славных традициях сухопутных войск, выразил благодарность участникам операции и потребовал, чтобы эта непродолжительная, но чрезвычайно важная боевая операция осталась в абсолютной тайне.

Обер-комиссар Пилер, в чьем хозяйстве все это произошло, сел за стол и минут с десять раздумывал, кому доложить о прямо-таки невероятной операции, которая была проделана у него на глазах. В конце концов он решил, что самый подходящий адресат — это Ведомство по охране конституции. Во всяком случае, для первого раза.

XXIV

Пятница, 12 июня, 6 часов 31 минута по восточноамериканскому времени. В Овальном зале Белого дома начинается заседание Совета национальной безопасности Соединенных Штатов. Присутствуют:

1. Президент Говард Дж. Гаррисон;

2. Вице-президент Реджинальд М. Паркер;

3. Советник президента по национальной безопасности доктор Натаниэл Э. Рубин;

4. Председатель Комитета начальников штабов генерал Джон А. Тамблсон;

5. Директор Центрального разведывательного управления контр-адмирал Джеймс М. Прескотт;

6. Государственный секретарь Дэвид Роско Брумэн;

7. Министр обороны Никос С. Палакис;

8. Руководитель аппарата Белого дома, правая рука президента, один из самых влиятельных людей в Соединенных Штатах Роберт П. Магорски;

9. Начальник спецсвязи полковник Эйб Уиндер;

10. Секретарь Совета национальной безопасности миссис Патриция Амелия Вогэн.

— У нас, как полагаю, есть всего восемь минут для того, чтобы принять решение особой важности, — говорит президент Гаррисон. — Экстренное заседание Совета созывалось, однако, по совершенно иному поводу, о чем я скажу позже. Впрочем, некоторые из вас уже знают, в чем дело.

— Я не знаю, господин президент, — прерывает его государственный секретарь. — Меня разбудили четверть часа назад, и я не успел…

— Дело в том, — с раздражением отвечает президент, — что наша разведка доложила о похищении или исчезновении нейтронной боеголовки на территории Федеративной Республики. Но сейчас главное не в этом. Боеголовка рано или поздно найдется. Возникла, однако, новая, и весьма опасная, ситуация, связанная, может быть, с исчезновением боеголовки. На территорию Соединенных Штатов надвигаются со стороны Берингова пролива неопознанные летающие объекты, видимые на экранах радаров, но недосягаемые для истребительной авиации. По требованию командования стратегических ВВС я только что объявил «красную тревогу», из чего вы можете себе представить всю серьезность положения. Я все правильно изложил, генерал?

— Да, господин президент, — говорит генерал Тамблсон. — Мы не в состоянии определить происхождение этих объектов и пока не знаем, как их обезвредить.

— Я думаю, — вмешивается доктор Рубин, — что следует тотчас же воспользоваться «горячей линией» между нами и Москвой. Для догадок и обсуждения времени уже нет.

— И я того же мнения, — кивает Гаррисон. — Полковник Уиндер, немедленно соедините меня с Генеральным секретарем в Москве.

Полковник Уиндер исчезает. На мгновение он задерживается возле чемоданчика командора Мура, а после этого усаживается за сложной конструкции диспетчерский пульт в подземном этаже Белого дома.

— Должен ли я сразу же сказать Генеральному секретарю про эту боеголовку?

— Я бы не советовал, господин президент, — говорит доктор Рубин. — «Горячая линия» работает непрерывно, в Москве еще не наступил вечер, насчет боеголовки мы всегда успеем проинформировать. Впрочем, надо полагать, они о ней ничего не знают. А мы должны немедленно получить объяснения по поводу таинственных объектов над Аляской.

— Я позволю себе, — говорит государственный секретарь, — не согласиться с доктором Рубином. А вдруг русские своими путями, через собственную разведку, уже узнали о краже боеголовки? Они нам никогда больше не поверят. Надо им откровенно сказать, что случилось в Федеративной Республике, и только тогда спрашивать об Аляске.

— Не думаю, — резко возражает министр обороны. — Если это они запустили над Аляской странные предметы, то просто-напросто будут все отрицать. Тогда, признавшись в пропаже или повреждении боеголовки, мы дадим им отменный козырь.

— Никос, ты совсем не то говоришь, — вмешивается вице-президент Паркер. — Как раз если мы скроем историю с боеголовкой, они могут потерять к нам доверие.

— Пусть теряют, — парирует Рубин. — Мы не можем вести свою политику в вечном страхе, как бы не обидеть Москву.

— Натаниэл, здесь никто ничего не боится, — холодно замечает президент. — Хочу лишь напомнить тебе, что это не футбольный матч.

Входит полковник Уиндер.

— Господин президент, Генерального секретаря в Кремле сейчас нет. На линии секретарь и член Политбюро. Прошу нажать эту красную кнопку. Переключение происходит автоматически.

Президент Гаррисон подходит к маленькому столику, который приставлен к большому письменному столу.

— Господин секретарь? Это говорит президент Соединенных Штатов, Гаррисон. Мы хотели бы просить у вас разъяснений, что значат таинственные объекты, подлетающие к Аляске со стороны Берингова пролива. Можете ли вы поручиться, что это не нападение на нас с использованием неизвестного до сей поры оружия?

Минута тишины, затем в трубке раздается голос переводчика.

— Господин президент, нам ничего не известно о каких бы то ни было объектах. Советский Союз не предпринимает никаких наступательных действий против Соединенных Штатов. Сейчас я спрошу, что известно об этом нашим ракетчикам, но пока хотел бы вас заверить, что советская сторона не предприняла никаких, повторяю, никаких шагов, угрожающих безопасности Соединенных Штатов.

— Спасибо за разъяснение, — говорит Гаррисон, вытирая пот с затылка. — Значит, мы можем поразить эти объекты без опасения нанести ущерб нашим взаимоотношениям?

— Что касается нас, препятствий нет. За других трудно отвечать.

— Теперь еще один вопрос, — продолжает Гаррисон. — Сегодня утром в Западной Германии случилась какая-то не вполне ясная история с нейтронной боеголовкой.

— Мы это предполагали.

— Вы уже знаете? Поздравляю. Тогда мне нечего больше сказать.

— Господин президент, мы знаем лишь то, что в одном из районов Федеративной Республики отмечено повышение уровня радиоактивности. Это зафиксировали наши разведывательные спутники. Мы полагали, что на злополучной атомной станции Обермар снова произошла авария…

— У немцев настолько дефектная станция?

— Совершенно верно. Но они это пытаются скрыть, что когда-нибудь плохо кончится. К сожалению, деталей мы пока не знаем. Можете ли вы, господин президент, подробнее рассказать об этой боеголовке?

— Я сам мало знаю, но считаю своим долгом проинформировать вас об этом факте.

— Из-за этого вы и объявили «зеленую тревогу»?

— Да-да, — неуверенно отвечает Гаррисон, — именно из-за этого.

— Благодарю за информацию, господин президент. Наши военные слегка обеспокоены.

— Мы также сохраняем бдительность.

— Можем ли мы быть уверены, что вы проинформируете о дальнейшем ходе событий?

— Конечно, господин секретарь. Мы должны полностью доверять друг другу.

— И мы такого мнения, господин президент. Мы настойчиво вас предостерегали от передачи нейтронного оружия в распоряжение других правительств…

— Господин секретарь, не будем сейчас затевать дискуссию по этому вопросу.

— Разумеется, теперь уже поздно. Господин президент, можете ли вы мне все-таки сказать, что произошло с этой боеголовкой?

Доктор Рубин, который слушает этот разговор, отрицательно качает головой в знак того, что президент не должен сообщать собеседнику ничего конкретного.

Президент Гаррисон от него отмахивается.

— Я не могу входить в детали, — говорит он в телефонную трубку, — так как мы должны немедленно и со всей решительностью заняться этими таинственными объектами над Аляской. Пока могу лишь сказать, что боеголовка, о которой речь, вышла из-под контроля вооруженных сил США и наших германских союзников.

— Она украдена?

— Этого мы еще не знаем. Вероятно, да.

— Вы не допускаете возможности, что ею завладели известные элементы в западногерманской армии?

— Абсолютно не допускаю. Немецкая система защиты… Впрочем, неважно. Это или досадная случайность, или чьи-то злонамеренные действия, рассчитанные на то, чтобы нас поссорить.

— Чьи действия?

— Не знаю. Сожалею, но я вынужден закончить наш разговор. Необходимо сделать срочные распоряжения. Прошу проинформировать Генерального секретаря о моем звонке.

— Я это сделаю, господин президент. До свидания.

— До свидания.

Гаррисон кладет трубку и оглядывает всех присутствующих, но не успевает изложить свою оценку ситуации, как на диспетчерском пульте звучит приглушенный голос секретаря:

— У телефона канцлер Лютнер из Бонна. Дело, по его словам, сверхсрочное и сверхважное. Он требует немедленно соединить его с вами.

— Соединяйте, — говорит президент Гаррисон, не реагируя на отчаянные жесты генерала Тамблсона.

— Говорит Лютнер, — слышатся из аппарата слова переводчика. — Господин президент, я должен вам сообщить о деле столь важном и потенциально опасном…

Президент хмурит брови и выключает громкую связь. Голос канцлера Лютнера уже не доходит до собравшихся в Овальном зале членов Совета национальной безопасности.

— Ужасно, — бормочет генерал Тамблсон. — Осталось не больше трех минут. Не время для дипломатических бесед.

— Вы верите Москве? — спрашивает Магорски у директора ЦРУ.

— Да, — неохотно отвечает адмирал Прескотт. — Нет признаков того, что они привели в состояние готовности силы стратегического назначения. Тревога в военно-воздушных силах не объявлялась. Нет никаких данных о передвижениях их войск в Европе.

— Странно, — размышляет вице-президент Паркер. — Кто мог нам устроить эту шутку? НАСА[9] ничего на сей счет сказать не может?

Полковник Уиндер, видимо вспомнив про неотложное дело, внезапно срывается и бежит в секретариат.

В этот момент президент Гаррисон кладет трубку.

— Прекрасно, — говорит он, криво улыбаясь, и в глазах его появляется холодный блеск. — Прекрасно. Поздравляю вас, адмирал Прескотт. Ваша разведка просто великолепна. В Германии украдена не одна боеголовка, как вы утверждаете, а одиннадцать, общей мощностью в шестьсот килотонн. Значит, случайность следует исключить. Все говорит о том, что похищение совершено восточногерманскими агентами, а этого не могло произойти без ведома и согласия Москвы. В довершение всего одна из украденных боеголовок начала давать излучение. Есть основания предполагать, что боеголовки находятся на территории Западной Германии или Франции.

Адмирал Прескотт застывает как соляной столп. За последние пятнадцать лет не случалось, чтобы Палмер-II дал ложную информацию, да еще по такому важному вопросу. Прескотт не в состоянии ни слова выговорить. По глазам президента и Натаниэла Рубина он видит, что ЦРУ в один момент утратило доверие. Это не просто ошибка. Это опасная дезинформация.

— Господин президент, — умоляюще просит генерал Тамблсон, — у нас осталось не больше полутора минут для принятия решения. Нельзя медлить ни секунды.

— Правильно, — спокойно говорит Гаррисон. — Приказываю уничтожить эти неопознанные объекты, употребив все имеющиеся у нас средства. Разрешаю применить лазерное оружие, стратегические ракеты с разделяющимися боеголовками, секретные спутники. Все, что будет необходимо. В этой ситуации мы должны действовать быстро и решительно.

— Так точно! — срывается с места Тамблсон. — Если я правильно понял, вы готовы объявить состояние войны… то есть поставить все наши вооруженные силы в положение за гранью «красной тревоги»?

— Готов.

Тамблсон выбегает из Овального зала.

— Теперь, — спокойно говорит Гаррисон, — попробуем кратко проанализировать ситуацию. Вариант первый: Москва говорит правду. Они действительно ничего не знают о подлетающих объектах, но дали восточной зоне согласие на похищение боеголовок. Тогда мы имеем дело с роковым стечением обстоятельств, поскольку сам факт похищения боеголовок не выходит, так сказать, за рамки правил игры. Русские предостерегали нас от передачи нейтронного оружия союзникам, и было бы понятно, если бы они захотели дать нам горький урок, когда это произошло. Второй вариант: Москва не говорит правды. Они пустили в ход новое неизвестное оружие, о котором мы пока ничего не знаем, а одновременно устроили похищение боеголовок. Например, с той целью, чтобы они взорвались на восточной Эльбе, где-нибудь в стороне, не вызвав человеческих жертв, и возник, таким образом, повод для обвинения нас в агрессии. Вариант третий: Москва не имеет ничего общего с таинственными объектами и похищением боеголовок. Тогда следует предполагать, что боеголовки захватил кто-то другой. Но кто? Тайная фашистская организация в Европе? Французы, чтобы показать нам, какой ошибкой был допуск к нейтронному оружию их восточного соседа? Террористы? А может, скажем так, консервативные элементы в наших собственных вооруженных силах? Прошу высказываться. У нас есть несколько минут, пока не будут уничтожены эти проклятые объекты. Натаниэл?

— Что ж, господин президент, — начинает доктор Рубин, готовясь выступить с обстоятельным научным докладом, — дело, несомненно, весьма запутанное…

— Без тебя знаю, Натаниэл. Кто и зачем захватил боеголовки?

— Ах, я же не могу этого знать, господин президент. Но я лично предполагаю русский заговор.

— Конкретно?

— Тогда мне придется начать с изложения своей концепции.

— Позже. Реджинальд?

— У юристов, — начинает вице-президент Паркер, — есть одно правило, которое может нам сегодня пригодиться. Какое бы преступление ни совершалось, они начинают поиски истины с вопроса: qui prodest? Кому выгодно преступление?

— Cui prodest, — поправляет доктор Рубин.

— Возможно. — Вице-президент Паркер не скрывает раздражения, потому что умничающий Рубин всем стал поперек горла. — Если мы поставим перед собой этот вопрос, можем получить три ответа. Во-первых…

— Минутку, — прерывает его Гаррисон. — Что скажет государственный секретарь?

— Пока немного, господин президент, — вздыхает Брумэн. — Прежде всего, мы должны осознать, что вся эта история подорвет доверие к нам союзников. Опасаюсь также…

— Господа, — вставая, говорит Гаррисон, — продолжайте вашу научную сессию, а я ненадолго покину почтенное собрание. Роберт, выйди со мной.

Президент направляется в соседний салон (командор Мур не отступает от него ни на шаг), опускается в мягкое кресло и закладывает руки за голову.

— С этими людьми, — цедит он сквозь зубы, — можно торговать старьем, а не управлять страной. Стране угрожает смертельная опасность, а эти профессора щеголяют знанием латыни. Послушай, Роберт, что ты обо всем этом думаешь?

— Прежде всего, я думаю, господин президент, что вы несправедливы к доктору Рубину. Он думает медленно, но эффективно. Это наверняка самый лучший советник, какой был когда-либо у президента Соединенных Штатов. Действительно, на него нельзя положиться в критический момент. Но ведь в конце концов вы ему обязаны разработкой великолепной тактики последнего раунда переговоров на высшем уровне.

— Очень мило с твоей стороны, Роберт, хорошо отзываться о Натаниэле, которого ты терпеть не можешь и считаешь моим злым гением. Но хватит комплиментов. Что ты думаешь об этих проклятых боеголовках?

— В двух словах: я не думаю, что это сделали русские, а тем более использовали при этом командос из ГДР. У них просто нет повода. Французы, разумеется, в счет не идут. Остаются три возможности, одна хуже другой. Первая: правонационалистический заговор в бундесвере. Вторая: какой-нибудь свихнувшийся гений. Третья: террористы. Хотя эту последнюю возможность я называю только для порядка. Мне она не кажется правдоподобной.

— Ты исключаешь возможность, что эту ловкую операцию проделали наши славные парни? Например, люди Прескотта без его ведома и согласия? Или кто-нибудь из наших бравых полковников? С тех пор как мы сократили численность наших войск в Западной Европе, эти люди весьма раздражены и чертовски скучают. Может, они захотели напомнить, что существуют и скверно себя чувствуют в нынешней роли?

— Опыт говорит, что нельзя исключать ни одну из возможностей. Все может случиться. Но все-таки не думаю, что это правдоподобно. Оппозиция справа в последнее время значительно ослабла, господин президент. Последние из принятых мер создали вам наконец репутацию сильного человека, который может противостоять красным. Кроме того, кража боеголовок — это вещь дьявольски рискованная. Военный суд, следствие, разжалование, наверняка суровый приговор. Газеты начали бы собственное расследование. Они в этом здорово поднаторели со времен Уотергейта. Нет. Эта возможность все-таки исключается.

— А помнишь, в шестидесятые годы у нас был один генерал, кажется Эдвин Уокер, который командовал дивизией в Западной Германии и начал подготовку к применению атомного оружия? И лишь когда Кеннеди его сместил, а он провозгласил себя временным правительством американской республики, им занялись психиатры.

— Того, который провозгласил временное правительство, звали Хэлдридж. Если это снова повторилось, нам придется вместе прочитать молитву и покорно ждать, что будет дальше. Такие вещи не в вашей власти.

— И что ты посоветуешь?

— Давать советы президенту — это обязанность доктора Натаниэла Рубина.

— Магорски, ты мог бы обойтись без этих мелких колкостей. Когда-нибудь я выгоню вас обоих.

— Как угодно, господин президент. Не думаю, что меня ждет длительная безработица.

— Перестань! Мы беседуем, словно нам не грозит конец света. Что ты предлагаешь?

— Предлагаю для начала три вещи. Брумэн должен немедленно уведомить союзные правительства, что мы объявили «красную тревогу». Прескотт не позже чем за час должен выяснить, почему ЦРУ известно только об одной украденной боеголовке. Тамблсон свяжется с главнокомандующим силами пакта и разъяснит, что наша «красная тревога» вызвана исключительно случившимся на Аляске и распространяется только на ракетные войска и авиацию.

— Отклоняю все твои предложения, Роберт. Тебе тоже отказывает умение быстро ориентироваться в критический момент. Уведомлять союзные правительства уже поздно. Нет времени для разъяснений, а тем более для консультаций, на которых они будут настаивать. Прескотт и без приказа, по собственной инициативе перевернет все на свете, чтобы узнать, кто его так осрамил. Он этим займется через пять минут после того, как выйдет из Белого дома, и не успокоится, пока не принесет мне в зубах голову виноватого. Ты, Магорски, его еще не знаешь. Это страшный человек. Насчет того, чтобы успокоить членов пакта, заверив, что «красная тревога» носит ограниченный характер, — это технически невозможно. Ты забываешь, что «красная тревога» объявлена десять с лишним минут назад, а чуть позже я дам приказ перевести ключик в Омахе на положение «война». Все военные объекты и системы связи пакта начнут функционировать в соответствии с «ситуацией W». Мы обязаны предотвратить разрыв коммуникаций между нами и ими.

— И что же вы намерены делать, господин президент?

В дверь стучится командор Мур. Не ожидая позволения, он подходит к президенту. В правой руке у него прикованный к запястью и слегка приоткрытый чемоданчик, в левой — конверт с программными модулями.

— Действительно надо объявить что-то вроде состояния войны, чтобы выпустить одну-единственную ракету? — словно про себя спрашивает Гаррисон.

— Да, господин президент, — отвечает Магорски. — На этом основана система. Если бы все ключи не находились в ваших руках, любой генерал мог бы дать ракетный залп по собственному усмотрению.

— Но, объявляя «ситуацию W», я даю им такую возможность.

— Верно. Ничего лучшего пока не придумали, — говорит Магорски, иронически усмехаясь.

Президент взламывает печать на конверте, вынимает одну из двенадцати пластинок и вкладывает в читающее устройство.

Внезапно он закрывает глаза и отшатывается, как после сильного удара. Он не может вспомнить, в каком порядке идут цифры кода. А ведь они ему неоднократно снились.

— Приведи сюда Паркера, — произносит он чужим, хриплым голосом. — И оставь нас вдвоем.

Паркер, еще не остынув от развернувшейся в Овальном зале дискуссии, замирает у двери салона. Он смотрит на изменившееся лицо президента, открытый чемоданчик адъютанта, распечатанный конверт с модулями. И внезапно понимает все.

— Цифры, скорее! — шипит Гаррисон. — В каком порядке они составляют код?

— Четыре, девять, пять… — начинает Паркер. — Но, господин президент, это же война?

— Успокойся. Приди в себя. Войны я ни с кем не начинаю. Но если не перевести систему отдачи приказов на «ситуацию W», мы не сможем пустить в ход ракеты. Неужели не понимаешь? Называй цифры.

— Четыре, девять, пять…

— Это и я помню. Что дальше?

— Четыре, девять, пять… Сейчас, дальше было окончание чьего-то года рождения… Ага, опять девять.

— Неправда. После пятерки идет, кажется, двойка.

— Верно, двойка.

— Господин президент, — раздается из чемоданчика голос генерала Фоули, — у нас уже сорок секунд опоздания.

Гаррисон показывает адъютанту, чтобы тот выключил звук.

— Итак? — спрашивает Гаррисон. — Мы позволим свершиться бог знает какому несчастью, потому что оба, как старые склеротики, забыли несколько цифр? Неужели эти цифры действительно нигде не записаны? Что за идиотская идея? Где Тамблсон? Ах, ведь ни один генерал не может знать этих цифр. Кажется, именно у Тамблсона, как председателя Комитета начальников штабов, должна быть запись?

— Господин президент, — вполголоса говорит Паркер, — не можем ли мы на минуту остаться наедине?

— Командор Мур от меня далеко не отойдет. А что вдруг за тайна?

— Знаю, я не должен был этого делать, — шепчет Паркер на ухо Гаррисону, — но в моем личном дневнике, на последней странице я записал эти цифры. Увы, вопреки инструкции и вопреки присяге.

— Где этот дневник?

— В сейфе. К счастью, сейф находится в моем кабинете, а не в личной резиденции.

— Где у тебя ключ?

— Здесь, — вице-президент Паркер показывает маленький карманчик под правой подтяжкой.

Президент открывает дверь и кричит на весь коридор:

— Магорски!

Роберт Магорски не спеша выходит из Овального зала.

— Слушай, Боб, — говорит президент. — Я понимаю идиотизм ситуации. Но от резвости твоих ног зависит судьба страны. Мы с Реджинальдом оба забыли код. Ты знаешь, о чем я говорю. Он его записал, но, к сожалению, в свой личный дневник, который лежит у него в кабинете. Реджинальд слишком стар и грузен, чтобы самому бежать к сейфу. Сейчас ты возьмешь ключ…

Вице-президент Реджинальд Паркер внезапно припоминает, что в последние дни он занес в дневник несколько весьма едких замечаний в адрес Магорски. Есть там и критические высказывания о президенте, и, что хуже всего, подробная запись одной беседы финансового характера… Нет, допустить Магорски к этому дневнику — все равно что совершить самоубийство.

— Господин президент, — сопит Паркер, — я все-таки сам пойду, это займет не больше двух минут.

Магорски пожимает плечами. Он превосходно знает, что двух минут Паркеру не хватит даже на то, чтобы выйти из Белого дома. А уж о том, чтобы перейти Пенсильвания-авеню и оживленную Северо-восточную улицу, и речи быть не может.

— Я могу спасти нашу страну, — улыбаясь, говорит Магорски, — не выходя из этого здания. Я знаю эти цифры.

— Откуда ты их знаешь? — повышает голос Гаррисон. — Ты не имеешь на это права.

— Это входит в мои неписаные обязанности. В конце концов, можно было предполагать, что вы, господин президент, можете в какой-нибудь момент забыть порядок цифр в коде.

— Значит, ты мог по своему усмотрению начать войну?

— Только в сговоре с вашим адъютантом и с председателем Комитета начальников штабов. Сам я не могу ни раскрыть чемодан, ни воспользоваться специальной связью.

— Это чудовищно. Я потребую от объединенных штабов полной переделки этой кретинской системы. Ладно. Называй эти цифры.

— Думаю, — говорит Магорски, — что я должен получить некоторое удовлетворение. Поскольку вы вложили в читающее устройство программный модуль, позвольте мне, господин президент, самому нажать клавиши.

Не дожидаясь разрешения, он подходит к чемоданчику командора Мура и быстрым, ловким движением нажимает клавиши. Часы в чемоданчике фиксируют время начала операции. Левый циферблат показывает минус сто восемь секунд: таково опоздание по сравнению с первоначальным планом. Правый — начинает отсчитывать время от ноль минут ноль секунд.

XXV

На инспектирование Секретной базы № 4 у капитана фон Ризенталя ушло ровно 33 минуты.

Начальник базы уже вышел из панического состояния, в которое впал из-за допущенного им промаха, и дал адъютанту канцлера исчерпывающие объяснения. Он утверждал, что произошло недоразумение. В ближайшие дни, кажется в воскресенье, на базу предполагается доставить новые строго секретные средства связи, предназначение которых ему неизвестно. Так как генеральный инспектор пожелал сохранить дело в абсолютной тайне, начальника предупредили, что будут предприняты различные камуфлирующие действия, дабы отвлечь внимание нежелательных лиц. Незадолго перед прибытием транспорта с аппаратурой на базе должен появиться некто капитан Ламх. Отсюда и вся суматоха, за которую начальник базы приносит глубочайшие извинения. Он полагал, что неожиданное прибытие адъютанта канцлера — это как раз камуфлирующий маневр.

Куно фон Ризенталь молча выслушал объяснения начальника, ничем не показав, счел ли он их убедительными. Он велел начальнику изложить все это в собственноручном заявлении и поставить под ним свою подпись. С этой целью оба офицера отправились в контрольное помещение базы, где дежурный офицер, некто Вюльстгоф, выступил в роли свидетеля. Фон Ризенталь положил документ в карман, после чего направился осмотреть базу. В комнату начальника он вернулся как раз в тот момент, когда из дешифратора начала вылезать лента.

Генеральный инспекторат требовал немедленных объяснений, почему не поступают рапорты от майора Цопке и что происходит с вертолетом министра обороны, ибо вертолет исчез с экранов радаров, контролирующих воздушное пространство.

Начальник опять смутился и посмотрел на фон Ризенталя взглядом, в котором были перемешаны страх, бешенство и мольба. Адъютант канцлера распорядился, чтобы комендант в его присутствии направил в Генеральный инспекторат следующее объяснение:

«Майор Цопке образцово выполнил свою задачу, доставив капитана фон Ризенталя на СБ-4. Дальнейшие планы обоих офицеров неизвестны. Капитан фон Ризенталь просит уведомить контроль за воздушным пространством, чтобы вертолет был исключен из обычной контрольной процедуры».

Начальник, вытирая вспотевший лоб, так как день становился невыносимо знойным, отстучал на клавиатуре продиктованный ему текст.

Как только перфолента исчезла в отверстии шифровальной машины, из дешифратора полезла новая. Генеральный инспекторат в весьма резких выражениях указывал начальнику базы на неуместность глупых шуток. В 12 часов 31 минуту начальник доложил, что фон Ризенталь, согласно приказу, был отправлен прочь от главного въезда на базу. Каким же образом он может находиться на базе номер четыре? Генеральный инспекторат снова потребовал немедленных и четких объяснений насчет майора Цопке, который по-прежнему не передавал в установленные часы обусловленных заранее донесений.

Фон Ризенталь с невозмутимым спокойствием прочитал этот рапорт, не обращая внимания на трясущиеся руки и испуганные глаза начальника базы. Он подошел к клавиатуре и собственноручно отстучал следующий текст:

«О своих наблюдениях я проинформирую лично федерального канцлера и военную прокуратуру. Майор Цопке до конца моей инспекционной поездки не будет передавать никаких донесений, а после возвращения я потребую его ареста в связи с подозрением в принадлежности к заговору. На основании предоставленных мне канцлером полномочий я запрещаю какие-либо действия, затрудняющие мою миссию.

Фон Ризенталь, капитан».

Не подавая руки начальнику, Куно фон Ризенталь вышел из здания штаба, вызвал майора Цопке и приказал лететь. Цопке потребовал вернуть ему предохранитель к радиостанции. Пассажир отказал. Цопке заявил, что в таком случае он не может продолжать полет. Капитан лично вставил предохранитель и предупредил, что он снова будет изъят по прибытии на очередной объект.

Теперь курс вертолета лежал на восток, к Секретной базе № 3. В этом же направлении следовала колонна машин, которые везли десять нейтронных боеголовок общей мощностью в 599,5 килотонны.

XXVI

Бонн, 12 июня, 12 часов 38 минут.

ОПЕРАЦИЯ «НЕТОПЫРЬ» — РАПОРТ № 3.

Высшая степень секретности — только один экземпляр!

Доставить через офицера!

Федеральному канцлеру вручить лично!

1. Докладываю, что в 11 часов 30 минут группа неизвестных лиц, переодетых в американские мундиры и снабженных американским оружием, вывезла из полицейского управления в Майергофе временно хранившуюся там нейтронную боеголовку мощностью в полкилотонны, ту самую, которая утром была обнаружена полицией. Нападавшие пригрозили служащим полиции применением оружия и удалились в неизвестном направлении. Я распорядился их преследовать. О результатах будет доложено. Напоминаю, что захваченная боеголовка обнаруживает, по всей вероятности, повышенную степень радиации, интенсивность которой будет возрастать пропорционально квадрату времени.

2. После замены следственной группы, которая вела дело о событиях на Секретной базе № 6, обнаружены весьма серьезные упущения и несомненные доказательства саботажа, который осуществлялся агентами противника среди командования дивизии. Ничем не опровергается первоначальная версия о том, что захват всех ракет был осуществлен специальными службами восточной зоны.

3. Вокруг базы обнаружены размещенные в различных пунктах любительские радиотелефоны ближнего радиуса действия отечественного производства. Установлено, что неделю назад их приобрел молодой человек, словесный портрет которого составлен и передан полиции.

4. О похищении боеголовки в Майергофе уже известно жителям городка. Необходимо дать прессе немедленные разъяснения. Диверсанты были обеспечены изделиями американского производства, на месте нападения найдена упаковка от американской жевательной резинки, банка из-под пива «Шлитц» из Милуоки, а также распечатанная пачка сигарет «Уинстон», которые продаются только в магазинах для американских военнослужащих.

Петер Граудер, министр обороны.

XXVII

Прочитав этот доклад, канцлер Лютнер потребовал, чтобы ему дали двойной кофе. Затем он подошел к скрытому за занавесом бару и налил себе стаканчик матросской тминной водки.

Американцы, похищающие американскую ракету без ведома американского президента, — это, пожалуй, слишком.

Так получилось, что несколько минут назад канцлер из совершенно достоверного источника узнал новость, которая его сперва насмешила, а потом повергла в изумление. Боеголовку из Майергофа вторично украли вовсе не диверсанты, переодетые американцами, а самые настоящие американские солдаты из 665-го резервного батальона в Бамбахе. Ни министр Граудер, ни доктор Пфейфер об этом ничего еще не знали, но у канцлера Лютнера был собственный, неизвестный им обоим источник информации.

Она исходила от некоего Хельмута Шёрдвана. Старый приятель канцлера с детских лет, он был одним из немногих людей, которым канцлер почти безоговорочно доверял. Из-за восьмилетней разницы в возрасте Хельмут относился к Дагоберту как к младшему брату.

Хельмут Шёрдван уже многие годы жил под именем Уильям Блэр Томпсон. Подложные документы, сфабрикованные в 1945 году в лучшей лаборатории абвера, были так искусно выполнены, что даже в досье ФБР, которое тщательно изучило его родословную и отзывы о нем, он числился потомком старой, почтенной семьи из Милуоки, происходившей, правда, от немецких иммигрантов, но безупречной с точки зрения лояльности по отношению к американской республике.

Это было не так уж сложно. Настоящий Уильям Блэр Томпсон, лейтенант морской пехоты, погиб при высадке союзников в Сицилии. Его документы, письма, фотографии и записи попали к одному из самых способных офицеров абвера. Вскоре после этого почти вся семья настоящего Томпсона вымерла во время эпидемии скарлатины. Та же участь постигла ближайших соседей, а единственный дядя Томпсона погиб в результате несчастного случая. Резидент абвера в Нью-Йорке случайно проведал о столь необычайном стечении обстоятельств и подобрал всю нужную информацию. В Берлине было принято соответствующее решение. Отличившийся по службе молодой лейтенант абвера Хельмут Шёрдван, безукоризненно говоривший по-английски, был отправлен в сентябре 1943 года в лагерь военнопленных «Офлаг III–C» вместе с группой офицеров союзных войск. Он просидел там до конца войны, притом не в самых лучших условиях. По какой-то случайности как раз та часть документов абвера, где имелись сведения о Шёрдване, была извлечена из сейфов на Бендлерштрассе, когда русские и поляки переправлялись через Одер: эти документы сгорели при взятии Берлина. А полковник абвера, который руководил операцией «Томпсон», был в январе 1945 года расстрелян гестаповцами вместе с Канарисом. От подлинной жизни Хельмута Шёрдвана не сохранилось и следа. Семью известили о том, что Хельмут погиб на фронте, к тому же родители, находившиеся под Кёнигсбергом, не пережили января 1945 года, а единственная сестра Хельмута погибла под развалинами Дрездена.

После войны у Хельмута Шёрдвана-Томпсона уже не было, правда, никаких служебных заданий, но он не пожелал лишиться такого превосходного алиби. Уехав в Калифорнию, он быстро женился на глуповатой и нескладной дочери какого-то фермера, при первой возможности развелся и начал подыскивать себе какое-либо занятие. Чересчур торопиться не было нужды: адвокаты выжали из страховых компаний немалую сумму в связи со смертью всех родственников Томпсона. Хельмут был, впрочем, уверен, что рано или поздно он еще понадобится для того, чтобы служить подлинным интересам Германии.

Дело до этого дошло лишь через двадцать лет после войны, летом 1965 года, когда майор Уильям Блэр Томпсон был откомандирован на службу в Федеративную Республику Германии, чему способствовало и его славное фронтовое прошлое, и безукоризненное знание немецкого языка, которое он приобрел во время пребывания в «Офлаге III-С», где вел себя, кстати сказать, с достоинством, как подобает американскому офицеру. Лишь первые месяцы Шёрдвану пришлось немного потрудиться, чтобы придать своему немецкому произношению растянутый американский акцент жителя Среднего Запада. Он, впрочем, сильно переменился с тех времен, когда был бравым молодым лейтенантом абвера. Случалось так, что люди, хорошо его знавшие, встречались с Шёрдваном как с совершенно незнакомым человеком.

С Дагобертом Лютнером Шёрдван установил связь только через несколько лет пребывания в Федеративной Республике, когда Лютнер стал премьером земли Северный Рейн-Вестфалия. Они много знали друг о друге, и Шёрдван не счел нужным скрывать, что с ним было после войны. Впрочем, Лютнеру он напоминал о себе редко и лишь по делам, которые считал важными с точки зрения германской политики.

Так было и на этот раз. Шёрдван-Томпсон позвонил канцлеру из уличной телефонной будки, назвавшись той фамилией, которая, по указанию канцлера, давала ему возможность немедленно и при любых обстоятельствах связаться с Лютнером. Шёрдван сообщил, что боеголовку захватили в Майергофе американцы, что это была, как сразу подтвердилось, боеголовка американского производства и что вся эта операция была совершена без санкции Вашингтона.

Надо добавить, что, несмотря на пошатнувшееся здоровье, мистер Шёрдван-Томпсон исполнял некоторые деликатного свойства обязанности в мюнхенской резидентуре ЦРУ и что подлинной его биографии до 1943 года не знал даже всеведущий Палмер-II.

Канцлер Дагоберт Лютнер допил кофе и направился на заседание правительства, где его ждали взволнованные и обеспокоенные министры. Правительство Федеративной Республики, учитывая опасную и неопределившуюся ситуацию, постановило заседать непрерывно.

XXVIII

Итак, в 6 часов 44 минуты по восточноамериканскому времени легендарный ключ на командном пункте стратегических ВВС в Омахе был переведен в положение «война».

Американская система передачи команд построена так, что даже эта ситуация еще не означает начала боевых действий.

Сперва открываются люки на шахтных пусковых установках межконтинентальных стратегических ракет. За 40 секунд мощные краны приводят каждую ракету в вертикальное положение, а компьютеры определяют для нее цель и курс. Президент наудачу выбирает один из двенадцати программных модулей именно с той целью, чтобы до последней минуты оставалось неизвестным целевое назначение каждой отдельно взятой ракеты. Модули сконструированы так, что каждый из них позволяет ракетам достичь всех намеченных целей, но в каждой из двенадцати комбинаций одна и та же цель предназначается для другой стратегической ракеты, количество которых равно 2180.

Подводные лодки, которые с момента объявления «красной тревоги» идут к тем секретным акваториям, откуда они произведут свои смертоносные залпы, увеличивают глубину погружения и включают мощные помеховые устройства. Самолеты-истребители выжидают на стартовых полосах, заправленные горючим и с полным боекомплектом. На десантных судах морской пехоты с шумом раскрываются огромные прожорливые трюмы и один за другим в них исчезают легкие танки. На спутниках в космическом пространстве развертываются дополнительные антенны и увеличивается электронное разрешение объектов. Ракеты, оснащенные нейтронными боеголовками, отправляются с мест складирования на передвижные установки и получают заданную программу в виде небольшого кубика с интегральными схемами. Ракеты МХ-2 перемещаются в своих подземных туннелях длиной от 5 до 30 километров. Артиллерия с атомными зарядами в Европе высовывает из маскировочных сеток могучие черные жерла. Танковые дивизии занимают исходные позиции, одна из которых расположена в трехстах метрах от Бранденбургских ворот в Берлине, а вторая, замаскированная среди холмов Чешского Леса, находится всего лишь в километре от границы. Офицеры из Десятой диверсионно-десантной группы в Бад-Тельце расфасовывают ампулы с бациллами сибирской язвы и риккетсиями, взрывчатые и зажигательные вещества, валюту социалистических стран и специальные авторучки, из которых можно стрелять миниатюрной пулей, начиненной отравляющим веществом нервно-паралитического действия.

Фактически это состояние войны, но поначалу не происходит ничего такого, чего нельзя было бы остановить.

Единственное существенное отличие состоит в том, что с момента объявления «ситуации W» президент Соединенных Штатов теряет исключительное право распоряжаться ударной мощностью своих вооруженных сил на суше, на море и в воздухе. Система передачи команд разблокирована, и каждый без исключения военачальник высокого ранга, имеющий на это право (а таких около сорока), может самостоятельно открыть военные действия. К этому надо приплюсовать 276 американских и союзнических командиров в Европе, которым дано право распоряжаться тактическим нейтронным оружием в таких ситуациях, когда применение этого оружия, по их мнению оправданно. В отличие от высокопоставленных американских военачальников возможность самостоятельно развязать войну в данном случае ограничена. Но это не означает, что она отсутствует вовсе.

И командование стратегических ВВС после объявления «ситуации W» также ничем уже не ограничено в применении ракет дальнего радиуса действия и девяти тысяч боевых самолетов с ядерным вооружением различных видов и калибров на борту.

Но в пятницу 12 июня события развернулись совершенно иначе, нежели в 1962 году, когда впервые в истории была объявлена «ситуация W». Через три минуты после объявления «ситуации W» командование стратегических ВВС в Омахе уже знало, что подлетающие объекты, прошедшие над американскими территориальными водами, не являются самолетами. Этим облегчался выбор средств защиты и исключалась, во всяком случае на первой стадии, необходимость использования истребительной авиации. Однако проблема заключалась в том, что никто из специалистов, с которыми консультировались, не смог определить природу этих таинственных объектов. Они словно бы издевались над законами механики, неслись по траектории, которая компьютеры приводила в состояние паранойи, совершали какие-то нелепые шалости, словно разыгравшиеся щенки. В довершение всего, когда самый быстродействующий из компьютеров вычислил вероятную цель их полета, в командовании стратегических ВВС наступило угнетенное молчание. Таинственные точки направлялись к южной границе Мексики, скорее всего в треугольник Тустла-Гутьеррес — Тапакула — Теотепек. Это была самая отдаленная часть хребта Сьерра-Мадре, расположенная около границы с Гватемалой, почти безлюдная, где не было ничего такого, что могло бы иметь хоть какое-нибудь военное значение.

Было принято решение применить баллистическую ракету с разделяющимися боеголовками, которая была размещена в шахте № 2091, находившейся где-то в безлюдном районе штата Нью-Мексико. Правда, ядерный взрыв на границе между тропосферой и космическим пространством являлся прямым нарушением московского договора 1963 года, но после той беседы, которая состоялась между Кремлем и Белым домом, уведомить Москву, а также других участников договора посчитали излишним.

В 6 часов 50 минут, когда таинственные объекты оказались на расстоянии всего тысячи миль от штата Вашингтон, генерал Фоули отдал приказ о запуске ракеты.

В этот же момент прервалась всякая связь с командным пунктом в Нью-Мексико. Три соседних региона почти сразу же доложили о случившемся несчастье: прежде чем ракета № 2091 была установлена на боевой позиции, произошел взрыв жидкого кислорода. Шахта была полностью уничтожена. Судьба шести атомных боеголовок общей мощностью двести килотонн, которыми была оснащена ракета № 2091, была пока что неизвестна.

В 6 часов 57 минут, когда таинственные объекты, словно предчувствуя свою гибель, опять увеличили высоту полета и находились уже в трех минутах полета от Сиэтла, генерал Фоули приказал запустить ракету № 1731, размещенную в Аризоне, и приготовить к запуску ракету МХ-2 № 0023, укрытую в Скалистых горах.

Ракета № 1731 стартовала через 26 секунд после приказа. Ровно в 7 часов на экранах радаров появились ослепительные белые беспорядочные полосы засветки.

Таинственные предметы исчезли.

Угроза, нависшая над Соединенными Штатами, была ликвидирована.

Генерал Фоули поднял трубку телефона, чтобы через председателя Комитета начальников штабов доложить президенту о выполнении приказа. Но тут на экранах сверкнули вдруг одна за другой три новые вспышки. Офицер, наблюдавший за состоянием арсеналов, прокричал, что из шахт № 1732, 1733 и 1734 ракеты запущены без приказа.

Через секунду последовали пятый и шестой взрывы. Еще через две секунды — седьмой и восьмой. После этого в командовании стратегическими ВВС уже сбились со счета. Попытки перевести ключ в другую позицию не удались, а стопор, блокирующий «ситуацию W», нельзя было возвратить в прежнее положение без сигнала от президента. Все это случилось так быстро, что ни дежурные офицеры, ни сам генерал Фоули не могли понять, что, собственно, происходит. Предупреждающие сигналы, которые появлялись на светящемся табло, сообщали о том, что полностью или частично опустели подземные атомные арсеналы Аризоны, Невады, Оклахомы, Колорадо, Вайоминга и Южной Дакоты. Не произошло это только в Нью-Мексико, там, где пожар вывел из строя первую ракету.

За две минуты и 15 секунд в утреннем небе штата Вашингтон взорвались 85 боеголовок общей мощностью в 67 мегатонн.

Именно так должен был выглядеть первозданный хаос накануне возникновения Вселенной. Молекулы разреженного воздуха распадались на обезумевшие от жара атомы. Ударные волны сталкивались в лоб друг с другом, производя грохот, который был слышен даже в Сан-Диего. Огненный столб взвился на двадцатикилометровую высоту. Никогда за все время существования планеты не высвобождалась такая страшная энергия на столь малом кусочке пространства, ибо стартовавшие одна за другой ракеты с невообразимой точностью попадали в один и тот же кусочек пространства, похожий на куб с ребром не более пятисот метров. Затем над гигантским проломом в атмосфере установилась непроницаемая тьма, а с места взрыва рванулись на все четыре стороны света смертоносные вихри, готовые уничтожить все, что попадется на пути.

Над причинами катастрофы долго размышлять не пришлось.

При включении одной из двух параллельных электронных систем (той, которая позволила всем отдельно взятым ракетам стартовать с произвольными интервалами между запусками) просто произошла ошибка, вероятно в центре управления полетом в Омахе. Нажимая кнопку запуска ракеты № 1731, дежурный офицер нечаянно привел в действие так называемое «цепное устройство», которое производит залп даже в том случае, если в живых не останется ни одного человека, способного отдать приказ.

«Цепное устройство» имело надежную защиту на всем протяжении, но его оконечное звено в передатчике в центре управления полетом состояло из кабеля, контура и зажима, так же как и конец системы одиночного запуска. Правда, кабель, с которым была связана наибольшая опасность, окрашивался в ярко-красный цвет, на последнем своем отрезке сгибался в петлю, снабжался табличкой «ВКЛЮЧАТЬ ПРИ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ». Но даже самые изощренные устройства монтируются в конечном счете людьми, за чьей работой наблюдают другие люди. Никто никогда не разыщет монтера, который перепутал при монтаже или во время очередной проверки два эти конца. В случае войны это, впрочем, было не так уж важно.

Зато никто не знал, почему «цепное устройство» запустило одновременно все ракеты и направило их в одно и то же место. Ведь каждой из них предстояло поразить одну из целей на территории противника.

В 7 часов 06 минут в испускавшей пламя ракете № 2091 расплавилась под действием кислорода титановая броня боеголовки, а минутой позже и мощные стальные пружины, разделяющие заряды плутония. В какую-то долю секунды графитовая изоляция рассыпалась в порошок. Заряды соприкоснулись, образовалась критическая масса, и в пустынном районе Нью-Мексико раздался ужасающий, резонирующий грохот. В небо вознесся черный столб, увенчанный мерцающим бело-голубым грибом.

В 7 часов 07 минут, прежде чем командование стратегических ВВС успело сообщить президенту о катастрофе, в Овальный зал влетел запыхавшийся полковник Уиндер, начальник Специальной системы связи. Он доложил президенту, что природа таинственных объектов установлена и что в применении ракетного оружия нет необходимости.

Дело обстояло так. Около двух часов ночи по восточноамериканскому времени в космосе потерпел аварию секретный американский спутник из серии «G» с порядковым номером 63. С помощью этой серии НАСА вело свои наиболее засекреченные исследования, которые в недалеком будущем должны были привести к созданию гравитационного оружия. На борту спутника № 63 было установлено первое успешно действующее устройство, которым создавалось искусственное гравитационное поле. Через несколько дней НАСА собиралось вывести в космическое пространство, в район полета спутника, несколько разного рода объектов. С момента включения установленной на нем аппаратуры спутник начинал, как сверхмощный магнит, оказывать воздействие на все объекты, которые находились в радиусе нескольких километров от него. Однако в результате аварии спутник начал терять высоту. Повышение температуры привело к непроизвольному включению аппаратуры. Но действие ее приобрело пульсирующий характер. Спутник G-63 временами воздействовал, как крохотная планета, на все те объекты, которые попадались на фантастической траектории его полета. Как позже было установлено, им были уничтожены четыре советских спутника, два французских, один китайский, двенадцать американских, не считая летающих в космосе обломков. Часть из них притягивалась спутником, увеличивая его массу и непрерывно изменяя его орбиту. Затем, когда аппаратура переставала действовать, притянутые ранее объекты отделялись от спутника, заставляя его вытворять какие-то дьявольские пируэты. Другие встречавшиеся на пути объекты не могли не испытывать притяжения спутника, но оказывали действенное сопротивление. Траектория их полета была равнодействующей столь многих противоположных факторов, что компьютеры и вправду могли сойти с ума.

Все это Центр, расположенный в Мэриленде, должен был заметить не позже чем через полчаса после аварии. К сожалению, НАСА — это гражданское учреждение с довольно скромным бюджетом и с обычаями, которые недопустимы с точки зрения норм, обязательных для армии. В роковую ночь в Центре дежурил только один специалист, доктор Рональд Рафферти-младший. Это случилось потому, что другой специалист вечером попал в небольшую автомобильную аварию и известил, что не явится на дежурство. В НАСА нет такого обычая, чтобы больного коллегу заменял срочно вызванный из дома ученый, который собирался, например, на уик-энд. ВВС, правда, уведомили. Но, по-видимому, никто не придал этому сообщению большого значения, так как НАСА занималось только экспериментальными спутниками, для чего вполне достаточно одного ученого мужа.

Однако произошел совершенно непредвиденный несчастный случай: около пяти часов утра доктор Рональд Рафферти внезапно умер за своим столом в результате инфаркта. Весьма вероятно, что причиной его смерти стала авария спутника G-63. Рафферти был одним из сторонников исследований по искусственной гравитации, хотя у этих исследований, дорогостоящих и рассчитанных на длительное время, были многочисленные противники в конгрессе. Авария спутника, восемнадцать дней работавшего в соответствии с программой, могла привести к заблокированию средств на продолжение исследований, а вместе с этим к краху научной карьеры доктора Рафферти.

Все эти обстоятельства обнаружились только в результате энергичного вмешательства полковника Уиндера. Рабочий день в исследовательском центре начинается в восемь часов утра.

Когда ему обо всем этом сообщили, президент Гаррисон приказал немедленно отменить «красную тревогу» и распорядился, чтобы лишь военно-воздушные силы оставались какое-то время в состоянии «зеленой тревоги».

Но было уже поздно. Почти в ту же минуту генерал Тамблсон представил ужасающее сообщение о том, что произошло над штатами Вашингтон, Орегон и Калифорния. Речь шла уже о трех штатах, потому что радиоактивное облако, подгоняемое страшными вихрями, передвигалось на юг со скоростью больше двухсот миль в час. Правда, взрыв произошел на высоте 45 километров от земли и пока не вызвал никаких разрушений на поверхности. Однако не надо было быть физиком, чтобы представить себе масштаб тех бедствий, которые будут вскоре вызваны радиоактивными осадками и действием образовавшихся смерчей.

Войны не произошло, однако Соединенные Штаты стояли перед лицом величайшей за всю свою историю катастрофы.

Но это было еще не все. В 11 часов 59 минут по среднеевропейскому времени, то есть за минуту до взрыва над Соединенными Штатами, случилось кое-что еще, о чем пока не знал президент Гаррисон.

Командующий Шестым американским флотом, который базировался в районе Средиземного моря, вице-адмирал Мак-Грегор получил донесение, что через Дарданеллы только что прошел советский ракетный атомный крейсер. Его эскортировали эскадренный миноносец и корабль специального назначения. Пройдя сквозь Дарданеллы, эскадра перегруппировалась и поплыла на юг.

Босфор и Дарданеллы, согласно международным конвенциям, открыты для всех флотов мира. Советские военные корабли проплывали там довольно часто и не вызывали никакой особой реакции со стороны командования Шестого флота, если не считать того, что аккуратно фиксировались название и класс каждого корабля и действовали прослушивающие радиоустройства.

Однако в данный момент, впервые на памяти командующего Шестым флотом и всех высших штабных офицеров, была объявлена «ситуация W». Трудно было рассчитывать, что приказы из Вашингтона поступят достаточно быстро. А проход столь сильной эскадры в Средиземное море мог явиться угрозой для судеб Шестого флота.

Поэтому вице-адмирал Мак-Грегор отдал приказ, чтобы патрулирующие у выхода из пролива американские торпедоносцы передали советской эскадре сигнал «стоп». Когда ни один из советских кораблей не отреагировал на это даже сигналом «вас понял», Мак-Грегор приказал произвести торпедный залп.

Три из пяти торпед достигли цели. Мак-Грегор немедленно почти с торжеством доложил об этом в штаб военно-морских сил, поскольку крейсер с поврежденной кормой остановился на месте. Но его экипаж даже не расчехлил орудий, и на палубах не было заметно никакого движения.

XXIX

Самостоятельное расследование, к которому утром приступил Георг Пфёртнер, шло медленно, но приносило каждые четверть часа все более поразительные результаты.

Прежде всего, Пфёртнер узнал от одной медсестры из госпиталя Святого Иоанна, с которой у него были когда-то, так сказать, близкие отношения, что вопреки всяким опровержениям в сильно охраняемой отдельной палате находится уже несколько часов тяжело раненный пациент по имени Виллиберт Паушке. У входа в палату сидят двое одетых в штатское агентов Ведомства по охране конституции, директору госпиталя и дежурному врачу строжайше запрещено что-либо сообщать об этом пациенте. Это могло означать, что Ведомство умышленно затаило какой-то крупный скандал и будет прямо в глаза лгать представителям печати.

Поэтому Пфёртнер снова отправился на Восточную улицу, чтобы убедить герра Кнаупе нарушить подписанное им обязательство о сохранении тайны. В свете собранных Пфёртнером сведений оно было вынужденным и незаконным.

Заведение господина Кнаупе было открыто, но внутри никого не было. Пфёртнер с удивлением огляделся вокруг, заметил выдвинутый ящик с деньгами, валявшуюся на столе фирменную печать и какие-то счета, разнесенные по полу ветром. Это не предвещало ничего хорошего.

На Восточной улице никого не было. Только у витрины магазина для филателистов стоял мальчик лет десяти и краем глаза поглядывал на дверь заведения Кнаупе.

— Ты не знаешь, где господин Кнаупе? — спросил Пфёртнер, не рассчитывая, впрочем, на ответ.

— Конечно, знаю, — ответил мальчуган. — Три господина вывели его под руки. Бах-бах, бум-бум! Затолкали в машину «опель-экспресс». И уехали.

— А номера машины не помнишь?

— Конечно, помню. MAJ 3650.

— Слушай, ты молодец.

— Ясное дело.

— Как тебя зовут?

— Ханс Мартин Шленгель. В сентябре мне будет девять лет. Я живу рядом, на улице Лессинга, 15, на втором этаже. Мой папа машинист, брат ходит в гимназию. А я сегодня в школу не пошел, потому что не захотел.

Пфёртнер подумал, что с самого утра ему слишком везет, если говорить о конкретных результатах следствия. Сенсационный репортаж ничуть не стал реальнее, хотя, как полип, обрастал новыми и новыми загадками. Похищение Кнаупе могло означать одно: Ведомство по охране конституции, с которым Пфёртнер был не в ладах еще со студенческих времен, готовит какую-то крупную провокацию. Жаль, что Петеру пришлось уехать из города. Надо действовать в одиночку.

Из ближайшей телефонной будки Пфёртнер позвонил в полицейское управление, чтобы узнать, кому принадлежит автомобиль, зарегистрированный под номером MAJ 3650. Знакомая служащая управления, с которой у Пфёртнера были когда-то, так сказать, близкие отношения, откровенно обрадовалась, что Георг снова объявился. Без умолку болтая, она листала книгу регистрации автомобилей, но внезапно умолкла на полуслове и минуту спустя сказала вполголоса, что не может дать Георгу никакой информации. Про номер MAJ 3650 полагается знать только обер-комиссару Пилеру. И вообще она обязана немедленно его уведомить о всяком, кто хочет получить такую информацию.

Пфёртнер ответил, что сделает это сам, снова набрал номер управления полиции и потребовал соединить его с обер-комиссаром Пилером.

— Привет, господин комиссар, — бодро и весело сказал он, словно начиная светский разговор. — Это говорит местный корреспондент «Последних новостей» Георг Пфёртнер. Я рад, что вы так хорошо меня помните. Не с самой лучшей стороны? Что поделаешь, господин комиссар, у нас с вами неблагодарная профессия. Вот и на этот раз мне придется вас несколько обеспокоить. Мною установлено, что некий Фридрих-Вильгельм Кнаупе, владелец погребальной конторы на Восточной улице, весьма таинственным образом и вряд ли по своей воле исчез из своего заведения. Более того, мне известен номер машины, на которой его увезли. Однако ваши служащие отказываются сообщить, кому она принадлежит. Как вам известно, Майергоф — город небольшой. Рано или поздно я это сам узнаю. Но предпочел бы сведения получить от вас.

— Господин Пфёртнер, — измученным голосом сказал обер-комиссар, — у вас и правда нет других забот? Неужели вам никогда не надоест разыгрывать из себя Шерлока Холмса? Неужели мне снова просить доктора Путгофера, чтобы он, прошу прощения, отбил у вас охоту заниматься этой непристойной и безосновательной слежкой?

— Не такой уж безосновательной. Например, в госпитале Святого Иоанна вопреки всем вашим опровержениям находится тяжело раненный пациент по фамилии Паушке.

— Даже если предположить, что это правда, что вас, черт побери, заставляет совать нос в дела, которые вас не касаются?

— Господин обер-комиссар, я лишь выполняю свой профессиональный долг. И как раз пишу большую статью о том, что произошло сегодня утром в Майергофе. Не думаете же вы, что я брошу это дело.

— Вы действительно надеетесь, молодой человек, что доктор Путгофер напечатает вашу статью?

— Ах, нет. Хватит с меня «Последних новостей». Статья появится в другом месте.

— В таком случае я должен дать распоряжение о вашем аресте. Вы только что мне представились как корреспондент «Последних новостей», что является умышленным введением в заблуждение представителя полиции. Но пока я этого не сделаю, а раз вы выступаете как совершенно частное лицо, я и подавно не могу вам дать никакой информации. И немедленно уведомлю доктора Путгофера, что он лишился корреспондента в Майергофе. О чем, я думаю, он не будет особенно сожалеть.

И обер-комиссар Пилер положил трубку.

Оценив ситуацию, Георг Пфёртнер признал, что сам с такой задачей не справится, и решил позвонить единственному во всей Федеративной Республике журналисту, которому она была по зубам.

Это был великий Уго Фельзенштейн, светило из светил, лучшее перо в Федеративной Республике, пугало канцлеров и министров, человек, который завтракал в Токио, обедал в Париже и ужинал в Нью-Йорке, после чего выяснялось, что он писал репортаж из жизни маленького голштинского городка, а генеральный секретарь ООН, глава концерна «Мицубиси» и французский министр внутренних дел понадобились ему только для того, чтобы прояснить какие-то мелкие подробности. Молва утверждала, что когда-то Уго Фельзенштейн был летчиком-истребителем и под конец войны получил из рук самого фюрера Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. Впрочем, злые языки утверждали, что в конце войны ему было не больше восьми лет. Но это не мешало Фельзенштейну обращать себе на пользу любую сплетню, любую выдумку, связанную с его особой. Высокий, с изрядной лысиной и серыми быстрыми глазами, неизменно в мягких мокасинах и в кожаной куртке, всегда готовый задать какой-нибудь убийственный вопрос, «великолепный Уго», как с ухмылкой его называли коллеги по перу, не имел себе равных среди журналистов Европы.

Когда-то Георг Пфёртнер был ему представлен, как молодой способный и перспективный репортер. Фельзенштейн похлопал Пфёртнера по плечу (что тот счел выражением пылкой симпатии) и по ошибке вручил визитную карточку с домашним адресом и телефоном вместо богато иллюстрированной служебной карточки с телефоном еженедельника «Дабай».

Пфёртнеру снова повезло. Вследствие необъяснимого стечения обстоятельств великий Уго Фельзенштейн пребывал как раз в своем собственном доме, за своим письменным столом и лично снял телефонную трубку. Он, разумеется, не помнил никакого Пфёртнера и, вероятно, отделался бы от него без всяких церемоний, если бы не то обстоятельство, что чуть раньше он узнал о кое-каких интересных вещах от Ренаты Швелленберг, с каковой был последнее время весьма близок. Завязывать такого рода контакты Фельзенштейну всегда удавалось с невообразимой легкостью, но фрау министр занимала в его списке место во всех отношениях особое, исключительное. В конце концов, не у каждой дамы в Федеративной Республике можно было узнать, как начальник Ведомства по охране конституции и военный министр, не вполне владея собой, вломились в кабинет канцлера, невзирая на то что другие высокопоставленные лица условились с канцлером о встрече.

Фельзенштейн моментально сопоставил странный рассказ фрау Ренаты с еще более странным рассказом, который услышал от молодого детектива из Майергофа. Суперрепортеру уже не раз помогала настойчивость молодых и горячих коллег, которые часто наводили его на след различных сенсаций ради одного того, чтобы их фамилии появились в печати рядом с фамилией Фельзенштейна, пускай даже в примечании: «Репортаж написан при содействии…»

Фельзенштейн попросил Пфёртнера подробно рассказать все, что ему известно, и записал его отчет на магнитофон, так как приезд Пфёртнера в Гамбург был бы потерей времени. Затем он похвалил молодого коллегу за настойчивость, дал ему несколько поручений, а сам обратился с некоторыми вопросами к пресс-уполномоченным Ведомства по охране конституции и министерства обороны.

В 11 часов 40 минут он сообщил главному редактору, что у него есть статья, которая повысит тираж еженедельника «Дабай» еще на сто тысяч экземпляров. Главный не спрашивал о подробностях. Он слишком хорошо знал Фельзенштейна и был уверен, что Уго может рискнуть всем чем угодно, но только не своей журналистской репутацией. Никогда еще не случалось, чтобы какой-нибудь из репортажей Фельзенштейна, даже самый неправдоподобный, расходился с фактами. Этот человек был настоящей золотой жилой, так как из опросов следовало, что целых три четверти читателей покупают бульварный, в сущности, еженедельник «Дабай» исключительно из-за репортажей Фельзенштейна.

Номер был только что отправлен в типографию. Машины немедленно остановили и сняли какой-то скучный материал о контрабандных аферах. Линотиписты и метранпажи потирали руки, готовясь тут же заверстать очередную сенсацию Фельзенштейна.

Заглавие, как обычно у этого автора, было ошеломляющим: «ДЕВЯТИЛЕТНИЙ ХАНС-МАРТИН ШЛЕНГЕЛЬ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ГРАЖДАНИН ФЕДЕРАТИВНОЙ РЕСПУБЛИКИ, КОТОРЫЙ ГОВОРИТ ПРАВДУ РЕПОРТЕРАМ». В рамке решили напечатать полный текст лживого сообщения из Майергофа, под которым «Последние новости» поставили инициалы Пфёртнера. Главный редактор «Дабай» даже подпрыгнул от радости, потому что терпеть не мог Путгофера и был чрезвычайно доволен, что можно будет выставить на смех и скомпрометировать этого старого нациста.

Но в 12 часов 30 минут, когда Фельзенштейн дошел примерно до середины, ему позвонил главный и сказал, что писать уже не нужно. По той единственной причине, что эта история никого теперь не заинтересует. Когда Фельзенштейн счел это на редкость глупой шуткой и хотел бросить трубку, главный сказал:

— Успокойся. Я не шучу. Началась война между американцами и русскими. Немедленно собирай манатки и постарайся оказаться подальше от Гамбурга. Жаль тебя, Уго. У тебя есть талант. Может, тебе удастся все пережить и описать для потомков.

Уго Фельзенштейн сперва посмотрел в зеркало, а затем подошел к окну. Он не мог отнестись к этому как к шутке или непроверенному слуху. У главного были хорошие связи в самом избранном кругу властвующей элиты. Его не мог кто-нибудь сознательно дезинформировать. Фельзенштейн оглядел кабинет, заполненный книгами, прекрасными картинами и сувенирами, которые он привозил из своих многочисленных вояжей. Страха он не испытывал. Может быть, потому, что внезапно и по непонятным причинам потерял вкус к жизни. Он почувствовал, что ему смертельно надоели дамы, льнущие, как осы к бочке с медом, что хватит с него погони за новыми темами, партизанских схваток, бессонных ночей в самолетах, раскрытых афер, неискренних похвал, зависти коллег и даже читательского восхищения. Если это и вправду война (хотя на улицах по-прежнему нормальное движение, не объявлена тревога, не видать военных, радио бормочет что-то неубедительное), нет смысла бежать от себя самого.

Он решил не покидать Гамбург и спокойно ждать, пока не начнут падать бомбы. В хитроумном тайнике китайского секретера он хранил купленный когда-то за большие деньги венецианский перстень с ядом. Яд, изготовленный еще в эпоху Борджиа, действовал безотказно. Когда-то он был опробован на морской свинке.

Но случилось нечто такое, что заставило Уго Фельзенштейна изменить свое решение. Молодой журналист из Майергофа снова позвонил и прерывающимся голосом сообщил о нескольких вещах, одна неправдоподобнее другой.

Во-первых, Виллиберт Паушке пришел в сознание и заявил (к счастью, в присутствии дружившей с Пфёртнером медсестры), что на какую-то из секретных баз бундесвера совершила налет группа террористов, которая захватила, вероятно, весь запас нейтронных боеголовок. Паушке дал их подробное описание: среди них была одна девушка поразительной красоты, а также уродливый человек низкого роста, которого члены группы называли «доктором». Во-вторых, одна уборщица, которой Пфёртнер помог когда-то получить прибавку к вдовьей пенсии, подрабатывавшая в казармах 14-й дивизии, была свидетельницей того, как из кабинета вынесли окровавленное тело командира дивизии генерала Зеверинга. А в-третьих (что было совсем уж неправдоподобно), несколько минут назад группа американских солдат в мундирах совершила налет на полицейское управление в Майергофе и вывезла оттуда эту несчастную боеголовку.

Уго Фельзенштейн снова ощутил вкус к жизни. Во всяком случае, он возжелал смерти эффектной и достойной журналиста, если уж нельзя таковой избежать. Прежде всего он известил секретаршу Арнима Паушке, что его тяжело раненный сын находится в госпитале Святого Иоанна в Майергофе недалеко от Бамбаха. Затем он позвонил директору третьей программы телевидения и предложил: через двадцать минут, когда вся страна замрет в ожидании новостей, он, Фельзенштейн, выступит перед камерами и расскажет телезрителям о закулисной стороне происходящего.

Наконец, Фельзенштейн проделал еще одну весьма деликатную операцию. В резидентуре американской разведки в Мюнхене работал, кажется, некий майор Томпсон. Несколько месяцев назад Фельзенштейн получил по почте от неизвестного лица копии чрезвычайно интересных документов, касающихся этого Томпсона. Из них следовало, что майор Томпсон был немцем и к тому же обер-лейтенантом абвера во время войны. Фельзенштейн не брался определять подлинность присланных ему документов. Он не был любителем острых ощущений. Не имел также намерения вмешиваться в какие-то темные истории шпионского характера, ибо если даже документы по делу Томпсона были подлинными, их могла подбросить только конкурирующая разведка.

Но теперь Фельзенштейн решил использовать этот шанс. Если американцы вырывают из рук германской полиции американскую боеголовку, угрожая вдобавок применить оружие, то единственный стоящий след можно обнаружить поближе к источнику, то есть у самих американцев. Фельзенштейн соединился с одним мюнхенским абонентом, который, разумеется, не значился в телефонной книге.

Телефонистка, не входя в объяснения, спросила, о каком майоре Томпсоне идет речь. Видимо, их было двое или больше. Фельзенштейн забыл первое имя майора, но помнил второе — Блэр. Телефонистка назвала четырехзначный номер и положила трубку. Проблема заключалась в том, что в Мюнхене вообще не было четырехзначных номеров. Фельзенштейн, не долго думая, набрал номер мюнхенского кода и полученные им четыре цифры. Сигнала, разумеется, никакого не последовало. Он опять набрал номер ЦРУ в Мюнхене и, услышав голос телефонистки, назвал ей эти четыре цифры. В трубке раздался щелчок, предостерегавший, что разговор записывается на магнитофон. Через минуту Фельзенштейну ответил низкий голос:

— Двести двадцать четыре. Я слушаю.

— Я хотел бы поговорить с майором Томпсоном, — неуверенно сказал Фельзенштейн.

— Двести двадцать четыре. Я слушаю.

— Я звоню из редакции еженедельника «Дабай». Я хотел бы получить от вас подтверждение некоторых сведений. Во-первых, правда ли, что американские солдаты похитили один предмет, находившийся в полицейском управлении в Майергофе. Во-вторых, где этот предмет сейчас находится. В-третьих, какова ваша официальная версия по этому поводу. В-четвертых…

Фельзенштейн на минуту остановился и тут же услышал в телефонной трубке:

— Двести двадцать четыре. Продолжайте. Если же разговор окончен, сообщите, пожалуйста, номер телефона и фамилию. В надлежащее время мы дадим ответ.

Фельзенштейн понял, что говорит с автоматом. Несмотря на это, громко назвал номер своего домашнего телефона и первую пришедшую в голову фамилию: Гюнтер Зиген. Прошло не более полутора минут, и на столе у Фельзенштейна застрекотал телефон.

— Это господин Гюнтер Зиген? Вы нам только что звонили? В редакции еженедельника «Дабай» нет журналиста с такой фамилией. Кто вы на самом деле?

— Прежде всего я хотел бы знать, говорю ли я с майором Томпсоном.

— Да.

— Так вот, господин майор, я хочу играть с вами в открытую. Мне хорошо известно, что вы обер-лейтенант абвера и настоящее ваше имя — Хельмут Шёрдван. Ваше дело вело шестое отделение абвера, возглавляемое полковником Деларшем. Ваша послевоенная биография мне также хорошо известна. Я не намерен предать ее гласности при условии, что вы ответите мне на те вопросы, которые я только что задал вашему автомату. Дело настолько срочное, что ответ должен последовать немедленно.

— Кто вы такой, господин Зиген?

— Мое имя Уго Фельзенштейн. Вероятно, это вам что-то говорит?

— Господин Фельзенштейн, вы впутались в очень опасную игру или в чьих-то интересах затеяли недостойную провокацию. Наш разговор записывается на пленку и будет передан соответствующим властям. Что касается меня, то меня зовут Кеннет Ричард Томпсон, я родом из Калифорнии и нахожусь в Германии всего лишь год, так что все ваши клеветнические обвинения высосаны из пальца. Мой коллега, Уильям Блэр Томпсон, был во время войны офицером морской пехоты, в абвере служить не мог, но я, конечно, передам ему ваше сообщение. Если бы вы не были прославленным Фельзенштейном и если бы я не был полностью уверен, что разговариваю именно с вами, а не с кем-то другим, вы не получили бы от меня этих разъяснений. Но я хочу категорически вас предостеречь от продолжения этой провокации. Что касается Майергофа, там действительно имели место кое-какие события, сообщение о которых будет опубликовано. Во всяком случае, выбросьте из головы всякую мысль о публикации на эту тему. Вы знаете, вероятно, что происходит в мире. На этом пока закончим. Мы вскоре потребуем от вас разъяснений, господин Фельзенштейн. Сохранить все это в строжайшей тайне — в ваших же интересах. Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Нет, майор Томпсон, — спокойно возразил Фельзенштейн. — Вы глубоко ошибаетесь. В моих интересах — нечто совсем другое. Через десять минут о ваших действиях узнает вся Федеративная Республика.

— Желаю успеха, господин Фельзенштейн. Но будьте осторожны. Законы военного времени весьма суровы.

— Мое правительство никому войны не объявляло.

— Что вы можете об этом знать? Такой опытный журналист должен лучше разбираться в политике.

— А о похищении невинных граждан Федеративной Республики, например господина Кнаупе, я тоже должен промолчать?

— Господин Фельзенштейн, вы выбрали неподходящий момент, чтобы нанести ущерб союзническим отношениям. Весьма неподходящий. Не думаете ли вы, что в нынешней ситуации кого-либо волнует судьба господина Кнаупе?

— Именно так и думаю. Речь идет не об этом человеке. Речь идет о вашем поведении. Потому что это вы, в каких-то своих целях, захватили боеголовку и наверняка вы развязали эту войну, если это действительно война.

— Вот мы и дошли до самой сути, господин Фельзенштейн. Все это очень схоже с тем, что пишут в «Нойес Дойчланд» или даже в «Правде». Неисправимые гитлеровцы в сговоре с американскими империалистами развязали войну, несмотря на предупреждения миролюбивых социалистических стран. Именно так вы хотите представить дело своим читателям?

Фельзенштейн понял, что бороться с ЦРУ будет трудно.

— Я буду говорить только об установленных фактах, — сказал он уже с меньшей уверенностью. — Выводы сделает общественное мнение.

— Еще раз желаю успеха. Но на вашем месте я бы очень серьезно подумал о том, что делать в ближайшие минуты. Несчастья, как правило, следуют одно за другим.

— Как это одно за другим?

— Первое с вами уже произошло: конец блестящей профессиональной карьеры. Не думаете же вы, что человек, предпринимающий провокационные действия в пользу разведки восточной зоны или непосредственно в пользу русских, сможет и далее влиять на общественное мнение. Ваше личное дело весьма содержательно и изобилует увлекательными и весьма пикантными подробностями. Не исключая, к примеру, интимных фотографий в компании министра фрау Швелленберг. Существует занятный фоторепортаж о вашем тайном визите в один дом свиданий в Гонконге. Этот дом, как вам известно, — подпольная курильня опиума. Несовершеннолетняя из Дуйсбурга тоже есть на нашей пленке: занимательная тема для прокурора. Не говорю уже о вашем роскошном автомобиле «порш-адажио» и о «мерседесе 650-SEL». Так вышло, что мы располагаем записью разговоров, которые предшествовали приобретению вами этих машин. Думаю также, что ваша фальсифицированная биография, включая злополучный Рыцарский крест, будет с большим удовольствием откомментирована, на основе наших материалов, изданиями Шпрингера. А у него, как вам известно, нет никакого повода испытывать к вам нежные чувства. Ну, и всегда мы можем опубликовать документы насчет вашего многолетнего сотрудничества с Зеппом Краусом, который, если помните, получил одиннадцать лет за деятельность в пользу восточной зоны. А может, вы предпочитаете, чтобы мы расспросили девочек с Репербана о ваших особых пристрастиях, которым, надо признать, вы нечасто даете волю? Представляю себе, как будут расхватывать очередной номер «Санкт-Паули-нахтрихтен».

Уго Фельзенштейн выслушал Томпсона с удивлением, но не ударяясь в панику. У него созрело решение не сдаваться без борьбы. Если же доведется проиграть, то так, чтобы как можно больше навредить этим людям. Он признал, что недооценивал американцев. Если он выдержит все это, то отплатит сторицей.

— Ваши сказочки очень милы, господин Томпсон, — проворчал он в трубку. — Но опасаюсь, что вы, господа, переоцениваете свои возможности. Неужели вы действительно думаете, что кто-нибудь всему этому поверит, когда я предам гласности ваши махинации? Через минуту моя фамилия прогремит на весь мир. Если бы вы даже одним махом обнародовали мою сложную биографию (допустим на миг, что эти бредни соответствуют действительности) — это все равно будет выглядеть как неуклюжая, бездарная месть за то, что я вас разоблачил. Уотергейт — это безделица по сравнению с тем, что вас ждет. И не запугивайте меня, господин Томпсон. Я знаю, к кому обратиться за помощью. Прощайте.

В дверь позвонили. Фельзенштейн бросил трубку и пошел открывать. В холл вошли четверо рослых мужчин с каменными лицами.

— Господин Уго Фельзенштейн? Вы арестованы. Вот ордер на арест, выданный окружным судебным следователем по представлению Ведомства по охране конституции. Потом прочитаете. А вот ордер на обыск. Прошу одеться. Вы пойдете с нами.

Один из вошедших подошел к столу, на котором Фельзенштейн разложил копии документов, касающихся майора Томпсона.

— Ну, вот и улики, — сказал агент. — Кто бы подумал. Идем, Фельзенштейн. У нас нет времени.

XXX

Примерно в 13 часов 10 минут торговец химическими товарами господин Готлиб Цаушман, ожидавший в зале франкфуртского аэропорта рейса на Йоханнесбург, почувствовал потребность воспользоваться туалетом. Сделав всего несколько шагов, он заметил, что в зале ожидания идет проверка документов. Двое агентов в штатском подходили к ожидавшим пассажирам, проверяли документы и скалили зубы, привычно улыбаясь. В двадцати шагах за ними следовали двое в мундирах штурмовых войск погранохраны: каждый из них держал правую руку в кармане.

Готлиб Цаушман на мгновение неподвижно замер, и это его погубило. За спиной у него прозвучал короткий, приглушенный приказ «стой!». Он молниеносно обернулся, но было уже поздно — группу, проверявшую документы в зале ожидания, подстраховывали у стены еще трое штатских агентов.

Один из агентов, заключив Цаушмана в стальные объятия, прошипел ему на ухо:

— Попался, Вибольд. Ты так спешил, что даже усы не сбрил? Ты арестован. Предупреждаю, никакого шума, никаких резких движений. Ты под прицелом четырех пистолетов. Стреляем без предупреждения. Спокойно, иди рядом со мной.

Все произошло молниеносно, никто из пассажиров в зале ожидания не заметил ареста.

Таким образом торговец химическими товарами по имени Готлиб Цаушман перестал существовать. Зато у капитана Генриха Вибольда уже не было никакой надежды выпутаться из этого дела. Он тут же решил, что скажет судебному следователю правду. Всю. До мельчайших подробностей. И о разговоре с полковником Шляфлером тоже скажет.

Когда агенты вывели Вибольда из здания аэровокзала, репродукторы оповестили, что по серьезным техническим причинам все рейсы пассажирских самолетов задерживаются на неопределенное время. Очередное сообщение будет передано через полчаса. Вибольд воспринял эту новость с чувством какого-то мрачного удовлетворения. Он в Йоханнесбург не полетит, но и другим это не удастся.

Вибольда втолкнули в небольшой «фиат» с гражданским номерным знаком. Водитель, рыжий молчаливый парень с птичьим лицом, включил зажигание и намеревался тронуться с места. Вдруг слева от него прошмыгнул зеленый «фольксваген-мистраль» и загородил путь, остановившись в двух метрах от «фиата». Из «фольксвагена» выскочили трое и жестом подозвали сопровождавших Вибольда агентов. Одновременно с ними вылез взбешенный водитель, который еле избежал аварии. Капитан Вибольд не сумел бы позже вспомнить, что произошло, хотя речь шла о десяти с небольшим секундах. Ему не надели наручников, и неподалеку стояла большая группа туристов. Вибольд пригнулся, чтобы его не заметили агенты, и одним прыжком нырнул в толпу смеющихся, оживленных людей, ожидавших, по всей вероятности, автобуса. Переждав среди них секунду-другую, он медленным, даже тяжелым шагом снова вошел в здание аэровокзала. Задержался около ближайшего информационного пункта «Люфтганзы», наклонился к дежурной и шепотом, словно простуженный, начал расспрашивать про рейс на Йоханнесбург. Сзади раздавались громкие голоса и топот. Потом наступил момент внезапной тишины, и опять кто-то закричал. Но к справочному окошку никто не подошел. Дежурная на мгновение понизила голос, глядя на суматоху в зале.

— Опять какая-то облава, — раздраженно сказала она. — Уйду с этой работы. Фронтовая обстановка — это не для меня. Итак, повторяю, уважаемый господин, что рейс на Йоханнесбург, как и все другие рейсы, отложен до особого распоряжения. Причины неизвестны. Во всяком случае, это не катастрофа, я лично думаю, тут что-то связанное с политикой. Покажите ваш билет, я выдам вам талончик на бесплатный обед.

Вибольд полез в карман, но билета не вынул. Он увидел круглые от испуга и злости глаза дежурной. Обернулся. Сзади стоял унтер-офицер штурмовых войск с готовым к стрельбе микропистолетом. Не говоря ни слова, он быстрыми, ловкими движениями ощупал Вибольда в поисках оружия, равнодушно глянул ему в лицо и сказал:

— Прошу оставаться на месте. И не оглядываться, пока мы не закончим проверку.

Когда он отошел, чтобы проверить очередного пассажира, дежурная разразилась плачем. Унтер-офицер поглядел в ее сторону и приложил палец к губам, после чего приступил к обыску стоявшего рядом пассажира. Дежурная продолжала рыдать, тушь с ресниц потекла по щекам.

— Я провожу вас в туалет, — сказал Вибольд.

Он зашел за стойку и взял дежурную под руку. Она послушно встала и показала ему служебный проход и маленький коридорчик, на левой стороне которого находился дамский туалет.

— Я вас здесь подожду, — заявил Вибольд. — Пожалуйста, не расстраивайтесь. Ведь ничего особенного не случилось.

Он спрятался за поворотом стены, а когда дежурная, умывшись и несколько успокоившись, вышла из туалета, моментально скользнул в дверь с табличкой «Для дам». Кроме небольшого помещения с унитазом и крошечной умывальной там был еще тайник, где уборщицы держали ведра, щетки и моющие средства. В замке торчал ключ. Вибольд забрался внутрь, разбив при этом какие-то склянки. Заперся на ключ изнутри. Было совершенно темно.

«Словно крыса, — с отчаянием подумал он. — Словно крыса. И зачем я убегал? Если меня теперь найдут, будут стрелять как в удирающую крысу».

Снаружи доносились глухие звуки. Временами раздавалась тихая музыка. То и дело открывались двери туалета. Через стенку было слышно, как льется вода.

Облава на франкфуртском аэровокзале продолжалась два часа. Начальник охраны порта, командиры штурмовой группы погранохраны и взвода жандармов, а также обер-комиссар полиции и представитель Ведомства по охране конституции получили указания, исходившие от полковника Шляфлера и гласившие, что они распрощаются со своими должностями, если не найдут Вибольда. Приказано было стрелять при малейшем сопротивлении с его стороны и даже без повода. Осмотрели каждый уголок в здании вокзала, доставили полицейских собак, полевые рентгеноскопы и инфракрасные камеры для обнаружения источников тепла. Исчезновение Вибольда из машины граничило с волшебством. Всем участникам облавы его характеризовали как особо опасного шпиона и террориста, имеющего при себе не только огнестрельное оружие, но и химические средства самообороны.

Через полтора часа напали на след. Обнаружилось, что одна из служащих «Люфтганзы», находившихся на дежурстве, впала в истерику и попросила отпустить ее с работы до конца дня. Ее звали Ханнелоре Рихтман. Когда агенты вошли в ее комнату на шестнадцатом этаже, она стала кидаться в них туфлями и подушками и подняла визг на все двадцать этажей здания. Агенты насильно свели ее вниз, врач сделал фрейлейн Рихтман успокоительный укол. Через пять минут она могла спокойно отвечать на вопросы. Оказалось, что она не только видела Вибольда, но и разрешила ему проводить ее до туалета.

Группа спецвойск предприняла штурм дамского туалета на франкфуртском аэровокзале. Выломали замок от тайника уборщиц, собаки начали скулить.

Но Генриха Вибольда там уже не было. На высоте вытянутой вверх руки находился ремонтный люк установки для кондиционирования воздуха. Бывший капитан бундесвера протиснулся в этот люк и попытался взобраться вверх, в полной темноте, ощупывая все вокруг руками. В какой-то момент он почувствовал пустоту под ногами. Обеими ладонями он ухватился за кабель высокого напряжения, сорвал изоляцию и прикоснулся к холодной меди, через которую проходил ток в 16 ампер и напряжением в 1500 вольт. Дежурный электрик аэропорта устранил последствия короткого замыкания, выключив поврежденную линию и переведя электроснабжение на второй из трех резервных кабелей. Устранить повреждение он решил в более подходящее время. Волнение и беспорядок, которые сопутствовали облаве, мешали ремонтной бригаде выяснить причину короткого замыкания такой силы.

Обуглившееся тело Генриха Вибольда перевезли до особого распоряжения в морг при тюремной больнице. Получив сообщение о смерти Вибольда, полковник Шляфлер третий раз за это фатальное утро связался с руководителем Ведомства по охране конституции доктором Пфейфером. Он с удовлетворением выслушал сообщение, что в лаборатории уже заканчивается изготовление документов, которые неопровержимо свидетельствуют о том, что Вибольд уже давно, может быть с самого начала своей службы в бундесвере, был агентом разведки Германской Демократической Республики.

В Виндхук было отправлено шифрованное распоряжение о том, чтобы виллу с черной прислугой, автомобиль и верховую лошадь сохранили до прибытия другого офицера, потому что капитан Генрих Вибольд не прилетит.

XXXI

Пятница, 12 июня, 16 часов 05 минут по московскому времени, то есть 13.05 по западноевропейскому и 8.05 по вашингтонскому.

Командующий ракетными войсками СССР докладывает советским руководителям о событиях, которые произошли в последние минуты.

— В этой ситуации, — говорит он, водя указкой по большой карте мира, — мы считаем необходимым объявить состояние боевой готовности во всех частях наших вооруженных сил, а также привести в боеготовность все вооруженные силы Варшавского Договора. Поведение американцев подозрительно и загадочно. Во всяком случае, чрезвычайно неясно. Сперва потерпел аварию их спутник из серии G и при этом уничтожил четыре наших спутника, которые, кстати сказать, также были предназначены для исследований по искусственной гравитации. Скорее всего, это была случайность. Но обо всех такого рода авариях мы информируем друг друга не позже чем через полчаса после случившегося, как этого требует вашингтонский договор. А от американцев не поступило никакой информации. Почти невозможно, чтобы они не знали об аварии и об уничтожении наших спутников. Следовательно, приходится считать, что они хотели это от нас скрыть и посмотреть, как мы прореагируем. Более того, Гаррисон в недавней беседе по телефону прямо спросил, имеем ли мы отношение к этой аварии, то есть снова хотел ввести нас в заблуждение. Во-вторых, мы обнаружили в западной части ФРГ небольшой рост радиоактивности, но настолько незначительный, что он мог быть случайностью, и поэтому не уведомили партийное руководство. Сперва наши специалисты считали, что, как и раньше, произошла утечка на их злополучной атомной электростанции в Обермаре. А между тем Гаррисон утверждает, что в Германии похищена какая-то нейтронная боеголовка. Откуда нам знать, правда ли это? К тому же если она не была заряжена, то не должно быть никакой радиации. То есть и здесь Гаррисон не говорит правды.

— Разве что это тоже авария, — замечает один из членов Политбюро.

— Слишком уж много всяких случайностей. В-третьих, что самое главное, американцы произвели над собственной территорией гигантский ядерный взрыв в верхних слоях атмосферы. По нашим расчетам, его мощность равняется пятидесяти-шестидесяти мегатоннам. Самая большая из боеголовок, которые американцы до сих пор взрывали, испытана в августе 1961 года и имела мощность 42 мегатонны, но это произошло в полностью безлюдной местности. Все это вообще трудно объяснить. Если американцы почему-либо решили сбить поврежденный спутник, хватило бы одной ракеты мощностью в десять с лишним килотонн. То есть в четыре тысячи раз меньше. Произведя в атмосфере такой чудовищный взрыв, американская сторона допустила явное нарушение московского договора. А поскольку и об этом мы не были уведомлены, надо это считать по меньшей мере опасной провокацией по отношению к нам. Такое количество радиоактивных осадков угрожает всем странам без исключения. В-четвертых, американцы произвели также наземный взрыв в штате Нью-Мексико. Наконец, в-пятых, корабли Шестого флота произвели торпедный обстрел нашего крейсера без всякого повода с нашей стороны. Если нападение в открытом море не считать агрессией, то неизвестно, что ею является. Подвожу итог. Я считаю, что американская сторона вероломно и коварно готовится развязать войну и наш долг — предпринять все необходимые меры. То есть объявить «час В» и подготовиться к ответным мерам.

— Товарищ маршал, — говорит Генеральный секретарь. — Позвольте задать вопрос. Почему американцы запустили ракеты над собственной территорией, а не направили их в нашу сторону?

— Не знаю. Может, хотели отвлечь наше внимание. Их вооруженные силы в Европе час назад заняли боевые позиции.

— Но не продвигаются вперед?

— Нет.

— А войска пакта?

— Признаков тревоги нет. Ведут себя, словно ничего не знают.

— Значит, все это может быть следствием недоразумения?

— Товарищ Генеральный секретарь, — говорит министр обороны, — недоразумения никогда нельзя исключить, но оно малоправдоподобно. Это не маневры. Такой гигантский ядерный взрыв, несмотря на то что он произошел на высоте 45 километров, не может не повлечь за собой человеческих жертв, хотя бы в результате радиоактивных осадков и замедленных последствий ударной волны. И взрыв в Нью-Мексико, хоть он и произведен на пустынной территории, тоже не обойдется без последствий. В конце концов это первый с 1945 года ядерный заряд, который взорван на американской земле. Если это действительно результат недоразумения, Америка будет глубоко потрясена. Гаррисон и все военное командование будут преданы суду.

— Может быть, нам следует спокойно ждать именно такого развития событий?

— Нет, мы не можем ждать в бездействии. Допустим, Гаррисон говорил правду, что у них украли боеголовку и что в атмосфере нервного возбуждения произошли неполадки в их системе передачи команд. Кто мог захватить боеголовку и какая тут связь со взрывом?

— Мы пытаемся выяснить, — говорит председатель Комитета государственной безопасности, — но пока ничего конкретного не знаем. Давно поступают сигналы, что тайная фашистская организация в бундесвере неоднократно замышляла добыть нейтронное оружие. Но ей пришлось отказаться от такой операции из-за чрезвычайно надежной системы охраны. Не исключено, что это дело рук каких-то террористов. Но для этого опять-таки потребовались бы чрезвычайно сложные технические средства. Я лично, не располагая фактами, пока склоняюсь к тому, что похищение боеголовки, если оно действительно имело место, совершено самими американцами.

— Зачем?

— Затем, чтобы иметь удобный предлог для выступления против нас. Они могут взорвать эту боеголовку на территории ФРГ и обвинить в агрессии нас или ГДР, а заодно привлечь на свою сторону население Западной Германии.

— Я хотел бы напомнить, — вмешивается министр иностранных дел, — что советник президента Натаниэл Рубин давно стремится к тому, чтобы произошли события, которые позволили бы вернуться к ситуации первой половины 50-х годов. Публично и в частных разговорах Рубин заявляет, что Соединенные Штаты терпят ущерб из-за продолжающегося мирного сосуществования.

— Но кроме Рубина есть и другие советники, — возражает председательствующий. — В такой момент нельзя поддаваться эмоциям.

— Дело не в эмоциях, — говорит министр обороны, — а в том, что мы уже стоим перед совершившимися фактами. Каждая ошибка в оценке ситуации может нам дорого обойтись.

— Я с этим согласен, — добавляет министр иностранных дел. — Даже если считать, что у американцев произошел целый ряд случайностей, нельзя отрицать, что они не консультируются с нами в этой взрывоопасной ситуации, словно бы забыли о существовании «горячей линии». Допустим, что взрыв над американской территорией был также делом случая. Но как тогда объяснить торпедный залп по крейсеру?

— Например, глупостью командующего Шестым флотом, — спокойно говорит один из членов Политбюро.

— Что мы знаем о реакции на это со стороны правительств, участвующих в пакте?

— Почти ничего, — отвечает председатель КГБ. — Можно подумать, что американцы забыли о существовании не только Советского Союза, но и всего пакта.

Командующий ракетными войсками в знак сомнения качает головой.

— Я немного разбираюсь в ракетах, — говорит он, — но у меня в голове не укладывается, как можно произвести взрыв мощностью в пятьдесят или больше мегатонн просто потому, что случилась какая-то неисправность. Если американская система передачи команд настолько ненадежна, то удивительно, что мир еще существует. А как вы оцениваете вероятность военного заговора против Гаррисона? Например, во главе с Рубином и этим… как его… Магорски, о котором вы так нехорошо отзываетесь в своих докладах?

— Опыт показывает, что в Америке все возможно. В этом столетии убили уже трех президентов, на четверых были произведены покушения, один тяжело ранен. В конечном счете Уотергейтское дело привело к падению Никсона, но куда более серьезная афера Бобби Бейкера в 50-е годы не имела никаких последствий. Это трудная страна, товарищ маршал. Но, основываясь на материалах, которыми мы располагаем, следовало бы, скорее, исключить возможность заговора. Во всяком случае, разветвленного заговора с участием большого числа высших офицеров. О чем-либо подобном мы должны были бы знать.

— Я собираюсь сейчас говорить с Гаррисоном, — говорит Генеральный секретарь.

— Мне кажется, — упорствует министр обороны, — такой разговор запоздал. Мы проявим нерешительность, а американцы всегда это считают признаком слабости. Немцы же только этого и ждут.

— Разрешите, товарищ Генеральный секретарь, — вмешивается один из секретарей ЦК, — высказать иную точку зрения. Действительно, американцы ведут себя странно, но, кроме одного случая с обстрелом крейсера, мы не зафиксировали пока никаких агрессивных действий против нас или наших союзников.

— А объявление «красной тревоги»? — спрашивает министр. — А состояние боевой готовности американских войск в Европе?

Открываются двери, входит молодой черноволосый адъютант и докладывает, что поступило срочное сообщение председателю Комитета государственной безопасности.

Председатель Комитета государственной безопасности надевает очки, читает и говорит, не скрывая своего удивления:

— В Западной Германии серьезные политические круги убеждены, что началась американо-советская война. Отмечена оживленная деятельность вице-канцлера Фёдлера, которого, как известно, трудно считать сторонником мира. Он встречается с военными и ведет какие-то переговоры с Ведомством по охране конституции.

На мгновение воцаряется тишина.

— Что ж, — председательствующий барабанит пальцами по столу, — тогда надо объявить тревогу и предпринять все необходимые меры военного характера на всей территории страны и за ее границами. Привести в действие «космическую систему С». Привести в состояние готовности гражданскую оборону. На время закрыть воздушную границу. Вооруженным силам сохранять бдительность и вместе с тем проявлять выдержку. Командира крейсера представить к награде за то, что сохранил хладнокровие и не действовал без приказа. Мы не позволим себя спровоцировать. А сейчас я поговорю с Гаррисоном.

XXXII

Примерно в 13 часов 50 минут вице-канцлер Ханс-Викинг Фёдлер велел подать себе в кабинет скромный завтрак (шницель из телятины, овощной салат, хрустящие хлебцы и две бутылки пива «Кёльш», которое он пил только во время работы).

У него были все основания испытывать чувство удовлетворения. В отличие от многих впавших в истерику коллег он, разумеется, не верил ни в какую американо-советскую войну, хотя причины того чудовищного взрыва, который произошел над Америкой, ему были неясны. И все-таки он не верил в войну. Он слишком много знал о ходе последней встречи в верхах. Он отвергал вероятность полного блокирования каналов связи между двумя руководителями. А главное, он достаточно хорошо разбирался в истинных намерениях ядра американской властвующей элиты, чтобы не считаться с возможностью заговора. Начать войну никто не рвался, в том числе и самые горластые из «ястребов», зато охотников обострить ситуацию было предостаточно.

С точки зрения Фёдлера, это была самая благоприятная из возможных ситуаций, так как нет ничего лучше для германских интересов, чем состояние напряженности между бывшими союзниками времен второй мировой войны. Уже два часа вице-канцлер не питал никаких сомнений, что из кризиса, который разразился в какой-то мере случайно, Федеративная Республика должна выйти единственным победителем. Что означала бы такая победа, об этом Фёдлер пока не думал. Сперва надо было набрать максимальное число козырей, а потом придет время разыгрывать партию.

Именно в этом духе вице-канцлер вел в первой половине дня важные переговоры с людьми, знающими, чего они хотят. Беседа с полковником Шляфлером позволила привлечь тайную организацию по крайней мере к сотрудничеству, а это было уже очень много. Разговор с первым заместителем Фёдлера графом Константином фон Долгохани был, в сущности, не столько разговором, сколько служебным инструктажем. Элегантный граф получил несколько инструкций и список послов иностранных держав в Бонне, которых должен был немедленно пригласить к себе. Заодно обнаружилось, что фон Долгохани не имел представления о событиях этого июньского утра, и это позволило Фёдлеру с удовлетворением констатировать, что он не ошибается в оценке людей.

Самым трудным оказался получасовой разговор с руководителем Ведомства по охране конституции доктором Пфейфером. Прежде всего, его взгляды на террористическую деятельность были гораздо более крайними, нежели взгляды полковника Шляфлера. Ведомство Пфейфера действительно боролось против террористов, с тупой яростью и с полным отсутствием чего-либо такого, что Фёдлер любил определять как политическую дальнозоркость. К тому же Пфейфер с неприязнью и некоторым пренебрежением относился к военным вообще, а особенно к тайной организации, о которой он знал почти все. Но при этом Пфейфер не скрывал своего недоверия к правительству канцлера Лютнера, терпеть не мог всякого рода красных, розовых и лиловых. У него не было также сомнений, что объединение Германии рано или поздно осуществится, а позорная для немцев глава, которую начал Вилли Брандт, должна быть закрыта и вычеркнута из германской истории. Фёдлер никогда не выразился бы так патетически, но это было неважно. Пфейфер был старше Фёдлера на одиннадцать лет и, по-видимому, уже не мог избавиться от определенного рода терминологии.

Политический талант вице-канцлера Фёдлера не подвел его и на этот раз. Без лишних слов, без каких бы то ни было действий военного характера в Бонне произошло нечто вроде тихого и незаметного государственного переворота. Подлинная власть в Федеративной Республике принадлежала теперь только троим: вице-канцлеру и министру иностранных дел Хансу-Викингу Фёдлеру, начальнику канцелярии министерства обороны полковнику Гюнтеру Шляфлеру и начальнику Ведомства по охране конституции доктору Отто Пфейферу. Это можно было считать властью, так как они втроем контролировали почти все каналы информации, а без информации — точной, быстрой и умной — управлять невозможно. Они целиком (или почти целиком, но в вполне достаточной степени) контролировали также важнейшие инструменты власти: вооруженные силы, разведку, политическую полицию, дипломатическую службу, секретариаты главнейших политических деятелей, а также сеть внутренней связи. В этой ситуации уже не имело значения то, что непрерывно заседавшее правительство ФРГ, включая канцлера, еще считало себя центральной администрацией. Управление современным государством основывается не на парламентской болтовне или выступлениях по телевидению. Оно опирается на тех, кто молчит и держит в руках технические средства власти.

Правда, одно довольно важное звено в системе власти — министерство внутренних дел и подчиненные ему штурмовые войска пограничной охраны — находилось вне круга влияния участников соглашения, но Фёдлер не придавал этому большого значения. Министр внутренних дел Дитрих Ламхубер был, в сущности, подставным лицом. Ему было всего тридцать семь лет, и в должность он вступил несколько месяцев назад, так как Лютнер, после происшедших в прошлом году рабочих и студенческих волнений, а прежде всего после дела Арнима Паушке, хотел иметь на этом посту молодого человека с либеральным прошлым и не скомпрометировавшего себя никакой грязной работой. Кроме того, у специальных сил был, правда, кое-какой следственный аппарат, но большей частью основная информация шла к ним от Ведомства по охране конституции, и об этом доктор Пфейфер позаботился с присущей ему аккуратностью.

Фёдлер был уверен, что в его руках все нити.

Соглашение между тремя господами трудно было назвать заговором. Сошлись, в сущности, только в одном: Дагоберт Лютнер не в силах справиться с надвигающимся кризисом и, хуже того, нельзя быть уверенным, что он вообще хочет это сделать. Необходимо было поэтому предпринять энергичные действия в широко понимаемых интересах германской нации. Об идеологии не говорили, сфера сотрудничества определена не была. По предложению Шляфлера лишь приняли рабочее название — разумеется, «Нетопырь», — чтобы сноситься между собой в экстренных случаях. Участники соглашения понимали, что затеяли в высшей степени опасную игру, и обошлись без уверений в необходимости сохранения тайны. Если бы кто-нибудь из участников соглашения проронил хоть слово, а тем более донес о встрече Лютнеру, дело не обошлось бы без потрясения основ и неисчислимых бедствий для Федеративной Республики.

Не обсуждали также, кто будет координировать их действия, ибо это само собой подразумевалось. Никто, кроме вице-канцлера Фёдлера, не располагал таким политическим опытом и не ориентировался с таким совершенством в дипломатических тайнах. И Фёдлер не добивался, чтобы ему подчинялись, и не заявлял, что намерен давать приказы. Он слишком хорошо разбирался в психологии. Гораздо более действенны такие соглашения, когда каждый из партнеров в полной мере ощущает собственную значимость. Тогда легче всего манипулировать партнерами. А перед этим Фёдлер никогда не останавливался.

План действия на ближайшие часы состоял из пяти пунктов.

Во-первых, следовало обезвредить Лютнера с политической точки зрения. Необходимы были такие действия (хорошо, будем называть их интригами), которые подорвали бы доверие к Лютнеру со стороны прессы и общественного мнения, со стороны бундестага, со стороны союзников, со стороны русских и, наконец, со стороны вооруженных сил Федеративной Республики. Лютнер должен получать лживые доклады и неточную информацию. Его собеседники узнавали бы от него факты, таким образом препарированные, чтобы один противоречил другому. Необходимо было спешить, потому что канцлер рано или поздно захочет выступить публично, и вот тогда его надо выставить на смех и скомпрометировать.

Во-вторых, необходимо было захватить полный контроль над прессой и телевидением. С этой целью Фёдлер созвал в 14 часов 30 минут чрезвычайную и вместе с тем узкую пресс-конференцию, а его секретарь передал во все газеты и всем радио- и телестанциям личную просьбу вице-канцлера воздержаться до конца пресс-конференции от каких-либо публикаций на деликатные международные темы.

В-третьих, все силы трех участников соглашения предполагалось направить на полную изоляцию и компрометацию восточной зоны. У людей Пфейфера уже был готов набор документов, которыми неопровержимо доказывалось, что по распоряжению руководства ГДР с Секретной базы № 6 были похищены одиннадцать нейтронных боеголовок, а похищением руководили Зеверинг и Вибольд. Изоляция ГДР должна была стать полной и окончательной. Разумеется, Фёдлер не мог пригласить к себе советского посла в Бонне, чтобы показать ему документы, изготовленные людьми Пфейфера. Посол просто не поверил бы в такого рода жест. И не поторопился бы передать эту новость в Москву. Поэтому Фёдлер придумал несколько более сложную операцию, которая зато возымела бы большее действие. Фон Долгохани получил распоряжение вызвать четырнадцать послов западных стран, по секрету им сообщить, что ГДР совершила чудовищную провокацию, и подтвердить сказанное копиями документов. Среди приглашенных третьим по счету должен был оказаться бельгийский посол, который имел давние дружеские связи с чехословацким послом в Бонне. Фёдлер надеялся, что путь в Москву через Прагу приведет к большим результатам. Кроме того, Пфейфер предложил участие опытных людей из своего ведомства в «непосредственной операции». В машине торгового советника представительства ГДР в Бонне должны были оказаться самые что ни на есть оригинальные документы, относящиеся к Зеверингу и Вибольду, то есть к двум провалившимся агентам Восточного Берлина. Советника предполагалось под любым предлогом арестовать, несмотря на дипломатическую неприкосновенность, а документы, обнаруженные в его машине, предъявить журналистам во время пресс-конференции. Впрочем, может быть, его и не понадобится арестовывать: есть методы получше. Главное было в том, чтобы возбудить враждебность по отношению к ГДР не только на Западе, а отрезать «зону» от ее собственных союзников на Востоке. Пока Берлин сможет опровергнуть обвинение, будет уже поздно.

В-четвертых, надо было умело вызвать кризис в странах, являющихся членами пакта. Относительно легко было парализовать Францию: достаточно было подсунуть Парижу доверительную информацию, что американцы и русские изображают, будто между ними происходят какие-то трения, чтобы их потом успешно преодолеть и тем самым укрепить свою доминирующую роль в мировой политике. С этим делом без труда справится посольство Федеративной Республики в Париже, а также находящиеся в Брюсселе члены тайной организации, у которых есть неплохие связи с французскими коллегами. В отношении к другим союзникам тактика должна быть более гибкой. Это тоже было обсуждено во всех подробностях.

Пятым пунктом плана предусматривались активные действия по отношению к американцам. Фёдлер решил использовать для этого свою козырную карту, которую никогда еще не выкладывал. На самом дне его сейфа хранились подлинные документы абвера, касающиеся одного человека, который когда-то назывался Шёрдваном, а потом принял фамилию Томпсон. Этот человек занимал довольно высокий пост в резидентуре ЦРУ в Мюнхене. Люди Шляфлера, среди которых есть бывшие офицеры абвера, и люди Пфейфера, которые умеют разговаривать с агентами-двойниками, вызовут его к себе. Они потребуют от него, чтобы он передал начальству соответствующим образом обработанную информацию. Ведь в конце концов немецким офицером становятся один раз в жизни, а подчинение приказу у офицера должно быть в крови. Надо, чтобы американцы узнали из собственных источников, что похищение боеголовок было совершено исключительно агентами восточной зоны. И чтобы они представили себе, чем это в ближайшее время грозит. В сущности, полковник Шляфлер был готов немедленно взорвать одну из боеголовок, как только они прибудут на Секретную базу № 3. Он даже дал соответствующие распоряжения. Разумеется, он собирался действовать так, чтобы не было сомнений: взрыв — это дело рук ГДР. Он был уверен, что 14-я дивизия проделает все как положено. Тогда американцы убедятся, что сообщения их разведки соответствуют действительности.

С логической точки зрения план Фёдлера был безупречен, ибо ничто так не раздувает недоверия и взаимной подозрительности, как рост недоверия и новые подозрения. Однако в плане было несколько пробелов, которые следовало обязательно ликвидировать, прежде чем приступать к действию.

Фёдлер решил, что будет лучше, если ликвидацией этих пробелов господа Шляфлер и Пфейфер займутся сами, без участия столь высокопоставленного лица, как вице-канцлер. Фёдлер лишь на мгновение задержал взгляд на лицах своих партнеров, когда они с полуслова вынесли решение о судьбах нескольких человек. Это были сильные люди, не склонные к сантиментам и настойчивые в своих действиях. От них надо будет быстро избавиться, когда Фёдлер станет канцлером.

XXXIII

Первый из этих пробелов был связан с деятельностью молодого журналиста по имени Георг Пфёртнер.

Обер-комиссар Пилер получил приказ немедленно выяснить местонахождение Пфёртнера. Майергоф — небольшой городок, и обер-комиссар Пилер исполнил приказ в течение пятнадцати минут. Целый час полицейская машина ездила вслед за Пфёртнером, причем водитель по радио сообщал в управление о маршрутах, которыми передвигается подопечный, молодой человек в старом вишневого цвета «фольксвагене».

В 14 часов 27 минут Георг Пфёртнер вышел из небольшого кафе, где он встретился с медсестрой из госпиталя Святого Иоанна, уселся в свою развалюху и двинулся по шоссе на Бамбах.

Как раз тут его и поджидали. На восьмом километре от Майергофа на шоссе выехала сбоку огромная автоцистерна. Одновременно сзади Пфёртнера поджимали две ехавшие с большой скоростью легковые машины, у одной из которых был номер MAJ 6070. Цистерна ехала все быстрее. Пфёртнер инстинктивно тоже прибавил скорость. Слева от него была одна из легковушек.

Вдруг автоцистерна затормозила, сразу сбавив скорость с 90 километров почти до нуля. Пфёртнер сперва попытался тоже затормозить, затем выехать на левую полосу, но она была заблокирована двумя машинами. Когда он в последний момент решил свернуть вправо на обочину, машина под номером MAJ 6070 преградила ему путь.

Старый вишневого цвета «фольксваген» со всею силой наехал на остановившуюся автоцистерну. Удар был очень силен, но не настолько, чтобы машина расплющилась в лепешку. К несчастью, цистерна везла сжиженный бутан, и в момент удара по невыясненным причинам произошла авария основного клапана, через который на раскаленную солнцем дорогу хлынула струя дымящегося газа. Остальное довершили вспыхнувшие в момент удара искры. «Фольксваген» вместе с Пфёртнером сгорел меньше чем за минуту.

Причина аварии так и не была установлена, хотя майергофская полиция вместе с жандармами вела долгое и тщательное расследование, за которым наблюдал лично обер-комиссар Зигфрид Пилер.

XXXIV

Второй уязвимый пункт в плане Фёдлера удалось ликвидировать за десять с небольшим секунд.

В отдельную палату, где лежал без сознания унтер-офицер Виллиберт Паушке, вошел в белом халате один из сотрудников Ведомства по охране конституции. Он тщательно осмотрел палату, проверил решетки на окнах и дал кое-какие поручения дежурной медсестре, в результате чего она отлучилась из комнаты на несколько минут. Этого было вполне достаточно, чтобы в сосуд на капельнице влить содержимое двух ампул с концентрированным морфием. Таким образом, Паушке не будет никому рассказывать бредни насчет каких-то не существующих в природе террористах. К тому же он и так бы не выжил. Раны были слишком тяжелые и слишком многочисленные.

XXXV

Ликвидация третьего пробела была одновременно связана с выполнением очередного пункта плана Фёдлера.

Было установлено, что торговый советник постоянного представительства ГДР доктор Андреас Шейтер в 13 часов 30 минут встречается за завтраком с представителем одного крупного концерна электромашин. Встреча происходила в Кёльне, в небольшом ресторане на Обермарсфортен вблизи ратуши. Машина Шейтера была припаркована в 150 метрах на Аугустинерштрассе.

В 13 часов 42 минуты, как только Шейтер закрыл свою машину и направился в ресторан, специальная бригада транспортного отдела (допустим, что это действительно были служащие транспортного отдела кёльнского магистрата) повесила на Аугустинерштрассе знаки, строго запрещающие стоянку автомашин. Минутой позже подъехала полицейская машина с краном и отбуксировала запертую машину Шейтера на полицейскую стоянку. Для отвода глаз то же самое проделали еще с двумя машинами.

На полицейской стоянке открыть машину Шейтера было пустячным делом. Соответствующие документы, которые касались шпионской деятельности Зеверинга и Вибольда, были спрятаны под обивкой внутри машины около заднего стекла. Затем автомашину снова заперли, а подпилить деталь рулевого управления специалист сумел за минуту.

Когда взволнованный доктор Шейтер явился за своей машиной, объясняя, что он лично проверил на Аугустинерштрассе дорожные знаки и не заметил никакого запрета, дежурный полицейский чиновник пожал плечами. Он выписал Шейтеру квитанцию на 50 марок и вернул ключи.

Авария произошла на углу Хлодвигплатц и Каролингерринга. Доктор Шейтер сломал голень. «Скорая помощь» доставила его в больницу, причем оказалось, что она была около места происшествия вместе с полицейской машиной. В 14 часов 35 минут секретные документы из автомобиля Шейтера были в руках вице-канцлера Фёдлера, который как раз направлялся на пресс-конференцию.

XXXVI

Уильяму Блэру Томпсону было почти шестьдесят четыре года. Сердце у него пошаливало, и он избегал чересчур резких движений. Поэтому он поначалу никак не реагировал, когда неподалеку от Энглишер Гартен на него налетел мужчина неопределенного возраста.

Больное сердце майора Томпсона сильнее забилось только тогда, когда к этому мужчине присоединились еще двое и вместе изложили дело, которое у них было к Томпсону.

Беседа заняла не больше трех минут. Томпсон получил копии документов, обнаруженных в машине торгового советника ГДР Андреаса Шейтера. Вместе с документами ему вручили весьма оригинальное и подробное описание того способа, которым Томпсон заполучил столь интересные сведения. На первый взгляд эта версия была неопровержима.

Но майор Томпсон уже знал, что подлинная биография Хельмута Шёрдвана ни для кого не является тайной. Он согласился выполнить поручение незнакомых людей, предварительно просмотрев со всем вниманием документы. Хорошо, он передаст документы своему начальнику. Хорошо, он сохранит это дело в тайне. Конечно, он не будет интересоваться причинами такой спешки. Вместе с тем он не может обещать, что явится по указанному адресу в 23 часа 30 минут. Он просто очень устал, скверно себя чувствует и предпочел бы не рисковать, отправляясь ночью в неизвестность.

Незнакомцы удалились. Томпсон-Шёрдван подумал, что стоило бы сейчас позвонить канцлеру Лютнеру, но тут же отказался от этого намерения. Ему надоела эта бесконечная игра, тянущаяся почти сорок лет. Он просто хотел отдохнуть.

XXXVII

Современный мир не только съежился и уменьшился: наука при помощи электроники сделала его также совершенно прозрачным. В нем все труднее скрыть что-нибудь важное, а что же говорить о ядерном взрыве в атмосфере мощностью в 67 мегатонн!

Президент Гаррисон не успел дать все необходимые распоряжения в связи с объявлением чрезвычайного положения в северо-западных штатах, когда на его диспетчерском пульте образовалась самая большая пробка за всю историю Белого дома.

Премьер Канады Жан Лепинасс не выбирал выражений и даже не требовал объяснений. Он заявил, что Канада оставляет за собой право добиваться возмещения того огромного ущерба, который может возникнуть в результате взрыва, и он, Лепинасс, призовет канадцев, чтобы они со всей точностью подсчитали убытки и включили в счет, например, бесплодие в результате облучения. Лепинасс добавил, что, по мнению канадских военно-воздушных сил, ничто, буквально ничто не может быть оправданием такого фейерверка в космосе, и если американский «ядерный зонтик» будет так функционировать, то уж лучше обойтись без него в недалеком будущем.

Премьер Великобритании Сесил Дункан Уайт сперва выразил удивление, что «особые отношения», которыми связаны обе страны, становятся в момент кризиса пустой фразой. Если бы не британская спутниковая сеть и собственные средства электронного обнаружения, Лондон до сих пор не знал бы, что произошло. Уайт с горечью задал президенту вопрос, не началась ли какая-нибудь война, в которой подданные его королевского величества должны умирать ради таинственных планов Соединенных Штатов.

Президент Франции Пьер Пейо сперва долго говорил о том, как его целых десять минут не соединяли с Гаррисоном под тем предлогом, что президент разговаривает с другими главами правительств. Пейо заявил, что Франция только одна, нравится это Вашингтону или нет, и что он, Пейо, намерен сегодня вечером выступить по телевидению с обращением к французам, в котором он скажет кое-что, не очень приятное американцам, потому что не время рассыпаться в любезностях. Пейо недвусмысленно подчеркнул, что Франция останется в этой ситуации полностью нейтральной и не намерена даже в самой малой степени участвовать в антирусских провокациях, которые, по мнению французского командования, ничем нельзя оправдать.

Генеральный секретарь ООН Мухаммед аль-Тануси выразил обеспокоенность общим развитием ситуации, предложил свои посреднические услуги и спросил, будут ли Соединенные Штаты требовать созыва Совета Безопасности и, если да, против кого будет внесена жалоба.

Премьер Израиля Соломон Куфлик уведомил президента Гаррисона, что в создавшемся положении израильские войска вынуждены бомбардировать Кунейтру и Южный Ливан, а также снова занять несколько стратегических пунктов на Синае и в районе пролива Шарм-эль-Шейк. Они начали также превентивные вооруженные действия на иракско-сирийской границе, высадив там парашютный десант, и заняли некоторые дополнительные территории в зоне Голанских высот. Куфлик заверил, однако, что все эти действия носят чисто оборонительный характер и будут немедленно прекращены после достижения поставленных целей. Премьер Куфлик выразил солидарность с Соединенными Штатами и даже не спрашивал о каких-либо подробностях.

Премьер Японии Хирамото Ихитаки извинился, что беспокоит господина президента в столь позднее время (в Токио действительно было около девяти вечера), и спросил, не оказались ли Соединенные Штаты в состоянии войны с Советским Союзом. Японские ученые на основании тщательных наблюдений небесного свода (Ихитаки выразился именно так) обнаружили, что над Северной Америкой произошли мощные ядерные взрывы. Разумеется, японские ученые могут ошибаться: ведь президент Гаррисон, вероятно, уведомил бы японских друзей, если бы что-нибудь подобное случилось. Ихитаки собирался говорить дальше, но Гаррисон прервал его, обещая дать подробные разъяснения во второй половине дня.

На очереди было еще семь премьеров, когда государственный секретарь Брумэн принес сверхсрочные зашифрованные сообщения от американских послов за границей. Из них следовало, что почти весь мир расшатался, словно испорченный механизм.

Войска Южно-Африканской Республики напали на Анголу и Зимбабве на суше и в воздухе.

Разгорелась аргентино-чилийская война.

В Гималаях произошла артиллерийская перестрелка.

Индонезийский флот вошел в территориальные воды Малайзии.

Египетские войска заняли четыре населенных пункта на границе с Ливией.

Механизм международной безопасности разлаживался, как испорченные часы.

Гаррисон отдал телеграммы Брумэну и снова принялся отвечать на телефонные звонки.

Премьер Италии Джанкарло Руджиери доверительно спросил, правда ли, что, как это утверждает итальянская разведка, произошел какой-то американо-советский конфликт. Дело весьма срочное, так как во второй половине дня соберется парламент для обсуждения очередного правительственного кризиса и, если бы у христианских демократов были соответствующие аргументы…

Премьер Швеции Свен Густафсон коротко спросил, должна ли Швеция предъявить претензии в связи с ядерным взрывом через Международный суд в Гааге, или Америка готова сама предложить возмещение убытков. Шведские ученые полагают, что радиоактивное облако не позже чем через тридцать часов окажется над Лапландией, а затем будет угрожать железным рудникам в Кируне, откуда уже эвакуируются рабочие и другие жители поселков. Предварительный подсчет нанесенного ущерба выражается в шести миллиардах крон. Густафсон добавил, что его не интересуют причины взрыва, так как из собственных шведских источников он знает, что они не означают войны.

Генеральный секретарь пакта Хендрик ван дер Мееген сообщил, что министры обороны большинства стран пакта срочно выступили с заявлениями, которыми, в сущности, исключается участие их национальных армий в случае дальнейшего обострения конфликта.

Президент Швейцарии Луи Цирли известил о том, что происходит массовое изъятие вкладов из швейцарских банков. При этом в таком размере, что валютной системе Запада угрожает катастрофа.

Президент Гаррисон всем своим собеседникам давал одинаковые объяснения. Случившееся не означает войны и вовсе ее не предвещает. Произошла катастрофическая авария системы передачи команд, причины и последствия которой изучаются специалистами. Посольства всех стран в Вашингтоне получат через несколько часов исчерпывающие разъяснения. Нет никаких поводов для паники. Это трагическое событие, но оно касается исключительно Соединенных Штатов. Американское правительство рассмотрит все обоснованные заявления и претензии относительно возмещения ущерба. У американского правительства не было технической возможности заранее уведомить союзников и дружественные правительства о несчастье, постигшем северо-западные штаты. Американское правительство заверяет в своих дружеских чувствах.

Наконец, в приемнике послышался гневный и взволнованный голос канцлера Лютнера. Канцлер слишком долго ждал, когда его соединят с Гаррисоном, чтобы соблюдать правила хорошего тона. Он холодно спросил, не мог ли бы он узнать, почему на счетчиках радиоактивности, которые установлены на западногерманских спутниках, показания даже не умещаются на шкале, если ядерные испытания в космическом пространстве запрещены. Он добавил, что особые отношения, которые соединяют США и ФРГ, могли бы явиться основанием для того, чтобы информировать Бонн в первую очередь. Не говоря уже о консультациях. В конечном счете Федеративная Республика — это фронтовое государство, и ее канцлер, надо полагать, имеет право знать, в силу каких причин Соединенные Штаты буквально растерзали небо над своей собственной территорией. Он, Лютнер, скоро должен выступить по телевидению с обращением к нации и не может скрыть того, что ему будет трудно представить союзнические отношения в чересчур благоприятном освещении. Он должен также выразить глубокое разочарование в связи с чрезвычайно нелояльным, деликатно выражаясь, поведением американской стороны. Он, Лютнер, проинформировал при первой же возможности о похищении боеголовки и мог бы рассчитывать на взаимность. Но если уж американские солдаты силою отобрали эту боеголовку, не заботясь даже о том, чтобы известить германские власти…

— О чем вы говорите, господин канцлер? — прервал его Гаррисон.

— Кажется, я достаточно ясно выразился, господин президент. Я говорю о захвате вашими солдатами боеголовки в Майергофе. Я только что получил об этом доклад. Не хотите же вы мне сказать, что это произошло без вашего ведома.

— Господин федеральный канцлер, — утомленным голосом сказал Гаррисон, — пожалуйста, сообщите подробности. Я действительно ничего об этом не знаю.

— Вы в самом деле не знаете, чем сегодня занимался 665-й резервный батальон, дислоцированный в Бамбахе?

— Нет. Не знаю.

Лютнер замолчал.

— Да-а-а, — минуту спустя сказал он. — Это значит, что дело обстоит еще опаснее, чем я думал. Я должен вследствие этого признать, что ваши генералы не информируют вас о том, что они вытворяют за границей. Раз вы меня уверяете, что не начали войны с Россией и не намерены этого сделать, значит, война вскоре начнется. Может быть, даже неожиданно. Я не понимаю лишь, зачем вы захватили одну боеголовку, если у вас должна иметься информация об одиннадцати.

— Но почему вы уверены, что это были наши солдаты? Может быть, это чья-то выдумка по неизвестному нам поводу? Может, это были диверсанты с той стороны, переодетые в наши мундиры?

— Я не основывал бы своих выводов на одних лишь донесениях нашего ведомства. У меня свои, совершенно надежные источники информации. Ошибка исключена. Ну что ж, будем разгадывать загадку собственными силами. Надеюсь, что вы также приложите все усилия. В конце концов речь идет об оружии, которым можно уничтожить полмиллиона человек. Да, хочу еще сообщить, что на востоке от Эльбы, а также на востоке от Одера замечены передвижения войск.

— Ничего удивительного. Они и так с этим медлили. Не знаю, действительно не знаю, что вам сказать, господин канцлер. Я прикажу срочно начать расследование. Распоряжусь, чтобы вас соединяли в первую очередь. Прошу поддерживать со мною постоянную связь.

Гаррисон положил трубку, вытер пот на шее и подошел к генералу Тамблсону.

— Наша разведка и впрямь никуда не годится, — начал он, глядя ему прямо в глаза. — Но зато вооруженные силы, господин генерал, выполняют свои задачи на сто двадцать процентов. Хватит! Хватит этого солдатского самоуправства! Прошу сейчас же проверить, чем занимался в течение последних полутора часов 665-й резервный батальон, дислоцированный в городе Бамбахе в Западной Германии. Доклад должен быть у меня не позже чем через час. Вам понятно, Тамблсон? Если выявятся какие-либо нарушения, приказываю немедленно арестовать командира и его заместителей, разоружить всю часть и направить в казармы военную полицию.

— Слушаюсь, господин президент, — прошептал Тамблсон. — О какой части вы говорите?

— Тамблсон, не притворяйтесь, что не знаете, о чем я говорю. 665-й батальон поднял сегодня вооруженный мятеж против президента и конгресса Соединенных Штатов. Если вы об этом ничего не знаете, то непонятно, что вы вообще делаете в должности председателя Комитета начальников штабов. Идите и как можно скорее представьте мне свой доклад.

— Слушаюсь, господин президент, — выпрямился Тамблсон. — Но у меня есть еще донесение штаба военно-морских сил, в котором…

Гаррисон бегло просмотрел донесение и почувствовал, что у него подгибаются ноги. Торпедировать в открытом море советский корабль — это означало, что Москва не поверит теперь ни одному слову объяснений, которые даст Вашингтон. Надо быть сумасшедшим, чтобы поверить, что в течение нескольких часов по какой-то дьявольской случайности произошли похищение боеголовок, авария спутника и обстрел их крейсера.

Гаррисон подумал, что совершилось самое худшее, что могло совершиться: его вооруженные силы, командование которыми теоретически принадлежало ему, завели Америку туда, откуда повернуть назад уже не было возможности.

В этот момент полковник Уиндер доложил, что на «горячей линии» с ним ждет разговора Генеральный секретарь КПСС.

Разговор президента Соединенных Штатов с Генеральным секретарем занял три минуты тридцать пять секунд.

Он не был обменом любезностями. Его содержание, зафиксированное в магнитофонной записи, которая в архиве сразу же получила высшую степень секретности, позволило бы историкам понять многое из того, что кажется непонятным современникам.

Президент Гаррисон отдавал себе отчет, что создалась ситуация, самая опасная из всех, какие знала история человечества, ибо ядерная война могла разразиться каждую минуту. Но еще не все было потеряно.

Поэтому, закончив разговор с Москвой, Гаррисон приказал снова объявить «красную тревогу» во всех частях американских вооруженных сил по всему земному шару и поручил государственному секретарю немедленно разыскать советского посла в Вашингтоне и пригласить его в Белый дом. Только непосредственная беседа могла еще спасти положение.

Президент известил членов Совета национальной безопасности, что посол будет участвовать в заседаниях Совета, пока кризис не удастся преодолеть. Представитель по делам печати получил от президента распоряжение назначить на 10 часов пресс-конференцию в Белом доме, которая будет транслироваться всеми телевизионными станциями и при помощи спутниковой связи передаваться за счет правительства Соединенных Штатов также и на Европу.

Президент распорядился, чтобы члены Совета были готовы начать заседание, как только прибудет посол.

Когда Говард Джеффри Гаррисон вошел в свой кабинет, секретарша президента испуганно вскочила. Президент постарел лет на десять. В его черной пышной шевелюре было полно седых волос.

XXXVIII

Ситуация, которая сложилась в мире примерно к 14 часам по западноевропейскому времени, выглядела следующим образом:

Советское руководство не верило президенту Гаррисону и его помощникам.

Президент Гаррисон не доверял собственным вооруженным силам, Центральному разведывательному управлению, канцлеру ФРГ Лютнеру и его тайным службам. У него были также сомнения, можно ли полагаться на все заверения советской стороны.

Председатель советского Комитета государственной безопасности не верил ни в какие объяснения американцев, поскольку слишком много знал о методах, которыми пользуется ЦРУ.

Директор ЦРУ контр-адмирал Прескотт не верил советским заверениям. Не верил во внезапный сердечный приступ, который случился с дежурным специалистом разведывательного центра. К тому же он потерял всякое доверие к Палмеру-II, заподозрив, что тот в каких-то собственных целях (может, для того, чтобы занять пост директора ЦРУ?) поставил своего начальника в столь компрометирующее положение.

Председатель Комитета начальников штабов генерал Тамблсон не верил, что советская сторона так сдержанно реагирует на сложившуюся ситуацию, не верил директору ЦРУ Прескотту, которого подозревал в подготовке какого-то заговора, а вдобавок не верил немцам вообще и каждому из них в отдельности. В молодости, будучи еще сержантом, Джон Тамблсон участвовал в освобождении лагеря в Берген-Бельзене.

Советский министр обороны не верил в целесообразность дальнейших переговоров с Вашингтоном, так как время работало на американцев. Кроме того, он еще сержантом принимал участие в освобождении лагеря в Штутгофе и никогда не мог избавиться от подозрений, что за каждым такого рода кризисом стоят происки германских милитаристов.

Канцлер Лютнер не доверял Гаррисону, его генералам и советникам. Он не верил Ведомству по охране конституции и вице-канцлеру Фёдлеру. В какой-то момент он засомневался, можно ли доверять сообщениям его друга и товарища Шёрдвана-Томпсона и надежна ли та информация, которая поступает от военных.

Советник президента Гаррисона доктор Натаниэл Рубин не верил, разумеется, никому в Центральном разведывательном управлении, не верил русским, немцам, американским генералам, французам, а особенно — Роберту Магорски, которого считал циничным выскочкой без какой бы то ни было квалификации.

Роберт Магорски не верил Рубину, которого считал раздувшейся от самомнения жабой, и полагал, что Рубин ради собственных амбиций будет подсказывать Гаррисону (ему он, впрочем, тоже не верил) самые худшие из возможных решений.

Министр обороны ФРГ Петер Граудер был неприятно поражен случившимся в 14-й дивизии и просто-таки невероятными по быстроте кадровыми заменами, которые произвел в дивизии Генеральный инспекторат. Граудер начал подозревать, что эта мифическая тайная организация, о которой поговаривали в министерстве, может, и не такая уж мифическая.

Президент Франции Пейо не верил американцам, немцам и русским. Он вообще ни во что не верил, кроме как в величие Франции. В связи с этим он поставил на ноги все шесть родов французской разведки, чтобы сориентироваться в действительном ходе событий. Потом он все же вспомнил, что сведения политической контрразведки его не раз подводили. Поэтому осталось только пять разведок. Начальник специальной политической разведки Лакруа потребовал для начала изложить содержание бесед с Гаррисоном и Лютнером. Однако это требование Пейо отверг. Дело дошло до крупного разговора. Изучение ситуации началось с установления дружеского контакта с Ведомством по охране конституции соседней страны.

Правительства стран — членов пакта не доверяли американцам и русским, не доверяли также и немцам, а сверх того одно не доверяло другому, подозревая друг друга в намерении выйти из игры или в тайных сношениях с Вашингтоном.

Палмер-II перестал доверять директору ЦРУ, который прислал какое-то истерическое требование объяснений. Он не доверял командиру 665-го батальона, который вопреки взятому на себя обязательству о чем-то, видимо, проболтался своему начальству. И хуже того, Палмер-II, кем бы он ни был, не мог более доверять своим ближайшим сотрудникам. Сперва обнаружилось, что из резидентуры непонятно как к немцам просочились сведения о том, что похищение боеголовок было организовано без ведома Вашингтона. Затем этот Фельзенштейн предъявил документы, касающиеся майора Томпсона. Если Томпсон действительно работал на немцев все эти годы, то надо подумать, на каких именно немцев. Вдобавок именно тогда, когда многолетний опыт в делах разведки и диверсий мог бы принести огромную пользу, руки у резидентуры будут связаны. Наконец, те документы, которые Палмер-II получил от Фельзенштейна, не помогли распутать загадку. Нельзя же быть тройным агентом: есть только две стороны фронта. На черта Томпсону доставлять доказательства того, что похищение боеголовок организовала ГДР, если он на ГДР работает? А если не работает, почему западные немцы решили его разоблачить? У Палмера-II не было сомнений, что Фельзенштейн работал на военную контрразведку или на Ведомство по охране конституции. Без такой поддержки его проделки были бы невозможны.

Арним Паушке не поверил тому, что по телефону сказал ему Уго Фельзенштейн, и пожал плечами, когда ему опять сообщили, что его сын Виллиберт лежит в больнице в каком-то Майергофе.

Фридрих-Вильгельм Кнаупе не верил даже самому себе. Он был готов признать, что все, им увиденное на Восточной улице в 8 часов 30 минут утра, было плодом галлюцинации.

«Группа М» не верила доктору Пишону-Лало и его выдумкам.

Тупиковая ситуация продолжалась. Тем временем раскрылись люки ракетных шахт. В эфире было затишье, как перед бурей. Радары прочесывали небо. Самолеты ждали приказа на стартовых полосах и палубах авианосцев. По обеим сторонам Эльбы друг против друга находились на расстоянии выстрела большие грузные танки. Экипажам подводных лодок в Атлантическом и Индийском океанах выдали специальный запас кислорода и перевели их на высококалорийное питание. Получивший повреждения советский крейсер стал на якорь в полумиле от искалечивших его американских торпедных катеров.

Больницы в Британской Колумбии и в штате Вашингтон начали принимать первых пациентов с симптомами лучевой болезни. Жителей города Альбукерке в штате Нью-Мексико охватила паника. Было зарегистрировано восемьсот автомобильных аварий и шестьдесят человеческих жертв. Но воздух над пустыней был неподвижен. Облако, образовавшееся во время взрыва, могло оказаться над Альбукерке не раньше полуночи.

В Северной Америке и в Европе дети сидели в школах, грызли шариковые ручки, проклинали дроби. Они не знали, что их собственная судьба решится в соответствии с теми формулами и рисунками, которые вычерчивает на доске учитель физики.

Еще продолжалось состояние, именуемое миром.

XXXIX

План вице-канцлера Фёдлера оказался под угрозой с совершенно неожиданной стороны уже через полчаса после того, как началось его осуществление. Это было связано с местом, которое в расчет не принималось, — с небольшим городком Майергоф.

Патруль майергофской полиции вместе с группой преследования штурмовых войск погранохраны, прибывшей рано утром из Бамбаха, подъехал к бензоколонке через шесть минут после убийства арендатора и проживавшей вместе с ним девушки. Полиция перевезла трупы в морг при госпитале Святого Иоанна, а начальник группы преследования обер-лейтенант Эдвин Энгель занялся брошенной на станции автомашиной. Сразу же возникло предположение, что она принадлежала убийце.

Обер-лейтенант Энгель работал профессионально и систематично, причем привык действовать быстро.

За четверть часа он установил, что найденный под сиденьем «мини-морриса» автомат «беретта» — это то самое оружие, из которого утром был убит обер-лейтенант Вейтмарк, ехавший на Секретную базу № 6. Достаточно было, использовав переносный электронный идентификатор углублений ствола и позвонив по телефону, сопоставить характеристику автомата с данными, заложенными в память компьютера, который находился в командовании штурмовых войск. Так обер-лейтенант Энгель получил неопровержимое доказательство того, что два убийства на бензостанции и убийство обер-лейтенанта Вейтмарка совершил один и тот же человек, а именно некий Карл-Христиан Штеппе по кличке Рыба, самый опасный из членов «Группы М», давно разыскиваемый полициями всей Европы.

Более того, три из пяти пуль, извлеченных из тела унтер-офицера Паушке, оказались выпущенными из этого же оружия. Две остальные — из автомата израильского производства, который значился в памяти центрального компьютера под номером 133. Он принадлежал, как было установлено еще год назад, главарю «Группы М» — некоему Челли.

Обер-лейтенант Энгель, несмотря на сопротивление сотрудников Ведомства по охране конституции, тщательно допросил дежурного врача и медсестру из госпиталя Святого Иоанна, которые были свидетелями трех коротких минут, когда Паушке пришел в сознание и с трудом начал говорить. Они подтвердили, что унтер-офицер упомянул какую-то девушку, принимавшую участие в налете и пока неизвестную руководству штурмовых войск. Оба также обратили внимание на то, что Паушке говорил о низкорослом, поразительно уродливом мужчине. У обер-лейтенанта Энгеля создалось впечатление, что это краткое описание соответствует приметам некоего доктора Пишона-Лало. Но поскольку ему до сих пор не было известно о присоединении доктора Пишона к «Группе М», Энгель не стал пока комментировать этот факт, оставив его для дальнейшего расследования.

Его коллеги в Дюссельдорфе установили, что внешность человека, который на прошлой неделе приобрел несколько переносных радиостанций, напоминает словесный портрет еще одного из членов группы, тоже давно разыскиваемого.

Не было сомнений, что налет на Секретную базу № 6 совершила «Группа М», может быть, с участием других лиц, о которых пока ничего не известно.

Расследование шло в таком молниеносном темпе, а выводы были настолько очевидны, что начальник штурмовых войск погранохраны полковник Цельхаген счел необходимым доложить об этом министру внутренних дел Дитриху Ламхуберу, которому он был подчинен. Единая система связи, четко работающий компьютер и опытность офицеров явились причиною того, что «Группа М» была идентифицирована, локализована и так плотно окружена, как прежде еще не случалось.

Министр Ламхубер не мог скрыть своего удовлетворения. Ему были совершенно необходимы доказательства, что ведомство, которое он недавно возглавил, действует четко и решительно. Это избавило бы самого Ламхубера от скверной репутации мягкотелого либерала. Ликвидация «Группы М», с которой столько лет не могли справиться полиции, контрразведки и спецслужбы более чем десяти стран, дала бы ему крупные козыри для дальнейшей политической игры. Дитрих Ламхубер хорошо понимал, что в прошлом энергичный и ловкий министр внутренних дел мог надеяться стать вице-канцлером, а уж потом…

Поэтому министр Ламхубер, ничего не сообщая своим подчиненным в министерстве, а тем более доктору Пфейферу из Ведомства по охране конституции, потребовал срочной беседы наедине с канцлером Лютнером. Одновременно он распорядился, чтобы полковник Цельхаген мобилизовал все силы штурмовых войск для поимки «Группы М», которая не могла уйти далеко от Майергофа.

Вследствие этого обер-лейтенант Эдвин Энгель разместился в кабинете обер-комиссара Пилера, чтобы руководить операцией «Нетопырь». Уже за первые четверть часа он узнал о таких поразительных вещах, что признал необходимым незамедлительное прибытие в Майергоф самого начальника штурмовых войск полковника Цельхагена или кого-либо из его заместителей.

К обер-комиссару Пилеру явилась, например, заплаканная старая женщина и заявила, что ее мужа, Фридриха-Вильгельма Кнаупе, похитили сегодня утром неизвестные люди. Пилер попытался от нее поскорее избавиться, но Энгель подробно допросил фрау Кнаупе и с удивлением констатировал, что Кнаупе был единственным свидетелем того, как был обнаружен фургон, и присутствовал при осмотре его содержимого полицией.

Энгель установил, что неизвестно как фургон был уничтожен во дворе полицейского управления. Пилер же дал на этот счет путаные и весьма уклончивые объяснения.

Энгель установил, что медсестра из госпиталя Святого Иоанна, которая так нервничала на первом допросе, имеет и другие основания для беспокойства. Она была, как Энгель выяснил при втором допросе, в близких отношениях с молодым здешним журналистом по имени Георг Пфёртнер. Он якобы очень много знал об этих странных событиях, пожалуй, даже слишком много, и не случайно медсестра опасалась за его судьбу. Когда Энгель спросил Пилера, не знает ли он, что произошло с одним молодым журналистом, Пфёртнером, обер-комиссар на мгновение онемел, а потом начал торопливо объяснять, что он по рассеянности забыл сообщить обер-лейтенанту о прискорбной автокатастрофе, которая недавно произошла. Георг Пфёртнер погиб в результате столкновения его машины с армейской автоцистерной.

У обер-лейтенанта Энгеля впервые возникло подозрение, что полицейское управление в Майергофе каким-то образом связано с деятельностью «Группы М». Пользуясь особым кодом, Энгель доложил об этом начальнику штурмовых войск и снова потребовал его приезда.

Установленные Энгелем факты нашли место в докладе, который министр Ламхубер намеревался представить канцлеру. К сожалению, надо было ждать. Канцлер был очень занят и назначил встречу через полтора часа.

В этой ситуации Ламхубер решился действовать. Редактором политического отдела небольшой газеты в Оснабрюке был его друг еще со студенческих лет, который не раз оказывал министру незначительные, но ценные услуги. Министр по телефону передал ему краткую информацию о том, что «Группа М» похитила из арсеналов бундесвера некоторые чрезвычайно опасные предметы. И что как раз в этот момент в одной из местностей Федеративной Республики проводится крупная облава с целью ее задержания. Так как оснабрюкская газета выходила в свет после полудня, министр попросил, чтобы это сообщение, поданное в самой сенсационной форме, появилось в газете без малейшей задержки вместе с призывом ко всем гражданам ФРГ оказать штурмовым частям максимальную помощь.

Опытный политик не сделал бы такой ошибки и не организовал бы утечки информации до того, как «Группа М» будет схвачена и известие об этом дойдет до канцлера. Но кто сказал, что всегда и везде важные посты в аппарате власти занимают ловкие, опытные и дальновидные люди.

Впрочем, Дитрих Ламхубер считал себя именно таким человеком. Он предупредил своего друга, что решительно опровергнет опубликованное им сообщение и будет все отрицать, если кто-либо начнет допытываться, не исходит ли информация из кругов, близких к министерству внутренних дел. Против назойливости газетчиков нет, как известно, лекарства.

В результате всего этого небольшая и почти неизвестная за рубежом газета «Оснабрюкер рундшау» первая в мире опубликовала на видном месте сообщение о событиях в Майергофе и возложила ответственность за похищение предметов секретного характера на террористическую «Группу М», и ни на кого другого.

XL

Бонн, 12 июня, 14 часов 59 минут.

ОПЕРАЦИЯ «НЕТОПЫРЬ» — РАПОРТ № 4.

Высшая степень секретности — только один экземпляр!

Передать через офицера!

Федеральному канцлеру вручить лично!

1. Докладываю, что получены новые доказательства того, что похищение боеголовок с СБ-6 осуществлено агентами восточной зоны. Во франкфуртском аэропорту схвачен бывший капитан Вибольд, который в штатской одежде и с фальшивым паспортом на фамилию Цаушман пытался вылететь через Рим и Варшаву в Восточный Берлин. Следственная группа в штабе 14-й дивизии установила, что Вибольд лично снабдил агента восточной зоны передатчиком, использовав для этой цели знакомую официантку офицерской столовой. Официантка арестована.

2. Доверительно сообщаю, что ко мне поступили жалобы нескольких высших офицеров, в том числе начальника Секретной базы № 4, на вызывающее и противоречащее уставу поведение капитана фон Ризенталя. Как сообщают, он не дал возможности поддерживать радиосвязь пилоту моего личного вертолета, в результате чего возникла угроза для безопасности полета.

3. Я прошу господина федерального канцлера принять меня как можно скорее, ибо некоторые дела в ведомстве обороны внушают мне беспокойство.

4. Вне зависимости от переданного ранее сообщения боевой разведки Генерального инспектората докладываю, что передвижения войск Варшавского Договора продолжаются. Ракетные части восточной зоны приведены в состояние полной боевой готовности. Замечены передвижения боевых кораблей в Балтийском море.

5. Ввиду того что командование пакта не может получить из Вашингтона приказов в достаточной степени ясных, предлагаю немедленно принять решение о том, чтобы объявить состояние полной боевой готовности всех вооруженных сил Федеративной Республики.

Петер Граудер, министр обороны.

XLI

Примерно в 14 часов 50 минут майор Уильям Блэр Томпсон почувствовал себя так скверно, что, собрав последние силы, захлопнул бронированный сейф и дотащился до диванчика, где обычно усаживал посетителей. День был душный, атмосфера наэлектризована, воздух насыщен влагой. Томпсон не переносил кондиционированного воздуха. Окно в его кабинете было распахнуто настежь.

Томпсон подумал, что, несмотря на возражения Палмера-II, он все-таки уйдет на пенсию. В штате Вермонт у него был небольшой, но удобный дом с садом, который он сдавал в настоящее время каким-то японцам. Воспоминание об этом старинном доме, утопающем в зелени окрестных холмов, было настолько ярким, что Томпсон почувствовал неотразимое желание усесться на веранде с газетой и стаканом виски в руках, поглядеть на лес, подышать запахом травы и цветов. Завтра надо будет уладить служебные дела, а сегодня подать рапорт с просьбой об увольнении. Томпсон с удивлением понял, что весь этот мировой кризис, разразившийся утром, совершенно перестал его интересовать. В конце концов он ждал этого момента почти пятьдесят лет.

И тут он почувствовал резкую, жгучую боль за грудиной. Он принял таблетку нитроглицерина и подумал, что уладить служебные дела будет не так-то легко. Дик Гарди вел себя очень странно, когда Томпсон вручил ему полученные от незнакомых лиц документы. Впрочем, если Ведомство по охране конституции и министерство обороны знают уже его тайну, то рано или поздно узнает ее и Палмер-II. Уголовная ответственность ему, наверное, не грозит. Но уход со службы после разоблачения ложных сведений в биографии — это совсем не то, что почётная отставка, увольнение вследствие плохого состояния здоровья и достижения пенсионного возраста. В конце концов Уильям Блэр Томпсон всегда добросовестно работал на Центральное разведывательное управление и правительство Соединенных Штатов. А контакты с Лютнером, если даже Палмер-II про них уже знает, можно будет как-нибудь объяснить.

Да. А если какие-нибудь люди сфабрикуют доказательства, что Томпсон вел себя нелояльно по отношению к ЦРУ? Томпсон начал мысленно перечислять агентов ЦРУ, работающих в Ведомстве по охране конституции и в министерстве обороны, но на десятом псевдониме у него в голове опять помутилось от боли. Кто может проникнуть в истинные намерения стольких людей? Кто и зачем будет щадить старого агента-двойника? Томпсон слишком хорошо знал, как фабрикуются неопровержимые доказательства, оригинальные на сто процентов документы и не возбуждающие сомнений факты.

За короткое мгновение Шёрдван-Томпсон осознал всю бессмысленность прожитой жизни. Американцы шпионят за немцами, немцы за американцами. И никогда в этой стране доподлинно не известно, кто на кого работает. Сколько немецких агентов ЦРУ связано с германской разведкой? Разве не было случая, когда сам руководитель Ведомства по охране конституции вдруг оказался в Лейпциге и начал давать интервью иностранной прессе? До сих пор неизвестно, что думать об этом человеке.

Из закоулков памяти стали выплывать обрывочные картины, как в документальном фильме, который смонтирован умалишенным. Юный Хельмут Шёрдван в мундире «Гитлерюгенд», вытянувшийся в струнку перед Бальдуром фон Ширахом. Лейтенант Шёрдван на веранде варшавского кафе весной 1940 года, сразу же после разгрома первой польской подпольной организации. Страшная ночь в лагере военнопленных, когда начальник лагеря в отместку за бегство группы британских летчиков передал в руки гестапо десять заложников, и в том числе лейтенанта Томпсона. Первый год в Америке, год страха и беспрерывного напряжения. Майор Томпсон 17 сентября на аэровокзале во Франкфурте-на-Майне, с удивлением и сомнениями взирающий на свое германское отечество. И разговор с незнакомыми людьми час тому назад.

Уильям Блэр Томпсон думает попеременно то по-английски, то по-немецки. Он спрашивает себя, чему, в сущности, была отдана вся его запутанная, сумасшедшая жизнь. У него нет семьи, подлинного имени, состояния — нет, по сути дела, ничего, кроме старого дома в Вермонте и ста тысяч долларов в банке, которых хватит прожить старость в относительном достатке. Но есть нечто такое, что гнетет Томпсона гораздо сильнее: он не знает, кто он такой. Старый, опытный агент разведки, он сам уже не понимает, на кого работает. На немцев? На американцев? На Запад вообще? А откуда известно, не работал ли Палмер-II на кого-либо другого (о ком Томпсону не хочется и думать), когда сегодня утром отдал распоряжение о похищении боеголовки?

Снова приходит боль, такая сильная, что Томпсон бледнеет и хочет позвать на помощь. Но сил уже нет. Самым последним усилием воли он берет в зубы ключ от сейфа и грызет его от боли до тех пор, пока дряблые мускулы челюстей не отказываются служить.

Именно так, с ключом от сейфа в зубах, он лежал в своем кабинете, когда через несколько часов было найдено его тело. Обнаружили его случайно. Палмер-II был убежден, что Томпсон дезертировал, и приказал начать поиски. Только когда они не принесли результата, решили проверить, что́ бывший майор Томпсон оставил в своем кабинете.

Палмер-II решил, что останки Томпсона не будут перевозить за океан за счет агентства. Его похоронили на городском кладбище в Мюнхене. А чтобы разведка противника не могла установить, как и где погиб ее человек, на надгробии сделали надпись:

Уильям Смит

1918–1971

Дирекция кладбища возражала против того, чтобы была указана ложная дата смерти, и потребовала слишком большого количества документов. В дело пришлось вмешаться мюнхенской полиции, точнее сказать, одному из ее служащих, который когда-то работал на майора Томпсона.

XLII

Пятница, 12 июня, 17 часов 05 минут по московскому времени. В генеральской комнате на пункте командования ракетных войск стратегического назначения сидят двое пожилых мужчин с усталыми, в морщинах лицами: министр обороны СССР и командующий ракетными войсками. Они ждут, когда закончится беседа Генерального секретаря с министром иностранных дел и с председателем Комитета государственной безопасности. Через десять минут должно начаться заседание Политбюро, которое впервые в истории созвано не в Кремле, а на командном пункте. Время идет, а международная ситуация вовсе не проясняется. Обнаруживается все больше загадочных случаев и необъяснимых сложностей.

— Так что же, — говорит министр, — это действительно война? Возможно ли, чтобы она начиналась так вяло, при таких неясностях, в обстановке такой неуверенности? Неужели мы до последней минуты будем действовать вслепую, лишь для того, чтобы нас не застигли врасплох?

— Мне самому в это не хочется верить, — отвечает командующий ракетными войсками. — Помните, как началось в сорок первом? Я командовал тогда орудийным расчетом недалеко от западной границы…

— Да, помню. Столько лет прошло, а я помню как сейчас. Ясное июньское утро, телефонный звонок из штаба западного военного округа… Сколько еще раз мы должны воевать с немцами?

— Покамест похоже на то, что немцы во всем этом играют второстепенную роль.

— Второстепенную?! Что вы говорите! Я их знаю, товарищ маршал. Хорошо знаю. Я много повидал на фронте. Даже на минуту не поверю, чтобы ко всему, что сейчас происходит, не приложили рук эти, из-за Эльбы. Наверняка они впутали американцев в какую-нибудь интригу. Я вам рассказывал, как в апреле сорок пятого мой полк встретился с американцами в Торгау на Эльбе? И подумать только, что через минуту мы, может быть, начнем стрелять друг в друга…

— Пока трудно говорить наверняка, товарищ маршал. Нет никаких признаков, что война неизбежна.

Министр вытирает лоб, снимает очки.

— Я это себе твержу уже два часа, — задумчиво говорит он. — Но у нас есть долг перед Родиной, и тут нас никто не заменит. Ответственности с нас никто не снимет. Слишком мало времени на обсуждение. Где гарантии, что все эти рассказы Гаррисона — не хитрость, чтобы усыпить нашу бдительность?

— Нет таких гарантий. Сам Гаррисон, может быть, и не решился бы на столь опасную провокацию. Но его окружение способно на все. Этот Рубин… Этот Магорски…

— Я подумал, что американцы вывели из строя нашу «космическую систему С», и поэтому нет никаких сведений, как она действует. Может быть, в нашу сторону уже летят их ракеты?

— Выход из строя «системы С» теоретически невозможен. Можно случайно уничтожить один из ее элементов, но никак нельзя уничтожить полностью.

— А если Генеральный секретарь нас сейчас спросит: что вы предлагаете, товарищи маршалы?

С минуту маршалы сидят молча. Потом открывается дверь, и появляются министр иностранных дел и председатель КГБ. Лица их озабочены и нахмурены.

— Генеральный секретарь просит начать заседание Политбюро, — говорит министр иностранных дел, вертя в руках авторучку. — Нельзя терять времени.

— Есть что-нибудь новое? — спрашивает министр обороны.

— С этой минуты новости будут поступать только от вас, товарищ маршал, — отвечает министр иностранных дел. — Моя роль, как видно, кончилась, во всяком случае на ближайшие часы.

Председатель КГБ просматривает ворох сообщений, врученных ему адъютантом.

— Любопытно, — говорит он маршалам. — Похоже на то, что пакт развалился, раньше чем прозвучал первый выстрел. Неужели мы останемся один на один с американцами?

— Как? — восклицает министр обороны. — А Германия?

— Да, действительно, — отвечает председатель КГБ, продолжая просматривать телеграммы. — Из Западной Германии поступили самые дурные вести.

XLIII

В 14 часов 20 минут по среднеевропейскому времени канцлер Лютнер вызвал к себе руководителя Ведомства по охране конституции доктора Пфейфера для решающего разговора.

— Я понимаю, — холодно начал канцлер, — что во время такого рода кризиса вступает в действие цепная реакция. Одна ошибка влечет за собой другую, нервная обстановка приводит к непродуманным решениям. Вместе с тем я не могу понять, почему вы, доктор Пфейфер, способствуете своими действиями обострению и так чрезвычайно напряженной ситуации. Это похоже на умышленные действия, противоречащие нашей конституции и направленные против существующего политического порядка. Я не говорю уже о том, что после нашей утренней беседы вы мне не представили никакого доклада о ходе расследования, ибо я надеюсь, что вы все-таки ведете какое-то расследование дела о похищении боеголовок. От министра Граудера поступило уже четыре рапорта, весьма ценных и свидетельствующих о хорошей работе министерства обороны. Но дело не только в этом. Прошу мне сказать — и извольте отнестись к моему вопросу вполне официально, — на каком основании вы дали распоряжение об аресте Уго Фельзенштейна? К тому же незадолго до его объявленного заранее телевизионного выступления? Что с рукописью статьи, которую он писал для еженедельника «Дабай»? Отдаете ли вы себе отчет в политических последствиях, которые это за собой повлечет? Неужели вы думаете, что исчезновение Фельзенштейна как раз в данный момент перепугает или принудит к молчанию кого-нибудь в этой стране?

Отто Пфейфер удобно уселся в кресле и закурил сигару.

— Что касается Фельзенштейна, — сказал он с каменным спокойствием, — тут все просто и ясно как день. Помните ли вы дело Зеппа Крауса, который работал на восточную зону? Так вот, мы располагаем доказательствами, что часть материалов, компрометирующих деятельность некоторых лиц во время второй мировой войны, Фельзенштейн получал именно от Крауса, а после его ареста — непосредственно из Восточного Берлина.

— И вы это установили только сегодня?

— Нет, господин канцлер. Я лишь счел уместным именно сегодня произвести арест.

— Пфейфер, это отдает провокацией. Сколько времени у вас в руках находятся эти доказательства?

— Примерно два года.

— И вы никогда не предостерегали Фельзенштейна, что эти контакты могут ему повредить?

— Предостерегать не имело смысла. К тому же министр фрау Швелленберг…

— Меня не интересуют альковные сплетни. Рената Швелленберг — мой лояльный и дисциплинированный сотрудник.

— Может быть, только в служебное время, господин канцлер.

— И что, вы намерены устроить Фельзенштейну судебный процесс?

— Разумеется. Так же, как и Арниму Паушке. Так же, как и всем, кто клевещет на Федеративную Республику и вредит ее жизненным интересам.

— Как вы объясните общественному мнению тот факт, что Фельзенштейн арестован именно сегодня? Ведь все считают это провокацией, особенно потому, что еженедельник «Дабай» выйдет с тремя чистыми страницами, а об отмене телевизионной передачи из-за отсутствия выступающего шумит уже вся страна. Так-то вы собираетесь делать политику.

— Не совсем, господин канцлер. Прежде всего, у нас есть выданный прокурором ордер на арест, который датирован, скажем, вчерашним днем. Речь идет о неприятной для Фельзенштейна истории, которая касается одной несовершеннолетней в Дуйсбурге…

— Я слышал.

— Вот именно. Таким образом, мы сразу лишим Фельзенштейна героического ореола. Только тогда, когда это дело выяснится — ибо я думаю, что после долгого процесса все-таки окажется, что эта несовершеннолетняя, в сущности, не была такой уж несовершеннолетней, — мое ведомство предъявит очередное обвинение. Получается так, что обещанная Фельзенштейном журналу «Дабай» статья весьма пригодится как материал для обвинения. Она написана на основании рассказов одного человека, которого уже нет в живых, но это случайная… совершенно случайная смерть. Его звали Георг Пфёртнер. Мы можем представить какое угодно количество доказательств, что Пфёртнер был агентом восточной зоны. Мы можем представить в прокуратуру его шифры, донесения, а также его обширную переписку с Фельзенштейном. Итак, с одной стороны — Пфёртнер, с другой — Зепп Краус. Ни один прокурор не отвергнет эти доказательства. А если он проиграет процесс, тем хуже для него. Тогда и вам будет легче жить, господин канцлер. Мне не надо напоминать, сколько раз Фельзенштейн мешал вашей ответственной работе, сколько ударов нанес вам публично.

— Ладно, — сказал Лютнер после минутного размышления, — оставим пока Фельзенштейна. Я должен это обдумать. Позже я к этому вернусь. Но что с вашим следствием? Что происходит с украденными боеголовками?

— Этого я еще не знаю, господин канцлер. И не думаю, что смогу об этом скоро узнать.

— Как я должен это понимать?

Пфейфер наклоняется в сторону канцлера и понижает голос:

— Господин канцлер, пришло время для откровенного разговора. Совершенно откровенного. Мы наверняка расходимся во взглядах по разным вопросам — что касается меня, я никогда этого не скрывал, — но думаю, что благо немецкой нации одинаково близко нам обоим.

— Не люблю таких вступлений, доктор Пфейфер. Пожалуйста, к делу.

— Это как раз относится к делу. И больше, чем вы думаете. Так вот, к настоящему моменту неопровержимо доказано, что боеголовки с базы номер шесть похищены агентами противника. Действовали ли они по указанию русских, или это самостоятельный замысел восточной зоны — мы еще не знаем. Но не думаю, что это самое важное. Проблема заключается в том, что, может быть, не все боеголовки попали в руки противника. Одну удалось вернуть почти сразу же, и не все из остальных послужат, надо полагать, нашим врагам в соответствии с их намерениями.

— Что такое? О чем вы говорите, Пфейфер? Я ничего не понимаю.

— Господин канцлер, я бы вам предложил хотя бы на миг проникнуться полным, стопроцентным реализмом политического мышления. Правда, я еще не знаю ничего настолько конкретного, чтобы документально подтвердить мои предположения. Но знаете, при нашей службе интуиция становится в какой-то момент настолько же важной, как и подкрепленное доказательствами подозрение. И я, разумеется, не исключение. Поэтому…

— Доктор Пфейфер, мне представляется необходимым включить магнитофон и сохранить ваш монолог для будущих историков. Впервые вам удалось меня заинтриговать.

— Включать магнитофон — это совершенно лишнее, хотя бы потому, что магнитофонная лента очень непрочный материал, и в критические моменты, как вы, вероятно, помните по опыту президента Никсона, запись может исчезать, как пятно под действием пятновыводителя. Но пожалуйста, если это вам необходимо, можете включить магнитофон.

— О’кей, достаточно моей собственной памяти. Продолжайте.

— Я уже говорил, что дерзкий и опасный план агентов противника, увы, полностью удался. Судя по числу людей, внедренных в штаб 14-й дивизии, они давно готовились к этому налету. Я надеюсь, что наш доблестный министр Граудер выяснит все обстоятельства нападения на СБ-6 и представит вам соответствующие выводы на будущее. Но у меня создается впечатление — пока не подтвержденное никакими конкретными фактами, — что определенное количество этих боеголовок наши бравые военнослужащие все-таки сумели разыскать.

— Сколько? Кто это сделал?

— Не знаю, господин канцлер, и предпочел бы не вникать в такие детали. Я имею в виду скорее принцип наших действий, а не игру в сыщиков. На определенном уровне контрразведка перестает быть просто следственной машиной.

— Ну и что же произошло с этими боеголовками?

— Тоже не знаю. Однако…

— Так что же вы, в конце концов, знаете, доктор Пфейфер, после пяти часов интенсивного расследования? Для чего вы сюда явились: представить доклад федеральному канцлеру или ради светской беседы? Если второе, то боюсь, что мое время ограничено.

— Господин федеральный канцлер, никто больше меня не питает надлежащего уважения к занимаемой вами должности. Но позвольте мне высказаться до конца. У меня есть основания предполагать, что часть боеголовок нашим вооруженным силам удалось возвратить, хотя, по-видимому, они уже не попадут на склады базы номер шесть. Я не даю оценки, никого не защищаю и не осуждаю, просто пытаюсь мыслить. Я уверен, что сведения о судьбе похищенных боеголовок скоро дойдут до вас. И тогда разные люди будут вас уговаривать предпринять так называемые энергичные действия. Будут говорить, что определенные круги в бундесвере присвоили нейтронное оружие без ведома министерства обороны и Генерального инспектората. Они потребуют от вас положить конец заговорам и своеволию армии. Этих людей (а я их хорошо знаю, господин канцлер, так как ежедневно сталкиваюсь с их вредоносной деятельностью) вообще не будет интересовать то обстоятельство, что нападение на базу номер шесть совершили агенты противника. Для них важно будет лишь то, что какое-то количество боеголовок надежно сохранится в руках тех, кто в той или иной степени имеет право распоряжаться нейтронным оружием.

— Вы имеете в виду бундесвер?

— Не голландскую же армию, господин канцлер.

— В таком случае я снова ничего не понимаю. Такие действия были бы равнозначны заговору, за которым должно последовать наказание по всей строгости закона. Я не очень во все это верю, доктор Пфейфер. Потому что, если бы я поверил, мне пришлось бы признать, что в этой стране произошло нечто вроде государственного переворота. А тогда я должен немедленно обратиться к народу.

— Я не знаю всех подробностей, господин канцлер, но дело даже не в них. Только представьте себе, что вы обращаетесь к народу по вопросу, как вы говорите, о заговоре правых в армии. Вы вынуждены будете пользоваться таким языком, который близок к употребляемому в ГДР. Неужели вы думаете, что это приведет в восторг ваших противников справа? Кроме того, вам надо будет убедить, например, вице-канцлера Фёдлера и все федеральное правительство, что у вас на руках доказательства существования заговора, а такие доказательства получить необычайно трудно. Ясно одно: боеголовки похищены противником и до сего времени их не удалось обнаружить. Это все. Больше ничего вы, господин канцлер, не узнаете. И с какими доказательствами вы собираетесь выступить? Перед правительством, бундестагом, общественным мнением? Нет под рукой и Фельзенштейна, который принял бы в этом случае вашу сторону и придал бы всему делу драматический характер, чтобы повлиять на общественное мнение. На меня вы тоже можете не рассчитывать, потому что я высказываю вам лишь разрозненные предположения, а факты мне неизвестны, и не думаю, что будут известны. Наконец, вы столкнетесь с невообразимыми трудностями, если надо будет все объяснить американцам, когда они успокоятся, хотя, судя по сообщениям радио, это не скоро произойдет. Вероятно, сенат захочет привлечь Гаррисона к ответственности. Допустим даже, что Гаррисон останется в Белом доме. Как вы ему объясните: возник ли заговор внезапно с целью похищения боеголовок, или он давно существовал, а вы об этом ничего не знали? Прошу также учесть, господин канцлер, что русские могут весьма нервно отреагировать на такое заявление. Восточная зона, не говоря уже о поляках, наверняка им посоветует не верить вашим словам. Они могут расценить ваше заявление как еще одно доказательство подозрительных немецких козней. Кто знает, не сочтут ли они это поводом для военных действий. Западногерманские фашисты похищают нейтронную бомбу, а правительство Лютнера бессильно. Что за великолепное подтверждение сделанных ими предостережений и что за аргумент в пользу того, чтобы окончательно покончить с фашизмом!

— Вы хотите меня убедить, что министр Граудер не говорит правды в своих докладах?

— Нет. Министр Граудер — весьма почтенный пожилой господин. Я лично очень его люблю. Опасаюсь, однако, что он располагает весьма поверхностной информацией о некоторых людях в подчиненном ему ведомстве, особенно в Генеральном инспекторате. Не думаю, чтобы он достаточно быстро напал на след этого, как вы говорите, заговора. Если бы это и произошло, то он, насколько я его знаю, сделал бы единственное, на что он способен, — подал бы в отставку, свалив на вас все хлопоты. В этом случае ведомство канцлера должно будет полагаться лишь на то, что захочет выяснить или обнародовать, например, Генеральный инспекторат. Вы не располагаете собственным следственным аппаратом и заслуживающими доверия людьми.

— У меня есть такие люди, Пфейфер.

— Вы имеете в виду Хельмута Шёрдвана, именуемого Томпсоном?

Канцлер Лютнер понял, что с Пфейфером можно теперь играть только в открытую. У него не осталось ни одного козыря в состязании с этим ловким и опасным игроком.

— Вы и об этом знаете? Я думал…

— Мы все знаем, господин канцлер.

— Но Шёрдван на вас не работает?

— Этого я не сказал. Достаточно, впрочем, что мы знаем его подлинную биографию. Ну, и ряд документов абвера.

— Они же сгорели во время битвы за Берлин?

— Разное об этом говорят.

— Пфейфер, чего вы, собственно, добиваетесь? Чтобы я вообще утаил от общественности и от союзников, а также от противника эту невероятную аферу? Чтобы я закрыл глаза на столь неслыханное проявление несубординации и примирился с тем, что кто-то припрятал собственное нейтронное оружие? Доктор, это не шутки. Шестьсот килотонн. Угроза для жизни сотен тысяч людей. Нет. Я не могу сделать вид, что это незначительный случай, попросту беспорядок в армии. Вы действительно не знаете, где эти боеголовки и в чьем они сейчас распоряжении?

— Не знаю, господин канцлер. И, как я уже сказал, очень сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю. Даже если бы все мои люди работали беспрерывно целые сутки. Есть такие дела и такие сферы, перед которыми мое ведомство полностью бессильно. Просто у меня предчувствие, что боеголовки весьма надежно укрыты.

— Но где, ради бога, где? Это же не спичечный коробок. К тому же одна из этих боеголовок… Но может быть, это неправда?

— И об этом я не знаю ничего достоверного. Мои сведения поступают из надежных армейских источников, на что, кстати сказать, я не имею полномочий. Зато упрятать взятые обратно боеголовки гораздо легче, чем вы думаете. В Федеративной Республике около полутора тысяч надежно охраняемых мест, доступ в которые имеют только лица с соответствующими полномочиями. Выдачей этих полномочий ведает контрразведка, короче говоря, примерно те же самые круги, которые, как можно думать, причастны к укрытию возвращенных боеголовок. Согласитесь, что получается какой-то порочный круг.

Лютнер сжал кулаки так, что хрустнули суставы.

Да. Этот дьявол во плоти прав. Канцлер никогда не узнает, принадлежит ли Пфейфер к этому проклятому заговору и не послали ли его, чтобы он втер ему очки, или же тут сказалась профессиональная зависть к конкурентам, а может быть, он говорит как искусный, опытный политик, который ни перед чем не останавливается.

— Доктор, что вы предлагаете? Не пришли же вы сюда, чтобы меня пугать? Как вы знаете, я не отношусь к числу слабонервных. У меня достаточно власти, и всегда, несмотря ни на что, я могу обратиться к общественному мнению. Если не сейчас — это действительно трудно, — то в недалеком будущем. Может быть, вы посвятите меня в свой гениальный замысел.

— Охотно, господин канцлер. Просто надо признать, что все одиннадцать боеголовок похищены противником. Одну из них благодаря энергичным действиям армейской контрразведки и Ведомства по охране конституции удалось обнаружить. Что с остальными — неизвестно. Энергичное расследование продолжается. О его результатах правительство будет информировать по ходу дела. Опасность существует, но не следует ее переоценивать. Все граждане должны сотрудничать с органами безопасности.

— Нонсенс. В это никто не поверит. К тому же разве вы себе не представляете, что начнет твориться, когда 60 миллионов человек будут собственными силами разыскивать спрятанные боеголовки?

— А как же. Отлично представляю. Я думаю, что, несмотря на некоторые отрицательные, но преходящие последствия для общественной жизни, итог этой операции пойдет на пользу нашей республике. Никогда прежде над нами не висела такая угроза. Все федеральные службы, призванные конституцией охранять спокойствие и порядок, будут пользоваться всеобщим признанием. Не считаете ли вы, господин федеральный канцлер, что это не такой уж плохой выход?

— Доктор Пфейфер, вы на стороне людей, которые посягнули на основные установления конституции, а теперь вы вдруг выступаете в роли горячего защитника той же самой конституции.

— Я ни на чьей стороне. Просто стараюсь реалистически мыслить. Мир таков, каков он есть, и не думаю, чтобы мы, вдвоем, могли его изменить.

— Иначе говоря, вы предлагаете, чтобы виновники вторичного захвата нескольких боеголовок не понесли наказания, кем бы они ни были? И чтобы сохранили эти боеголовки ради каких-то неизвестных собственных целей?

— У вас есть лучший выход, господин канцлер?

— Нет, доктор Пфейфер. И поэтому я на время соглашаюсь с вашими предложениями, во всяком случае до тех пор, пока все это не обдумаю. Но при одном условии: вы освободите Фельзенштейна.

— Это невозможно с технической, политической и формальной точки зрения. Фельзенштейн выступил бы против официальной версии, с удвоенной энергией бросился бы на поиски и, может быть, напал на какие-нибудь следы, что создало бы угрозу интересам Федеративной Республики. Предполагаю, что в этом случае он был бы готов сотрудничать с вами. Но вы же знаете этого человека. Никогда нельзя предвидеть, что придет ему в голову. К тому же, как вам известно, Фельзенштейн участвовал в нескольких мероприятиях Всемирного Совета Мира, высказывался насчет Вьетнама и Чили, осуждал гонку вооружений…

— Но он не принадлежит к числу левых. У него есть Рыцарский крест…

— Нет. Небольшая поправка в биографии. Этот человек — левый и правый одновременно. Он чересчур высокого мнения о себе и временами может быть опасен. Лично я глубоко уважаю свободу печати, но при условии, что она не затрагивает основных интересов страны.

— То есть интересов ваших хозяев, Пфейфер?

— У меня нет хозяев, господин федеральный канцлер. Я стараюсь выполнять свои обязанности в соответствии с оказанным мне доверием. И стремлюсь мыслить более широко, чем узколобый чиновник ведомства, которым я руковожу.

— Это ваше заявление заслуживает пятерки. Выходит, что я и мое правительство не мыслим столь широко.

— Этого я не говорил. Вы как раз дали пример такого мышления.

— Благодарю за комплимент. Еще один вопрос, господин доктор. Что будет, если те, кто, как вы выражаетесь, обеспечил сохранность части похищенных боеголовок, совершат, к примеру, нападение на территорию ГДР?

— Если мой анализ тех кругов, которые могли бы, вероятно, это совершить, достаточно верен, то ваши опасения безосновательны. Эти боеголовки гораздо лучше сыграют свою политическую роль, если будут спокойно лежать на каких-нибудь складах и базах. Впрочем, если бы что-нибудь подобное и произошло, то у вас всегда под рукой «горячая линия», дающая связь с Восточным Берлином.

— Превосходная мысль. Сперва Гаррисон объясняет русским, что он по ошибке устроил сущий ядерный ад над собственной страной. А потом наступит моя очередь объяснять Берлину, что какие-то неизвестные по ошибке совершили нападение на ГДР с применением нейтронного оружия. Великолепно. А они должны во все это терпеливо верить и даже пальцем не шевельнуть, чтобы нас не нервировать.

— Я снова спрашиваю, господин канцлер: есть ли у нас лучший выход? На мое ведомство вы не можете рассчитывать, так как в одиночку мы не установим ни виновников похищения, ни имен тех, которые взяли на хранение часть боеголовок, ни места, где находятся украденные и до сих пор не обнаруженные боеголовки. На армейскую контрразведку, Генеральный инспекторат и министерство обороны тоже нельзя положиться, потому что… Ну, я об этом уже говорил, Общественное мнение вам тоже не поможет: те, кто симпатизирует, как вы сказали, заговорщикам, правительству ни в чем не помогут. А те, чьи симпатии я определил бы как пацифистские, не смогут проникнуть в разного рода тайные места. В конце концов речь идет действительно о совсем незначительном ядерном потенциале по сравнению с тем, чем располагают великие державы. Повторяю, я не вижу никакого выхода. Зато я думаю, что в недалеком будущем можно будет осторожно вступить в переговоры с некоторыми людьми из кругов Генерального инспектората…

— Переговоры? Мне вести переговоры с какими-то заговорщиками? И о чем?

— Насчет возвращения боеголовок и, скажем так, по узловым вопросам германской политики. Не забывайте, что эти люди отныне обладают чрезвычайно красноречивыми аргументами, то есть боеголовками, с которыми они умеют обращаться, и знают, как их использовать в случае необходимости.

— Считаете ли вы, доктор, что сегодня в 19 часов я вообще не должен выступать по телевидению?

— Совсем напротив. Только искренние и подробные объяснения, которые даст народу федеральный канцлер, могут положить конец многочисленным сплетням и истерии.

— Вы говорите, искренние и подробные. Ну что ж, я попробую.

Пфейфер встал и демонстративно протянул руку канцлеру. Лютнер, с минуту поколебавшись и не скрывая антипатии, тоже подал Пфейферу руку.

— Да, еще один вопрос, — произнес Пфейфер уже от самой двери. — Куда делся ваш военный адъютант? Его не видно с самого утра. Или…

— Я вижу, — повысив голос, ответил Лютнер, — что у вас есть люди даже в моем секретариате. Я этого не потерплю, Пфейфер! Капитан Куно фон Ризенталь получил от меня особое, секретное поручение.

— Понимаю. Я надеюсь, что вы не подставите без нужды под удар этого красивого парня. Может быть, стоит его отозвать? Это очень деятельный человек, насколько мне известно. Легко может накликать на себя несчастье. Ну, я прощаюсь с вами, господин канцлер.

XLIV

Пятница, 12 июня, 13 часов 59 минут по западноевропейскому времени. Небольшой городок Верденберг, последняя железнодорожная станция в ФРГ, всего в полутора километрах от французской границы.

Около билетной кассы в толпе путешествующих, которых сегодня необычайно много, шныряет Рыба. Он делает вид, что не замечает Руди, который с рассеянным видом изучает расписание поездов.

Входит Лючия — босиком, с распущенными волосами, с полотняной сумкой через плечо. Она выглядит как студентка на каникулах. Обнимает Рыбу, они целуются и берутся за руки. Ни у кого не может быть сомнений, что эта симпатичная пара условилась встретиться здесь с совершенно иными целями, чем политические.

Ровно в 14 часов входит Челли вместе с Пишоном. Они останавливаются около расписания поездов. Не спеша к ним подходит Руди, а потом, как бы случайно, Рыба и Лючия.

— Поезд 14.07 по пятницам не ходит, — вполголоса говорит Челли. — Следующий только через два часа. Сейчас в одиночку пойдем обедать, но надо быть внимательными: здесь полно полицейских и сыщиков, видно, объявлена какая-то тревога.

— Тут собралась, должно быть, половина штурмовых частей, — смеется Рыба. — Мы непременно должны рассказать друг другу, как сюда добрались. У меня было столько приключений…

— Перестань, — говорит Челли. — Незачем здесь стоять. Пошли. Смотрите: сто метров прямо, потом поворот направо около аптеки. Ясно? Потом триста метров прямо. Увидите обувной магазин Бати и «Деликатесы» Майнля. Рядом, вниз по лестнице от улицы, есть китайский ресторанчик Мэй Вонга. Ясно? Встречаемся в правой зале, являемся с трехминутным интервалом.

Первыми уходят со станции Челли и Пишон. За ними неуверенным шагом тянется Руди. Он скверно себя чувствует. Кружится голова, может быть от жары. Время от времени пропадает острота зрения, и тогда весь мир он видит, как сквозь обмерзшее стекло.

Руди не может сосредоточиться, он перепутал указания Челли. Свернул налево, а не направо и не может найти обувного магазина. Когда наконец он дотащился до Мэй Вонга, группа уже приступила к обеду.

Челли открывает рот, чтобы выругать Руди за опоздание, но осекается на полуслове.

— Что ты натворил? — тихо говорит он. — У тебя кровь из уха. Сейчас же иди в туалет и умойся.

— И из носа тоже течет, — удивляется Рыба.

Руди ничего не отвечает. Он свесил голову, как тряпичная кукла. Кровь капает в фарфоровые мисочки, смешивается с соусом из сои, оставляет пятна на скатерти. Подбегают официанты.

— Врача! — кричит Лючия. — Немедленно вызвать врача!

— Заткнись! — рычит Челли. — Ему никакой врач уже не поможет.

— Откуда ты знаешь, Челли? — возражает Лючия. — Может, это только небольшое кровотечение.

— Куриная башка! Ты уже забыла, что мы везли сегодня утром? Надо удирать отсюда, и мигом. Выйди вместе со мной. Рыба заплатит. Без пяти четыре встретимся на станции, только не шляться по городу. Эй, Пишон, а ты куда? Я ведь сказал, что тебе не жить, если кто-нибудь из нас заболеет.

— Челли, — громко говорит Лючия, не обращая внимания на столпившихся вокруг официантов. — Я не согласна. Руди нельзя оставить одного.

Челли некогда отвечать. Он исчезает через какую-то дверь, которая ведет в подсобное помещение, так как у входа стоит врач в белом халате. «Скорая помощь» уже прибыла. Верденберг — маленький город, а китайцы не хотели, как видно, иметь лишние хлопоты.

Врач рвет рубашку на груди у Руди, пробует остановить кровь, текущую из носа, качает головой.

— Это ваш приятель? — спрашивает он. — Очень странный случай. Это конец. Похоже на отравление мышьяком или таллием. Прошу всех остаться на месте. Сейчас я вызову полицию.

Рыба останавливается около врача, с минуту молча смотрит на него, а затем медленно выходит из ресторана. Врач удивленно смотрит на Лючию и Пишона.

— Я, право, не понимаю… — пожимает он плечами. — Ведь это уголовное дело, вас наверняка задержат, пока вскрытие не покажет причины смерти…

Андре Пишон бросается в ту же дверь, через которую убежал Челли. Ему преграждают путь официанты, из кухни выбегают мойщик посуды и повар. Потасовка, звон разбитой посуды. Получив удар в живот, Пишон падает и корчится от боли. Двое официантов прижимают его к земле. В дверях появляется полицейский, молниеносно вынимает пистолет. Надевает Пишону наручники, затем берет за руку Лючию, но, когда достает вторую пару наручников, замирает от удивления. Он смотрит на Пишона, гладит подбородок и говорит:

— Ничего себе история. Уже несколько недель я смотрю на ваше изображение в объявлении о розыске. Оно висит в полиции. Ваше имя Пишон-Лало, вы доктор каких-то там наук. Ну, птенчик, вот мы и встретились.

У полицейского мелькнула мысль, что награда для штатских лиц за поимку Пишона-Лало составляет тридцать тысяч марок. К полиции это, конечно, не относится. Но наверняка не обойдется без повышения и какой-нибудь денежной выплаты, которая очень пригодится для постройки дома, так как дети подрастают.

XLV

Через витрину магазина Майнля Челли смотрит, как закованного в наручники Пишона, а потом Лючию полиция запихивает в машину. Он долго не раздумывает. Беззаботным прогулочным шагом минует несколько поворотов, потом внезапно ускоряет шаг и входит в телефонную будку. Заказывает разговор с Касабланкой, его оплатит собеседник.

Все происходит на редкость быстро: телефонная сеть Федеративной Республики уступает только американской. Отчетливо слышен мужской голос. Челли отвечает, что льет проливной дождь, но, несмотря на это, светят звезды. Собеседник переходит на английский:

— Кто говорит?

— Челли…

— Алло, Касабланка! — вмешивается телефонистка. — Вы согласны оплатить разговор в кредит?

— Откуда мне знать, если неизвестно, кто хочет со мной говорить?

— Тогда решайте побыстрее, а то я вас разъединю, — сердится телефонистка.

— Говорит Челли. Шеф знает. Очень важное и срочное дело.

— Срочными делами не занимаются после полудня, когда все отдыхают, а важных не решают по телефону.

— Алло, Касабланка! Прошу немедленно подтвердить согласие на разговор, иначе разъединяю.

— Что за спешка, барышня? Этот господин никак не может ясно высказаться. Ну хорошо, разговор принимаю. Так чего вы хотите, мистер Челли?

— Мне надо поговорить с шефом.

— С шефом? Вы, наверное, плохо спали, мистер Челли.

— Заткнись, черт тебя побери! — орет Челли в трубку. — Не время шутить. Немедленно давай мне Халеда, а то пожалеешь.

— Так бы сразу и говорил. Минуточку. Босс спит. Нет, он как раз вошел.

Челли отлично знает, что все эти идиотские разговорчики понадобились для того, чтобы охрана Халеда могла проверить через телефонную станцию Касабланки, действительно ли разговор заказан из-за границы.

— Какого черта ты звонишь? — говорит наконец шеф. — Что там опять случилось?

— Скверное дело, шеф. Двое моих людей приобрели у ювелира браслеты. Одна — девчонка, которая тут же начнет болтать, но она мало знает. Зато другой — это тот самый… Ну, знаешь кто.

— Доктор?

— Я не хотел говорить, но точно, это он. Третий недавно умер…

— Пришили?

— Нет. Умер. Просто умер. Это длинная история, в другой раз. Я тоже могу окочуриться.

— Челли, ты что, с ума сошел?

— Нет. По телефону нельзя. У нас сегодня утром было одно любовное приключение, и не совсем хорошо вышло. Ты знаешь, о чем я говорю. Шеф, дело в следующем. У меня буквально ни гроша, предстоят кое-какие расходы, предыдущую сумму я передал. Пришли мне…

— Ничего я тебе, Челли, не пришлю. С сегодняшнего дня я тебя не знаю и никогда не знал. Я не люблю растяп. И не слышал, чтобы мои люди умирали в постели и позволяли себя отлавливать, как угрей из садка. Я суеверен и боюсь таких, которые заявляют, что окочурятся. Иди к врачу, прими какие-нибудь порошки, только меня в это дело не впутывай. Деньги, которые я тебе дал, можешь оставить себе. Ничего нет? Это твоя забота. И займись чем-нибудь другим, потому что для этой работы ты совершенно не годишься. Не прерывай меня! Уже довольно ты наболтал. И еще одно: я слышал, что вы сегодня добыли славную маленькую штучку. Оставь ее в условленном месте. И я предпочел бы, чтобы ты недолго копался, ты знаешь, я говорю только раз. Все. А если ты вдруг разговоришься, советую тебе сначала подумать, прежде чем что-нибудь выболтаешь. Отныне забудь мое имя, никогда в жизни я не был в Касабланке, и даже не пытайся кого-нибудь обо мне расспрашивать. Понятно? Ну, тогда чао!

XLVI

Человек, которого Челли знал под именем Халеда и который мысленно любил величать себя титулом «короля террористов», положил трубку и потянулся так, что кости затрещали. Он послал одного из охранников за вечерней почтой, налил себе пива и погрузился в размышления.

Немного жаль было «Группы М». Она проделывала и впрямь головоломные операции. Временами Халед получал от нее просто несчетное количество денег, поступавших в качестве выкупа, в результате налетов на банки, а также от продажи разного рода «порошков». Но рано или поздно так и должно было кончиться. С тех пор как к ним присоединился сумасшедший доктор, они издевались буквально над всеми полициями Европы. Разумеется, если бы не связи Халеда, их выловили бы всех до одного еще два-три года назад. Ищейки не так уж беспомощны. Но были у этой группы враги, с которыми нельзя было сговориться.

Что делать. Надо будет разослать людей по университетам, пусть поищут еще каких-нибудь революционно настроенных юнцов, которые поссорились с папочкой и решили заняться разрушением этого несправедливого мира. Наверняка найдутся. Такие идейные гораздо лучше профессионалов. Живут кое-как, не обижаются при дележке добычи, смелы до безумия и просто обожают мокрую работу. Правда, умишко у них крохотный. Ох какой крохотный!

У Халеда ума хватит и на себя, и на всех прочих, вместе взятых. Десять лет назад, когда по совету некоего Антонио он начал «работать в терроризме», он и не подозревал, что так легко в одиночку заправлять миром. Ну, скажем, немалой его частью. В одно прекрасное утро Халед раза два просто поговорил по телефону, а на следующий день премьеры выступали по телевидению, происходили бурные заседания парламентов, носились полицейские машины, газеты не успевали придумывать сенсационные заголовки.

Халеда даже немного смешило, что он вдруг стал главой легендарного Центра, о существовании которого поговаривают полиции всей Европы. Уж кто-кто, а Халед точно знает, из кого состоит этот Центр, потому что состоит он из одного человека. Из Халеда. Ему известны и далеко идущие цели этого Центра, которые сводятся, попросту говоря, к тому, чтобы все отдельные группы доставляли в разумные сроки относительно высокие денежные суммы, «вырванные у буржуазии», как они выражаются в своих заявлениях.

Правда, у Халеда работают двое эдаких яйцеголовых хлыщей, которые от имени Центра время от времени публикуют какие-то сводки боевых действий, или как там они еще называются. Но у Халеда никогда не хватало терпения читать все эти бредни. Все годилось: маоизм, революция, анархизм, — лишь бы приносило «отцам» жирный куш и позволяло, если надо, прикончить какого-нибудь докучливого легаша.

Маоизм, революция, анархизм. Халеду пришлось заучить эти три слова. Иногда он встречался с руководителями наиболее активных групп, чтобы поддержать миф насчет Центра и укрепить в них убеждение, что служат великому и важному делу. Это было необходимо, поскольку они ощущали потребность в такой вере. После разговоров с ними Халед подолгу размышлял о том, как сильно люди могут поглупеть, даже такие, кто учился во всяких там прославленных университетах. В его деле никто не дал бы себя так легко провести, как это удавалось с ними Халеду.

Халед не кончал средней школы, но того, что он знал о жизни и о мире, ему вполне хватало и заменяло десять дипломов. По телевидению он не раз слышал, как очкастые умники ломали себе голову над «загадочным бунтом молодого поколения». А Халед прекрасно знал, что нет в нем ничего загадочного. Ребятам скучно, не хочется заниматься какой-нибудь дурацкой работой, а жить-то все-таки надо. Раньше таких ребят пристраивали к делу, испытывали на службе в охране, давали сперва мелкие, а потом более важные поручения, и наконец их, как Халеда, «отцы» ставили во главе целого предприятия. Так было всегда, а нынче что-то вдруг переменилось. Чтобы вырвать у банка какую-то сумму денег или выжать пару миллионов из семейства похищенной миллионерской дочки, они должны что-то кричать насчет буржуазии и этого, как его, анархизма. Или революции. И пусть кричат. В чем, собственно, разница, если они работают не хуже профессионалов, деньги сдают все до гроша, а сами ходят в тряпье? Главное, никто и никогда не задавался вопросом, куда деваются миллионы марок, лир, франков и долларов.

Халед доволен своей работой. Он так освоил организацию террористических групп, что в прошлом году его вызвал сам Киджиросса, «отец над отцами», и представил главам пяти «семейств» как способного и шустрого парня, достойного всяческой похвалы. Киджиросса подарил ему кольцо с крупным бриллиантом и долго говорил, что для работы мало иметь голову на плечах и не даваться в руки легавым. Надо еще понимать, как ведется игра.

Правда, Халед знал, о какой игре речь. Он много платил, например, одному бельгийскому инженеру только за то, что тот время от времени давал его людям магнитофонные записи разговоров в штаб-квартире пакта. У него были свои люди в «Интерполе», в римской полиции, в дирекции одной авиалинии, в таможенном управлении, в роттердамском порту. Все это дорого обходилось, но и давало немалую прибыль. Через своих приятелей среди офицеров западногерманской армии Халед хорошо знал, чем пахнет в политике — не в той, о которой болтают и пишут в газетах, чтобы сбить с толку всякого рода дураков, а в настоящей политике, которая может повлиять на дело.

А история с заместителем директора американского ФБР? Парень частным образом путешествовал по Европе. Халед появился перед ним неожиданно и пригласил его на ужин. Да, говорит, я человек из мафии, между нами есть кое-какие счеты. Но вот в чем дело: мы тоже терпеть не можем красных. Они нам портят дело, выслуживаются перед Россией. Вот список ста тридцати американских граждан, которые постоянно живут в Европе и держат сторону красных. Сам Киджиросса сказал, что ФБР сразу пошло на уступки в нескольких важных для «семейства» вопросах.

Халед знал, какая идет игра, и не собирался приходить в отчаяние по поводу разгрома «Группы М». Он еще успеет выяснить, что с ней произошло. В будущий четверг, нет, в пятницу, он заглянет в Бонн, повидается с полковником Шляфлером и с одним высокопоставленным полицейским чиновником. Надо будет их убедить, чтобы не очень припирали к стенке этих ребят. Верно, похищение боеголовки могло разных людей вывести из себя. Но ведь «Группа М» не начала бы войны по собственному усмотрению.

Только когда охранник принес вместе с почтой вечерние газеты, Халед подумал, что напрасно он прогнал Челли. Мир, похоже, зашатался, происходили такие чертовски сложные события, которых Халед понять не мог. Как это так, «Группа М» украла бомбу в Германии, а взрыв происходит в Америке? Халед никогда не разбирался в этих технических тонкостях. Долгое время он был убежден, что у Америки есть только одна «Большая бомба», и даже удивлялся, когда два года назад ее перевезли в Германию, о чем без конца писали газеты. Теперь он понял, что этих бомб много. Раз «Группа М» захватила одну из них, могла бы заполучить и больше.

Халед глубоко задумался. Хорошенькая история! Ведь «Группа М» под руководством этого доктора (Челли надо все-таки выгнать или убрать) могла бы дать Халеду в руки такой козырь, о котором он и мечтать не смел. Вышло бы, скажем, так: Халед приходит к Киджироссе, показывает ему снимки десятка с лишним бомб и говорит: мне очень жаль, «папаша», но теперь я — все равно что атомная держава и беру под свой контроль все «семейства».

Халед сам над собой смеется. Конечно, до этого никогда бы не дошло. А может, стоит попробовать и подняться еще на ступеньку в «Коза ностра»?

Он снова перечитал крупные газетные заголовки. Похоже было на то, что вот-вот начнется какая-то война, вероятно между русскими и американцами. Халед подумал, что война может здорово повредить его делам. Он крикнул охраннику, чтобы тот принес ему еще бутылку пива.

А Челли после разговора с Халедом почувствовал, что дальше жить нет никакого смысла.

Он никогда не знал чересчур много про своего шефа и никогда не упоминал о его существовании, когда «Группа М» была еще настоящей боевой группой. Челли точно не помнит, с чего все началось. Кажется, это было в Западном Берлине в шестьдесят восьмом году? А может, в Милане? Как это давно! Челли пытался тогда приложить к своей странной жизни какую-нибудь теорию, которая оправдала бы распиравшую его ненависть ко всему на свете. Он не видел для себя места в этом дерьмовом мире. Он хотел действовать, приказывать, жаждал сильных впечатлений. Хватит с него этой дурацкой службы в городском самоуправлении, хватит идиотского телевидения и глупых девок, хватит трястись над каждым грошом. С Халедом его познакомил один приятель, ассистент кафедры зоологии Тюбингенского университета. Челли сразу понял, что с этим человеком, немногословным, не произносившим приевшихся фраз, можно договориться. Несколько лет Челли, постепенно дорастая до руководства «Группой М», наивно считал Халеда руководителем освободительного движения, не идущего ни на какие компромиссы с буржуазией. Однажды Халед пригласил его в Сен-Тропез на уик-энд, и это были самые прекрасные дни в жизни Челли. При воспоминании о них Челли и сегодня испытывает грусть и сладость одновременно. Но вскоре обнаружилось, что Халед ведет себя иногда как гангстер, денег требует все больше и что, в сущности, в нем нет ничего от настоящего бойца. Хуже того, он не разбирается в основных понятиях, о которых Челли и его приятели готовы были горячо спорить целыми ночами.

Однако отступать было уже поздно. Слишком много трупов, слишком много налетов, похищений, взрывов, перестрелок. «Группа М» начала таять, а у ее «команданте» не было времени на раздумья. Учиться Челли бросил во втором классе гимназии, профессии у него не было. И уж совершенно не мог он даже подумать о том, чтобы по-прежнему в семь часов идти на службу, пересчитывать еженедельную зарплату и покупать всякое старье.

Беседа с Халедом привела Челли в странное состояние. Он весь дрожал, ноги стали словно ватные. Выйдя из телефонной будки, он побрел по раскаленной июньским солнцем улице, искоса наблюдая за носившимися по городу полицейскими машинами. Ему было уже все равно. Такое скверное самочувствие могло быть вызвано только одной причиной.

XLVII

И вот, прежде чем отправился в путь поезд от Верденберга до Анвера, «Группа М» разлезлась, как старые, прогнившие лохмотья.

Челли был убежден, что тоже умрет от лучевой болезни. Тем не менее, пока этого не случилось, ему захотелось есть. Он вошел в ближайшую разменную контору, вынул пистолет и потребовал денег. Ему не повезло: в контору случайно заглянул полицейский. Не раздумывая, он тут же всадил в Челли три пули — в легкие и в почки. Челли, так и не опознанный, умер по дороге в больницу.

Рыба, у которого хранилась уже таявшая, но еще далеко не опустевшая касса «Группы М», сел в поезд на Бремен. Он знал там татуировщика, который потихоньку занимался и косметической хирургией. Перепуганный не на шутку, Рыба решился на косметическую операцию, так как собирался начать новую жизнь. И это, кстати сказать, ему вполне удалось: никто больше не слыхал о человеке, который назывался когда-то Карлом-Христианом Штеппе, совершил около сорока убийств и живым уходил из всех ловушек, даже самых хитроумных.

С Лючией после ареста произошел приступ истерии. Сперва она начала сумбурно излагать какие-то невероятные истории, из которых следовало, что в ресторанчике Мэй Вонга она оказалась случайно и никого из сидевших за столом не знает. Потом впала в депрессию и вообще перестала отвечать на вопросы. Она прислушивалась к тому, что происходит в ее организме, ожидая симптомов лучевой болезни. Потом она решила, что этого с нею не случится, но подсчитала, что, когда она выйдет из тюрьмы, ей будет под пятьдесят, а сейчас только 23.

Зато доктор Пишон-Лало заявил, что он не скажет ни слова — ни сегодня, ни завтра, ни через год, — пока ему не предъявят медицинское заключение, в котором будет названа причина смерти Руди. Нет-нет, наоборот, сперва документ, а потом показания. Математический ум Пишона вычислил, что если Руди умер от лучевой болезни, то такая же судьба постигнет всех членов группы, включая его самого. Нет причины участвовать в полицейском триумфе. Но если причина смерти Руди была иной, тогда в жизни Пишона наступит великий день. Он скажет все — и полицейским, и суду, и газетчикам. Он произнесет большую обвинительную речь. Он станет новым героем молодого поколения. Исполнится его предсказание: мадемуазель Марго о нем услышит. И наверняка раскроет от удивления свой милый ротик. «Пишон? — скажет она своим знакомым. — Я же была с ним хорошо знакома, даже более того…» И это будет тот самый момент, ради которого гений «Группы М» отдал пять лет своей жизни.

Только под вечер Пишону вручили официальный протокол вскрытия тела Руди. Никакого предписания, запрещавшего показывать подозреваемому этот документ, не существовало, и судебный следователь против этого не возражал. Пишон несколько раз перечитал документ и сообщил охраннику, что готов дать показания.

С детства у Руди наблюдались так называемые патологические спайки в мозгу. Они давали себя знать в относительно легкой форме и лишь изредка приводили к потере сознания. Но из-за того, что Руди долгое время занимался боксом, дело ухудшилось. В эту роковую пятницу мозг Руди попросту лопнул. Официально причиной смерти было названо обширное кровоизлияние. Симптомов лучевой болезни не зафиксировали. Морфологический анализ крови отступлений от нормы не показал.

Таким образом, смерть Руди Штаара была делом случая. Пятьдесят процентов шансов на выживание превратились для доктора Пишона в сто. С той лишь разницей, что боеголовка с повышенным уровнем радиации была спрятана где-то еще. Но с этим у «Группы М» уже не было ничего общего.

Андре Пишон-Лало начал давать свои показания в тот самый момент, когда в соседнем крыле здания судебный следователь подписывал постановление об освобождении Лючии-Моники Верамонте. Находиться в обществе человека, который внезапно скончался от кровоизлияния в мозг, — это, конечно, не преступление. Однако Пишон успел сказать достаточно много, и Лючию задержали буквально перед воротами тюрьмы и привели обратно в камеру. И все-таки она сумела пронести белую ампулу, которую ей когда-то, будучи в хорошем настроении, подарил Пишон.

Через пятнадцать минут после того, как она приняла содержимое ампулы, наступили конвульсии, началась рвота, а потом была уже только тьма.

Лючию похоронили на тюремном кладбище лишь через пять дней, потому что токсикологи никогда прежде не сталкивались с таким замысловатым ядом и хотели выяснить его происхождение. Только несколько недель спустя Пишон мимоходом сообщил, что килограмм этого страшного яда, изготовленного в домашних условиях и из относительно несложных компонентов, он спрятал в одном из пристанищ «Группы М», но где именно — он не помнит.

Яд напоминал сахарную пудру и имел запах ванили.

XLVIII

Пятница, 12 июня, 15 часов 15 минут по среднеевропейскому времени. Министр внутренних дел Федеративной Республики Дитрих Ламхубер делает наконец доклад федеральному канцлеру. Он ждал этого момента почти два часа — и чем дольше ждал, тем больше нервничал.

— Здравствуй, Дитрих, — приветствовал министра канцлер Лютнер. На его лице выражение горечи и усталости. — Извини за промедление, но ты ведь знаешь, что творится. Полагаю, ты передал свои штурмовые части в подчинение министру обороны, как мы условились на первом заседании правительства.

— Нет, господин федеральный канцлер, — ответил Ламхубер. — Я этого не сделал, и, вероятно, к лучшему. Министр Граудер сказал, чтобы я вступил в непосредственный контакт с Генеральным инспекторатом, а там затеяли волокиту, выдвинули свои условия. Генерал Блейнитц прямо сказал, что это противоречит конституции… Но сейчас я должен вам доложить, господин канцлер, что знаю, кто похитил боеголовки с Секретной базы номер шесть.

— Я тоже знаю, Дитрих. И знаю, что нам их не вернуть.

— Я в этом не так уверен, господин канцлер. Мои люди уже наступают на пятки «Группе М» и, может быть, вот-вот ее схватят.

— «Группе М»? О чем ты говоришь?

— Вероятно, нет надобности объяснять, что это за группа.

— Но что общего между ней и похищением боеголовок?

— Как?! Пожалуйста, вот полное досье. Ведь это они совершили налет на секретную базу. Вот идентификация оружия некоего Рыбы. Вот полученный из Рима отзыв о Лючии Верамонте. Вот доказательства соучастия Челли.

— Дитрих, ты что, с ума сошел? Что все это значит? Ведь боеголовки похищены агентами Восточного Берлина.

Ламхубер смотрит на канцлера круглыми от изумления глазами.

— Господин канцлер, я, право, не знаю, что вам сказать… Ведь результаты расследования, которое так быстро провели люди из штурмовых войск, не высосаны из пальца? Мы не обнаружили никакого следа иностранных агентов. У нас в руках оружие, из которого застрелили дежурного офицера секретной базы, ранили унтер-офицера Паушке и убили двух человек на бензостанции. Это оружие уже давно нам прекрасно известно, и принадлежит оно некоему Рыбе, главному убийце в «Группе М». Прошу вас, взгляните…

Лютнер встает из-за стола и поспешно листает папку с документами. Снимки, данные компьютера, рапорты поручика Энгеля, лабораторные анализы, телефонограммы из отделения штурмовых войск в Бамбахе…

Невероятно. Кто же, собственно говоря, лжет канцлеру прямо в глаза: Пфейфер или Ламхубер? Ведомство по охране конституции или министерство внутренних дел? Армия или гражданские?

— Где эта «Группа М»? — хриплым голосом спрашивает канцлер.

— Этого мы пока точно не знаем, но она наверняка находится недалеко от французской границы, в треугольнике Верденберг — Оймиц — Пейрезее. Сторона этого треугольника — не больше пяти километров. Я направил туда почти шестьсот человек. И я впервые уверен, что на этот раз они не уйдут из нашей сети.

Лютнер качает головой и опускается в кресло.

— Дитрих, — спрашивает канцлер, — ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

Ламхубер разводит руками.

— Конечно, отдаю. Даже когда мы их изловим, тоже ведь никакой гарантии, что они сразу же выдадут место, где спрятаны боеголовки.

— Послушай! — кричит канцлер. — Перестань притворяться идиотом! Не хочешь же ты меня убедить, что несколько драных сопляков собственными силами вывели из строя систему ЛКС и без чьей-либо помощи вывезли одиннадцать нейтронных боеголовок? Что ты затеял, черт побери? Кто тебя сюда прислал, несчастный простофиля? Что ты еще мне скажешь?

Ламхубер срывается со стула, лицо у него белее мела.

— Погоди, Дагоберт, — цедит он сквозь зубы. — Погоди. Я припомню эти оскорбления, когда дело попадет в бундестаг и дойдет до общественного мнения. А оно дойдет. Уже дошло. Только что мне доложили, что «Оснабрюкер рундшау» что-то пронюхала и поместила статью об этом на первой полосе. Скрыть мой доклад никому не удастся. Но это потом, господин канцлер, потом. А сейчас я прошу сказать только одно: вы меня обвиняете в фальсификации результатов следствия?

— Ни в чем я тебя не обвиняю, — канцлер несколько сбавляет тон. — И не пугай меня прессой. Она не таких еще бредней понапишет. Я утверждаю лишь, что или кто-нибудь тебя сюда подослал, чтобы втереть мне очки, или ты позволил кому-нибудь себя провести и сам во все это уверовал.

— Я слишком верю своим людям, Дагоберт, — запинаясь, отвечает Ламхубер, — чтобы хоть на минуту допустить такого рода подозрения. Но у меня тоже есть на этот счет своя версия. Вы просто о чем-то сговорились с американцами, без ведома правительства и бундестага. Ваше поведение на заседании правительства сразу же возбудило у меня подозрения.

— Ламхубер, ты уж не помешался ли?

— Нет. Голова у меня в полном порядке. До такой степени в порядке, что я прикажу начальнику штурмовых войск расширить круг расследования. Мне кажется, что мы легко выявим некоторые весьма интересные подробности. Позвольте, господин федеральный канцлер, закончить этот бесполезный разговор. После того как мы схватим «Группу М», я позволю себе не информировать вас…

Приоткрывается дверь, и в нее заглядывает руководитель ведомства федерального канцлера Меркер.

— Прошу прощения, господин канцлер, — говорит он своим сладеньким, иезуитским голоском, — но начальник штурмовых войск погранохраны просит немедленно позвать к телефону министра Ламхубера.

Ламхубер, еще не отдышавшись от волнения, выходит из кабинета Лютнера. На лице его выражение еле сдерживаемого бешенства. Сквозь приоткрытую дверь до Лютнера доходит короткий разговор.

— Ну что, взяли их? — спрашивает Ламхубер. — Всех? Как вы говорите? Только двоих? А что с остальными? Рыбе вы позволили удрать? Ну, полковник… Как, и Челли тоже удрал? Продолжайте искать, черт побери! Поднимите все группы, которые есть в вашем распоряжении. Что вы сказали, кто этот задержанный? Пишон? В «Группе М» не было никого с такой фамилией. Что? Ах, так…

Ламхубер кладет трубку и возвращается в кабинет.

— Я хотел бы доложить, господин федеральный канцлер, — холодно говорит он, — что «Группа М» была окружена и разбита служащими штурмовых войск. Часть ее ушла от погони, но не надолго. Зато в руках у нас человек, по замыслу которого действовали террористы. Он, потому что никому другому этого было не придумать. Это некий доктор Пишон, электронщик, физик, химик и прочее. Его имя значится в объявлениях о розыске. По-видимому, вы этим сведениям не придаете значения, но я считаю своим долгом информировать вас, что мои слова подтверждаются не только результатами расследования, но теперь и живым свидетелем, который, вероятно, расскажет нам много интересного. А если вы надумаете, например, отстранить меня от должности, то имейте в виду, я располагаю средствами, чтобы этого не допустить. Прощайте, господин канцлер.

Дагоберт тихо произносит вслед уходящему Ламхуберу:

— Дитрих… Я не хотел тебя обидеть. Но я этого действительно понять не могу. Я тебе верю. Продолжай расследование. Только поторопись. И не говори о нем никому ни слова.

— Я не первый день занимаюсь полицейской работой, — пожимает плечами Ламхубер и, не прощаясь, выходит из кабинета канцлера.

XLIX

А в это время директор Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов контр-адмирал Джеймс Майкл Прескотт вел конфиденциальную беседу по поводу действий 665-го резервного батальона в городе Бамбахе, по ту сторону океана. Его собеседник — начальник оперативного отдела ЦРУ Стенли Уайтридж, которого в управлении называют Паффи.

Разговор был краток и поначалу шел на весьма повышенных тонах. Однако в ходе обсуждения событий собеседники все больше понижали голос. А под конец и вовсе перешли на шепот.

Паффи выразил мнение, что скандал, поднятый президентом Гаррисоном по поводу действий 665-го батальона, совершенно беспредметен и вызван непониманием специфики разведывательной службы. Ведь агентство занимается не только сбором информации, но также, а вернее сказать, в первую очередь, ведет наступательные действия в интересах Соединенных Штатов. Этим интересам нанесен явный ущерб в результате похищения боеголовки. Палмер-II и доблестный командир 665-го батальона заслуживают скорее похвалы, чем нагоняя. К сожалению, это не первый случай, когда президент Гаррисон, заядлый сторонник мягкого курса по отношению к красным, не в состоянии оценить истинно патриотического поведения.

Адмирал Прескотт заметил, что в прошлом агентство неоднократно подвергалось критике со стороны прессы, конгресса и общественного мнения за то, что присваивало себе право заниматься политикой.

По мнению Паффи, в Бамбахе дело было не в политике, ибо боеголовки не были похищены американцами. Это был быстрый, результативный и достойный одобрения отпор вражеским действиям. Достаточно будет раскрыть подоплеку этого дела некоторым патриотически настроенным сенаторам и конгрессменам, и все обернется по-другому. Во всяком случае, он, Уайтридж, не намерен наказывать Палмера-II за то, что тот действовал быстро и решительно. Особенно потому, что срочные инструкции, получения которых добивался Палмер-II, до сих пор еще не поступили. И если президент Гаррисон, пока он еще находится в Белом доме, потребует дисциплинарных выводов, Уайтридж вынужден будет немедленно подать в отставку и постарается обо всем сообщить журналистам, а тогда уж Гаррисону не поздоровится.

Директор ЦРУ заявил, что сейчас неподходящее время для демонстраций. Резидентура в Мюнхене вела себя действительно разумно, и эту оценку адмирал разделяет. Но для нее было полной неожиданностью похищение одиннадцати боеголовок, а не одной. Директор хотел бы слышать мнение начальника оперативного отдела по этому вопросу.

Паффи заявил, что дело действительно выглядит довольно загадочно. Не подлежит сомнению, что имели место два похищения боеголовок, причем большая их часть была, вероятно, вывезена (тут Паффи на минуту заколебался) лицами с военным образованием, располагавшими соответствующими средствами. Если можно допустить, что одну миниатюрную боеголовку захватили агенты восточной зоны, то относительно целой партии боеголовок такое предположение было бы нелепостью. Кроме того, надо полагать, что в дело замешаны западногерманские друзья. Ни для кого не секрет, что в бундесвере действует довольно энергичная, хотя не всегда соблюдающая правила конспирации, офицерская организация с радикальными, скажем так, целями. Разумеется, нет и речи о том, чтобы какие-либо звенья американской системы власти могли помогать этим людям, безотносительно к тем или иным совпадениям идейных взглядов. Но возникает вопрос, следует ли им препятствовать. Он, Уайтридж, позволил бы себе высказать по этому вопросу решительное мнение, что этим людям не следует мешать. Ясно одно: все, что они делают, наверняка не приносит пользы коммунистам и русским, чего нельзя, к сожалению, сказать о президенте Гаррисоне, военном министре Палакисе, государственном секретаре Брумэне.

Адмирал Прескотт потребовал прекратить разговор на эти недопустимые в ЦРУ темы и перейти к изложению тех выводов, которые должны быть в докладе президенту.

Стенли Уайтридж предложил следующую концепцию. Все одиннадцать боеголовок захватила сильно вооруженная террористическая группа, состав которой неизвестен. А вернее, две или три независимые друг от друга группы. Сообщение канцлера Лютнера о том, что похищение боеголовок совершила диверсионная группа из Восточной Германии, не соответствует действительности. Благодаря энергичным действиям Палмера-II в Мюнхене и командира 665-го резервного батальона в Бамбахе удалось, кстати не без многочисленных опасностей, которые можно будет красочно описать в докладе, вырвать из рук террористов одну боеголовку. Поиски на территории ФРГ должны вести, разумеется, немецкие силы охраны порядка и тайные службы. Роль ЦРУ в этом вопросе должна ограничиваться лояльным сотрудничеством. Понятно, что исчезновение десяти боеголовок заключает в себе потенциальную опасность. Тут можно будет допустить утечку секретной информации, которой воспользуется пресса. Но опасность исходит со стороны левых экстремистов, преследование которых уже много лет ведется недостаточно энергично, не говоря уже о их наказании. К тому же совершенно не применяются превентивные меры, такие, как заблаговременный арест подозрительных лиц, запрещение студенческих митингов, откуда чаще всего разносится зараза, или право производить обыски без судебного постановления.

Директор ЦРУ сказал, чтобы Паффи прекратил лекцию на идеологические темы и изложил в общих чертах концепцию доклада. Директор добавил, что в принципе замысел ему нравится.

По мнению начальника оперативного отдела, такая версия событий должна устраивать президента, особенно потому, что история с боеголовками отошла на второй план в сопоставлении с тем, что происходит на северо-западе и в штате Нью-Мексико. Первые сообщения были несколько преувеличены, однако зафиксировано более ста пятидесяти случаев, когда можно подозревать лучевую болезнь. Любопытно, что в самом Нью-Мексико, где поднялась чудовищных размеров паника и где ядерный взрыв произошел на поверхности земли, до сих пор не отмечен ни один факт этого заболевания.

Адмирал Прескотт признал, что составленный таким образом доклад действительно должен удовлетворить пожеланиям президента Гаррисона. Особенно если в конце будет фраза о том, что следствие продолжается. Адмирал выразил, однако, обеспокоенность судьбою похищенных боеголовок. Что будет, если похитители захотят использовать захваченное ими оружие? Не ляжет ли на американскую разведку ответственность за то, что она своевременно не предотвратила такое развитие событий?

Стенли Уайтридж возразил, что он лично боеголовок не похищал и не может отвечать за чьи-то поступки. Ясно лишь одно: что боеголовки не будут использованы против стран свободного мира, а этим проблема, в сущности, исчерпывается. Разумеется, могут возникнуть разного рода осложнения. Но кто знает, не принесут ли они пользу. Быть может, президент Гаррисон и группа «голубей» среди членов конгресса поймут тогда неправильность и полную недальновидность своего поведения. Такие действия, как дисциплинарное увольнение командующего Шестым флотом вице-адмирала Мак-Грегора, не могут не вызывать беспокойства. Патриотические силы офицерского корпуса, кажется, уже собираются выступить в защиту адмирала Мак-Грегора. Он поступил так, как поступил бы любой сознающий свою ответственность командир после объявления «красной тревоги».

Директор ЦРУ согласился с такой точкой зрения и добавил, что начатая президентом дисциплинарная процедура по отношению к адмиралу Мак-Грегору вряд ли увенчается успехом, он выразил мнение, что в течение двух ближайших дней выяснится, кто был прав, а кто ошибался, по трусости, по наивности или вследствие своей упрямой приверженности к концепции так называемой разрядки.

Паффи не скрывал радости по поводу того, что шеф высказывает взгляды, близкие его собственным.

Директор был также доволен совпадением взглядов. Более того, он сказал, что похищение боеголовок террористами, дело само по себе неслыханное, в какой-то мере отвлечет внимание общественности от несчастья, случившегося в Нью-Мексико и над северо-западными штатами. Гаррисону это вряд ли поможет, потому что сенат наверняка потребует его головы, но излишнее возбуждение по поводу этого происшествия тоже наверняка не соответствует интересам Соединенных Штатов.

L

Владелец, издатель и главный редактор «Последних новостей» доктор Путгофер не принадлежал к числу людей, наделенных избытком литературного таланта, и весьма неохотно усаживался за машинку. Он считал себя, скорее, политиком и организатором, который в виде особой милости принимает всяких щелкоперов на работу в свою газету. Для себя он оставил передовые статьи во время избирательной кампании, интервью у канцлера и у министров, иногда пописывал (впрочем, под псевдонимом) восторженные театральные рецензии, если на него производила впечатление какая-нибудь молоденькая актриса. Но он считал неподобающим ему и обременительным занятием каждый день возиться с этой писаниной. Когда он узнал из авторитетных и надежных источников, что события в Соединенных Штатах, о которых без умолку кричали совершенно запарившиеся корреспонденты, произошли абсолютно случайно и что все разъяснения будут даны Лютнером в вечернем телевизионном выступлении, он поручил заведующему отделом публицистики написать для субботнего номера соответствующий комментарий, разумеется в духе общей линии газеты.

Однако вскоре доктор Путгофер имел телефонный разговор, после которого изменил свое решение. Он распорядился, чтобы типография приготовилась печатать экстренный выпуск «Последних новостей», и заперся в своем кабинете. Он пользовался таким доверием важных лиц, что газета доктора Путгофера, единственная в Федеративной Республике, получила исключительное право предавать гласности некоторые необычайно пикантные политические детали, которые принесут «Последним новостям» десятки, а может быть, и сотни новых читателей и поднимут престиж газеты в глазах всего мира. В душе главный редактор уже предвкушал поток высокооплачиваемых объявлений, который хлынет в редакцию «Последних новостей».

Неясно было, с чего начать. Этот самый Уго Фельзенштейн, который тысячу раз пытался скомпрометировать заслуженных солдат минувшей войны, арестован по обвинению в растлении несовершеннолетней. Действительно здорово! Светилу из светил пришел конец. Бывший сотрудник «Последних новостей», пресловутый Георг Пфёртнер, о котором доктор Путгофер всегда был самого дурного мнения, оказался агентом восточной зоны и погиб при подозрительных обстоятельствах, которые заставляют предполагать, что он стал жертвой сведения каких-то грязных счетов. Нет, это плохо звучит. Скажем иначе: заставляют предполагать, что специальные службы восточной зоны избавились от своего агента, когда он, выполнив задание, стал им больше не нужен. Да, это хорошо. И дальше: контрразведка разгромила шпионскую сеть восточной зоны. Произведены многочисленные аресты. Два главных агента зоны были пойманы с поличным: генерал Зеверинг, приняв яд, покончил с собой, а капитан Вибольд в последний момент успел удрать за Эльбу. Есть сведения, что его видели в Восточном Берлине.

Выводы, которые делал доктор Путгофер из этих возмутительных фактов, были не совсем новыми, но глубоко правильными, как всегда в публицистических статьях «Последних новостей». Враг везде, он поджидает удобного случая, скрывается даже в таких учреждениях и на таких должностях, где меньше всего можно этого опасаться. Даже редакция «Последних новостей», куда закрыт вход коммунистически настроенным и левым элементам, не убереглась от появления агента в числе своих сотрудников. Даже командир дивизии бундесвера оказался иностранным агентом, что можно было предвидеть, если учесть весьма непатриотическое поведение этого Зеверинга в русском плену, о чем, разумеется, знали в отделе кадров Генерального инспектората. Но критерии подбора и выдвижения кадров в этом учреждении носят весьма странный характер.

В заключение доктор Путгофер написал еще несколько глубокомысленных фраз о необходимости сохранять бдительность и спокойствие. Напоминал, что измена всегда начинается с так называемых радикальных воззрений, к которым — увы! — в Федеративной Республике проявляют чрезмерную терпимость. Он многозначительно добавлял, что печальные события 12 июня должны показать всем патриотически настроенным немцам, не исключая канцлера и членов правительства, что война продолжается — священная война за права германской нации, в которой нет места жалости и снисхождению.

В передовой статье доктора Путгофера не было ни слова ни о похищении боеголовок, ни о террористах. Было попросту решено, что для освещения этого дела нужны перо получше и более популярная газета. Путгофер был чем-то вроде мальчика на побегушках. Он выполнял всякого рода мелкие поручения довольно грязного характера. Но никому из компетентных кругов не приходило в голову отнестись к нему серьезно.

Поэтому личный секретарь вице-канцлера Фёдлера получил задание: провести беседу с главным редактором еженедельника «Дабай». На место ненаписанной статьи Фельзенштейна, которое в ближайшем, уже печатавшемся номере должно было демонстративно остаться пустым, секретарь предложил еженедельнику полную версию событий, связанных с похищением одиннадцати нейтронных боеголовок. Разумеется, в порядке полной, стопроцентной исключительности. Вечером канцлер сообщит по телевидению об этом событии в самых общих чертах, но такого количества конкретных деталей никакое другое издание не получит.

Главный редактор еженедельника «Дабай» раздумывал не больше минуты. Его жизненной целью не было утверждение каких бы то ни было великих истин, равно как и выражение общественного мнения: главным было зарабатывать деньги. А история, которую предложил представитель ведомства федерального канцлера, гораздо лучше служила популярности журнала, чем ранее объявленная статья Фельзенштейна.

Таким образом, линотиписты типографии «Дабай» вместо статьи, разоблачающей двусмысленное поведение различных представителей власти, начали вечером набирать статью, которая мастерски была написана главным соперником Фельзенштейна и представляла власти в самом выгодном свете. А вина за преступное похищение одиннадцати боеголовок возлагалась на неизвестных лиц, наверняка прибывших из-за границы. Можно догадаться, откуда именно.

Фотографии мнимых виновников доставило Ведомство по охране конституции по личному распоряжению доктора Пфейфера. Это были люди, о которых давно стало известно, что они являются гражданами ГДР и находятся в данный момент за Эльбой. Фотографии генерала Зеверинга и капитана Вибольда были предоставлены отделом кадров командования бундесвера. Эскизы, на которых изображался налет на Секретную базу № 6, предоставил Генеральный инспекторат бундесвера по просьбе полковника Гюнтера Шляфлера.

Фотокопии секретных документов, «случайно» обнаруженных в разбитой автомашине торгового советника в представительстве ГДР Шейтера, изготовило управление полиции в Кёльне.

Снимки шпионского снаряжения, принадлежавшего якобы капитану Вибольду, были взяты из архивов контрразведки.

Высказывания ученых и экспертов о нейтронном оружии вообще, а также о той потенциальной опасности, которую влечет за собой похищение боеголовок, доставило федеральное министерство научных исследований.

В третьей колонке внизу редакция поместила в рамке небольшую заметку. В ней сообщалось, что бывший сотрудник еженедельника «Дабай» Уго Фельзенштейн был 12 июня арестован по распоряжению прокурора в связи с обвинениями по статьям 129 и 131 Федерального уголовного кодекса. Редакция воздерживается от каких-либо комментариев до окончания следствия.

В этот же день газета «Оснабрюкер рундшау» тройным тиражом печатала сенсационное описание захвата террористической «Группы М», которая совершила дерзкое нападение на одну из секретных баз бундесвера и похитила там одиннадцать нейтронных боеголовок. Такого материала газете еще никогда не приходилось публиковать! Редакция не стеснялась в выборе слов для комментария и открыто обвиняла федеральное правительство в по меньшей мере странной нерасторопности, если не в подозрительном стремлении скрыть этот факт от общественного мнения.

Самые резкие слова были сказаны в адрес канцлера Лютнера. «Оснабрюкер рундшау» потребовала, чтобы канцлер подал в отставку. Зная с самого утра о столь опасных для Федеративной Республики событиях и отдавая себе отчет в том, что случайный атомный взрыв над территорией Соединенных Штатов сам по себе создает огромную потенциальную угрозу, он старался эти важные факты скрыть от общественного мнения.

Но о содержании сенсационного репортажа «Оснабрюкер рундшау» и о выводах редакции пока никто не знал, кроме типографских рабочих и нескольких журналистов, которые еще не уехали на отдых.

Приятель министра Дитриха Ламхубера старательно выполнил порученную ему задачу.

LI

В течение двадцати минут после беседы с Ламхубером канцлер Лютнер не отвечал на телефонные звонки и ни с кем не разговаривал. Затем он потребовал немедленно вызвать к нему вице-канцлера Фёдлера.

Одного взгляда на канцлера Фёдлеру было достаточно, чтобы решить, что Дагоберт Лютнер человек конченый и вышедший из игры.

— Кланяюсь в ноги уважаемому канцлеру, — начал Фёдлер свою речь. — Нельзя так переутомляться, наш дорогой друг и руководитель. Не спорю, происходят всякого рода события, но позволю себе заметить, что они всегда происходят. А тут, я вижу, голова как у святого подвижника, глаза усталые, будто после трех ночных пьянок. Но ведь все идет к лучшему, федеральный канцлер…

— Перестань, Фёдлер, — усталым голосом произнес канцлер. — Раз и навсегда перестань паясничать. И не болтай, что дело идет к лучшему.

— Как это? Я только что разговаривал со своими добрыми знакомыми за океаном. Последствия взрыва прискорбны, но не так уж страшны. Взрыв произошел на очень большой высоте. Русские уже обо всем знают и обещают, что не устроят Гаррисону никакого сюрприза, чему я не удивляюсь, потому что даже он является для них меньшим злом. Зачем же огорчаться? Я лично сегодня в прекрасном настроении, дорогой наш руководитель.

— Фёдлер, — произнес канцлер, — пришло наконец время, чтобы ты мне хоть раз откровенно сказал, что ты думаешь. Предупреждаю тебя, что от этого ответа слишком многое зависит, в том числе и твоя судьба.

— Моя судьба, канцлер, зависит только от провидения, если оно вообще обратило на меня внимание. Я весь — одно большое ухо.

— Кто похитил боеголовки?

— Милый канцлер, я же не служу в полиции. Не веду никакого расследования. Откуда мне это знать?

— Еще раз спрашиваю: кто похитил боеголовки?

Фёдлер сообразил, что Лютнеру известно что-то еще, кроме того, что он узнал из докладов министра Граудера и из беседы с доктором Пфейфером.

— А я еще раз говорю, что не знаю.

— А я, Фёдлер, утверждаю, что ты лжешь. Ты превосходно знаешь, кто это сделал.

— Я не осмелился бы знать больше, чем ты, федеральный канцлер.

— Я полагал, что ты еще заинтересован в том, чтобы работать вместе со мной. Но раз я ошибся, можешь отсюда убираться. И не думай, что тебе даром пройдет все то, что ты порассказал журналистам на пресс-конференции, устроенной без моего позволения. Пока я еще канцлер в этой стране, а тебе недолго осталось быть моим заместителем.

Лицо Фёдлера внезапно изменилось, как озеро под дуновением страшного вихря. Его маленькие, упрятанные в жирных складках глазки засверкали, как прожекторы.

— Я вижу, что наш канцлер действительно перетрудился. Это довольно странный метод увольнять с должности вице-канцлера. Так увольняют домашнюю прислугу, а не меня, дружок. Не меня.

— Если тебя это интересует, то я располагаю доказательствами, что ты ввязался в очень опасную игру. Ты продолжаешь утверждать, что похищение боеголовок совершили люди из-за Эльбы?

— Это как будто бы не подлежит дискуссии?

— Напротив. Подлежит. Прочти маленькую провинциальную газету «Оснабрюкер рундшау» и узнаешь, кто похитил эти боеголовки.

— Я не привык придавать значения выдумкам всякого провинциального щелкопера, да и со столичными я тоже умею справляться.

— Ты очень изменился со времени нашей утренней беседы. Знаешь ли ты, что арестованы двое участников нападения на Секретную базу № 6 и что вскоре они начнут давать показания?

— Канцлер, но меня это радует, и я не понимаю, откуда эти упреки в мой адрес. Я, думаю, не похож на того, кто вместе с ними напал на эту базу?

Лютнер почувствовал, что он уже по горло сыт этой беседой.

— Фёдлер, я уже сказал, чтобы ты убирался. У меня нет ни времени, ни желания продолжать бессмысленную болтовню. Может быть, ты и гениальный игрок, но на этот раз тебя подвел твой пресловутый политический инстинкт. И знаешь почему? Потому, что ты исходишь из того, что всегда, в любом случае должны выиграть те, у кого в распоряжении больше сил, кто крепче сидит в седле и имеет бо́льшие возможности действовать. Так вот, представь себе, что иногда бывает по-другому. Ты с первой минуты решил принять сторону тех людей из бундесвера, которые присвоили обнаруженные боеголовки, чтобы действовать против меня. Я думал, что ты благоразумнее и что в момент кризиса ты не попадешься на удочку глупых болтунов, тупых солдатских лбов, о которых ты был когда-то такого же мнения, как и я. Ну что ж, я ошибся. Дело твое. Но не рассчитывай, что я буду теперь тебя спасать. Наоборот. Я первый выступлю против тебя, когда бундестаг начнет расследование. Потому что вы что-то напутали в своих планах. Остатки «Группы М» скоро тоже будут под замком, а тот, кто это все придумал, уже упрятан в надежное место.

Первый раз в жизни Фёдлер почувствовал страх, настоящий страх, когда щемит сердце и пересыхает горло.

— «Группа М»? О чем ты говоришь, Дагоберт? Ведь есть все доказательства…

— …фальсифицированные твоими дружками. Ты думаешь, что я всему этому поверю? Ты думаешь, что Граудер такой безнадежный дурак? Эх, Фёдлер, я ошибся даже в твоем уме, потому что в лояльность я и так никогда не верил. А теперь иди отсюда и скажи своим друзьям, что восточная зона не имела с этим ничего общего.

Фёдлер попытался прийти в себя.

— Значит ли это, — тихо спросил он, — что штурмовые войска обнаружили также все похищенные боеголовки?

— Да. Все до одной. Они тоже находятся в безопасном месте.

Ханс-Викинг Фёдлер подумал, что совершил страшную ошибку, решив, будто канцлер вышел из игры. Если эти боеголовки действительно нашли — по всей вероятности, случайно или в результате инспекции фон Ризенталя, — то весь план рассыпался в прах и Лютнер не простит никому, кто замешан в операции «Нетопырь».

— Да, — сказал Фёдлер, как бы обращаясь к себе самому. — Жизнь изобретательнее самой дикой фантазии. Я сейчас и правда уйду, канцлер. И вернусь через двадцать минут с кое-какой информацией, которая тебе может пригодиться.

— Нет, Фёдлер. Никакая твоя информация мне больше не нужна. Но если ты еще дорожишь своей головой, можешь сказать мне только об одном: кто возглавил заговор в бундесвере.

Фёдлер размышлял всего несколько секунд; он машинально расстегнул пуговицу на рубашке, снял с руки часы и наконец отчетливо и громко сказал:

— Полковник Гюнтер Шляфлер.

— Так я тебе еще кое-что скажу. Откровенность за откровенность. Из одиннадцати похищенных боеголовок десять до сих пор не найдены. Ты, Фёдлер, всегда считал меня дураком, но теперь сам видишь, что ошибся.

LII

Через двадцать минут после этого разговора два офицера штурмовых войск погранохраны арестовали начальника канцелярии министра обороны полковника Гюнтера Шляфлера.

Спустя еще тридцать минут полковник Шляфлер был освобожден из-под ареста и доставлен на машине в здание министерства обороны.

Первое событие было результатом распоряжения, которое канцлер Лютнер дал министру внутренних дел Ламхуберу.

Второе событие произошло после внезапного визита, который нанес канцлеру руководитель Ведомства по охране конституции доктор Пфейфер. Он представил письменные доказательства, что главой заговора был вице-канцлер Фёдлер, который, спасая собственную шкуру, оклеветал совершенно невинного полковника Шляфлера. Освобождение этого заслуженного офицера было требованием, с которым обратился к канцлеру Пфейфер.

У вице-канцлера Фёдлера произошло, как установили его личные врачи, резкое нарушение работы коронарных сосудов, и его доставили в одну из частных клиник.

Политическая власть в Федеративной Республике Германии практически перестала существовать. В этой ситуации начальник тайной организации полковник Гюнтер Шляфлер привел в состояние боевой готовности несколько отборных частей бундесвера, и в их числе 14-ю Ганноверскую механизированную дивизию под командованием подполковника Штама. Все это произошло без ведома бундестага, прессы, союзных правительств и американской разведки. Одним махом арестовали всех известных уже агентов ЦРУ в западногерманских вооруженных силах, в Ведомстве по охране конституции и в министерствах, имеющих ключевое значение. Это были как раз те люди, которых перед смертью не мог перечислить майор Томпсон. Доктор Пфейфер знал их всех как облупленных, потому что, за небольшим исключением, это были просто его люди. Для пользы дела им пришлось отсидеть по нескольку дней. Позже они получат денежные награды и отпуска.

LIII

Пятница, 12 июня, 16 часов 08 минут по среднеевропейскому времени, 11.08 по восточноамериканскому. Вся Европа слушает пресс-конференцию президента Гаррисона, которая уже трижды откладывалась, а теперь транслируется на полмира.

Президент заканчивает вступительное заявление, в котором выражает скорбь по поводу трагического стечения обстоятельств. Говоря о своем сочувствии жертвам обоих взрывов, президент констатирует вместе с тем, что эта катастрофа является высокой, но неизбежной ценой, которую Соединенные Штаты платят за свою безопасность. Количество жертв лучевой болезни, согласно произведенным подсчетам, не превышает к настоящему времени ста человек, но это случаи особенно сильного облучения, последствия которого сказываются почти немедленно. Следует ожидать, что к вечеру число жертв возрастет. Вся американская медицина будет мобилизована для спасения облученных. Все завоевания науки будут обращены на решение главной задачи, которой является уменьшение числа жертв. Президент Гаррисон призывает население сдавать кровь. Правительство принимает на себя все расходы по лечению или погребению жертв ядерных взрывов, а также в соответствующее время и в установленном конституцией порядке обратится к конгрессу с просьбой рассмотреть обоснованные и должным образом документированные претензии иностранных государств. Соединенные Штаты пребывают сегодня в трауре по случаю гибели стольких невинных людей. Но президент должен со всей твердостью подчеркнуть, что роковая неисправность в системе передачи команд ни в коем случае не отвлечет правительство Соединенных Штатов от дальнейшей заботы о безопасности страны и не повлияет на размеры военных усилий, которые предпринимаются во имя свободы. Верно, что в атмосфере всеобщей напряженности и нервного возбуждения имели место достойные сожаления случаи потери самообладания, в том числе — неспровоцированная торпедная атака против советского крейсера в Средиземном море. Соображения государственной безопасности не позволяют пока предать гласности такого рода инциденты. Однако президент хотел бы заверить, что специальная комиссия, которая создана для расследования подобных случаев, оправдает ожидания общества. Правительство Соединенных Штатов приносит извинения правительству СССР и выражает готовность возместить нанесенный ущерб. Президент Гаррисон хочет выразить благодарность и признательность Советскому правительству за то, что в этой сложной ситуации оно сохранило выдержку и спокойствие. Белый дом располагает информацией, что состояние боеготовности в войсках Варшавского Договора отменено.

Что касается технических причин катастрофы, то президент еще не может представить исчерпывающие объяснения. Необходимы подробные доклады гражданских и военных специалистов, которые, во-первых, тщательно проанализируют эти причины, а во-вторых, представят конкретные предложения, дающие стопроцентную гарантию, что никогда в будущем не произойдет чего-либо подобного.

Президент считает своим моральным долгом еще раз выразить соболезнование семьям всех пострадавших. Но вместе с тем он чувствует себя обязанным решительно выступить против всех тех, кто хотел бы извлечь политические выгоды из сегодняшней трагедии. Если сенат действительно хочет привлечь президента к ответственности, он, Говард Джеффри Гаррисон, готов в любую минуту предстать перед сенатом и доказать, что он действовал в национальных интересах. Никто другой на его месте не смог бы поступить иначе. В достойной горького сожаления чрезвычайной ситуации, с которой столкнулся американский народ, не должно быть места своекорыстным распрям и низким интригам. Теперь президент готов ответить на несколько вопросов представителей печати. Мистер Серж Лёвенберг, пожалуйста.

Серж Лёвенберг, корреспондент телевизионной компании Ву-би-си, хотел бы узнать, верно ли, что Америка сегодня утром находилась на шаг от ядерной войны.

— Не хотите ли вы дать определение слову «шаг»? — спрашивает президент.

— У меня нет желания шутить, господин президент, — резко отвечает Лёвенберг. — Мои слушатели — это люди, понимаете ли вы — люди! У них только одна жизнь. Некоторые из них, может быть даже не зная об этом, уже носят в себе зародыш смерти. Вас, господин президент, не будет рвать кровью через несколько часов. У вас не вылезет эта великолепная шевелюра. У вас не будет кровавых пятен на теле. Прошу вас дать объяснения. Скажите, если вам есть что сказать.

— Полагаю, что я уже сказал все существенное. Мистер Сейджмен из «Нью-Йорк таймс», пожалуйста.

— Господин президент, тот факт, что все мы еще живы, следует объяснить каким-то счастливым стечением обстоятельств. Ведь на нас могли обрушиться русские ракеты. Воспользовались ли вы «горячей линией»?

— Разумеется. Воспользовался.

— Что вам сказал Генеральный секретарь?

— Я не могу об этом говорить. Мистер Френчер из «Чикаго трибюн», пожалуйста.

— Господин президент, можете ли вы сказать, как наши союзники отреагировали на эту, как вы выразились, катастрофу?

— Они отреагировали с полной ответственностью и пониманием. У меня нет никаких претензий. Мы были в постоянном контакте.

— Прошу прощения, но я продолжу свой вопрос. Ведь речь шла о судьбах десятков миллионов людей. Неужели ни одно из правительств не отказалось от своего участия в нашем злополучном крестовом походе против неизвестно чего? Например, Франция…

— У меня был с президентом Пейо сердечный и деловой разговор. Я хочу подчеркнуть, что все наши союзники проявили полное понимание той чрезвычайной ситуации, которая возникла. Мы можем гордиться механизмом, который создали в недрах нашего союза, и гордиться руководителями, которые представляют союзные нам народы. Миссис Уизер, пожалуйста.

— Я Синтия Уизер, представляю «Орегон дейли экзэминер» и впервые за семь лет, что состою при Белом доме, получаю наконец слово. Ваша пресс-служба, господин президент, не видит ничего в мире, кроме «большой пятерки» газет и телевизионных станций. Я убеждена, что мои уважаемые коллеги из «большой пятерки» уже получили гораздо более исчерпывающую информацию, нежели та, которая дается нам, бедным провинциалам. У меня к вам четыре вопроса, господин президент, и я не позволю лишить себя слова, пока не получу ясных и исчерпывающих ответов. Хватит с нас этих дипломатических уверток. Первый вопрос: если катастрофа была следствием какой-то технической ошибки и повлечет за собой смерть или мучения сотен людей, то должен ли кто-то в этой стране нести за это ответственность — моральную и юридическую? Намерены ли вы выступить перед конгрессом с предложением об отставке председателя Комитета начальников штабов генерала Тамблсона или же он сам подаст в отставку?

— У меня нет такого намерения. Генерал Тамблсон не совершил никакой ошибки. То же самое я могу сказать о командующем стратегическими военно-воздушными силами генерале Фоули. Оба они поступали так, как должны были поступать. Я не думаю также, что генерал Тамблсон намеревается сам подать в отставку…

Президент смотрит в сторону председателя Комитета начальников штабов, который скромно сидит в углу.

— Нет, миссис, — встает Тамблсон, — у меня нет намерения уйти. Я полагаю, что в такой ситуации стране нужны военные специалисты, а лично я не считаю себя в чем-либо виновным. Думаете ли вы, что людей надо привлекать к ответственности за землетрясения и лунные затмения? Кажется, в Древнем Египте был такой обычай…

В зале слышится короткий, приглушенный смешок.

— Хорошо, — говорит миссис Уизер, — я это соответствующим образом прокомментирую в моей сегодняшней корреспонденции. Кругом одни невиноватые! Мой второй вопрос: в Западной Германии сегодня утром произошли какие-то подозрительные события, связанные, кажется, с нейтронными бомбами. Имеет ли наша ужасная катастрофа какую-либо связь с тем, что произошло в Федеративной Республике Германии?

— Нет, миссис, — отвечает Гаррисон. — Разве что психологическую. Но психология — это не по моей части. Что касается вооруженных сил Соединенных Штатов, они подчиняются мне всегда, а тем более в момент кризиса. Происходящее за границей может повлиять на президентские решения лишь в такой степени, в какой оно связано с нашей безопасностью и нашими стратегическими целями. Это был не такой случай.

— Иначе говоря, имели место два случая, друг от друга не зависящие?

— Так это и надо понимать.

— Хорошо. Теперь мой третий вопрос: израильское радио час назад сообщило, что корабли Шестого флота обстреляли советский крейсер в Средиземном море. Это тоже случайность?

— Дорогая миссис Уизер, вы невнимательно слушаете. Я об этом уже говорил и предупредил вначале, что я еще не обо всем могу сказать. Факт, о котором вы упомянули, является предметом расследования.

— Вы считаете, что командующий Шестым флотом тоже не несет ответственности за этот инцидент? А может быть, это вы дали ему такое указание?

— Я не могу в данный момент комментировать какие-либо события этого рода. Если есть еще вопросы…

— Я еще не кончила. Из того, что мы к настоящему времени от вас узнали, следует, что во всем мире произошла целая серия чудовищных случайностей, за которые никто не несет ответственности. Просто невезение. Какие-то колдовские действия неизвестных сил. Аляска, Дарданеллы, Виртемберг, Нью-Мексико — половина земного шара охвачена этими таинственными случайностями. Простые люди обязаны верить, что какие-то зловредные карлики в одно и то же время проказничают за тысячи миль друг от друга. Я так и напишу, господин президент. Буквально так, как сказала. И наконец, мой четвертый вопрос: где гарантия, что через полчаса зловредные карлики не устроят миру очередную каверзу? Почему жители моего штата должны быть уверены, что генерал Тамблсон не допустит новой катастрофы?

— Я опасаюсь, — прерывает ее президент, — что эмоции, хотя для них и есть основания, не помогут нам в этой ситуации. Господин Вестхофер, пожалуйста…

— Постойте же! — кричит Синтия Уизер. — Не так быстро, господин президент! Я еще раз спрашиваю: кончилась ли эта кошмарная игра в прятки?

— Да, кончилась. Господин Вестхофер, пожалуйста.

— От имени жителей Среднего Запада я хотел бы спросить, следует ли ожидать, что атомное облако дойдет вскоре до нашего сельскохозяйственного пояса? Может ли оно нанести ущерб нашим посевам?

— Мне кажется, господин Вестхофер, что в этот момент гораздо важнее судьба живых людей, чем будущность вашей пшеницы.

— Не знаю, господин президент. Часть этого зерна в будущем году будет использована для сева. Откуда мы знаем, что оно не подвергнется генетической мутации и не заразит будущие поколения?

— Я не агротехник, господин Вестхофер. Прошу обратиться с вашими сомнениями в департамент сельского хозяйства. Мистер Киндейл, пожалуйста.

— Господин президент, мы все знаем, что интенсивное радиационное облучение может вызвать бесплодие. Каким образом федеральное правительство намерено удовлетворить претензии тех лиц, которые в результате катастрофы никогда не будут иметь потомства?

— Вопрос о возмещении ущерба я уже затрагивал. Наша конференция приближается к концу. Кто еще? Да, вижу, господин Шмиде из «Гамбургер альгемайне цайтунг».

— Господин президент, мне впервые удается задать вам вопрос, и я несколько волнуюсь. Но я получил из своей редакции недвусмысленные сообщения о том, что в Европе продолжается паника. Пропал бензин для автомобилей, люди забирают из банков свои вклады, противоатомные убежища в осаде. Учитывая, что ваша пресс-конференция транслируется и в нашу страну, можете ли вы заверить европейцев в том, что опасность миновала?

— Господин Шмиде, я благодарю вас за этот вопрос. Я хочу ясно и без недомолвок заявить, что это несчастное стечение обстоятельств стало уже главой истории, из которой мы, разумеется, сделаем все выводы. Опасности уже нет. Повторяю, нет никакой опасности. Общими усилиями правительств СССР и Соединенных Штатов удалось избежать, если можно так выразиться, непроизвольной эскалации.

— Благодарю, господин президент, — согласно обычаю, говорит старейшина корреспондентского корпуса при Белом доме седоволосый Сильвен Келли.

— Благодарю вас, господа. Пишите что хотите, но помните, что от серьезности ваших слов и от вашей ответственности на этот раз зависит гораздо больше, чем когда-либо.

LIV

Пресс-конференцию президента Гаррисона в напряжении слушает вся Европа. Больше всего говорят о горластой и настойчивой миссис Уизер. Конечно, не все ей симпатизируют, потому что в вопросах миссис Уизер чувствуется нечто вроде порочного пацифизма, что-то трусливое, какая-то боязнь рискованных решений. Но редкий не восхищается этой до тех пор неизвестной американской журналисткой из маленькой провинциальной газеты. Одним махом она сделала себе имя, прославилась сразу на два континента.

— Бой-баба, — одобрительно говорит унтер-офицер Штур, прибавляя скорость. — С такой женой… да, только повеситься.

Унтер-офицер особой воинской части Ханс-Якоб Штур — начальник команды, которая перевозит десять нейтронных боеголовок с Секретной базы № 6 на Секретную базу № 3. Его подчиненные, отборные и не склонные к болтовне ребята, в общем-то догадываются, что́ они везут уже несколько часов в этих тяжелых бронированных машинах. Но гонор не позволяет солдатам частей особого назначения разговаривать о служебных делах. Говорят о девушках, о спорте, в крайнем случае о погоде, вспоминают про школьные годы. Откровенно признаться, даже переносные транзисторные приемники в кабине водителя держать не положено. Но в этих частях смотрят сквозь пальцы на подобные отступления от правил.

Как раз в тот самый момент, когда старейшина журналистского корпуса при Белом доме по обычаю произносит слова благодарности, унтер-офицер Штур видит в зеркальце кабины отражение мигающих огней. Водитель едущей следом машины подает какие-то сигналы. Раз, два, пауза, раз, два, пауза… Придется остановиться.

Машины останавливаются на обочине. Недовольный задержкой, Штур высаживается из кабины. Его подчиненные до сих пор ничего не ели. До базы номер три осталось всего пятнадцать километров.

— Господин унтер-офицер, — говорит водитель машины под третьим номером, — тут что-то неладное. У меня в машине счетчик радиоактивности, кажется, забарахлил. Стрелка вышла за красное поле и уткнулась в самый край шкалы.

— И ты не знаешь, что теперь делать?

— Не знаю, господин унтер-офицер. В инструкции говорится только про тот случай, когда стрелка выйдет за середину белого поля.

Унтер-офицер Штур и сам толком не знает, как в такой ситуации действовать. Он заглядывает в кабину автомашины номер три, осматривает проводку, стучит пальцем по циферблату счетчика. Никакого результата.

— Видать, мы везем какую-то пакостную штуку, — говорит капрал Кролль. — Как бы она нас не облучила…

— Хватит болтать, — обрывает его Штур. — Нам самим с этим не справиться, а приказ должен быть выполнен. Эвальд! Видишь лес на правой стороне? Сворачивай на ближайшую просеку. Машину оставь у обочины. Как приедем на базу, пришлем сюда техников. Так ехать дальше нельзя. Счетчик, конечно, мог испортиться. А может, это совсем другое…

Водитель третьей машины поспешно забирается в кабину и сворачивает в лес. Потом выходит, аккуратно запирает дверцу на кодовый замок и вскоре рапортует Штуру, что приказание выполнено.

В 16 часов 47 минут машины останавливаются перед въездом на базу № 3. Ни в одной из них нет, конечно, передатчика, который открывает ворота, но опытный взгляд Штура сразу же подмечает всякого рода странности. В стене видна стальная дверца, которой нет на других базах. Вдобавок в пяти шагах от нее стоит часовой в каске. Часовой выставляет вперед автомат и требует предъявить документы.

— Да ладно, парень, все в порядке, — говорит унтер-офицер Штур. — Что это у вас за строгости? Проверка какая-нибудь или начальнику с бабой не повезло?

— Немедленно предъявите документы, а то буду стрелять! — кричит часовой.

— В жизни не видел таких горячих, — качает головой Штур. — А если мы хотим въехать на твою вонючую базу без всяких документов?

Часовой в один миг подносит ко рту свисток. Раздается громкий переливчатый свист. Часовой снимает автомат с предохранителя и всерьез собирается стрелять, на первый раз — в воздух.

Через узкую дверцу около ворот выбегают начальник караула и двое солдат, на ходу застегивая ремешки касок.

— Господи, что тут у вас происходит? — удивленно спрашивает Штур. — Война, что ли? С каких это пор снаружи ставят часовых? Может, система ЛКС не действует?

— У нас проверка из Генерального инспектората, — вполголоса сообщает начальник караула, с почтением глядя на эмблему особых частей, которая красуется на гимнастерке у Штура. — Какой-то настырный капитан прилетел и давай скандалить. Приходится строить из себя примерных вояк. Ну и шуму было! Прилетел на вертолете и сел прямо на базе.

— Ну, тогда, приятель, трудно нам будет. Мы вам тут привезли кое-какие штуки, про которые говорить не полагается. Но тебе, как другу, скажу, что это не банки с ветчиной. Мне приказано их здесь оставить, только бумаги мне никакой не дали. Это дело слегка попахивает, насколько я смыслю в медицине.

— Ничего не получится, приятель. Как я вас пущу на базу без документов? Ты что, не слыхал, что сегодня было на «шестерке»?

— А я говорю, получится. Не повезу же я эти штуки обратно. Где твой начальник?

— Ходит по базе с этим капитаном. Страсть какой злющий. Не советую на глаза ему попадаться.

— Я отвечаю. Попробуй его разыскать.

Начальник караула, сомневаясь, качает головой. Скрывается за дверью, но тут же возвращается.

— Бесполезно, — говорит он. — Старика тут нет. Дам тебе пропуск, если хочешь. Он, должно быть, у четвертого склада.

Штур берет пропуск, ждет, когда откроется дверь, и быстрым, энергичным шагом идет к четвертому складу. Издалека видит двух офицеров. Первый из них, с подполковничьими знаками различия, пузатый, лысый, задыхающийся от бешенства, верно, и есть начальник базы. Второй, стройный, элегантный, с походкой как у породистой лошади, — по-видимому, таинственный капитан из Главного инспектората.

Остановившись в трех шагах от начальника базы, как положено по уставу, Штур рапортует:

— Господин подполковник, докладывает унтер-офицер части особого назначения «Адлерсхорст Зюд» Ханс-Якоб Штур. Прошу разрешения поговорить с господином подполковником наедине по неотложному делу.

Начальник СБ-3, который уже знает, что за дело может иметь к нему унтер-офицер части особого назначения, от злости кусает губы. Этого еще не хватало! Капитан Куно фон Ризенталь обнаружил на СБ-3 поводов с двести для разносного доклада об инспекции, а тут еще этот груз, про который утром по телефону говорил Вибольд. Этот болван унтер-офицер мог бы подождать, пока фон Ризенталь отсюда уберется.

— Слушайте, унтер-офицер, — гневно говорит он, — вы же видите, что я занят. Подождите в унтер-офицерской столовой, пока я освобожусь.

— Господин подполковник, — настаивает Штур, — дело, к сожалению, очень срочное.

— А что это за дело? — с интересом спрашивает капитан фон Ризенталь.

— Мне приказано ни с кем об этом не говорить, кроме начальника базы, — холодно отвечает Штур.

— Я военный адъютант канцлера, — резко обрывает его фон Ризенталь, — и прибыл сюда с инспекцией по распоряжению министра обороны. Унтер-офицер, приказываю немедленно мне рапортовать.

Штур вопросительно смотрит на начальника и по глазам угадывает, что тот решительно против.

— Я обязан выполнять приказ, — продолжает Штур. — И мне ничего не известно насчет того, чтобы инспектор из министерства обороны имел право отменять приказы, которые отдаются в частях особого назначения.

Капитан фон Ризенталь смотрит на Штура как на редкостного кусачего зверька.

— Унтер-офицер, вы ведете себя смехотворно. Как ребенок. Но раз вам так уж важно выполнить приказание вашего начальства, я не буду препятствовать. Рапортуйте подполковнику, а я уже от него узнаю, что это за срочное дело.

Ризенталь отходит на несколько шагов, прохаживается около склада, поднимает с земли какую-то гайку и с интересом ее разглядывает. При этом он искоса посматривает на стоящий поблизости вертолет, в котором неподвижно сидит майор Цопке. Этому тоже не до смеха.

— Ну говорите, черт побери! — нервничает начальник базы. — Вы что, не могли немного подождать? Кажется, в особые части подбирают людей с сообразительностью ниже среднего уровня. Вижу, что это правда.

— Разрешите доложить, господин подполковник, что я не мог ждать, — пропуская мимо ушей язвительное замечание, отвечает Штур. — Мы привезли…

— Знаю, что вы привезли. Это не сгорит и не сгниет.

— Как раз получилось что-то в этом роде. В одной из моих машин счетчик не только вышел за красное поле, а даже за самое верхнее деление на циферблате.

— Где эта машина?

— Мы ее на время оставили в лесу, в нескольких километрах отсюда.

— Вижу, унтер-офицер, что был к вам несправедлив. Вы очень разумно поступили. А что с остальными?

— Машины стоят у главного въезда.

— Это нехорошо. Очень нехорошо. Еще увидит этот красавчик и начнет задавать вопросы. Бумаги какие-нибудь есть?

— Никаких. Я получил приказ доставить груз на СБ-3, и больше ничего. Мне сказали, что вы обо всем знаете.

— Знаю, знаю. Но документ какой-нибудь не помешал бы. Подождите немного. Я пойду в канцелярию и велю выписать вам накладную. Вы ее потом возьмете, спрячете в карман и, если вас спросят, предъявите капитану.

— Понимаю, господин подполковник.

— Где их погрузили… то бишь товар, который вы везете?

— В открытом поле, на перекрестке шоссейной дороги из Эшерпфара до Уппердингена.

— Значит, не на шестой базе? Ну, все равно. Мы впишем СБ-6 как место погрузки.

— Господин подполковник, я слыхал, что на СБ-6 случилось что-то странное…

— Правильно, Штур. В таком случае мы впишем Секретную базу № 4. Знаете, где она находится?

— Разрешите доложить, что не знаю.

— На полпути между Дортмундом и Ламмерсдорфом. Прикиньте по карте, какое расстояние, и впишите в накладную. Можно на вас положиться?

— Так точно, господин подполковник.

— Вижу, что с особыми частями можно найти общий язык.

— Я раньше служил в штурмовой группе погранохраны.

— Это и видно, унтер-офицер. Ладно. Я сейчас займусь этим франтом, а вы делайте свое дело. Но сперва я должен зайти в канцелярию.

Унтер-офицер Штур обожал такие ситуации. Уже в погранвойсках он имел возможность видеть, как на самом деле живет правящая элита: не раз целые ночи ему приходилось охранять всяких важных лиц. А когда он пошел в коммандос, до конца избавился от иллюзий. И не упускал возможности обвести вокруг пальца этих типов из Бонна. Если бы унтер-офицеру приказали высадиться с парашютом во дворе президентского дворца и захватить сидящего там старого дурака Бонкова, он проделал бы это без колебаний.

Пока начальник базы беседовал с унтер-офицером Штуром, капитан фон Ризенталь вышел за территорию базы через ту самую злополучную дверь (на других базах, где хранилось нейтронное оружие, не было никакого другого входа, кроме въездных ворот, открывавшихся с помощью радиосигнала) и увидел стоявшие около нее автомашины, которые используются для транспортировки нейтронных боеголовок. Солдаты, их сопровождавшие, были, правда, не из разговорчивых, но капитан умел беседовать с нижними чинами. Через три минуты Куно фон Ризенталь узнал все, что хотел узнать. Только теперь он понял, почему канцлер дал ему такое странное и срочное поручение. Это было нечто большее, чем обычный беспорядок. В тридцати километрах от границы ГДР! Теперь майорские погоны обеспечены, да и дальнейшая карьера рисовалась в радужных тонах.

Куно фон Ризенталь подумал, что ему все-таки повезло. Он вернулся на территорию базы и увидел начальника, который высматривал место между складами.

— Ну что же, господин подполковник, — произнес фон Ризенталь, — я свое дело закончил. Остается только выяснить, что это за странный груз, и я не буду вам больше надоедать. Что вам сказал этот унтер-офицер?

— Он привез с четвертой базы части для ракетных установок «земля-земля». Это новейшая конструкция, и поэтому строго засекречена.

— С четвертой базы? Интересно. Я был там два часа назад и ничего не слышал ни о каких частях для этих установок. Даже проверял книги учета на складах.

Начальник теряется, но тут же спохватывается:

— Вероятно, это специальный груз, не учитываемый в складских операциях. Так иногда бывает.

Куно фон Ризенталь смотрит в глаза начальнику базы и произносит, отчеканивая каждое слово:

— Подполковник, вы что-то от меня скрываете. Сожалею, но я вынужден буду сделать соответствующие выводы. Эти машины доставили от французской границы, а вовсе не с базы номер четыре, какой-то тайный груз, документы на который отсутствуют. Вы собираетесь его принять и хранить на базе, нарушая все предписания, какие на этот счет имеются. Немного погодя я потребую от вас объяснений, а пока что прошу мне сказать, где тот унтер-офицер, который был начальником сопровождающей команды.

Начальник базы не может скрыть внезапной бледности: дело обернулось куда как скверно.

— Унтер-офицер Штур? Кажется, пошел в канцелярию. Но я, честное слово, не знаю, на чем основаны обвинения…

— Господин подполковник, я только родился, когда вы уже были на военной службе. Но боюсь, что вы чересчур понадеялись на мою неопытность или наивность. Вы, вероятно, догадываетесь, что, если федеральный канцлер направил меня с такого рода миссией, у него были основания взять под сомнение существующие в армии порядки. Не думаете же вы, что я обману его доверие.

— Я вовсе этого не думаю, господин капитан. Но подчас мне кажется, если позволите быть до конца откровенным, что у молодых офицеров наших вооруженных сил нет достаточно…

— Чего нет?

— Достаточно сильного, если можно так выразиться, чувства патриотизма.

— Интересная мысль, господин подполковник. Я позволю себе заметить, что мое имя Куно фон Ризенталь. Мои предки служили еще Генриху Льву.[10] Мой прадед был генералом у Гнейзенау, а отец во время последней войны командовал корпусом. Это, по-вашему, недостаточная гарантия патриотизма?

— А я, — говорит вдруг начальник базы, задыхаясь от гнева, — ношу фамилию Шмидт. Мой отец был мясник, а дед батрачил у голштинских герцогов. Только в третьем рейхе я почувствовал себя человеком. Мой опыт мне говорит, что господа графы дважды в этом столетии продали интересы немецкого народа и только простые солдаты защищали его интересы.

— В СС?

— Да. И в СС тоже.

— Времена изменились, господин подполковник. Никто вас не попрекает службой в СС, но если единственным воплощением германского патриотизма вы по-прежнему считаете указания фюрера…

В этот момент к собеседникам подходит унтер-офицер Штур.

— Господин подполковник, разрешите доложить, все формальности улажены.

Фон Ризенталь смотрит на него как на пустое место.

— Унтер-офицер, — сухо и повелительно говорит он, — предъявите мне документы на груз, который вы привезли.

— Слушаюсь, господин капитан, — улыбаясь, говорит Штур и вынимает из кармана выписанную пять минут назад накладную.

Едва глянув на нее, фон Ризенталь возвращает бумагу Штуру.

— Вы совершили три преступления сразу, и за каждое вам грозит, помимо дисциплинарного наказания, также и тюремное заключение. Во-первых, вы умышленно вводите в заблуждение начальника, то есть подполковника Шмидта, предъявляя ему фальшивый документ. Во-вторых, вы виновны в подделке военного документа, потому что в нем ложно обозначены дальность перевозки и место погрузки, а также подделана подпись выдавшего накладную. В-третьих, вы умышленно препятствуете работе инспекции высшего военного командования, и это заставляет предполагать, что вы действуете не в одиночку, а в сговоре с другими лицами. Предъявите мне вашу солдатскую книжку.

Унтер-офицер Штур напоминает теперь бульдога, изготовившегося к прыжку.

— Дерьмо, — цедит он сквозь зубы. — Катись отсюда, пижон ты эдакий!

Фон Ризенталь тянется к кобуре, но тут же меняет намерение, так как Штур собирается его ударить. Той же правой ладонью он, размахнувшись, бьет Штура по лицу. Раз, другой, третий. Штур отскакивает назад, пригибается и головой бьет капитана в низ живота, потом — кулаком в висок. Фон Ризенталь как мешок валится на выстриженный газон.

— Что с ним теперь делать? — в смятении произносит Шмидт. — Штур, что вы натворили? Выхода нет, придется его куда-нибудь убрать. Какая-нибудь случайность… падение… мало ли что… Это же адъютант канцлера.

— Я им займусь, господин подполковник, — тяжело дыша, отвечает Штур. — Я его где-нибудь припрячу, будьте спокойны.

— Ладно, Штур. Головой ответите, если у меня будут неприятности. А теперь скажите своим парням, чтобы въезжали сюда со всем добром.

Через главные ворота, открывшиеся по сигналу изнутри, въезжают три тяжелые машины, а джип, за рулем которого сидит унтер-офицер Штур, покидает базу номер три. На заднем сиденье без сознания лежит капитан фон Ризенталь. Рядом мрачный и молчаливый капрал из команды Штура. Он не знает, за что нокаутировали этого красавчика капитана, но его не затем брали в часть особого назначения, чтобы задавать неуместные вопросы.

Майор Цопке смотрит на все это из кабины вертолета и никак не реагирует, хотя, в сущности, ему надо было бы разыскать предохранитель от радиопередатчика, который лежит в кармане у фон Ризенталя. Но он предпочитает не иметь с этим ничего общего.

Ровно в 17 часов джип сворачивает на лесную дорогу, где стоит большегрузная машина, в кузове которой находится боеголовка с повышенным уровнем радиации. Штур вручает капралу ключ, приказывает открыть кабину водителя и отпереть двери кузова. Внутри тускло поблескивает серебристый округлый предмет.

Штур сжимает челюсти, берет за ноги капитана фон Ризенталя, кричит капралу, чтобы тот держал его за локти, а не за кисти рук, а затем оба с размаху кидают капитана внутрь кузова, прямо к боеголовке. В этот миг фон Ризенталь приходит в сознание, пытается что-то крикнуть, но Штур молниеносным движением захлопывает бронированную дверь кузова. Капрал запирает кабину на ключ и отдает его унтер-офицеру.

Унтер-офицер Штур думает, что, если даже машину и найдут, вылощенный капитан успеет схватить такую дозу радиации, что через пару часов его вынесут ногами вперед. Тот, кто ударил по лицу унтер-офицера Штура, не должен рассчитывать, что это ему даром пройдет.

Двадцать минут спустя команда унтер-офицера Штура выезжает с Секретной базы № 3 и направляется обратно на запад, в расположение части особого назначения.

Штур включает радио и не без удовольствия слышит крики задыхающихся от волнения комментаторов. Кажется, мир затрещал по всем швам. Не зря в эфире такая истерика. Унтер-офицер Штур доволен, что так здорово справился с полученным заданием. Красавчик свое получил. А у Штура никто и волоска не тронет.

Комментатор одной из радиостанций сообщает, что президент Гаррисон выиграл первую схватку с общественным мнением и сенатское расследование ему, скорее всего, не грозит. Кто же, будучи в здравом рассудке, кроме, может, каких-нибудь безголовых пацифистов, станет добиваться отставки лидера, который в момент такого несчастья проявил истинное хладнокровие. Теперь, добавляет комментатор, очередь за канцлером ФРГ. В 19 часов вся Европа будет слушать, что скажет своему народу и союзникам Дагоберт Лютнер.

Подполковник Иоганн Шмидт, начальник Секретной базы № 3, вытирает вспотевший лоб и запирается в своем кабинете. Залпом выпивает стакан коньяку. Из скрытого в стене сейфа он вынимает нечто такое, что всегда помогает ему в моменты усталости и волнений. Это альбом со старыми фотографиями военного времени. В обложке альбома спрятаны старые документы, удостоверения, благодарности за подписью штандартенфюрера Обста, а также банкноты разных стран, куда судьба забрасывала Иоганна Шмидта. Самый любопытный — из одного города, который тогда назывался Литцманнштадт.[11] У Иоганна Шмидта там было множество занятий, а банкнот он извлек из шапки одного бородача с пейсами. Потом гетто ликвидировали, и забавные бумажки потеряли всякую ценность. Приятно все это вспомнить.

Подполковник Шмидт закрывает альбом, смотрит на часы и снимает телефонную трубку, собираясь доложить, что операция «Нетопырь» завершена. Его собеседником будет подполковник Хайнц Пионтек. Он, правда, из вермахта, но мыслит вполне здраво.

Капитан фон Ризенталь пришел в сознание через полчаса после отъезда унтер-офицера Штура. В машине было совершенно темно и ужасно холодно. Капитан нащупал около себя округлый металлический предмет, по поводу которого сомнений у него не возникло. Он знал, что это была ядерная боеголовка. Быстро понял, что она была украдена или нелегально перевозилась из одного места в другое. Капитан был убежден, что начальник Секретной базы № 3 и унтер-офицер Штур принадлежат к какой-то законспирированной организации.

Куно фон Ризенталь не знал лишь того, что каждую секунду пребывания в запертом кузове транспортной машины его тело пронизывают невидимые, безжалостные, смертоносные лучи.

От голода, холода и потрясения после полученных ударов Куно фон Ризенталь снова потерял сознание. Оно вернулось к нему лишь около 23 часов, когда транспортная машина дрогнула от какого-то удара. Капитан понял, что помощь пришла как раз вовремя, потому что чувствовал себя все хуже и хуже.

Но помощь не пришла.

В лес, где стояла машина под номером три, въехал небольшой автомобиль спортивного типа. Его вел молодой инженер, а пассажиркой была актриса из регенсбургского театра, по возрасту гораздо старше инженера. Парочка собиралась пережить любовное приключение ночью в лесу. Инженер хорошо знал этот участок дороги и не ждал на ней никаких сюрпризов. Когда за одним из поворотов выросла мощная, погруженная во тьму громадина транспортной машины, было уже поздно. В какую-то долю секунды инженер получил легкую травму позвоночника, перелом обеих ног, четырех ребер и ключицы. Актриса отделалась легкими повреждениями. Около полуночи она вышла из шокового состояния, выбралась из раздавленного автомобиля и пошла через лес искать помощи. На мгновение ей показалось, что из кузова транспортной машины доносятся какие-то голоса, но она это приписала тому, что после аварии была немного не в себе.

«Скорая помощь» прибыла в лес только в час тридцать минут, так как актриса не знала дороги и к тому же во время езды несколько раз теряла сознание. Инженера доставили в больницу.

Дежурный лаборант, который делал инженеру анализ крови, так как выяснилось, что без переливания крови не обойтись, на минуту задумался, глядя в микроскоп. Кровь пациента напоминала кровь больного лейкемией. Врач, которому лаборант об этом доложил, отмахнулся от него и ответил, что для клинического исследования времени нет. Однако утром в субботу уже не было сомнения, что у пациента какое-то странное и быстро прогрессирующее заболевание крови. Кровяные шарики таяли прямо на глазах, тромбоциты распадались, плазма была похожа на пену. Кровь из пациента хлестала как из ведра; не помогло и троекратное переливание. Ординатор пробормотал, что это, по его мнению, похоже на лучевую болезнь. Поначалу коллеги посмеялись над его догадкой, но около полудня лучевая болезнь оказалась единственно возможным объяснением смерти пациента. Уведомили полицию и заодно Ведомство по охране конституции. Быстро убедились, что инженер никогда не имел дела с радиоактивными веществами. А когда выяснилось, что и в крови раненой актрисы налицо, хотя и в меньшей степени, отклонения от нормы, все это связали с происшествием в лесу.

Около 13 часов 30 минут в субботу вызванный полицией сварщик разрезал с помощью горелки бронированную дверь транспортной машины.

Внутри, в луже крови и рвоты, скрюченный, как корень итальянской сосны, с выражением несказанной муки на застывшем лице лежал капитан фон Ризенталь.

LV

С тех пор как компьютеры вошли во всеобщее употребление и стали послушными рабами человека, готовыми выполнить даже самые странные его поручения, началось продолжающееся до сегодняшнего дня соревнование между тем, чему дали шутливое определение «душа компьютера», по-английски «software», и его физическим устройством, которое без почтительности называют «hardware», то есть «железки».

Даже самые лучшие электронные устройства были бы совершенно бесполезны, если бы не существовало хитроумного способа общения с ними, ибо, с точки зрения человеческих представлений об интеллекте, компьютеры все равно что дебилы и не поймут даже самой несложной команды, если не разложить ее на простейшие элементы. Но, с другой стороны, даже самая блистательная программа, для составления которой требуются только ручка и лист бумаги, не выполнит возложенных на нее задач, если ее нельзя будет реализовать в четко работающей быстродействующей машине, которая наделена достаточно емкой оперативной памятью.

Компьютеры вооруженных сил США всегда были подлинной аристократией в мировой информатике: самые современные и самые надежные устройства были на службе у самых умных и самых оригинальных программ. Поэтому авария системы передачи команд, которая произошла 12 июня, была потрясением для американских военных информатиков. Неправильное подключение конечного звена «цепного устройства» явилось результатом механической ошибки, которая сама по себе, несмотря на роковые последствия, не влекла за собой никакой серьезной опасности стратегического масштаба. За двадцать минут был теперь разработан способ, который раз и навсегда исключает такого рода неполадки: неверное подключение вызывает короткое замыкание в контрольном мостике и отключение подающего команды компьютера. Даже удивительно, что это никому не пришло в голову раньше. Может быть, потому, что идея использования обыкновенного предохранителя казалась инженерам слишком простой и банальной. Существует неписаное правило, известное всем конструкторам: чаще всего появляются дефекты в самых простых и хорошо известных элементах, а не в экспериментальных или отличающихся большой степенью сложности системах.

Но почему все-таки «цепное устройство» направило все ракеты в одно место?

Информатики поняли, что в течение долгих лет Соединенные Штаты, по сути дела, не имели защиты на случай ядерной войны. Сущность стратегического оружия заключается в том, что первый залп ракет с ядерными зарядами приводит к уничтожению тысячи разных целей на территории противника. Эти цели разбросаны на огромной территории СССР и стран Варшавского Договора, на других континентах, в океанах, в околоземном космическом пространстве. Каждая из ракет должна сама вывести себя на ту или иную цель. Правда, цель никому заранее не известна, ибо только после использования президентом программного модуля компьютер определяет для каждой ракеты ее курс, параметры траектории и точку попадания. Вместе с тем принцип первого залпа оставался неизменным: ни в одном из вариантов ядерной войны не предусматривалась посылка такого количества ракет в одно и то же место на земле, в атмосфере или в космическом пространстве. В этом просто не было необходимости. Так называемый коэффициент поражения уже давно не превышает 2,25. Иначе говоря, совершенно достаточно поразить цель зарядом, позволяющим уничтожить ее два с четвертью раза.

Следовательно, в систему передачи команд была заложена, по всей вероятности, какая-то ужасная ошибка, которая в случае ракетно-ядерной войны привела бы Соединенные Штаты к поражению.

Информатики исключили возможность ошибки в конструкции «hardware». Центральный компьютер в Омахе был изготовлен из элементов, многократно проверенных, высшей степени надежности, тщательно покрытых кремниевой оболочкой, прошедших испытание под давлением. Каждая интегральная схема, каждое соединение, каждая механическая деталь были подвергнуты испытаниям в сто раз более строгим, чем в каких-либо иных устройствах. Вся аппаратура была изолирована от каких бы то ни было сотрясений. Поддерживались постоянная температура, которая контролировалась с точностью до десятой доли градуса, и постоянный уровень влажности. Некоторые особо чувствительные элементы работали в полном вакууме.

Ошибка коренилась, должно быть, в «software», то есть в программном обеспечении центрального компьютера стратегических ВВС. Комиссия по расследованию сосредоточила поэтому все усилия на том, чтобы разобраться в «душе» компьютера, который именовался Главной командно-аналитической системой (ГКАС), по-английски — MACAS (Main Commanding and Analytical System).

Программа для ГКАС имела вид толстой книги, насчитывающей около пятисот страниц, потому что каждое состояние триггеров и каждую операцию в блоках оперативной памяти ГКАС надо было тестировать по отдельности. У компьютера имелось, впрочем, более десятка входов и он наверняка был самым большим компьютером, если считать подключенные к нему системы его составной частью. Он был соединен с центральной системой управления войсками (то есть на практике с черным чемоданчиком, который носил за президентом его адъютант), американскими ракетными установками во всем мире, с сетью искусственных спутников связи, разведывательных и синхронизирующих спутников, командным пунктом стратегических ВВС. В его оперативную память были заложены десятки миллионов единиц информации, которая обрабатывалась непрерывно, двадцать четыре часа в сутки.

Если символы, используемые в программе ГКАС, перевести на понятный обыкновенному человеку язык, а затем сократить таким образом, чтобы они сложились в более или менее понятное целое, то разговор с ГКАС немного напоминал бы монолог в высшей степени терпеливого учителя на уроке в школе для умственно неполноценных детей. В сильном упрощении он выглядел бы так:

001. Начинай работу. Объявлена «желтая тревога».

002. Доложи, все ли твои системы действуют исправно.

0021. Если тебя что-либо беспокоит, доложи, какую их часть ты считаешь неисправной.

0022. Если все в порядке, включи контрольную лампу № 066. Проверь связь с другими системами.

003. Проверь по блоку № 1, все ли ракеты находятся в боевом положении.

0031. Если все ракеты соответствуют условиям программы № 500, включи контрольную лампу № 067.

0032. Если какая-либо из ракет не находится в боевом положении или не соответствует условиям программы № 500, то:

00321. Установи по программе № 500 номер причины неисправности.

00322. Высвети на контрольном табло номер неисправной ракеты.

00323. Высвети на контрольном табло номер причины неисправности.

004. Сохраняй состояние готовности.

005. Если с момента получения команды 004 прошло 180 секунд, отключись и вернись в положение 002.

006. Если ты снова получил команду 001, повтори все действия с 002 по 005.

007. Если с момента получения команды 007 прошло 180 секунд, отключись и вернись в положение 002.

008. Если ты снова, в третий раз, получил команду 001, повтори все действия с 002 по 005, но:

0081. Сигнализируй включением лампы № 121, что троекратное возобновление «желтой тревоги» не допускается.

0082. Предупреди дежурного офицера, что после четвертого получения команды 001 проинформируешь об этом СО (Com-off, командующего стратегическими ВВС) и PA (PreAid, военного адъютанта президента).

009. Объявлена ли «зеленая тревога»? Если не объявлена, выполни действия от 0081 по 0082 и отключись. Если «зеленая тревога» объявлена, то:

0091. Подай всем ракетам команду о полной боевой готовности в соответствии с программой В, которая записана в блоке № 2.

0092. Подай позывной сигнал синхронизирующему спутнику «Бета».

00921. Если «Бета» ответит на позывной сигнал, извести соединенный с тобой компьютер в центре НАСА.

00922. Если «Бета» не ответит на сигнал, включи лампу № 144 и доложи о неисправности.

0093. Подай сигнал РА и повторяй его до тех пор, пока РА не подтвердит прием.

010. Проверь, все ли соединенные с тобой системы функционируют исправно. Повтори все операции от 002 до 009. Их длительность не должна превышать 130 микросекунд. В случае выхода за пределы этого времени включи лампу № 605, включи автоматическое устройство и повторяй все действия от 002 по 009, сперва в нормальной, а затем в обратной последовательности. Включи аварийную лампу в системе специальной связи.

011. Объявлена ли «красная тревога»? Если не объявлена, повторяй с интервалами в 5 секунд действия от 0091 до 0093. Если «красная тревога» объявлена, то:

0111. Проверь, все ли ракеты находятся в состоянии полной готовности к запуску.

01111. Если какая-либо из ракет не находится в состоянии готовности к запуску, действуй так, как по получении команды 0032.

0112. Соединись с системой АВАКС[12] и непрерывно информируй обо всем, что узнаешь, на основе программы № 600.

0113. Соединись с координирующим спутником «Бета II» и доложи об установлении связи. Запомни, что если спутник «Бета» в исправности, то спутник «Бета II» тоже в исправности. Запомни, что данные спутника «Бета II» передаются через код № 8, который заложен в блок памяти № 28.

0114. Зафиксируй в памяти время и источник любой команды, которую ты получаешь. Если какая-либо из команд не соответствует программе № 600, пошли предупреждение СО и РА.

0115. Проверь состояние резервного блока № 3, доложи о неисправностях. Проверь состояние запасного блока № 4.

012. Получил ли ты команду программного модуля в РА? Если не получил, поступай так, как после получения команды ООП. Если ты получил команду от РА, то:

0121. Сопоставь программу № 700 с командами программного модуля. Результат сопоставления высвети на табло в оперативном зале СВВС.

0122. Введи данные сопоставления в блок № 3.

01221. Если блок № 3 неисправен, выполни команду 0122 из блока № 4.

0123. Выбери из блока № 3 или № 4 данные для каждой ракеты в отдельности. Проверь, согласуются ли предусматриваемые траектории с программой № 700. Проверь, соответствует ли максимальная высота траектории в программе № 600. Проверь, выполнено ли условие С в программе № 700. Проверь, соответствует ли мощность ядерных зарядов масштабу целей на территории противника, согласно условию в программе № 700. Показатель сверхуничтожения не может быть ниже единицы и выше, чем 2,25.

0124. Подключи к своей памяти спутниковую разведывательную систему и непрерывно информируй обо всем, что ты узнаешь. Если спутник заметит приближающуюся ракету противника, скомандуй системе Early Warning II, чтобы она вычислила ее предположительную траекторию и передала тебе все параметры. После получения этих данных запускай одну за другой противоракеты внешнего кольца обороны вплоть до поражения цели. Докладывай о выполнении задачи. Погаси отражение ракет противника на световом табло после их уничтожения.

0125. Подключи к своей памяти аналитическую систему командования сухопутных войск.

0126. Подключи к своей памяти аналитическую систему военно-морских сил.

01261. Извлеки из блока № 8 последние сведения о месте погружения подводных лодок стратегического назначения, сопоставь их с программой № 800 и непрерывно вычисляй предположительные координаты курса и мест погружения лодок. Вычерчивай на светящейся карте предположительные курсы подводных лодок.

0127. Подключи к своей памяти аналитическую систему военно-воздушных сил.

0128. Подключи к своей памяти аналитическую систему охраны побережья.

0129. Подключи к своей памяти аналитическую систему морской пехоты.

01210. Подключи к своей памяти весь объем памяти N из систем управления военной разведки. Расположи данные в следующем порядке: 01. Крупные скопления войск. 02. Центры оборонной промышленности. 03. Центральные и местные пункты административного и партийного руководства. 04. Крупные промышленные центры класса А. 05. Крупные промышленные центры класса В. 06. Транспортные узлы. 07. Устья рек. 08. Впадины и обширные углубления территории. 09. Города с населением более миллиона человек. 10. Города с населением от 500 тысяч до 1 миллиона человек. 11. Города с населением от 100 до 500 тысяч человек. 12. Транспортные магистрали восток — запад. 13. Рокады север-юг. Проверь, соответствует ли очередность поражения целей от 01 до 13 установкам программы № 700 для каждой страны в отдельности.

01211. Уничтожь электронный ключ к шифровальному коду «Сигма» ЦРУ. Запомни этот код и включи его в перечень № 5.

01212. Подключи к своей памяти комплексную аналитическо-информационную систему ЦРУ.

01213. Сопоставь команды программного модуля с командой 01212. Если имеются различия степени важности выше 0,4, проинформируй дежурного офицера СВ ВС.

01214. Раздели территорию противника на квадраты со стороной 55,5 мили. Размести квадраты в горизонтальные и вертикальные ряды.

01215. Исключи квадраты, на которых отсутствуют цели от 01 до 06.

013. Все ли у тебя в порядке?

014. Все ли блоки твоей оперативной памяти работают нормально?

015. Помнишь ли ты программу № 1000?

016. Помножь 16447 на 123456789, возведи произведение в третью степень и извлеки квадратный корень из полученного числа. Выведи на печатающее устройство контрольную фразу. Должно быть: LIFE IS A TALE OF AN IDIOT FULL OF SOUND AND FURY. Если контрольная фраза не соответствует той, которую ты отпечатал, доложи об аварии и выполни команду 0021.

017. Не заблокирован ли какой-либо из твоих вводов?

018. Готовы ли запасные блоки № 6, 7 и 8 в любой момент начать операцию?

019. Объявлена ли «ситуация W»? Если не объявлена, то повторяй непрерывно действия от 0121 до 01213, а команды от 013 до 018 — каждые пятнадцать секунд. Если «ситуация W» объявлена, то:

0191. Сними на командном пункте СВВС стопор, блокирующий надпись «ВОЙНА».

0192. Включи лампу № 340 в РА.

0193. Выведи все содержимое блоков № 3 и 4 на световое табло СВВС.

0194. Примени в операторе внутреннюю логическую блокировку. Если команда А противоречит команде В, сумма твоих действий С должна равняться нулю.

0195. Если ты получишь от АВАКС или спутниковой сети информацию, соответствующую программе № 900, непрерывно вычисляй траектории тех противоракет внутреннего кольца обороны, которые должны быть запущены для уничтожения ракет противника в соответствии с командами программного модуля. Ты не можешь дать команды о запуске этих противоракет, пока не получишь сигнала о том, что программа № 1000 приводится в действие.

0196. Если от системы ЦРУ ты получишь информацию, соответствующую условиям программы № 900, подай обслуживающему персоналу ракет команду начать отсчет и подключить кислород.

0197. Поручи спутнику «Аргус» наблюдение за последствиями взрывов на тех квадратах территории противника, в которых расположены цели от 01 до 06 и которые ты выбрал, выполняя операции 01214 и 01215.

0198. Приведи в состояние боевой готовности систему непрерывного подсчета потерь противника (ENLOСОМР).

020. Все ли у тебя в порядке? Повтори контрольную фразу. Повтори операцию 016.

021. Включи автоматическую аэронавигационную систему ВВС и подключи ее к своей памяти. Вычерчивай на световом табло реальные и заданные курсы боевых эскадр первого удара. Размеры световых пятен на аналоговом вычислителе, соответствующие отдельным самолетам, вычерчивай в прямо пропорциональной зависимости от мощности ядерного заряда, находящегося на борту каждого из самолетов.

0211. Если один из самолетов какой-либо эскадры первого удара приблизится к границе воздушного пространства противника на расстояние менее 0,75 заданного радиуса, подай пилотам команду повернуть обратно в тесном строю «Seagull», рассеяться по образцу «М» и снова собраться в боевой строй «Sealion».

0212. Если операция 0211 будет длиться более 371880 миллисекунд или менее 360845 миллисекунд (эти данные получи от синхронизирующего спутника «Бета» и сопоставь их с данными спутника «Бета II»), то повтори пилотам команду 0211.

022. Направь самолетам эскадр первого удара сигнал WAR EMERGENCY и разблокируй электронные защелки кассет с маршрутами полетов к целям, находящимся на территории противника.

023. Сопоставь общую поражающую мощность ядерных зарядов на борту самолетов с ядерным потенциалом ракет, готовых к запуску в момент первого залпа против целей от 01 до 03.

024. Рассчитай предположительное время выхода самолетов эскадр первого удара на цели, находящиеся на территории противника. Информацию о силе ветра получи с метеорологического спутника М-2. Информацию о магнитном отклонении получи от геодезического спутника MAS-65. Информацию о возможных средствах противодействия со стороны противника получи от комплексной разведывательной системы ЦРУ.

025. Получил ли ты команду о запуске первой ракеты, обозначаемой в дальнейшем как N-1. Если не получил, непрерывно повторяй операции от 0191 до 0196. Если получил, то:

0251. Извлеки из памяти траекторию, курс и конечный пункт полета ракеты N-1.

0252. Результаты операции 0251 передай в систему управления ракеты N-1.

0253. Дай обслуживающему персоналу ракетной установки N-1 приказ включить зажигание.

0254. Дай спутникам «Бета» и «Бета II» команду вывести на цель ракету N-1. Дай им команду, чтобы в случае помех в радиосвязи они передали наведение ракеты спутнику «Гамма».

02541. Если спутник «Гамма» не ответит на вызов, установи связь со спутником «Гамма II» и поступай в соответствии с командой 0254.

0255. Включи систему звездной навигации для ракеты N-1.

0256. Сопоставь команду программного модуля с состоянием готовности последующих предназначенных к запуску ракет.

026. Передай информацию 0256 на замедление «цепного устройства». Проверь численное значение замедления. Оно должно равняться D, то есть от 43 минут 45 секунд до 44 минут 20 секунд. Если значение предполагаемого замедления в «цепном устройстве» отступает от этих значений, то:

0261. Если оно меньше D, ускорь действие замедляющей системы в соответствии с программой 1000-А.

0262. Если оно больше D, уменьши действие замедляющей системы в соответствии с программой 1000-В.

027. Все ли в порядке? Повтори контрольную фразу. Повтори операцию 016.

028. Преодолела ли ракета N-1 0,33 расстояния до цели? Если не преодолела, доложи о готовности к дальнейшему ожиданию. Если преодолела, подай сигнал ракетам N-2 и N-3.

029. Проверь состояние готовности всех шахт.

030. Проверь состояние всех подключенных систем. Доложи о неисправностях.

031. Подай сигнал полной пусковой готовности ракетам от N-4 до N-66. Дай команду подключить кислород.

0311. Если ракеты от N-4 до N-66 готовы к запуску, проверь, не стерты ли намеченные для них цели на территории противника из блока памяти системы ЦРУ.

0312. Если система ЦРУ изменила степень важности целей от 06 до 13 в какой-либо из вражеских стран, введи эти изменения в свою оперативную память № 2 и соответственно этому измени цели для ракет второго залпа.

032. Достигла ли ракета N-1 цели на территории противника? Если не достигла, повтори операции от 029 до 031. Если достигла, свяжись со спутниками «Бета», «Бета II», «Гамма», «Гамма II» и «Сатурн». Получи от системы ENLOCOMP ответ, было ли уничтожение цели полным или же частичным. Рассчитай вероятную степень и масштаб радиоактивного заражения. Проинформируй командный пункт СВВС. Подай сигнал уничтожения спутника «Бета». Подай сигнал уничтожения спутника «Бета II».

033. Оставайся в состоянии готовности. Если получишь команду 025, повтори операции от 0251 до 0256.

034. Если не поступят дальнейшие команды ни от СВВС, ни от РА, то:

0341. Подай команду в «цепное устройство» и передай свою программу от операции 029 до 032.

0342. Если в «цепное устройство» не поступят дополнительные команды от РА, уничтожь электронный барьер S-3 между памятью «цепного устройства» и твоим устройством вывода.

0343. Приведи в действие специальный блок памяти № 12, выбери такое количество целей на территории противника, которое будет соответствовать числу ракет в «цепном устройстве» и мощности ядерных зарядов этих ракет, произведи оптимизацию стратегии конфликтов С-12 и аннулируй приказы программного модуля.

0344. В соответствии с оптимизацией 0343 дай команду ракетам «цепного устройства», чтобы они стартовали вне зависимости от инструкций или отсутствия инструкций для наземного обслуживания и взяли курс, согласно системе звездной навигации, как в команде 0255.

035. Достигли ли ракеты «цепного устройства» намеченных целей на территории противника? Если не достигли, повтори операции 0343 и 0344. Если достигли, а система ENLOCOMP уже не действует, получи от спутника «Форс» информацию о степени разрушений. Сравни степень разрушения с программой вероятности в блоке памяти № 19. Если процент вероятности (число уничтоженного населения на число разрушенных строений на радиус ударной волны на радиус радиоактивного заражения) превышает 0,5 — отключись. Если процент вероятности менее 0,5, повтори операции 0343 и 0344.

036. Пока не поступит сигнал «нет», непрерывно повторяй операцию 035.

037. Если навигационные спутники подверглись уничтожению и ты не можешь установить с ними связь, включи блок № 22 и сопоставь его содержимое с содержимым блока № 3 комплексной системы ЦРУ. Повторяй операции 035 и 036 до тех пор, пока память системы ЦРУ не будет исчерпана. Запомни, что цели от 01 до 13 должны быть уничтожены полностью, невзирая на собственные потери.

038. Дай команду самолетам эскадр первого удара, чтобы они поразили намеченные цели на территории противника. Распорядись, чтобы после выполнения задания летчики возвращались на базы по произвольно выбранным маршрутам.

039. Приведи в действие систему одноразовой связи с подводными лодками и сопоставь предположительное место их погружения с имеющимся чертежом в соответствии с приказом 01261. Дай командирам подлодок команду одновременно выпустить все ядерные заряды в направлении ранее намеченных целей на территории противника.

040. Запомни: после того как перейден рубеж 038, ты можешь действовать свободно, за исключением запуска ракет на собственную территорию.

041. Дай команду уничтожить собственные оперативные системы. Дай команду уничтожить резервные спутники, затереть свою оперативную память. Приведи в действие взрывной заряд М в местах Е-4, Е-5, Е-14 и Е-18. Выключись. Конец.

Когда чрезвычайная комиссия, назначенная президентом Гаррисоном и председателем Комитета начальников штабов Тамблсоном, начала изучать программу ГКАС, первым ее впечатлением было единодушное восхищение. Это была самая совершенная программа, которую когда-либо составляли для компьютера. Настолько точная, чтобы соответствовать требованиям центрального процессора, и вместе с тем не настолько обобщенная, посредством подключения других программ, чтобы ошибку нельзя было немедленно обнаружить.

Но восхищение длилось всего полтора часа, пока один молодой лейтенант военно-морского флота, некий Дэн Шобл, с торжеством не воскликнул, что он уже знает, в чем состоит ошибка. Двадцать пять членов комиссии по расследованию посмотрели на него с недоверием, так как программа казалась им вершиной ясного логического мышления.

Дэн Шобл заметил, что между командой 026 и 0341 существует не то чтобы логическое противоречие (ибо тогда ГКАС выключилась бы сама), а, скорее, следствие неудачного принципа мышления. Вся программа ГКАС была рассчитана только на один вариант: ракетно-ядерная война в полном смысле этого слова. «Цепное устройство» вступало в действие в такой ситуации, когда все командные пункты, включая сюда президента, командование СВВС и спутниковую систему, уничтожены. Отсутствие в программе необходимой команды выше операции 035 было само по себе командой для «цепного устройства». По-видимому, никому не пришло в голову, что стратегическое ракетное оружие Соединенных Штатов может быть когда-либо применено выборочно, в целях уничтожения одного определенного объекта. Стремление уничтожить противника обратилось в свою противоположность: ракеты первого залпа были запущены почти вслепую.

Но после этого оставался невыясненным загадочный вопрос: почему все ракеты второго залпа были направлены в одно место? Причем именно туда, куда была направлена первая ракета номер 1731. Если бы они достигли территории противника, поразив заранее намеченную цель, это можно было бы еще понять. Но почему 85 ракет устремились, как послушные овцы, по следам одной-единственной ракеты номер 1731?

Прошло еще полтора часа, прежде чем удалось выяснить причину. На этот раз лейтенант Дэн Шобл поделил лавры с капитаном Бенджамином Бэйклом. Ввиду того что программа ГКАС не содержала никаких больше логических ошибок, комиссия обратила внимание на программу номер 1000, то есть на программу, которой предусматривались все боевые действия в том случае, если наступит вторая фаза ядерной войны.

Именно там обнаружили кошмарную, несусветную ошибку. В операции 1000-01-0032 кто-то (машинистка? программист? главный информатик?) вместо слова «if» (если) поставил слово «and» (и). Правильная команда для ГКАС должна была звучать: если не поступят другие команды, направь следующие ракеты в то же самое место. А на практике компьютеру было приказано, чтобы он осуществил запуск ракеты N-1 и направил ракеты второго залпа в то же самое место, которое рассчитали синхронизирующие спутники. Конечно, эта команда противоречила содержимому оперативной памяти компьютера ЦРУ, однако в программе номер 1000 отсутствовала команда, чтобы ГКАС проверила содержимое этой памяти и сопоставила его с только что полученной командой.

И это все. С десяток знаков, нанесенных на желтую перфорированную пленку. Чья-то усталость, невнимательность, рассеянность. Одна-единственная ошибка на сто двадцать три тысячи восемьсот шестнадцать инструкций.

Специальная комиссия представила доклад президенту Гаррисону. Он состоял из двух машинописных страниц и ограничивался выводом, что причина ошибки установлена, раскрыта и исправлена.

Комиссия заверяла, что теперь, после устранения ошибки, американская система передачи команд будет действовать безупречно.

Комиссия занималась только той частью системы передачи команд, к которой ее допустили, и не считала себя в достаточной степени компетентной, чтобы делать выводы по каким-либо иным вопросам.

LVI

Когда весть о смерти капитана фон Ризенталя дошла до канцлера Лютнера, было приказано немедленно начать расследование. Канцлер питал исключительную привязанность к своему адъютанту. Он решил, что, поручив фон Ризенталю эту, как выяснилось, опасную миссию, он несет моральную ответственность за его трагическую гибель. Дагоберт Лютнер ни минуты не верил в уголовную подоплеку убийства и был убежден, что энергичное и честное расследование должно привести к обнаружению виновников убийства. Безотносительно к тому, кто за этим убийством стоял. В конечном счете был найден бронетранспортер бундесвера, а таких машин в Федеративной Республике не много. Кроме того, полиция зафиксировала на месте происшествия многочисленные следы. Тот факт, что была обнаружена еще одна нейтронная боеголовка, указывал на связь смерти фон Ризенталя со всем тем, что происходило в ФРГ с самого утра этой роковой пятницы.

Следствием лично руководил полковник Пауль Кренцлау, начальник специального отдела Генерального инспектората, человек с безупречной политической репутацией, образец безукоризненной службы. Его рекомендовал министру Граудеру начальник его канцелярии полковник Шляфлер. У министра не было выбора, и после долгого размышления он также рекомендовал канцлеру Кренцлау как человека с чувством ответственности, безусловно, достойного доверия и весьма энергичного.

Полковник Кренцлау начал свою деятельность с краткой деловой беседы со старым фронтовым товарищем, которого звали Карл-Хайнц Пионтек. Затем был тщательно подобран состав следственной группы, который был утвержден опять-таки полковником Шляфлером. Было заведено дело. Кренцлау лично направился на место происшествия, старательно минуя находившуюся поблизости Секретную базу № 3, словно очаг заразы.

В ночь с субботы на воскресенье следственная группа подготовила для канцлера доклад, подписанный начальником специального отдела.

Полковник Кренцлау констатировал, что брошенная транспортная машина в пятницу утром была украдена в одной из инженерных частей (этот случай действительно имел место; машину, правда, нашли, но — о чем канцлер знать, разумеется, не мог — члены организации ее быстро и тщательно уничтожили). Машина была украдена, по всей вероятности, агентами восточной зоны. Капитан фон Ризенталь, как свидетельствуют многочисленные повреждения на его теле, мужественно боролся с нападавшими, надо полагать, сопротивляясь похищению или стремясь воспрепятствовать перевозу боеголовки. Обстоятельства, при которых это произошло, вероятно, никогда не будут выяснены, ибо на месте происшествия вопреки тому, что поначалу утверждала полиция, обнаружены лишь следы легковой автомашины, которая налетела на транспортер, а также многочисленные разрозненные отпечатки следов трехдневной и пятидневной давности. На счетчике транспортной машины значится точно то количество километров, которое отделяет инженерную часть в Баварии от места происшествия. Следует поэтому исключить возможность того, что виновники похищения боеголовки номер 2 мощностью в сто килотонн куда-нибудь по пути сворачивали.

Причины, по которым капитан фон Ризенталь оказался именно на этом месте, установить невозможно. Известно, что вскоре после полудня он проинспектировал Секретную базу № 4, зато так и не добрался до расположенной недалеко от места происшествия Секретной базы № 3. Пилот личного вертолета министра обороны майор Цопке решительно утверждает, что фон Ризенталь не имел намерения посетить СБ-3, а приказал приземлиться в открытом поле и ушел без каких бы то ни было объяснений. Этим безусловно исключается какая-либо связь между убийством фон Ризенталя и предполагаемым инспектированием СБ-3. Майор Цопке свидетельствует, что в течение всей инспекции фон Ризенталь вел себя странно, нервничал и трудно было понять мотивы его поступков. Приземлиться в открытом поле приказал фон Ризенталь, причем этот приказ не сопровождался никакими объяснениями. Неясно также, каким образом похищенная с базы № 6 нейтронная боеголовка оказалась в Баварии, в инженерной части, где ее погрузили на украденную машину. Надо предполагать, что агенты восточной зоны пытались доставить ее окольным путем поближе к границе на Эльбе. Но это детали, которые найдут свое объяснение в ходе дальнейшего следствия. В настоящее время полковник Кренцлау констатирует, что нет никаких доказательств существования какой-либо иной версии, нежели та, которая изложена в докладе. Капитан фон Ризенталь пал жертвой агентов восточной зоны. И это все, что удалось установить.

Кренцлау предлагал, чтобы дальнейшее следствие, ввиду того что оно не относится к делам армии, было передано Ведомству по охране конституции.

Полковник Кренцлау в тревожных выражениях констатировал в своем докладе, что, по всей вероятности, 26 или 28 человек соприкасались с боеголовкой, прежде чем было установлено, что она выделяет повышенное излучение, которое достигло в данный момент уровня в 1200 единиц. Этим лицам следует немедленно оказать врачебную помощь. Это довольно просто сделать, если речь идет о полицейских и солдатах, однако будет гораздо труднее с десятью или двенадцатью гражданскими лицами, которые находились поблизости от ракеты. Среди них водитель машины «скорой помощи», которая первой прибыла на место происшествия: у него обнаружены легкие симптомы лучевой болезни. Облучению подверглись также несколько солдат части особого назначения «Аддерсхорст Зюд», которые совершенно случайно оказались поблизости от ракеты во время предусмотренных планом учений.

Кроме того, возникла неотложная проблема, как быть в дальнейшем с найденной боеголовкой. Полковник Кренцлау сомневается, удастся ли найти специалиста, который взялся бы в данной ситуации разрядить боеголовку, идя на верную смерть в результате облучения. О том, чтобы оставить боеголовку на какой-либо базе, не может быть речи. Лучше было бы ее просто взорвать вместе с облученной машиной, но для того, чтобы найти подходящее место для производства взрыва, надо иметь политическое решение правительства и парламента и подготовить общественное мнение.

Относительно остальных девяти пропавших боеголовок полковник Кренцлау не располагает никакой информацией и не берется даже подсказать путь дальнейших поисков. Дело по-прежнему остается загадкой. Полковник Пауль Кренцлау был дисциплинированным членом тайной организации и не проронил в своем докладе ни одного слова, которое могло бы облегчить адресату поиски истинных виновников убийства. Миссия закончилась в точности так, как это в течение дня предсказывали канцлеру дружески расположенные к нему люди вроде доктора Пфейфера.

Таким образом, и это расследование зашло в тупик. Канцлер Лютнер еще раз убедился, что управление Федеративной Республикой только теоретически осуществляется согласно с волей избирателей. Да и осуществление правосудия может столкнуться с неожиданными препятствиями.

В понедельник, 15 июня, на небольшом кладбище в Бад-Годесберге состоялись похороны двух молодых капитанов бундесвера, которые погибли, как сказал в своей надгробной речи пастор, на службе германскому отечеству, на славном посту. Наследственные рыцарские владения этих двух молодых людей находились далеко на востоке и уже давно были превращены в государственные хозяйства. Фамильные кладбища заросли травой, от ветров и стужи разрушились мраморные надгробия. Поэтому тела обоих офицеров были погребены на Рейне, который в конце концов тоже немецкая река.

Капитан Адальберт-Рихард фон Випрехт был одной из первых жертв этого трагического дня. Он погиб, как всегда погибали солдаты, — от пули.

Но капитан Куно фон Ризенталь умер смертью атомной эпохи — в луже собственной крови и грязи, в неописуемых мучениях.

Этими двумя могилами навсегда завершилась история двух прославленных рыцарских родов, которые сотни лет считали, что воевать — это единственное дело, достойное мужчины.

LVII

Примерно в 12 часов 05 минут по восточноамериканскому времени глава разведцентра ЦРУ в Мюнхене Палмер-II направил в Ленгли подробную шифрованную телеграмму, в которой изложил директору агентства контр-адмиралу Прескотту все подробности случившегося утром.

Палмер-II не принял к сведению предъявленных ему обвинений и довольно лаконично, чтобы не сказать пренебрежительно, отверг подозрения, что он якобы действовал вопреки инструкциям.

Палмер-II сообщал, что из довольно достоверных источников он получил информацию о похищении боеголовок с СБ-6 агентами противника, фамилии которых установлены. Но эти сведения не поддаются проверке, потому что человек, который их доставил, внезапно умер от инфаркта (если это действительно был инфаркт), а двадцать два агента Палмера-II, работавшие в различных учреждениях и ведомствах ФРГ, были в одно и то же время арестованы.

Глава резидентуры ЦРУ не скрывал, что возникла совершенно новая и труднообъяснимая ситуация. Для выяснения обстоятельств ареста такого количества агентов ЦРУ одновременно потребуется не меньше нескольких дней. Палмер-II должен исключить версию, что это дело рук людей из восточной зоны. Остается признать, что определенные силы в Западной Германии готовятся предпринять какие-то действия на свой страх и риск. Палмер-II поднял на ноги весь свой разведывательный аппарат и надеется, что его дальнейшие донесения не встретят таких нелепых и, откровенно говоря, возмутительных комментариев, какие были сделаны по поводу его предыдущей деятельности.

Палмер-II просит, чтобы директор ЦРУ вытребовал из архивов донесения разведцентра от 1 апреля, 14 апреля, 18 мая и 19 мая сего года, в которых охарактеризована военно-политическая ситуация в Федеративной Республике. Палмер-II до сих пор не получил подтверждения того, что эти доклады получены, не говоря уже о каком-либо знаке одобрения. Однако сегодня эти доклады могут явиться исходным пунктом планирования американской политики по отношению к Западной Германии.

В связи с серьезностью создавшегося положения Палмер-II принял решение активизировать всех своих глубоко законспирированных агентов в ГДР, Польше, Чехословакии и Румынии; первые донесения показывают, что войска Варшавского Договора, после непродолжительной тревоги, занимают выжидательную позицию.

LVIII

Пятница, 12 июня, 13 часов 30 минут по восточноамериканскому времени. В Овальном зале Белого дома происходит третье за этот злополучный день заседание Совета национальной безопасности Соединенных Штатов, в котором наряду с его постоянными членами уже второй раз участвует посол Советского Союза в Вашингтоне.

— Ну видите, господин посол, — говорит президент Гаррисон, — общими силами нам удалось погасить наверняка самый опасный кризис за всю историю человечества. Я очень высоко ценю ваше доверие к нашим словам и вашу готовность провести здесь с нами несколько часов. До настоящего времени ни один иностранец никогда не участвовал в заседаниях Совета национальной безопасности. Я уверен, однако, что именно благодаря вашим депешам в Москву нам удалось миновать самое худшее.

— Благодарю, господин президент, — отвечает посол. — Но я должен откровенно сказать, что мои донесения состояли не из одних лишь восторженных возгласов. У меня создалось впечатление, что ваша система управления войсками не свободна от многих серьезных неполадок, и я должен был подготовить свое правительство ко всяким неожиданностям. В конце концов, случай с торпедированием крейсера…

— Вы хотите сказать, господин посол, — многозначительно спрашивает советник по вопросам национальной безопасности доктор Натаниэл Рубин, — что ваша система передачи команд лучше?

— Я не очень разбираюсь в военных вопросах, о чем неоднократно имел возможность напомнить, — отвечает посол с обезоруживающей улыбкой. — Однако я думаю, что у нас такого рода катастрофы… вернее, недоразумения… я хотел сказать случайности… Так вот, у нас такого рода случайности вряд ли могут произойти.

— Может быть, нам поменять нашего министра обороны на вашего? — шутит вице-президент Паркер.

— Мне кажется, господин президент, — отвечает посол, — что было бы лучше вообще отказаться от таких опасных видов оружия. И вообще от всякого оружия.

— Господин посол, ваше чувство юмора поистине великолепно, — смеется государственный секретарь Брумэн. — Вы действительно думаете, что ваше правительство готово разоружиться?

— Вот уже около двадцати лет, — вмешивается министр обороны Никос Палакис, — мы в принципе согласны, что надо бы сделать какой-то шаг в направлении реального разоружения, но получается, однако…

В дверь заглядывает Магорски:

— Господин президент, не могли бы вы на минуту выйти?

— Сегодня у нас нет тайн, — нехотя отвечает президент Гаррисон. — Наш советский гость подумает, что мы от него что-то скрываем, а было условлено, что господин посол участвует во всех наших обсуждениях и присутствует при принятии всех решений.

— Понимаю, — говорит Боб Магорски, — но это совершенно частное дело, не связанное с политикой.

— Ну, если так… Господа, я прошу у вас извинения.

Посол краем глаза замечает в руках у Магорски папку с крупной красной надписью «CLASSIFIED» — «секретно».

— Что нового, Боб? — спрашивает Гаррисон.

— Боюсь, господин президент, что я с самого утра приношу только дурные вести. Первые отклики на вашу пресс-конференцию более чем неблагоприятны, во всяком случае, у нас в Штатах, потому что в Европе вас хвалят. Группа конгрессменов считает, что вы обманули американский народ. «Дочери американской революции», с которыми вы сегодня должны были беседовать, такого же мнения. Сведения институтов по изучению общественного мнения тоже вызывают беспокойство. Многие считают, что взрыв над северо-западными штатами — это дело русских. А вы, как утверждает общественное мнение, в страхе перед шантажом со стороны русских приняли все это на себя и пошли на уступки Москве. Приглашение посла СССР участвовать в заседании Совета национальной безопасности, насчет чего идут повсеместные споры, расценивается как еще одно доказательство, извините за такое выражение, измены.

— Боб, что ты пристаешь ко мне с такими идиотскими вещами?

— Я согласен, что это идиотство, но сам контекст меня тревожит. По-видимому, офицеры Шестого флота открыто взбунтовались после вашего решения о дисциплинарном увольнении вице-адмирала Мак-Грегора. Точно еще не знаю, что там происходит, но у меня есть основания думать, что ничего хорошего. Наконец, два часа назад в Калифорнии была основана Лига жертв ядерной агрессии, которую возглавил сенатор Роланд Петерсон. Как председатель сенатской комиссии по военным делам, он может вам причинить крупные неприятности.

— Хочешь, я скажу, что о нем думаю?

— Я думаю примерно то же самое, господин президент, но это дела не меняет.

— Что еще?

— Разве мало? Из других новостей стоит отметить, что папа Сикст VII призвал всех верующих молиться за души погибших в нашей катастрофе и позволил себе довольно едкие замечания насчет ненадежности всяких механизмов. Все знают, что наши механизмы оказались несовершенными, так что замечания эти популярности нам не прибавят.

— Хорошо, Боб, благодарю тебя. Я должен вернуться в Овальный зал. После увидимся.

Гаррисон возвращается на заседание Совета национальной безопасности с твердым намерением побыстрее его закончить. Через полчаса у него заседание чрезвычайной комиссии конгресса и правительства по оказанию помощи жертвам катастрофы. Через час он должен изучить доклад адмирала Прескотта и принять решение по поводу действий 665-го батальона в Бамбахе. Кроме того, ему необходимо узнать подробности о бунте офицеров Шестого флота, подписать ноту союзным правительствам, выслушать предложения о чрезвычайных ассигнованиях на помощь жертвам взрыва, подготовить текст ноты Советскому правительству, потому что проект, представленный государственным департаментом, никуда не годится. Да еще надо выкроить хоть минуту, чтобы узнать, как его любимая дочь Розмари сдала экзамен по испанскому языку.

— Пожалуй, на этом мы и закончим заседание, — бодро говорит он, входя в Овальный зал. — Кризис преодолен, я надеюсь, что мы извлечем из него необходимые выводы. Прежде всего я хотел бы поблагодарить господина посла за участие в нашей работе. Я надеюсь, господин посол, что при ближайшей поездке в Москву вы подробно расскажете о том, насколько мы вам доверяем, а также о том, как у нас принимаются важные решения. Я очень рад, что вы согласились провести с нами эти трудные часы. Уверен, что в своих воспоминаниях вы опишете этот исторический момент в соответствии с истиной, помня обо всем, что объединяет наши страны, несмотря на все существующие различия.

Посол собирается ответить Гаррисону, но в этот момент в Овальный зал входит военный адъютант президента майор Лавинь, который три часа назад сменил командора Мура. В правой руке майор несет чуть приоткрытый черный чемоданчик и знаком сообщает президенту, что его вызывают к телефону специальной связи. Президент с минуту колеблется, но затем вынимает из чемоданчика миниатюрный наушник и включает его в розетку. Лицо Говарда Гаррисона бледнеет уже второй раз за этот кошмарный день. Члены Совета национальной безопасности пытаются развлечь посла какими-то анекдотами, но вскоре умолкают, потому что по лицу президента можно видеть — случилось нечто ужасное.

Гаррисон выключает телефон, возвращает чемоданчик адъютанту и опирается на ручку кресла.

— Господин посол, — говорит он после минутного молчания, — произошло нечто чудовищное, я сам не могу в это поверить. Только что я получил сообщение командующего стратегическими ВВС генерала Фоули, что… нет, я должен начать сначала. Дело в том, что в нашу систему противоядерной обороны наряду с «цепным устройством», которое принесло столь трагические результаты сегодня утром, входит и так называемая «мертвая линия». Это самостоятельная электронная система, которая в течение шести часов после начала ядерной войны остается в полном бездействии, но вместе с тем совершенно не может быть обнаружена. Только в начале седьмого часа она приходит в действие сама, без участия человека, и запускает некоторое количество самых крупных боеголовок на заранее определенные районы вашей страны. Смысл ее в том, что в случае уничтожения всех наших центров управления, а также в случае отказа «цепного устройства» у нас остается еще зарезервированная возможность реванша, от которого вам не было бы спасения. Я уже не помню, кто из президентов одобрил создание этого устройства. Во всяком случае, это было в худшие годы «холодной войны». Вступив в должность, я подумывал поначалу распорядиться, чтобы «мертвую линию» демонтировали, но, как вы сами знаете, политика разрядки встречает на своем пути многочисленные препятствия. «Мертвая линия» является, а вернее, являлась наиболее тщательно охраняемым военным секретом нашей страны и как раз три четверти часа назад…

Гаррисон на мгновение умолкает, подходит к окну, из которого виден парк, яркие цветочные клумбы и ровненько подстриженная живая изгородь.

— Меньше часа назад, — продолжает президент, — «мертвая линия» самостоятельно сработала. Неизвестно, как это произошло. По всей вероятности, после объявления «ситуации W» надо было эту линию как-то разъединить или заблокировать. Не знаю. В самом деле не знаю. Я не военный инженер, не разбираюсь в этой кошмарной механике. Я думаю: может ли политик без технического образования управлять этой страной?

— Могу ли я узнать, что, собственно говоря, случилось? — спрашивает обеспокоенный посол.

— Шесть межконтинентальных ракет общей мощностью в десять мегатонн устремились в восточном направлении. Офицеры стратегических ВВС пытались их уничтожить сразу же после старта, но безуспешно. Удалось лишь частично изменить их направление. В результате одна из ракет упала в Арафурское море — это, кажется, где-то недалеко от Индонезии, еще четыре превратили в пустыню северо-западную часть Австралии в районе Дарвина, нанеся огромные разрушения и вызвав значительные человеческие жертвы. А шестая ракета, господин посол, упала на вашу страну, вероятно где-то в районе Южного Казахстана. Мощность боеголовки — одна мегатонна.

Посол молчит, смотрит на лица членов Совета и приглушенным, бесцветным голосом спрашивает:

— Вы рассчитываете, господин президент, что и на этот раз я буду убеждать свое правительство сохранять терпение и выдержку? Откуда я могу знать, что еще через шесть часов еще одна «мертвая линия» не обрушит на нашу страну новые ракеты мощностью в десятки мегатонн? Все должно иметь какие-то границы. Хотя бы границы здравого рассудка. Я не могу исключить того, что существуют и такие «мертвые линии», о которых вы вообще ничего не знаете. Например, такие, которые приходят в действие три дня спустя.

— Могу вас уверить, господин посол, — тихо говорит генерал Тамблсон, — что ничего подобного не существует.

— А вы абсолютно уверены, господин генерал, что ваши подчиненные не создали чего-то в этом роде без вашего ведома? Зачастую достаточно, как вы знаете, перебросить только один кабель. И потом, раз уж произошло столько случайностей, следует ждать, что будут и новые.

— Но, господин посол, — нервно вмешивается Рубин, — ведь Соединенные Штаты и Австралия не принадлежат к вашему лагерю, а тем не менее пострадали от взрыва. Если бы мы против вас что-нибудь замышляли, то не начали бы с бомбардировки собственной территории.

— Я думаю, — ледяным тоном отвечает посол, — что, прежде чем высказаться по этому вопросу, я должен связаться с Москвой. Извините, господин президент…

— Вы хотите покинуть заседание в такой ответственный момент? Я распоряжусь тотчас же соединить вас с Москвой посредством «горячей линии».

— Мне будет удобнее, — возражает посол, — разговаривать из своего посольства.

В дверях показалась секретарша Гаррисона.

— Москва вызывает господина посла.

Посол выходит в секретариат, вслед за этим направляется в туалет Натаниэл Рубин, который превосходно говорит по-русски и надеется, что сквозь какую-нибудь неплотно закрытую дверь услышит хоть обрывки разговора. Но он ошибается. Посол отвечает «да, да» и ограничивается коротенькими словечками. Конечно, разговор записывается, но у Рубина нет возможности прослушать запись тотчас же, не откладывая. Впрочем, разговор длится не больше полутора минут. Посол возвращается в Овальный зал с хмурым и напряженным лицом.

— Господин президент, — официальным тоном заявляет он, — мое правительство поручило мне передать вам следующие предложения. Казахстану нанесен значительный ущерб. В создавшемся положении Советское правительство вынуждено немедленно принять решения исторического значения. Есть две возможности. Первая из них: вы немедленно выступите с публичным заявлением о том, что правительство Соединенных Штатов готово в течение ближайших шести месяцев ликвидировать на основе взаимности все стратегические средства доставки ядерного оружия, кроме минимального количества, установленного обеими сторонами, а также уничтожить все нейтронные боеголовки, находящиеся в распоряжении всех стран — членов пакта. Само собой разумеется, что Советский Союз сделает то же самое при согласии на любые формы контроля. Одновременно правительство Соединенных Штатов до конца этого года произведет радикальное сокращение своих ядерных арсеналов также на основе взаимности. Разумеется, американская сторона компенсирует весь ущерб, который нанесен Советскому Союзу вашими действиями в течение сегодняшнего дня. Это первая возможность. Вторая состоит в том, что, если наши предложения будут отвергнуты, Советское правительство в течение ближайших минут предпримет такие меры оборонительного характера, какие сочтет необходимыми. Информирую также о том, что я получил указание покинуть Белый дом и не принимать дальнейшего участия в заседании Совета национальной безопасности.

— Это что, ультиматум? — восклицает государственный секретарь.

— Сейчас нет ни времени, ни повода заниматься дипломатическими тонкостями, господин государственный секретарь, — сухо отвечает посол, направляясь к выходу. — Надо полагать, мы посеяли уже достаточно фальшивых иллюзий.

Посол откланивается и выходит. В дверях он встречается с Робертом Магорски.

В Овальном зале царит мрачная, глубокая тишина. Магорски понимает, что произошло.

— Господин президент, — вполголоса говорит он, — поскольку посла здесь нет, я могу говорить при всех. Только что звонил сенатор Петерсон. Через полчаса соберется специальная комиссия сената, которая намерена предъявить вам обвинение в измене. Военные круги, связанные, как я думаю, с командованием военно-воздушных сил, тайно сообщили Петерсону о бомбардировке Австралии. Петерсон и группа близких к нему сенаторов убеждены, что это был очередной акт русской агрессии, который вы снова пытаетесь утаить. Петерсон требует, чтобы вы немедленно были лишены права отдавать приказы вооруженным силам.

— Это неслыханно, — говорит генерал Тамблсон. — Это же не имеет смысла!

— А вас, генерал Тамблсон, — криво усмехается Магорски, — сенатор Петерсон и его сотрудники обвиняют в сознательном или неумышленном соучастии в измене. Ну, и в капитулянтстве перед Москвой.

Вице-президент Паркер внезапно развязывает галстук и подходит к окну. Он пытается его открыть, но поскольку действуют кондиционеры, оно наглухо закреплено винтами.

— Мне что-то нехорошо, — шепчет Паркер, — но это ничего, это пройдет.

Магорски выбегает, чтобы вызвать личного врача президента. Палакис и миссис Вогэн ведут Паркера к дивану, укладывают его на спину и принимаются обмахивать какой-то папкой с надписью «Совершенно секретно».

— Это от жары, — чуть слышно говорит Паркер. — Ну и сегодняшние события…

Дежурный врач президента майор Кристобэл наскоро осматривает больного и сообщает, что Паркера следует немедленно доставить в отделение интенсивной терапии. Возможно, это предынфарктное состояние.

Два солдата морской пехоты, дежурившие на лестнице, выводят Паркера и укладывают в карету «скорой помощи», президент Гаррисон поручает Магорски немедленно вызвать спикера палаты представителей Чарлза Дермотта. Согласно конституции, он примет на себя исполнительную власть, в случае если президент и вице-президент не смогут исполнять свои обязанности.

Гаррисон не сомневается, отчего заболел Реджинальд Паркер. Попросту он понял, что Гаррисона могут отстранить от должности и тогда вся тяжесть ответственности ляжет на него, толстого и усталого Реджинальда Паркера.

— Делать нечего, — говорит Гаррисон, — попробую еще раз связаться с Москвой… Полковник Уиндер, соедините меня.

— Значит, вы хотите принять их ультиматум? — беспокойно спрашивает Рубин. — Ведь этого решения не провести через сенат, а пресса растерзает вас за одну неделю. Не говоря уже о существе дела. Мы не можем уступать их нажиму.

— Я с этим согласен, — добавляет Брумэн. — Одно дело — пойти на компромисс, другое — уступить давлению.

Из секретариата сообщают, что на линии премьер-министр Австралии.

— Не знаю, — говорит Гаррисон, снимая трубку. — Не знаю, что из всего этого выйдет. Знаю только, что в этой ситуации хуже всего бездействие.

LIX

В 17 часов 19 минут лейтенант Национальной народной армии ГДР Густав Бёлльманн, несущий службу в части первого эшелона в шестистах метрах от Эльбы, отметил внезапный рост радиоактивного излучения в атмосфере.

Через две минуты его рапорт дошел до командования военного округа. Его проанализировали, сопоставили с другими данными и немедленно передали главному командованию Варшавского Договора.

В пограничных частях Национальной народной армии ГДР была объявлена полная боевая готовность.

В 17 часов 32 минуты было установлено, что транспортные самолеты «Мидас III–C» заканчивают переброску 14-й Ганноверской механизированной дивизии из казарм в Ремсдорфе на исходные позиции неподалеку от Чешского Леса.

В 17 часов 40 минут, то есть в 19.40 по московскому времени, министр обороны СССР получил предварительные сведения о потерях, которые имели место в Южном Казахстане в результате взрыва американской ракеты.

В 17 часов 59 минут лейтенант Густав Бёлльманн увидел сквозь полевой бинокль дула легких танков, торчащие из-за холмов по другую сторону границы. Он не мог, конечно, знать, что одним из этих танков командовал его двоюродный брат Пауль Бёлльманн. Приблизительно в то же самое время вышла из строя «горячая линия» между Москвой и Вашингтоном. Один из ее участков проходил через северную часть Федеративной Республики Германии. Были, правда, запасные кабели и дополнительная неповрежденная линия, но для того, чтобы ввести в действие новую линию связи, требовалось по крайней мере несколько часов работы специалистов с обеих сторон.

В выпусках новостей европейских радиостанций в шесть часов вечера на первом месте были донесения о счастливом окончании кризиса, о все более катастрофических последствиях ядерного взрыва над американской территорией, а также сенсационной победе теннисиста ФРГ Хлодвига Науманна над бесспорным фаворитом, первой ракеткой мира Пьетроанджело Виллакорта.

Радиостанция WDF не пичкала слушателей чрезмерным количеством политических новостей. Диктор весело сказал, что война войной, а уик-энд уже начался. Поэтому он позволит себе начать музыкальную программу со старого, но неизменно любимого шлягера «Лили Марлен».

В 18 часов 11 минут диктор прервал музыкальную передачу и срывающимся от волнения голосом известил слушателей о том, что город Дарвин в Австралии сметен с лица земли в результате ядерного нападения.

Парижское радио сообщило об этом минутой позже. Диктор сказал, что Франция в этой войне останется нейтральной.

В 18 часов 35 минут московская радиостанция перестала передавать музыку. Диктор начал зачитывать текст заявления правительства СССР. Оно было суровым по тону, но сдержанным в выборе слов.

Примечания

1

Безопасность прежде всего (нем.). — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Не приближаться, не трогать! Не перемещать без использования обученного персонала. Нейтронная боеголовка. Мощность: 0,5 килотонны. Номер серии: 02233-У5-063721. Собственность сухопутных войск США (англ.).

3

Букв.: защита от дураков (англ.).

4

Имеются в виду предназначенные для борьбы с террористами специальные подразделения войск пограничной охраны ФРГ (Grenzschutz).

5

Местопребывание главного командования вермахта в Берлине.

6

Нет проблем, мадам (англ.).

7

Объединенное американо-канадское командование воздушно-космической обороны Северной Америки.

8

Американские солдаты.

9

Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства.

10

Генрих Лев (1129–1195) — герцог саксонский и баварский.

11

Так в период оккупации гитлеровцы назвали польский город Лодзь.

12

АВАКС (англ. Air Borne Warning and Control System) — американская самолетная система дальнего радиолокационного обнаружения и управления.

Content

Роберт Ф. Стреттон
Час нетопыря

Пока не поздно

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

Примечания