Бойм Александр

Летние истории

История первая

Колхозная

I

Он лежал на огромной белой кровати, рядом стоял столик с бокалом сока и блюдом винограда. Проснувшись и закинув в рот несколько ягод, он оглядел небрежно полдюжины полуобнаженных девушек, раболепно склонившихся в ожидании приказаний.

— Ты, ты и ты, — указующе ткнул он рукой, и три тела скользнули к кровати.

Мулатка, китаянка и блондинка подчинялись малейшему его движению.

— Вот так: так: ты тоже: — летели слова сквозь тяжелое дыхание.

Рука двинулась возвратно-поступательно в последний раз, обильно выбросив на ладонь и живот противную слизь. Все еще тяжело дыша, Женя Вульф подсунул, вытирая, под матрас руку и, откинувшись, полежал минуту с закрытыми глазами, после чего, перевернувшись на левый бок, поудобней устроился под тонким и колючим шерстяным одеялом.

Огромная, заставленная тремя десятками двухъярусных кроватей комната была пуста — все многочисленные ее обитатели корпели в поле, пропалывая бесконечные грядки.

В школе Жене всевозможными ухищрениями удавалось ускользнуть от "колхоза", а единственный раз, когда его все же удалось туда загнать, он в первый же день, играя в футбол, очень удачно сломал ногу и к вящей зависти однокашников был отправлен домой. Так что, он и представления не имел, до какой степени прополка совхозной капусты отличается от ленивого пощипывания травки вокруг клубничных кустиков на дедушкиной даче, в Прибалтике.

После первого же дня, обнаружив, что решительнейшим образом не создан для сельскохозяйственных работ, Женя, проявив неожиданную пронырливость, пристроился в здешнюю котельную кочегаром.

Летели к концу восьмидесятые, и странный обычай ссылать студентов в полевые работы умирал вместе с ними; эпоха уходила в небытие, и в гибельной ее агонии растворялись, предсмертно кривясь, тысячи граней, казавшихся вечными в незыблемой своей монументальности.

Вот уже и этим летом в "колхоз" отправляли исключительно первокурсников, вчерашних абитуриентов, слегка очумевших от горячки поступления и не набравших пока достаточно студенческой наглости для организованного сопротивления или частного отлынивания.

Тем временем Евгений Владимирович Вульф заснул с быстротой доступной исключительно в семнадцать лет после шестичасового кидания угля.

II

Утро встретило Вульфа жаркой невыносимостью незадавшейся жизни, какую особенно сильно испытываешь именно после приятных ночных видений, где ты значителен и исполнен высшей марки обаяния.

Категорически несхоже такое горячее несчастье с тягучей вязкостью немотивированных депрессий, что придут к нему еще только через несколько лет.

Да, жизнь, безусловно, не задалась.

"Что я такое?.. — думал он, не желая открывать глаза. — Что я такое?.."

:Ах, вы знаете, наш Женя так мило рисует: Правда?.. В самом деле, очень неплохо, чем-то напоминает Крамского.

"Идиотка. Какого к дьяволу Крамского — ваш Женя бездарность и больше ничего.

Хотя, кто из нас больший идиот, еще вопрос".

В Академии Художеств неправдоподобно вежливая комиссия, просмотрев его работы, деликатно посоветовала Вульфу зайти через год, но уклонение от призыва не стало еще общенациональным увлечением, и ни о каком годе речи идти не могло.

Вульф, поскрипывая сердцем, отнес документы в Институт Дизайна, где и завалил с блеском экзамен по композиции, после чего мама, действуя крайне мягко, отправила трагичного Вульфа поступать вместе с Сашей Гурвицем в Политехнологический.

Пребывающий в полной прострации Женя даже почти не заметил, как набранные баллы надежно перекрыли ему путь на блистательный компьютерный факультет (честно говоря, и эти баллы достались бы ему навряд ли, если бы Саша не сидел на математике за соседней партой, а завкафедрой физики не был старинным дедушкиным приятелем).

Однако мама, проявив ту неодолимую настойчивость, что покрывает холодным потом воспоминания членов приемных комиссий, обнаружила соседний факультет, куда за отсутствием конкурса брали вообще всех. Так Вульф стал студентом-металловедом.

Женя теперь не мог без омерзения вспомнить свои работы, какими ученически-старательными и жалкими казались они ему теперь.

"Бездарность: бездарность: " — шептал он.

Я, со своей стороны, должен отметить, что, хотя его работы и не имели ни малейшего отношения к Крамскому, а неуверенная линия бросалась в глаза даже дилетанту, все же чувствовалось, что Женю научили держать карандаш и показали немало хороших картин.

От своих живописных дарований Вульф перешел к гневному самобичеванию. Рядом с автопортретом, являвшемуся его воображению, любой Квазимодо смотрелся бы писаным красавцем.

Крупный нос превращался в огромный мясистый отросток, маленькие быстрые глазки становились какими-то поросячьими гляделками, а большие желтые зубы оборачивались гнилыми лошадиными (даже мысль о лошади с кариесом не достигала его чувства юмора, что делало ситуацию угрожающей).

Говоря откровенно, на конкурсе "мистер-88" Женя, и в самом деле, успеха бы, вернее всего, не имел: его длиннющая и нескладная фигура издалека поражала узкоплечей нелепостью, однако для мужчины обладал внешностью довольно сносной.

Единственное — ему стоило бы избавиться от своих редких до плеч патл. Уродливые вообще, они стали ужасающими от невымываемой угольной крошки.

И все же не только внешность — нет, далеко не только, терзала Женю, а пристрастие, непобедимое, навязчивое, оскорбительное в своей регулярности пристрастие к Маленькому Греху.

То есть, начитанный Вульф знал, что это совершенно безвредно и даже в определенном возрасте естественно, но то, что он, он — мужчина взрослый и умный вынужден предаваться этому подростковому развлечению, и, будучи совершенно не привлекателен для женщин (раз до сих пор ни одну не привлек), обречен на это и в будущем:

А султанские видения, неотвратимо приходящие к нему, вместе с Маленьким Грехом?

Опять таки, не в меру начитанный Вульф понимал, что это месть миру, не уважающему его. Женщины унижают его, не замечая, здесь, а он мстит им там.

Итак, подведем итог: Евгений Вульф представлялся себе уродливым и бездарным мастурбатором с самоосознаваемым комплексом неполноценности.

Было от чего неохотно разлеплять глаза по утрам.

III

После работы из соседнего барака в гости забежал Саша Гурвиц, однокашник, теперь студент престижнейшего компьютерного факультета. Саша Гурвиц — гордость родителей, надежда страны, папка дипломов всех мыслимых олимпиад, угнетающая эрудиция и острые ушки.

Маленький, черненький, с несползающей улыбкой он, усиленно жестикулируя, говорил что-то, по обыкновению, очень умное. Вульф, упорно борясь с комплексом неполноценности, неизбежно Сашей порождаемым, силился перевести разговор на что-нибудь гуманитарное, подальше от компьютерных сетей и теории графов.

Проще от этого не становилось, Гессе и Пруст, взявшись за руки с Кафкой и Джойсом, замыкали ужасающий круг. Из всех четверых Женя, подстрекаемый Сашиными восторгами, пробовал читать только Гессе, да и то закрыл на пятой странице, посчитав непереносимой тоской.

Глядя на вещающего Гурвица (что-то насчет потока сознания), он вдруг подумал, что и Саша, и разговор этот беспредельно неуместен среди двухъярусных пружинных кроватей и сиротских шерстяных одеял.

Дома, в ароматной тишине старой профессорской квартиры, где всякий звук тонет в глубоком ковре, и среди дряхлой мебели громоздятся полчища книг, вцепившийся лапками в тонкий фаянс кофейной чашечки, вот там он был на своем месте, даже, может быть, немного чересчур на своем, как мишки в Шишкинской мазне.

Разговор тем временем перетек в удобное русло, замелькали импрессионисты, проскользнул любимый Моне:

Наискось, в другом углу, уважительно косились режущиеся в "тыщу" соседи.

Булькнув, нырнул в трехлитровую банку кипятильник, деловито закружил у лампы мотылек, и стало вдруг почти по-домашнему уютно.

Но жизнь, не давая забыть о грубом и неизбывном своем жлобстве, ввалилась в комнату. Леха, дембель и третьекурсник, пошатываясь, стоял в дверях. Мутный, с водкой на дне, глаз бессмысленно полз по обшарпанным стенам, и из рукава грязноватой футболки выползал чудовищный бицепс.

Мучительно пытаясь вспомнить, зачем занесло его сюда, он непривычно кривил мыслью тупое свое лицо, но вдруг пьяная пелена расступилась, выпустив вперед Гурвица, Дембель выдохнул, глупо хрюкнув:

— А жидят-та все прибывает, уже целая синагога, — животно загоготал и, пройдя к своей койке, уцепил ветровку.

Саша сжался еще больше, став совсем крохотным, почти не различимым. Ярость потопила зрачки Вульфа во вздувшемся кровью белке, ярость подняла его и двинула вперед медленно и страшно.

И было что-то такое жуткое в его кровавых глазах, что замер всякий звук и растерянность, смешанная со страхом, легла на лицо Дембеля.

Он шел вперед, хотя Вульф происходит от прадедушки немца-аптекаря, хотя, подо всей своей непереносимой яростью, знал, что против Лёхи, даже против очень пьяного ёЛёхи, у него нет и не может быть не единого шанса.

Удар, несильно ткнувшись в скулу, слегка покачнул голову, и спустя секунду ответный, огромный, иссеченный шрамами кулак поднял его в воздух и опустил около стены, расплескав по лицу мгновенно брызнувшую кровь.

Вид крови, словно разорвав какую-то пелену, подбросил дюжину человек, и разом все было кончено, но в том, как после удара у Дембеля безвольно легли вдоль тела руки, и в том, как легко оттащили его двое мальчишек, которых он мог бы шутя раскидать по комнате, был виден странный и неуместный испуг.

IV

Из мутного зеркала со сколотыми уголками глядело лицо, разделенное двумя красными полосами, обильно стекающими из носа. Смочив руку холодной водой, Женя размазывал кровь по лицу, изумляясь ее неожиданному обилию.

Гурвиц конфузливо стоял рядом.

Ну что стыдно, брат?

А то: Чего боюсь? Дали бы по роже, зато чувствовал бы теперь себя человеком.

"Нет, ну до чего же все-таки мерзкая рожа", — вернулся Женя к привычному самоистязанию. Проведя рукой по волосам, превратившимся от угольной пыли в отвратительнейшую проволоку, Вульф неожиданно набрел на здравую мысль: "Ладно, красавца из меня не вышло, надо сбрить все это к чертовой матери".

— Съезжу-ка я в Чудское, — бросил он в воздух.

— Зачем? — испуганно спросил Гурвиц.

— Топиться! — раздраженно гаркнул Вульф, — в парикмахерскую я хочу сходить.

Можно?

В уездном городе N: брр: В райцентре Чудское мало что изменилось за последние полтораста лет, все так же сверкала на солнце грязь, все та же лужа покойно расположилась против входа в гостиницу, не исключено, что той самой, где остановился чиновник, прибывший по именному повелению из Петербурга.

Зато тараканы, ползавшие по стенам гостиничной парикмахерской, определенно были прямыми потомками тех, что досаждали господам проезжающим во всей нашей прошлого века литературе.

Сонная дама расплывшихся форм, с трудом умещавшая титанический бюст в пределах грязноватого халата, указала Жене неторопливым жестом на кресло и, позевывая, осведомилась:

— Как будем стричься?

— Наголо, — отчеканил Вульф.

— Не жалко? — спросила дама, проявив даже некоторый интерес. В руке у нее появилась жужжащая машинка.

— Да, не: я в кочегарке работаю — не отмыть.

— Угу: — зевнула тетя, прорубая первую просеку.

Вульф погрузился в мысли. С одной стороны, Женя был, разумеется, ущемлен той легкостью, с какой он был бит, и в горячности обозвал себя множеством оскорбительных слов, сердясь на собственную хилость.

Теперь, несколько остынув и даже отказавшись от планов по ночному перепиливанию Лёшиного горла тупым перочинным ножом, Женя вдруг ощутил себя победителем.

Это немотивированное ощущение затопило его могучей волной, и, прежде чем Вульф успел понять его происхождение, над ним раздался ленивый голос:

— Все: а похорошел:

Он поднял взгляд — из зеркала глянул удлиненным лицом интеллектуал, на дне ставших вдруг большими глаз сверкал разочарованный ум.

Женя испытал мгновенный переворот мироощущения, словно где-то в глубине некий маленький, но фундаментный минус заменил столь же крохотный плюс.

Похожее случалось с ним и прежде, но всегда было скорее не эмоциональным, а художественным обретением нового виденья. В такие секунды привычные предметы, затертые как голыши на морском берегу, вдруг обнаруживали неожиданный и свежий ракурс, внезапную бездонность неизведанной еще глубины.

Самым редким и недолгим, но и самым любимым было ощущение первичности цвета, терявшего на несколько минут функциональную вспомогательность, бессильную подчиненность форме.

Жене было только пять или шесть лет, когда он впервые испытал цветовое озарение, но все подробности давней волщёёбы навсегда врезались ему в память.

Мама, развивая художественное чутье сына или не имея с кем его оставить, взяла Женю на привозную выставку импрессионистов. Он скучал, канючил, пробовал шалить, что было непросто в столкновении с маминой жесткостью, когда второстепенный натюрморт молнией разрезал сознание, раскрывая неведомое.

Краснота кружки, желтизна лимона, зеленость подноса стала в сто, в тысячу, в мириад раз важнее их предметной сущности. Мама оттащила его от полотна, но все вокруг: светло-серые стены, золотые рамы, сложной гаммы паркет — было только цветом, напрасно скованной названием и формой.

Вульфу всегда хотелось узнать, кто был автором холста, и теперь стоявшего перед ним, но так и не сумел: мама уверяла, что ничего подобного не было и быть не могло — она даже злилась, когда Женя заново начинал свои расспросы; не удалось отыскать картину и в альбомах.

"Ты смотри, а: это ж надо: художник — де-е-ерьмо ты, а не художник!!" сверкая счастливой улыбкой, Женя, горделиво распрямив стан, вышагивал небрежной походкой плейбоя.

Честно говоря, это вычурное подергивание бедрами, даже и в то наивное лето, в столицах бы не впечатлило, но в райцентре, да еще в сочетании с экстравагантной прической:

Поймав несколько девичьих взглядов, Женя ощутил себя совершенным кинг-конгом. В автобусе, где две подружки игриво его осматривали, заигрывающе хихикая, Евгений переполнился новыми ощущениями до такой степени, что едва не решился с ними познакомиться.

Подоспев как раз к ужину, он решительно толкнул дверь и вошел в огромный, стучащий ложками зал. Женя был настолько уверен, что сейчас на него глянут сотни глаз: женских молящих и мужских завидующих, что и в самом деле почти так все и произошло.

С какой остроумной элегантностью орудовал Вульф дюралевой ложкой, с каким дружелюбным достоинством отвечал на реплики соседей, с какой блистательной самоуверенностью проводил ладонью по сверкающему черепу:

Довольно — триумф удался.

Опустим занавес.

V

Она заметила его, когда он с чуть глуповатой улыбкой поднимался из-за стола, вырастая все выше и выше, казалось, что он так и не остановится, пока не упрется головой в потолок.

"Экий дылда: — подумала Ирочка, — а ему идет", — решив, что матово поблескивающая голова придает Вульфу некую элегантную привлекательность, совершенно не схожую с бледной забитостью зеков и солдат, Ира с утроенной силой принялась за стынущий борщ.

Проходя с подружкой мимо барака металловедческого факультета, она обнаружила Вульфа, углубившегося в книгу. В приступе бездумной шаловливости с языка сорвалось:

— Молодой человек, а вы не хотите с нами познакомиться?

Подружка подняла в изумлении плечи: "Ирка все-таки ненормальная".

Женя изумился значительно больше:

— Д-д-да, конечно, — прорезалось откуда-то заикание, излеченное еще в третьем классе.

Девушки пристроились на скамейке рядом с Женей, и после недолгого представления Ирочка, потянув головку, глянула на название книги:

— Фолкнер: — разочарованно протянула она, — такая скука: а я хотела стрельнуть почитать:

— Да? А мне очень нравится, — зачем-то соврал Вульф, за две колхозные недели с трудом осиливший "Особняк" до середины.

Вскоре выяснилось, что он трудится в кочегарке.

— Ага! — вскричала Ира, — так это из-за тебя в душ невозможно попасть!

— Причем здесь я? В колхозе две тысячи народу и шесть душей.

— А нельзя ли что-нибудь придумать: для друзей? — вкрадчиво осведомилась Ирочка.

— Ну, там есть маленький душ: для друзей. Подходите завтра к кочегарке — я вас пущу. Только пораньше приходите, у меня в десять смена заканчивается.

— О, Ленка, говорила я тебе: не имей сто рублей, а имей сто друзей.

VI

Пусто было на лагерных дорожках субботним утром, после вчерашнего пения под гитару, ночных гуляний и купаний при луне в прилегающем озере, сладко посапывали и те, кто веселился, и те, кому они не давали спать. Даже на завтрак из вечно голодных студентов дошли только законченные обжоры.

По опустевшим дорожкам брел Вульф, понуро таща на плечах непосильную тяжесть разрушенных надежд. Напрасно околачивался он в кочегарке до пол-одиннадцатого, пугая сменщика идиотскими вопросами, коими тщился оправдать свое ненужное присутствие, напрасно плескался в душе сорок минут — они не пришли.

Женин глубоко продуманный план по небрежному приглашению Ирочки в кино погиб безвозвратно. Выбор был сделан Вульфом безоговорочно, хотя ему и понравились обе девушки. По правде говоря, ему вообще все девушки нравились.

Однако под шаловливостью Иры ему почудилось некое встречное движение, а скромная сдержанность Лены показалась Жене нарочитой холодностью. Но теперь это уже не имело ровным счетом никакого значения, все было кончено — они не пришли. Вульф начал привычно вспоминать свои моральные и физические изъяны, приведшие к столь плачевному исходу, когда дикий крик разодрал утреннюю тишину:

— Женя!!! Женя!! — неслась к нему через газон Ира, оставив далеко позади торопящуюся Лену и еще полдюжины барышень Вульфу категорически не знакомых.

— Ой, ты знаешь, мы проспали. Мы вчера с девчонками: — она высыпала ворох слов, из которых остолбеневший Женя не понял и половины.

На счастье, в этом остолбенении он позабыл речь, заготовленную между заброской угля, и, вытащив ключ, начал в наступившей-таки паузе сбивчиво объяснять дорогу к душевой, спрятанной за кочегаркой.

Наконец, справедливо решив, что подобное нашествие сменщика может удивить, Женя довел девушек до кочегарки и снабдил их необходимыми рекомендациями.

Ира, перекатив кончик языка по губам, спросила:

— Ты танцевать любишь?

— Да, — уверенно ответил Женя, в самом деле побывавший на двух или трех школьных дискотеках.

Ирочка продолжила и даже слегка обдуманно, что было глубоко нетипичным для обычного движения ее спонтанностей.

— Может сходим сегодня в клуб?

— Конечно, — ответил он с неприличной поспешностью.

— Зайди тогда за мной часам к шести.

VII

Свидание! Она назначила мне свидание!

Он несся, перепрыгивая через раскидистые августовские лужи, и звенящая радость пела вокруг, и солнце на ставшем вдруг безоблачном небе пело в такт.

Свидание! Она назначила мне свидание!

А потом, после танцев, может быть они:

И раскаленная фантазия семнадцатилетнего, нецелованного еще мальчишки, галопом ринулась вперед, рисуя картины, от предвкушения которых и от того, что это возможно, от того, что это не блеклый бег мечты, а почти, как казалось ему тогда, реальность, сладко заныло под ложечкой.

Он представил студию, залитую солнцем сквозь стеклянную крышу, себя у мольберта в белой блузе, заляпанной красками, и ее в кресле, у пылающего камина, следящую влюбленными глазами за его работой.

И на секунду его залило счастье законченной судьбы, тут же сменившись вечным мужским:

И это все!!?

И больше ничего не будет!!?

Не будет ни других женщин, ни других объятий, ни другой жизни, ни другого сладкого сосания под ложечкой?

А будет только она и работа?

Но услужливая фантазия разбегом низкого своего движения рисовала уже следующую картину.

Он великий художник, как Сезанн, как Гоген, плачущий над гробом своей жены. А после, свободный и величественный, утешившийся от своего горя, еще не старый, двадцатипятилетний, в окружении сотен услужливых поклонниц:

И тут же ему стало непереносимо стыдно:

Господи, какая я дрянь:

Вульф ощутил себя беспредельно низким, он вспомнил все, вспомнил свою унизительную зависимость — неотвязчивую мерзость детского греха, вспомнил гадость султанских своих видений, вспомнил, что никогда ему не стать художником, что он бездарность, что он не знает десятой доли того, о чем шутя жонглирует словами Гурвиц.

"Я дрянь и онанист", — зло и почти вслух сказал Вульф.

Рука тронула его за плечо, он вздрогнул, оборачиваясь. Перед ним встала виноватая крестьянская физиономия — это был Леха.

— Можно тебя? — как-то конфузливо скорчился он.

— А в чем, собственно, дело? — максимально ледяным тоном спросил Женя.

— Ну, это, блин, воще, поговорить.

Они, чувствуя себя бесконечно глупо, уселись на ту же самую лавочку перед входом в барак. Дембель зачем-то предложил сигарету, а Женя зачем-то взял и подражательским жестом размял "родопину".

"Щас закашляю", — подумал Вульф, делая первую в жизни затяжку, но не закашлял.

Перед глазами поплыло и стало подташнивать, как прошлым летом в Прибалтике после двух коктейлей.

— Ты, это, блин, ну, в общем, ты извини меня: я там это: ну, нажрался: — было видно, что извиняться он не умеет.

— Да ладно, — Женя еще не научился держать зла, — ничего страшного.

— Ты, это, не подумай: я это, к евреям нормально отношусь: я:

— Я не еврей, — пресек Вульф.

— Да? А чёё ты тогда? — и словно поняв, — ты, это, перед другом своим извинись:

— Да, ладно, брось ты, проехали.

— А чёё у тебя там, — он поднял наконец взгляд из уличной пыли и кивнул на вульфовское лицо, — ничего не болит?

— Нос немного.

— А ну, покажи, — умелые пальцы, натренированные десятками уличных и солдатских драк, пробежали по носу, — так больно? А так?

— Ну чёё, — вынес он вердикт, — вроде все цело, до свадьбы заживет. Ты как, на дискотеку ёидешь сегодня?

— Да. Ладно, я спать пойду, а то я с ночной смены:

— Ну, давай, до вечера.

Женя долго не мог заснуть, распаленная фантазия неслась штормовыми волнами, но теперь он строго следил за своими видениями, не давая им впасть в непристойную гадость.

И их светлая романтика была так невероятно и пронзительно чиста, что вызвала бы циничный хохот даже у заядлой читательницы дамских романов.

Но кто посмеет его осудить?

Ведь ему было всего семнадцать.

А иногда, когда коварной мечте удавалось выскользнуть на мгновение из цепей старательного целомудрия, они пришлись бы по вкусу любителю жесткого порно.

Но кто посмеет его осудить?

Ведь ему было уже семнадцать.

VIII

Часа в три Женя подскочил на скрипучей сетке, покрытый холодным потом, — ему приснилось, что он проспал.

Встав, Вульф проделал целый ряд ненужных суетливостей. Сперва, он полчаса плескался в кочегарском душе, затем, старательно и неумело скреб тупой бритвой редкий золотистый пушок, показавшийся уже на щеках.

Покончив с гигиеной, Вульф двинулся в деревню, где сунул в киоск рубль, получив в ответ пачку "БТ", коробку спичек и девятнадцать копеек сдачи. (Он бы купил "Мальборо", но его в деревенском ларьке, конечно, не было, даже и в тот еще изобильный год)

Собственно, Женя великолепно знал, что нарочитое курение в его возрасте уже даже не понт, а понт дешевый, но сигареты со спичками все же на всякий случай опустил в нагрудный кармашек, решив действовать по обстановке.

И, наконец, вернувшись к себе, совершил облачение: кооперативные "вареные"

джинсы, кооперативная же рубашка с безумным, слегка линялым узором, пакистанская ветровка и венец, предмет гордости и тайной зависти, — белые высокие кроссовки (спасибо дяде Жоре, удачно эмигрировавшему на заре восьмидесятых).

Кроссовки были увезены в колхозную грязь ценой жестокого скандала с мамой, гневно и язвительно вопрошавшей: во-первых, зачем они ему, а во-вторых, имеет ли он представление о таинственных соотношениях белого с деревенскими лужами.

Вульф не сказал ей, да и себе он не посмел бы признаться, что они необходимы именно для тайной и нежной мечты сегодняшнего вечера.

С тех пор, как предсмертно вскрикнул пластик, укутывающий посылку, он и представить не мог себя на первом свидании без белой сказки заграничной обновки.

В завершение многотрудных приготовлений, Женя выпросил у соседа одеколон и, неумеренно себя полив, двинулся навстречу судьбе, распространяя невыносимы запах ландыша. До назначенного срока, к счастью, было еще минут десять и удушливое облако успело несколько рассеяться.

И вот наконец стрелки часов, лениво дернувшись вперед, вытянулись в линию — Вульф робко тронул костяшкой дверь.

Слабый этот звук вызвал удивительные последствия: с грохотом рухнуло что-то тяжелое, раздался приглушенный вскрик, торопливо зашлепало множество босых ног и покатилось по полу нечто стеклянное. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы смогла протиснуться хрюшеподобная рожица.

"Кончено. Ушла". — Женя ёстер с лица заблаговременную печоринскую улыбку.

— Тебе кого? — спросила рожица.

— Э-э-э: Иру, — промямлил Вульф.

— Ирка, к тебе, — проголосила рожица, скрываясь в глубине комнаты.

— Ой, а что уже шесть? — неожиданно высунулась из-за двери Ирочка.

Женя постарался вернуть загадочную улыбку пресыщения, но от неожиданности вышло плохо, и лицо его перекосилось жуткой гримасой. Он посмотрел зачем-то на часы и кивнул:

— Да.

— Ты извини, я еще не готова. Подожди секундочку. Хорошо? — она одарила его сногсшибательной улыбкой, позаимствованной у любимой актрисы, и, не дожидаясь ответа, исчезла в комнате.

"Да, конечно", — сказал в пустоту Женя, с трудом удержавшись, чтобы не подпрыгнуть от радости перед хлопнувшей дверью.

IX

Последующие полчаса дверь поминутно хлопала, выпуская очарование не вполне сформировавшихся женщин. Очарование проплывало мимо по двое и по трое, пронзая его взглядом — подобием рентгена.

Заметив это, Вульф принял отрепетированную позу, демонстрируя мужскую отрешенность и поглядывая снисходительно-равнодушно.

Вволю себя изуродовав, он все же был оценен "симпатичным". (Ручаюсь: без дяди Жоры здесь не обошлось. Воистину, благословенные времена всего-то белая обувка безызвестной фирмы, а каков эффект!)

В дверях показалась Ирочка, косметическая приглаженность изменила ее, широкие скулы глядели со зрелого лица холодной женщины, лица красиво-уродливого, античного. Вульф вдруг содрогнулся, ощутив, что она совершенно чужая, из мира, где мужественные мальчики целуются с красивыми девочками, содрогнулся, угадывая позор сегодняшнего вечера.

"Куда я лезу? — и без связи, — чужая, совсем чужая: "

Но в этот момент, она, скорчив мордочку по возможности невинно, приподняла брови:

— Я не очень долго?

И детская эта попытка подлизаться и извиниться разом все переменила Ирочка стала проще, доступней, утренней.

Они шли в глубоких колеях не то улицы, не то дороги, разделенные полоской жухлой травы, когда Женя, горделиво вытянув из пачки сигарету, воткнул ее в рот.

— Так ты куришь? — разочарованно протянула Ирочка.

"Идиот", — подумал Вульф и был почти прав. Первым порывом было немедля затоптать сигарету, но, спасенный врожденной интуицией, он неопределенно пожал плечами и ответил по возможности равнодушно:

— Да так, изредка, — обнаружил Женя немалый артистизм.

Идти с незажженной сигаретой было глупо, и Вульф, остановившись, чиркнул спичкой — та, заискрившись, погасла. Вторая и третья тоже, четвертая, секунду продрожав синеющим огоньком, разделила их судьбу.

Напряженным воспоминанием он сплел ладони в подобие хитрой фигуру, какая неизбежна при закуривании на ветру. К десятой попытке Вульфу удалось все же задымить, и они двинулись дальше. Женя тайком подул на обожженные руки.

Уже привычно закружилась голова, но в подтверждение бессмертного закона всеобщей компенсаторики обнаружилось новое. Оказывается, если нечего сказать, можно затянуться.

Ирочка щебетала, давая ему возможность отделаться незначимыми междометиями, перемежаемыми глубокомысленными затяжками. Нехитрые истории начинались неизбежным:

— Мы с девчонками: и тут Володька:

— Володька?

— Ну, да! Ну, помнишь? Я тебе рассказывала, — летали по воздуху эмоциональные ладошки, нежно огрубевшие от работы в поле, — Володька, он:

— Ах да, — соглашался Женя, хотя и слышал о Володьке в первый раз в жизни.

Расхрабрившись, Вульф, орудуя неплохо подвешенным языком, рассказал художественно обработанную байку из жизни первенствовавшего по возрасту и жизненному опыту брата, введя, как водится, себя на главную роль.

И, обнаружив успех, перекатился в следующую, а там, незаметно, и в третью, и истории его снова сменились Ирочкиным щебетанием, и солнце клонилось вниз, кропя небо кровью, и несся далекий перекликающийся лай, и перевешивались через покосившийся забор размашистые яблони, и резали дорогу бесконечными тенями:

X

В клубе, в душной толчее, в окружении сдвинутых к стенам стульев, потеющие семнадцатилетние тела вдыхали под грохот разбитых динамиков законное счастье субботних плясок. Сдвинутые однополые круги перебрасывались теннисом взглядов, и кое-где джинсы уже замелькали в соседстве с юбками и опять-таки джинсами.

Среди танцующих девочки, конечно же, преобладали вчетверо, а джинсы были большей частью старшекурсниками, загнанными в "колхоз" за хвосты. Первокурсники, за исключением немногих акселератов, толпились у входа или, сплотив мужской круг, неумело топтались и жгли завистливым глазом.

Под этим огнем, Женя расцвел, и движения его, угловато-застенчивые поначалу, приобрели некоторую размашистую смелость, кою, при должной снисходительности, разумеется, можно было признать оригинальной манерой. Убогая светомузыка блистала на бритом его затылке, доканчивая полубогемность портрета.

Ирочка, испытывая нечто подобное, соответствовала, она, впрочем, танцевать умела и так.

Леха, в распахнутой до пупа рубахе, уже пьяный, но еще вменяемый, появился рядом, необыкновенно вежливо раскланялся и, мимолетно бросив оценивающий взгляд, одобряюще подмигнул, растворяясь в толпе.

Среди преобладающих студентов терялся десяток туполицых девиц, покрытых чудовищным слоем косметики, да двое-трое развязных подростков — вся местная молодежь.

Рядом с девицами мелькали реалисты и смельчаки, не боящиеся ни триппера, ни мордобоя. Но, едва на улице застрекотали мотоциклы и пронесся по залу взволнованный шепот: "чудские: чудские приехали", смельчаков, ровно как и реалистов, сдуло штормовым предчувствием.

Два десятка крепышей, печатая кирзовым сапогом шаг, двинулись через зал, сбрасывая на ходу ватники и открывая закатанные до локтя белые рубахи. Драка повисла в воздухе. Сжавшиеся в бессильной злобе кулаки подтверждали очевидное — организованного сопротивления не будет.

Кое-кто, поумнее, потянулся незаметно к выходу, а уж Вульфу-то вместе с его вызывающей прической и блистательными кроссовками уходить надо было определенно.

Ему это в голову, однако, не пришло, да и вообще, появление в композиции новых персонажей он обнаружил только тогда, когда музыка, предсмертно взвизгнув, замолкла. Глянув через плечо, Женя обнаружил одну из белых рубашек, склонившуюся над суетливым до расплывчатости черт диджеем.

Впрочем, в то лето название это, мало подходящее к белобрысому и грязноватому шпаненку, управлявшемуся с дряхлым проигрывателем, еще не перекочевало в наши края, да и сейчас едва ли общеупотребимо в райцентрах Псковской области.

": медляк", — донеслось до Вульфа, и в самом деле под измызганной иглой задребезжал первый за вечер "медляк". Спустя несколько секунд Женя, собравшись с духом, развернулся для приглашения и наткнулся на полную дурных зубов ухмылку.

Грязноватая рука уцепилась за Ирочкин, под розовой блузкой, локоток.

— Потанцуем? — послышалось с максимальной развязностью.

Ирочка, вздрогнув от отвращения, дернулась назад, отрицательно мотая головой.

— Да ладно те, кончай ломаться, — тянула рука.

— Тебе же сказано, она не танцует, — встрял Женя, предвкушая последствия.

— Чёё?

— Она не хочет с тобой танцевать, неужели не понятно?

Счастливая улыбка, обещая неизбежное, расцвела на бессмысленной ряхе.

— Ну ты прыщ.

И тычком откинул Вульфа в сторону, именно не ударил, а презрительно ткнул в лицо растопыренной пятерней, но Жене хватило и того — он отлетел на несколько шагов, сев унизительно на пол.

Дюжина оловянных над белыми воротничками глаз перекатилось, угрожающе скрестившись на Вульфе, а он, подброшенный в воздух нерассуждающей яростью, ринулся вперед, перегнувшись пополам, собираясь, по-видимому, боднуть ненавистного врага.

И я решительно затрудняюсь сказать, чем кончилась бы эта история, но, определенно, несколько сломанных ребер и небольшая черепно-мозговая травма не были худшим из возможных исходов, если бы необыкновенно вовремя подоспевшая каменная рука не перехватила Вульфа за пояс, остановив гибельный его разбег.

— Тебе что, жить надоело? — услышал он, бессильно трепыхаясь в могучих объятиях, — вали отсюда. Быстро, — шепнул Леха и, опустив Вульфа на пол, развернулся к его обидчику.

— Серый, ты чего маленьких обижаешь?

— А, Лех, здоров. Слушай, а он чёё, бля, у вас самый умный? Козел, злобно, но уже вполне безобидно бросил он в сторону Вульфа.

— Да ладно тебе, — примиряюще заключил Леха.

Вульф тем временем быстрым шагом двигался к выходу, но не оттого, что голос разума постучался в его бритую голову. К счастью, время для этого еще не настало и, даст бог, настанет не скоро. А оттого ускорял он шаг, что липкая горечь унижения непереносимо сдавила горло и горячий позор уже готов был появиться на его глазах.

Он сел на бревна возле входа и закурил, приняв вполне киношную позу (голливудский полицейский после драматичной агонии напарника). Увы, и искреннее горе не свободно от поз. Закусив губу, Женя задвигал трагично кадыком, силясь проглотить застрявший ком, но, как он не старался, одна слеза все же скатилась воровато по щеке, что, впрочем, согласитесь, с каждым может случится при подобных обстоятельствах, даже и с голливудским киносупером.

Когда тяжкая скорбь так бездарно и оскорбительно закончившегося свидания немного опала, Женя заметил кровь, обильно вытекавшую из незажившего носа.

"Это становится однообразным", — нашел он силы пошутить и даже немного улыбнулся.

В этот самый момент рядом с ним опустилась Ирочка, вовсе не полагавшая свидание закончившимся.

— Фу, наконец-то я тебя нашла. Ты куда убежал? — и тут же, не давая ответить, — ты чего влез, я бы сама разобралась.

Женя, пожав плечом, промолчал, опасаясь предательской дрожи в голосе. И тут Ирочка, с интересом смотревшая на него, обнаружила разбитый нос, немедля пробудивший вечные инстинкты. Ведь с рыцарских времен известно, в какой экстаз приходит женщина, когда из-за нее кого-нибудь калечат. Плюс всевозможные материнские штуковины.

— Ой, бедненький, ты же весь в крови. На, возьми, — сказала она, протягивая относительно чистый платок.

Не надо, не надо было ей этого говорить, унявшиеся было слезы снова обильно наполнили глаза.

— Больно? — переливаясь участием, спросила она.

— Не, нормально — хрипло подрагивая голосом, ответил Женя, украдкой вытирая глаза.

У Ирочки достало ума ничего не заметить, и она очень удачно брякнула первое пришедшее в голову:

— А ты можешь дотянуться кончиком языка до носа? — спросила Ира и провела наглядную демонстрацию.

Набухший горестный пузырь лопнул, и оказалось, что ночь рассыпала уже щедро звезды по сочному августовскому небу. Евгений безуспешно потянулся языком к разбитому носу, одновременно расплываясь в неумной и блаженной улыбке.

Ночь, божественная ночь прикрыла их шелком черного своего одеяла, развязав языки юной паре, вышагивающей средь полуночного стрекотания и невнятного шелестения.

Сколько целомудреннейших непристойностей и глубокомысленнейших наивностей наговорили они, полагая себе раскрывающими тайны мироздания и человеческой природы.

Не решаясь расстаться, они долго болтали о чем-то возле ее дверей, а Женя, повинуясь древнему закону, напряженно внутренне мялся, терзаясь страстным:

Целовать? или: не целовать?

И, надо полагать, так нечего бы и не решил, если бы она, взяв инициативу на себя, не произвела нечто влажное, жаркое и на редкость, по его, конечно же, вине, неумелое.

И никто не сумел бы сказать — был ли это поцелуй влюбленный, или поцелуй благодарный, или просто поцелуй, какие так охотно раздает невинная девочка семнадцати лет.

Выйдя на крыльцо, он, в третий и по всем законам композиции последний раз опустившись на скамейку, закурил (калифорнийский кинолюбовник после восхитительнейшего соития).

О чем думал Женя Вульф, пуская аппетитные клубы в темноту и поглядывая на мошкару, кружащую вкруг голой лампы, над дверью противолежащего барака?

Пожалуй, даже и сам он не сумел бы на это ответить. Впервые за много недель спокойствие легло ему на душу, затихло исколотое самолюбие, и мысли потекли неторопливым бессвязным потоком, лишь слегка зацепляясь изогнутыми концами.

Думал он и о том, как хорошо сегодняшнее небо, и о том, что жизнь его, быть может, еще не кончена, и он, возможно, еще сумеет кем-нибудь стать, пусть даже и не художником.

С легким злорадством проскользнуло, что едва ли Саша Гурвиц целовал хоть раз девушку, и впервые Женя ощутил к нему нечто покровительственно-снисходительное.

И лишь Ирочки его мысли не коснулись не разу, может быть, ощущая некое в этом кощунство, может быть, боясь беспутной своей фантазии, а может, суеверно опасаясь сглаза или попросту не желая знать, что будет потом.

Да и кто знает, что будет потом, и кто знает, есть ли, вообще, на этом свете потом?

Никто, полагаю, не знает на это ответа, не знал его и Женя, как не знал он еще того, что пройдет всего несколько лет и нескладное тело наполнится силой, что удачно подвешенный язык заменит смазливую мордашку, но, что он знал наверное, в чем был дерзко и безоговорочно уверен, так это в том, что султанские видения навсегда ушли из детского его греха.

История вторая

Провинциальная

Глава I Творческая

Вспыхнувший огонек зажигалки опалил красным кончик сигареты, зловеще осветив небритое лицо. Начинающий и очень неплохо беллетрист и переводчик — Евгений Вульф, задумчиво поскреб щетину и, щелкнув выключателем компьютера, глубокомысленно затянулся.

Направив бессмысленный взгляд в окно, отделявшее его от слезящейся петербургской ночи, Евгений задумался, ища, куда поместить почти готовый сюжет, неизбежно возвращаясь в летний месяц, проведенный в любимом прибалтийском городке.

Таинственная тишина тамошнего курорта, опустошенного границей и визами, шуршание ветра в верхушках сосен, ласковость прибоя на бесконечном пляже все это просилось стать декорацией романтичной истории.

Но смертельно не хотелось ему писать знакомых людей в знакомом пейзаже, заменяя чудо рождения живых и объемных персонажей банальным описательством. Отлично зная, что вот так, наскоком, ничего путного не выдумает, он все же напряженно старался.

Что, если, скажем, так:

Послевоенная обшарпанная коммуналка. Голодный студент — комиссованный лейтенант.

Исторический факультет.

Сосед, безногий герой, алкоголик и орденоносец.

Соседка, холодная мегера, отравляющая окружающим жизнь и наводящая ужас на всех обитателей квартиры, не исключая и героя-орденоносца, боящегося ее до панических судорог.

Студент остается без карточек (вытащили в переполненном трамвае). Он, с радужными голодными кругами в глазах, прокрадывается на кухню и хлебает наваристый борщ соседки-мегеры. Мегера заходит на кухню и разогревает остекленевшему от ужаса студенту борщ. Смотрит, как он ест, и глаза ее наполняются слезами — у нее не вернулся с войны сын-ровесник.

Вульфа, с трудом подавив тошноту, торопливо забыл про борщ вместе с героическими алкоголиками.

Породив еще парочку подобных шедевров, он обреченно потер высокий лоб и наконец решился, клятвенно, впрочем, пообещав себе населить избранный интерьер новыми людьми.

Следующим шагом надо было выбрать имя главного героя, что всегда давалось ему с трудом. Вульф протащил глаза по книжным полкам; взгляд его остановился на потрепанном собрании сочинений в синих обложках, и он произнес вслух, словно пробуя на язык, имена: Антон, Павел: Тоша, Паша, сказал он неожиданно язвительно.

Тьфу: не то: к этим именам лепились физиономии категорически не годящиеся под рождающийся образ.

— Так, еще раз, — сказал он, хотя никакого другого раза еще не было, рефлектирующий, тонкий, чувствительный, профессия, надо полагать, артистическая:

какой тут к черту Паша, Леша.

Теперь он смотрел на вдрызг истрепанный том: Федя, Миша: — нет, нет, не то:

О! Родион Романыч, — неплохо, хотя Родион, пожалуй, как-то старорежимно, а вот Роман — это то, что надо.

Однако в этот момент лицо у него скривилось: "Тоже не фонтан — Рома: Ладно, бог с ним, Рома так Рома".

Теперь фамилия, Роман, Роман: — он силился подобрать что-нибудь созвучное, — Роман Полянский. Это сочетание ему понравилось, но он с отвращением вспомнил, что ленивое воображение выцепило его из киношных титров.

Мысли продолжали крутиться возле фамилий на "ий", глаза Вульфа шарили по полкам, безжалостно коверкая фамилии.

Вересаевский, Чеховский, Лермонтовский: добравшись до Сэлинджеровского, он пришел в легкое исступление, ощущая, что продолжение в том же духе грозит тяжкой душевной болезнью.

И тут же от ярости он придумал фамилию, взявшуюся неизвестно откуда, но точно не с корешков, и показавшуюся ему вполне достойной. Страдзинский. Роман Страдзинский: могло бы быть и лучше: ладно, придумаю что-нибудь получше — поменяю.

Вульф, разумеется, превосходно знал, что стоит только герою обзавестись каким-нибудь именем, как он немедленно к нему прирастет, и не будет на свете силы, могущей их разъединить, но подобные утешения исключительно благотворно действуют на нервы.

Смущало его и явное польское происхождение: но, в конце-концов все мы интернационалисты, пусть будет поляк.

Кроме того, поляком мог быть его дедушка, тоже Роман Страдзинский, в честь которого он и был назван. Да, именно дедушка, видный хирург: нет, известный пианист: или нет, скульптор: да, точно, скульптор-реставратор, отличившийся после войны при восстановлении Петергофского парка, главный реставратор статуй в Летнем саду, лауреат Госпремии и ордена Красного Знамени.

Так не рожденный еще герой обрел почтенного и ответственного дедушку, умершего лет за восемь до описанных событий от рака легких, вызванного неумеренным курением "Беломора".

За дедушкой последовала дача, производная успешной карьеры, но тут в дело вмешалась бабушка, обладавшая досадной привычкой торчать на ней все лето и мешать развитию сюжета.

Вульф движением головы отогнал бабушку в клетчатом переднике, подающую на стол салат из огурцов и вкусные эстонские сосиски с поджаристой цветной капустой. Она была немедленно и безжалостно похоронена по соседству с дедушкой, на Охтинском кладбище, оставив в наследство среднему сыну и отцу Романа три уютные комнатки и веранду с большим круглым столом, крытым выцветшей клеенкой веселенькой расцветки.

Как весело бывало за этим столом, когда собиралась за ним большая и шумная семья, а по вечерам к дедушке приходил Григорий Ефимович Эпильман, профессор русской филологии Тартуского университета, и над верандой шелестела неторопливая под преферанс беседа, наполненная старым, исчезнувшим Петербургом, подразумеваемыми, но теперь забытыми аналогиями и даже легкой, скользящей картавостью.

Вульф представления не имел, откуда взялся этот профессор, но знал уже наверное, что звать иначе его не могли ни в коем случае и что был он маленький, быстрый, с клиновидной бородкой и острым языком.

Легкость появления на свет все новых лиц вызвала счастливое, ни с чем не сравнимое ощущение обрастания голого скелета сюжета живым мясом образов и персонажей.

Итак, закурив очередную сигарету и зажав ее в уголке рта, морщась от лезущего в глаза дыма, Евгений Вульф азартно пробежал пианистским движением по клавишам.

Начал он так:

Роман Страдзинский, расправляя тело, затекшее от долгого сидения в автобусе, и ожидая водителя, возившегося с замком багажника, скользнул взглядом по соснам, долгожданным соснам Юрьевской косы, признаться, даже снившимся ему иногда зимними ночами.

Неожиданная детская улыбка мелькнула на очерченном крупными линиями лице, некрасивом, но с внятно читавшейся породой. Густая курчавая поросль, покрывавшая длиннющие конечности, резко контрастировала с бритой наголо по-летнему его обыкновению головой.

Роман повернулся к распахнувшемуся багажнику, сверкнув золотым колечком в ухе, и легко забросил сумку на плечо:

В этот момент Вульф остановился, опознав самого себя, и поскреб в заросшем затылке. Убедившись, что наивная попытка снабдить Страдзинского сережкой решительно ничего не меняет, он обижено вытянул губы дудочкой и, безжалостно правя написанное, застучал разозлившимися пальцами с утроенной частотой.

:скользнула по красивому лицу. Темные и пышные волосы, спадающие обычно до плеч, были собранны в хвост, отчего становилось заметно, что голова, пожалуй, маловата даже для его хрупкого телосложения.

Увы, Роман не дотягивал и до метра семидесяти, да и тренажерный зал ему явно бы не повредил. Впрочем, все это скрадывалось ловкими движениями, выдающими сноровку бывалого теннисиста и танцора.

Страдзинский был способным художником, успевшим, несмотря на свои двадцать пять лет, оформить несколько детских книг. Однако карьера художника-иллюстратора не составляла предел его мечтаний, мультипликация вот что влекло Страдзинского по-настоящему, и именно туда он молчаливо пробивался с еще непотрепанным упрямством.

Рома повернулся к распахнувшемуся багажнику, сверкнув золотым колечком в ухе, и с тяжелым вздохом пристроил сумку на плечо. Но даже предстоящий двухкилометровый путь не мог испортить счастливое предвкушение трехнедельного безделья.

Снова закурив, Вульф откинулся в кресле с довольным видом плотно позавтракавшего питона — Страдзинский удался. Хотя при желании в нем и можно было рассмотреть двух-трех приятелей автора, однако, смешав их черты в должной пропорции и добавив нескольких любовно придуманных штришков, он получил вполне новую и добротную физиономию. Немного смущала Евгения сережка, он даже закрыл глаза, стараясь понять, будет ли она на месте в смутном еще облике, но, так и не поняв, решил, что к финальной правке Роман сам определится с этой чертовой сережкой. Но главное, главное Страдзинский ему нравился.

Вульф снова потянулся к клавиатуре, но тут лицо его исказилось, и он почти плюнул в ничем не повинный монитор, Евгений обнаружил, что начал совершенно не там.

"В самом деле, — здраво рассудил он, — не мог же Страдзинский, едва забросив сумки домой, немедленно пуститься в приключения. Ни один кретин, кроме меня, — самобичевался Вульф, — на это не способен. Потом, это просто не убедительно, чтобы человек в первый же день: нет, нет, такого в жизни не бывает, ему надо дать хотя бы дня три осмотреться там, туда, сюда:

И о чем мне писать, пока этот козел осматривается? Совершенно не о чем. Ладно, — слегка поостыл Вульф, — описание я потом куда-нибудь вставлю, а начать можно скажем отсюда: "

— Тебе чаю еще налить? — спросила Светлана.

— Ага, — ответил Роман, наблюдая за темной заварочной струей, покрепче если можно. Нет, нет! Сахара не надо, — остановил он ее.

— Ах, да, извини — я и забыла совсем.

— Вот так и забывают друзей детства, — ответил Страдзинский, лениво скользнув в ироничность тона.

За окном темнел беззвездный июльский вечер, о котором так мечталось в бесконечные зимние месяца, мечталось о полусветском трепе, о сладостном безделье.

И пусть низкое и темное небо не предвещает желанного поворота к пляжному валянию, но все же, все же: ах, эти дачные вечера, ах, эти разговоры ни о чем.

Их было на веранде человек шесть, знакомых с самого туманного и раннего детства, ядро компании, наезжавшей сюда каждое лето.

Может быть, из-за этой самозабвенной дружбы их и тянуло так неодолимо сюда каждый год, хотя зимой они, как водится, виделись мало, вернее сказать, не виделись почти вовсе.

За годы знакомства выработался даже некоторый этикет зимних встреч. Москвич, бывая в пасмурно-дождливой недостолице, должен был стараться встретиться со всеми, давая, кстати, и петербуржцам повод повидаться. Разумеется, в обратной ситуации необходимо было проделать все то же самое.

Что до звонков, то на Новый Год можно было и не звонить, а вот с днем рождения поздравить следовало, хотя приглашения и случались не часто. Весь этот церемониал не доставлял присутствующим особенных неудобств, а напротив, отправлялся естественно и с удовольствием.

Скажем, Рома, приезжая в Москву, с удовольствием останавливался у Бори, с не меньшим удовольствием он звонил Светке пощебетать или селил у себя Аню, приехавшую с подругой, погулять на белые ночи.

Вульф остановился, раздраженно потеребил щетину и выдернул из носа волосок.

Получалось тяжеловесно и даже очень. Даже то, что из всех, собравшихся на веранде, можно было опознать разве что Свету (или Марину, если обратиться к жизненным реалиям) не слишком его утешало.

Он ощутил опасность утонуть в бесчисленных нюансах, неизбежно возникающих при пятнадцатилетнем знакомстве, — ну, кому, ей богу, интересно, что Боря с Ильей не слишком-то дружили, рассорившись когда-то вдрызг из-за некой Жени.

Эту историю он придумал с ходу и, отчетливо понимая, что при таком долгом знакомстве их будет не один десяток, решил попытаться оставить при себе.

Побродив по квартире, помахивая рукой в такт бессвязному бормотанию, выпив несколько чашек кофе и выкурив еще больше сигарет, Вульф, наконец решившись, продолжил:

Впрочем, к чему слова?

Довольно того, что все они любили друг друга. Да и как могло быть иначе?

Ведь здесь, именно здесь, выкурена первая сигарета и выпита первая рюмка, именно тут, на Юрьевской косе, они в первый раз поцеловались и в первый раз пришли домой под утро, тут они разбивали носы, носясь на велосипедах и сражаясь на теннисных кортах:

Как можно не любить после этого Косу?

А любя ее, они еще больше любили друг друга, неизбежно связанных с ней, отчего любили Юрьевское еще больше:

Так являлся свету банальный замкнутый круг, разорвать который оказалось не под силу ни визам, ни границам, ни даже переименованию во что-то лифляндское, непроизносимое.

Давно осталось позади деление на детские компании, когда такую неодолимую преграду выстраивали год или два разницы, стерлись влюбленности неразделенные и уже почти позабылись разделенные, с последующими изменами, ссорами, а после, разумеется, враждой, не выжившей в тесноте дачной компании.

Немыслимо было отделаться от магии здешних мест, и везде: и на влажном Кавказе, и в сухом Крыму, и на Крите, и даже в экзотике каких-нибудь Фольклен или Канар, безнадежно тянуло их сюда — к величественным соснам и холодному дыханию Балтики.

И они понимали уже, что никогда им не найти другого места на этом свете, где бы так же радостно кружила бойкая мошкара у ласкового света лампы и так же добродушно поднимались клубы пара над раскаленным спокойствием чашки горячего чая.

— Ребята, дайте сигаретку, — попросил Илья.

— Лови, — приподнялся с дивана Боря и пачка, перелетев через комнату, опустилась в ловко подставленной руке.

— А Илька как всегда без сигарет, — улыбнулась Тоня.

— Традиция священна, — ответствовал он, прикуривая.

— Ты что, столько куришь? — озаботилась Света, — ты же только сегодня покупал.

— Да вы и расстреляли, — недовольно бросил Илья, чьей широкой безалаберности претили мелочные расчеты сигарет.

Как в капле угадывается океан, а в песчинке пляж, так и его натура отражалась в приезде без сигарет в Лифляндию, где пошлины и акцизы вздувают их цену втрое.

Он был чуть выше Страдзинского и заметно шире его в плечах, со скучно очерченным лицом, но веселыми глазами и обаятельной улыбкой.

Илья полагал себя фотографом и даже где-то иногда печатался, но, увы, Москве (псевдобогемно-светско-тусовочной) был гораздо более известен в качестве мелкого ЛСД-дилера. Он занимался этим еще не вполне серьезно, но уже в пугающих друзей масштабах, хотя, признаться, другое занятие, каким Илья мог преуспеть или хоть бы заработать, выдумать непросто. Был он феноменально ленив и феноменально же необязателен (по слухам Илья опаздывал и манкировал даже свиданиями), так что, с трудом можно понять, как он хоть этим снискал хлеб насущный.

Совсем не из таких происходил Боря, хотя и возлежащий сейчас на диване совершенным обломовым. Трудолюбиво и целеустремленно торил он дорогу в гранитном мире шоу-бизнеса, добравшись, правда, пока только до клубов средней руки и разогрева перед популярными командами, но дело явно продвигалось, и Боря каждое лето приезжал все более известным.

Честно говоря, некоторое опасение вызывала его музыка, сложноватая для эстрады, тем паче отечественной. Зато внешностью он обладал великолепной в придачу к отменному росту и отлично сложенному, раздающемуся в стороны мускулами телу, в наследство от родителей ему досталось лицо, исполненное той некрасивой и решительной мужественности, что становится только лучше с годами, достигая пика мужской привлекательности годам к сорока пяти, когда оно становится вполне употребимо в рекламе американских сигарет и даже в героическом кино для роли героического борца с мафией или героического подпаска (на случай, если вестерны за двадцать лет снова войдут в моду).

После этих слов Вульф, яростно кусая фильтр, откинулся назад и, делая странные пасы руками, неразборчиво и возмущенно бубнил, силясь материализовать еще оставшихся на веранде.

Кстати, хотя Вульф и производил теперь впечатление законченного неврастеника, это было не совсем верно: вне литературных священнодействий, Женя пребывал в неизменно добродушном и спокойном до флегматичности настроении, выносившем без заметного ущерба даже критические замечания друзей, оценивающих новую рукопись.

Непонятное оживление на улице заставило его выглянуть в окно. Запущенная комнатушка, обозванная в приступе мании величия кабинетом, выходила на тихий переулок, чья тихая жизнь была, к вульфовской радости, окончательно придушена дорожными работами.

Напротив располагалась школа, и опаздывающие школьники оглашали воздух частым стуком торопливых ног.

Да, школа, школа: живой памятник десятилетних мучений, пропитанный удушливым запахом угнетения и скуки. Он вспомнил свою оскорбительную бездарность, вызывавшую легкое презрение математички и унизительное сочувствие физика, вспомнил дешевое фрондерство и ненависть исторички, вспомнил он и обожание литераторши, стыдливо подумав:

"Надо бы ней зайти, давно не был: — и тут же без связи, — вообще-то девять уже:

пора спать: "

Вульф переместил себя на кровать и добрый час не мог заснуть, видя в полудреме своих героев, додумывая Стаса и Свету, сызнова измышляя некоего Павлика, но наступил наконец тяжелый сон, в котором величественные прибалтийские сосны сменялись пряничными домиками старого Таллина.

Глава II Самоутверждающая

I

:на подоконник Стас и, выпуская дым в темноту, заговорил:

— Да, кстати, Бориславский в мае был в Питере.

— Чего мне не позвонили? — удивился Страдзинский.

— Ром, мы чего-то тебя так и не поймали, то занято, то никто не отвечает¼ — Да? Странно: А! Я наверно в Москве был: Ну, и как он?

— Прилежный студент, без пяти минут магистр.

— Серьезно? — весело изумился Илья.

Бориславский, могущий соперничать в непутевости даже с ним самим, несколько лет назад эмигрировал по явному недосмотру государственного департамента в Калифорнию.

— Ага, говорит там даже выпить не с кем, приходится от нечего делать учиться.

Зато здесь он оттянулся, первым делом купил во такой пакет травы, Стасик развел руками, демонстрируя объем, достаточный для приведения в невменяемое состояние всех первокурсников самых престижных московских вузов и еще достало бы полному составу петербургского Рок-клуба в лучшие его годы.

Стас продолжил свою историю, причем особенный восторг у него отчего-то вызывали свои же провалы в памяти, поглотившие половину визита Бориславского.

Стасик, самый старший из собравшихся на веранде, был славным пареньком, добродушным, открытым, всегда готовым помочь, ну, разве что, чуть простоватым и инфантильным.

Отъезд Бориславского, с которым они были неразлучны, положительно пошел ему на пользу — их совместные кутежи вызывали ужас не только у родителей даже Илья участвовал в них не очень охотно, правда, не столько из-за порочности, сколько из-за отупляющей тоски однообразия.

Сам по себе Стас не так чтобы любил выпить, но получив предложение, приходил, приносил и напивался с удовольствием, если же предлагали покурить, понюхать или проглотить, то он и здесь не отказывался, обладая, однако, неким врожденным благоразумием, не позволившим ему зайти слишком далеко.

Теперь, лишившись постоянного собутыльника, бывшего, что, надо полагать, очевидно, ведущим в их тандеме, Стасик поуспокоился и даже в каких-то четыре года переполз со второго на пятый курс. Папа еще в преддверии диплома пристроил его в звучно именуемый банк, где он и трудился не без успеха последние года два.

Кстати, возможности папа простирались заметно дальше, и Стас, единственный из них, мог не думать о заработке и будущем, оставив эти скучные заботы Владимиру Ивановичу, происходившему из породы крупных советских директоров.

Одна только здешняя его дача говорила — жутковатое дворцового типа строение — безошибочно указывала на социальное положение владельца, вызывая мысль, что место ей где-нибудь не далее чем километрах в тридцати от одной из столиц, были у него, впрочем, хоромы и там, даже, кажется, еще и лучше.

Владимир Иванович, ходивший раньше дома в длинных сатиновых трусах, а теперь в ярких штанах от спортивного костюма, поверх коих свисало все более внушительное брюхо, Владимир Иванович любитель вкусно пожрать и крепко выпить, а выпив, поучить молодежь, если придется в гостях у сына, жизни:

Ну и довольно, его нельзя не узнать.

Хозяйкой веранды и прилегавшей к ней, но малозначной для сюжета дачи была Светка, милая и домовитая пухленькая барышня, прикончившая в этом году юрфак, и уже нашедшая хорошее место.

Была она сделана из того теста, что дает свету законопослушных граждан и добросовестных налогоплательщиков, но всеми силами тщилась изображать роковую женщину, и, полагая в себе художественные таланты, пробовала петь и рисовать.

О ее вокале мы из милосердия говорить не станем, а что до живописи, то даже Рома, тактичнейший Рома, не мог согнать блуждающей ухмылки, просматривая бесчисленные кошачьи глаза и охру, размазанную пальцем.

Ну вот и осталась одна Аня, милая Анечка, чудный ребенок, маленькая девочка и общая любимица, хотя, в сущности, учитывая подкатывающее восемнадцатилетие и второй курс чего-то там экономического, пора бы было заметить, что она давно уже взрослая, привлекательная девушка.

Но, нет, непобедима сила привычки — Анечка по-прежнему считалось маленькой, над ее увлечениями мило подшучивали, забывая о тех крупномасштабных страстях, что кипели здесь в их восемнадцать.

Свою роль тут играла и одна история, случившаяся как раз в те времена почти шекспировских страстей. Анечка была безумно влюблена то ли в Илью, то ли в Борю, в кого именно теперь, за давностью лет, выяснить не просто.

Забывшийся объект любви, получив от нее романтическое послание, отчетливо отдававшее недавно прочитанным "Онегиным", от большого ума и сильной взрослости продемонстрировал письмо всем остальным, доставив своим, таким же умным, как и он сам, приятелям и подружкам немало веселья, а несчастной девочке множество горьких слёез.

— Понимаешь, у герыча совершенно другое действие, — проводил Илья сравнительный анализ наркотиков. — От кокса человек становится таким: ну, знаешь, такой бодряк ловишь, чувствуешь себя просто кинг-конгом, а от германа, наоборот, человек в себя уходит, его, вообще, в народе "скучным" называют. Причем от кокса приход бывает, ну, буквально минут на десять-пятнадцать, а от герыча на весь вечер.

Как и почти все люди, чересчур увлекшиеся наркотиками, Илья любил повитийствовать на эту тему.

Кстати сказать, тем же грехом нередко страдают и гомосексуалисты всех мастей и полов. Можно подумать, что поклонники модных увлечений, так нелюбимых обществом, ощущают потребность оправдаться, но ведь и нудисты, невинные нудисты! иной раз не могут говорить ни о чем, кроме как о естественности голого тела.

Судя по всему, они ощущают себя членами эдаких закрытых, привилегированных клубов. Иногда это перерастает в совершеннейшую манию, и человек теряет способность связно интересоваться чем-либо, кроме предмета своей не всегда осознанной избранности или, что, в сущности, то же самое, ущербности.

Как все же чудовищны порой пути самоутверждения Впрочем, Илья обладал этим пороком в самой легкой форме и разглагольствовал хоть и охотно, но с явной подачи любопытствующей Анечки.

— Илька, а что сильнее кокс или герман? — спросила Аня, уверенно овладев жаргоном терминологии.

— Что значит, "что сильнее"? От них совершенно разный приход.

— Я в смысле, к какому больше привыкание?

— Конечно к герычу, кокс — это вообще детские игрушки.

"Ого", — вздрогнул Страдзинский. Имея некоторый опыт, он отлично знал, какой недобрый знак, называние кокаина игрушками. Сам Рома наркотиков всегда сторонился, но, разумеется, подобных бесед наслушался сотнями и теперь вполуха ловил обрывки разговора, отмечая привычные вехи.

Его примеру следовал Борис. Проведя несколько лет в московской музыкальной тусовке, уж он-то точно знал, чем героин отличается от кокаина.

Света, всеми силами изображая много повидавшую светскую даму, впитывала, тем не менее, каждое слово. Не без интереса вслушивался и Стас, никогда в своих упражнениях не доходивший до отравы такой силы.

— Илька, а как героин колют, он же в порошке?

— Ну, вообще-то разводят, но, знаешь, его уже давно никто не колет.

— А как?

— Нюхают:

"Ну, началось, — подумал Рома, — сейчас расскажет, как вредно колоться".

-:вены уходят: дороги: — донеслось в подтверждение.

"А сейчас, что без разницы, как германом травиться".

-:что нюхать, что ширяться, ну, будет приход на десять минут попозже:

"А теперь, что ширяться дурной тон", — подумал Страдзинский, но не угадал: Илья перешел к каким-то другим тонкостям наркологии. Обидевшись, Роман повернулся к Боре и от тоски завел приглушенную беседу о вышедшем наконец альбоме.

— Илька, а ты часто герман нюхаешь? — наивно и несколько бестактно поинтересовалась Аня.

— Нет, не часто, — очень сухо ответил Илья, замыкаясь.

Сам он, иной раз, рассказывал о себе такое, что и вправду лучше бы было промолчать, но от прямых вопросов уходил, словно вспомнив, какими животрепещущими и яркими словами описывает его увлечения уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации.

Назревшую заминку добродушно пресек Стас, вообще не любивший заминки и умело их гасивший. Он напомнил, что, пожалуй, пора идти, и все, слившись в миролюбивом единении, стали подниматься, преувеличено громко переговариваясь и слишком сильно грохая стульями, отчего неловкость только набрала силу, вымахав с корабельную сосну.

Однако не прошло и пяти минут, как тон стал естественен, и над пустынной дорогой, иссеченной перекрестьями бесконечных теней, воцарился негромкий и дружеский треп.

Странно было видеть, как они, избалованные ночной жизнью столиц: шумной питерской и невероятной московской, шли, старательно приглаженные и надушенные, в единственную на Косе дискотеку.

Только по субботам шумела она до утра многолюдьем, и каждую субботу они собирались тут с неправдоподобной пунктуальностью. Рома, с каждым годом все неохотней и реже выбиравшийся в петербургское ночное веселье, ощущал странное возбуждение, двигаясь в провинциальный танцзал.

— Мы сейчас с друзьями решили делать кино.

Достойных размеров пауза обрамила это заявление, дав Илье простор для продолжения.

— У нас есть интересная идея, — он изложил идею, — мы хотим пока попробовать просто на видео, — сумел остаться в рамках реальности Илья, не хотите поучаствовать?

II

Зал в преддверии близкого рассвета пустел. Отчасти протрезвев, Рома, уткнув нос в бокал, раздумывал, куда же подевались все те девицы, что так весело плясали с ним всю ночь.

— Ну что красавец? — шлепнулся на диван напротив вальяжный, подшофе, Борис, — скучаем, обломавшись?

— А где твоя подруга? Смоталась? — мстительно спросил Рома.

— Коллега! не надо завидовать, подруга наводит глянец в сортире. Мы уходим.

— Ве-еселых тебе палок! — не рассчитав, громко выкрикнул Страдзинский.

— Фи!.. хотя, за искренность спасибо. Кстати, я тебе не говорил главного правила ночных клубов? — подозрительно светским тоном осведомился Боря.

— ?

— Танцуя с третьей девочкой или заказывая пятую текилу, привыкай к мысли, что спать будешь один.

— Тьфу на тебя.

— Но, неся, как старший товарищ, за тебя некоторую ответственность, замечу, что за твоей спиной, в дальнем углу, мается с выводком юрьевских девиц Илья.

Рома бросил через плечо внешне небрежный, но весьма старательный взгляд.

— Там их всего две.

— Тебе мало? А та, в шортиках, осталась?

— Да, — голосом берущей след собаки сказал Страдзинский.

— Рекомендую. Где, кроме райцентров русской Лифляндии, найдешь такую вызывающую красоту и волнующую свежесть.

Боря говорил это, небрежно опуская руку на плечо своей вернувшейся самочки, — она, жеманно скривив смазливую мордашку, прилипла к нему всем телом. Рома представил их сегодняшнюю горячую и одноразовую любовь, Борину вздутую буграми мышц спину, ритмично двигающуюся над гортанными вздохами и летающим по подушке лицом.

"Брр: мне определенно нужна женщина".

И потянул сигарету из краснеющей на столе пачки.

— Ты ж бросил.

— Ладно, одну можно, — сказал Рома сакраментальную фразу — губительницу мудрых решений.

— Ты смотри, так оно все и начинается.

— Оу, бомонд.

К ним двигалась прощаться с детства нелюбимая парочка. Павлик, (имя Паша ему не нравилось) красавец необыкновенной элегантности, и Ляля Рачкова, теперь уже его жена, дочь кинорежиссера, широкого московского хлебосола.

Малоизвестно, чем именно занимался теперь Рачков-старший, но, определенно, кино он не делал уже лет десять, хотя и мелькал бесперечь в ящике. Вернее всего, именно благодаря ему Павлик с Лялей вели с недавних пор музыкальную передачу на небогатом московском канале.

Она была красивой женщиной, очень красивой — высокой холодной блондинкой, эдакой Снежной Королевой в постановке провинциального ТЮЗа, но вместе с тем исключительно глупой, хвастливой и болтливой девицей, вызывавшей после получаса общения отвращение почти физическое.

Рома всегда утверждал, что умей Рачкова пореже открывать рот, она была бы очень и очень:

Блудлива Ляля была поразительно, причем не из внутренней потребности, а из странной убежденности в артистичной природе блуда. По выражению своей отдаленной подруги, она "ходила в обе стороны", но все равно, в распутстве была скорее вычурна, чем оригинальна.

Не спал с ней, кажется, только Боря, да и то трудно сказать наверное. Во всяком случае, в их присутствии он с трудом удерживался в рамках светских приличий, диктуемых двадцатилетним знакомством. До Ромы доходили смутные отголоски какой-то скверной истории, где Павлик с Лялей серьезно его подвели.

III

Рома и девочки ждали Илью, зацепившегося языками со старым приятелем, дискотечным охранником. Багровое солнце не показалось еще из-за верхушек сосен, и в лучах серого рассвета их лица казались болезненно бледными.

Воздух, холодный и влажный, поднимался от невидимого моря, и только шумные порывы ветра, сливаясь с прибоем, нарушали тишину. После зала, разрываемого оглушающей музыкой, после лихорадочного веселья, после шампанского и танцев стало удивительно покойно и славно. Говорить не хотелось, но Страдзинский автоматически рассказывал одну из тех забавных баек, что скапливаются у каждого во множестве, отшлифованные бесчисленностью повторений.

Они сдержанно улыбались, и та из них, что была "его", достала из сумочки дешевые местные сигареты. В пачке оказалось как раз три штуки, и Рома обречёенно задымил, с тоской подумав, что едва ли продержится две недели.

— Закурить не найдется? — прозвучал хрестоматийно хриплый голос.

Страдзинский резко повернулся, скользнув быстрым взглядом, — знакомых было не видно. За спиной у спрашивающего, невысокого здоровяка, маячило еще двое; один из них, не сводя с Ромы злобного взгляда, шепнул что-то другому, сверкнув выщербленным дракой зубом.

Страдзинского били всегда. Его били на улицах и дискотеках, в барах и в метро, в Крыму и в Москве, с целью ограбления и просто так, за девочек и даже как-то раз по ошибке за мальчика.

Но только после того как в Вене, в тишайшей Вене, трое озверелых арабов, отнимая последние четыреста шиллингов, сломали ему нос, он наконец понял — это судьба.

Собственно, "его били" не вполне верно. Со временем Страдзинский приобрел известный навык, что важно, и уверенность, что гораздо важнее, и нередко выходил из потасовок победителем.

Вот и сейчас он раздумывал: а не заехать ли попросту здоровяку?

Он, судя по всему, был вожаком, и удачный апперкот мог избавить Рому от дальнейшего: а мог и не избавить.

— Нету больше, — ответил он и тут же подумал, что звучало, пожалуй, грубовато.

— Извините, — огорченно бросил крепыш, отходя.

Илья, выплывший из дискотеки, оправдывал свое отсутствие жизнерадостным трёепом, на какой был большой мастер. Страдзинский, стараясь вспомнить имя, вглядывался в отведёенную ему девушку.

Она напоминала ему подружку, имевшую место года три назад, такую же хрупкую и сдержанную в движениях, но та была на голову ниже, и за ее негромкой сдержанностью таилось презрительное разочарование. Абсолютное равнодушие к окружающему придавало ей какую-то странную, извращенную сексуальность, притягивавшую Рому неодолимо.

Они прожили вместе полгода, после чего расстались очень тихо и дружелюбно. Ему даже казалось, будто она испытывала к нему нечто вроде легкой симпатии, несравнимой, впрочем, с теплым чувством, питаемым ею к своей собаке — огромной, тупой и злобной дворняге.

"Ну, похожи, и что? Ей же лет семнадцать, не больше, а той было: Страдзинский зашевелил губами, зажимая пальцы, — двадцать три?.. двадцать четыре?.. во всяком случае, не меньше двадцати трех".

Черт, как же ее?.. Лена?.. Люда?..

Рома, подозвав таинственными пасами Илью, указал на нее глазами, Илья, нимало не заботясь о последствиях, громко ответил:

— Люба.

— Уже забыл, — улыбнулась она через плечо.

— Да я не об этом. Помню, конечно. Люба, а, если не секрет, сколько тебе?

— Девятнадцать.

— Да? Я думал меньше.

— Все так думают, мне даже как-то раз сигареты отказались продавать.

— Серьезно? Давно?

— Да нет, этой весной. Я так разозлилась, что даже за паспортом сбегала.

Вдоль дороги, по пояс в тумане, стояли удобными ориентирами взметнувшиеся в последние годы особняки.

":знаешь, напротив того, четырехэтажного, с готическими башенками".

По мере приближения петляющей дороги к дому нарастало романтичное оживление, вдохновляемое Ильей. Роме оставалось только бросать поддерживающие реплики, но, несмотря на это, он отчего-то не ощущал себя в роли второго плана, может быть, от искусства Ильи, а может, и от общего усталого добродушия.

— Рома, — вдруг, обратился он к Страдзинскому, кивая головой на свою подружку, — интересная фактура, правда?

Рома, с видом знатока "фактуры", опустил набок голову, сдержанно изображая интерес и удивляясь Илье, перешедшему к таким дешевым приемам.

— Да, в самом деле: — начал он и осекся.

"Черт, как же я не заметил", — на него смотрел лик богородицы равнодушная доброта с повернутыми внутрь глазами. Страдзинский всегда полагал такие лица выдумкой богомазов, традицией, чем угодно, но только не человеческими лицами.

Такое вторжения выдуманного в реальное заставила его задуматься: может быть, вся евангельская история, подразумеваемая как нравственно-филосовски-эстетическая метафора, происходила в самом деле? Если бывают такие лица, то почему бы не случиться и остальному?

Но тут, решив, что хватил, пожалуй, слишком далеко, ушел по касательной:

"А если и не было? что с того?

Главное — могло быть. В самом деле, кто более реален: Раскольников, которого я понимаю больше, чем Илью, или случайный сосед в трамвае?"

От несуществующего соседа его отвлек крепко стоящий на земле Илья.

— Барышни, а что если нам продолжить веселье? Можно зайти ко мне, посидеть: Вы спать не хотите?

Его барышня, Маша или как там ее, скомкав свое библейское лицо, неуверенно, но утвердительно мялась, бросая красноречивые взгляды на Любу.

— Ребята, может, лучше завтра? — вопросительно приподняла подбородок Люба.

— Да уж давно завтра, — Страдзинский указал улыбкой на свою глубокую порядочность и полную безопасность.

— Девчонки будут волноваться: ну и вообще:

Несмотря на неуверенность позиции, дальнейшие уговоры не дали нечего, и спустя пять минут, когда настойчивость грозила обернуться непристойностью назойливости, молодые люди, окунувшись в плохо скрытое разочарование, двинулись провожать их домой.

Прощание было долгим. Илья отводил Машу в сторону, говорил ей слова и целовал, но явно безуспешно. Рома уже понял, что ничем это сегодня не кончится, и хотел только одного — спать. Он стоял, обнявшись с Любой, беседуя полушепотом, когда она вдруг неуверенно спросила:

— А я тебе нравлюсь?

Он ответил так, как только и можно ответить на такой вопрос, ощущая разрушение с когдатошней подружкой аналогии.

IV

Отойдя за несколько шагов от калитки, Илья обстоятельно закурил и, шутливо сверкнув злобными глазами, начал:

— Страдзинский! Ты — мудак! Ты сорвал мне:

— Ребята! — прервал его возглас.

Илья, собиравшийся сказать нечто вполне конфиденциальное, от неожиданности присел.

— Вы спать не хотите?

— Не-ет. — Уверенно протянули они хором, предвкушающе оскалясь.

— Погулять не хотите?

— Да-а.

Они гуляли. В небольших русских городках пошловатая идиома "гулять с кем-то"

наполняется конкретным и грозным звучанием.

Страдзинский, окончательно протрезвев, дозрел до верного прогноза и злился теперь бесперспективности, зато пьяненький Илья, питавший явственные и наивные грезы, повышал ему настроение.

Ветер, пронзающий и утренний балтийский ветер, продувавший насквозь ведущую к морю улицу, не впустил их на пляж. В сером свете лениво наползавшего дня волны набегали мутным киселем на коричневый песок.

— Боги, боги, и при луне мне нет покоя! — театрально провозгласил Светкин голос.

Вышагивая сценической походкой и горделиво подняв голову, она близилась к ним, держа под руку зрителя своей, даже превосходящей обычную, артистичности.

— Ужасно тесная штука этот мир.

Света внимательно посмотрела на говорившего, королевским движением приопустив вбок подбородок и вздернув брови; Страдзинский начал кусать губы, сдерживая веселье.

— Познакомьтесь, это Калью, — сказала она тоном светской леди, вынужденно представляющей четвертого мужа опустившимся друзьям детства.

Страдзинский, глубоко вдохнув, протянул руку. Калью, высоченный красавец-шатен лет двадцати опустил глаза и секунду непонимающе рассматривал руку с видом наследника престола, получившего предложение переехать из Букингемского дворца в однокомнатную "хрущовку". После чего, заметно снизойдя, сунул ему вялую ладошку.

Рома слегка разозлился, но развеселился все же больше.

— Вы обратили внимание, какие интересные краски сейчас на море? Так жаль, право, что у меня нет с собой ничего для работы. Не правда ли, обидно упускать подобную красоту? — спросила Света, аристократическим движением коснувшись кончиками пальцев тыльной стороны кисти Страдзинского.

— А мне вот нисколько не жаль, — заговорил Илья патетическим голосом. Когда я вижу подобную красоту, мне хочется только одного! — лишь знакомая и совсем не присущая ему серьезность выдавала его.

Он продолжил с надрывом:

— Только одного, спросить: почему, почему люди не летают как птицы!?

— Ну, это из "Чайки", — пренебрежительно повела плечами, злобно сверкнув взглядом, Света.

— У нас в Ревеле, — заговорил Калью с анекдотным акцентом, — Чехова теперь не ставят.

"Ну, столичная штучка, держись", — подумал Страдзинский, увидев огоньки, забегавшие в глазах Ильи. Тот явно забыл обо всем: о Свете, Роме и даже Маше.

— Боже мой! Не может быть! — все лицо Ильи светилось искренним интересом. — А что же теперь у вас ставят!?

Калью пыжился под градом вопросов. Назвав пару перевранных фамилий, он скис, но услужливый Илья пришел ему на помощь, сыпя именами только что придуманных авторов и названий пьес, он восхвалял каких-то лифляндских режиссеров, причем один из них (это Роман знал точно) был полным тезкой водителя автобуса Юрьевск-Ревель.

Страдзинский попробовал подыграть, но без особого успеха — соперничать было немыслимо, чего стоил один только "великий английский драматург Уильям Макобер", автор пьесы "Рeмбо уходит в небо". Правда, иногда Илья впадал в грубость: все же пьеса Маты Хари "Простак, или как он был баобабом" была перебором.

Но эти доверчивые чухонские глаза, этот важный вид, с каким слушал его Калью, кивая головой и вставляя мудрые замечания, могли спровоцировать и святого.

Чувствовалось, что театроведческие познания у него не залежатся, и множество людей получит наслаждение, выслушав его глубокие соображения о судьбе сегодняшнего театра.

— Удивительная штука кровь, — продолжал Илья, теряя уже всякое чувство реальности, — ну, ты, Калью, знаешь, конечно, что Мата Хари происходит по прямой линии от Чингисхана?

Страдзинский развернулся и, двигаясь как на шарнирах, понес каменное лицо к соснам, стоявшим в ряд между последним забором и пляжем.

— Да, конечно.

— Так вот, оказывается, она по материнской линии потомок Аттилы. Представляешь?

Страдзинский ускорил шаг. Обхватив сосну, он затрясся бесшумным по возможности хохотом. Минуты через три, найдя в себе силы вернуться, Страдзинский увидел Любу — отвернув лицо от Калью, она беззвучно смеялась. Маша улыбалась загадочно и равнодушно.

Утомленный искусством Калью и злая Света искали ухода от темы, и Калью его нашел, причем на редкость удачный. Безо всякой связи с предыдущим он объявил:

— Очень не хочется уезжать обратно в колледж.

— Калью учится в Англии, — ненавидящим голосом сказала Света.

— Охуительно! — давясь от экстаза, восхитился Илья, — то есть вот так просто возьмешь и поедешь!? Нет, серьезно!? А как он называется?

На английском, в придачу к неистребимому акценту, Калью мял слова и гнусавил.

Разобрать, что он говорит, Роме не удалось, да это было и не нужно.

— Серьезно!? Так это же знаменитый колледж!

Калью робко удивился осведомленности Ильи в вопросах британского просвещения.

— Ну, конечно, слышал! Это же один из трех лучших колледжей: Итон, Оксфорд и этот: — Илья явно не знал, как называется третий лучший колледж, — ну, этот: ну, твой, в общем. Конечно, слышал!

Разъяренная Света чуть ли не силой уволокла упирающегося Калью, собиравшегося к всеобщему удовольствию, разъяснить, что Оксфорд — не колледж, а университет.

Заметно потеплело, и на улицах показалась уже кое-какая жизнь, особенно вялая ранним воскресным утром. Под обсуждение доверчивого студента Страдзинский шествовал, не то чтобы раздираемый (долой штампы), а наполняемый миролюбивой кучей противоречивых ощущений.

Прежде всего, ужасно хотелось спать, во-вторых, зверски болели ноги, а в-третьих, Страдзинский ощущал себя необыкновенно глупо. Удручающе подростковые гулянья под луной с отнюдь не блистательными пейзанками никак не составлялись в целое с рисовавшимся ему образом многообещающего художника Романа Страдзинского.

Однако в то же время он ощущал, что можно быть собой и не нужно играть ранимого человека искусства — роль, удававшаяся ему чаще всего, или молчаливого самца-меланхолика, или веселого и циничного мерзавца — самая выигрышная, но и реже всего дававшаяся.

В то время как Рома, будучи собой, развлекал Любу негромкой беседой, Илья окружал Машу настоящим эверестом слов. В отличие от Страдзинского, он ограничивался всегда одним амплуа, отшлифованным зато до почти безотказного блеска.

Но сегодня его героические усилия натыкались всёё на ту же безразлично витающую улыбку и односложные ответы. Правда, Страдзинский начинал подозревать, что это и есть максимальное проявление ее чувств.

В подтверждение тому, Люба, угадывая в мельчайших нюансах настроение подруги, думала, что та, похоже, завтра в Юрьевск не поедет. Самой же Любе нравился спокойный, симпатичный парень с идущей ему сережкой, она не чувствовала своего обычного с мужчиной, тем паче малознакомым, смущения.

Гуляя, они набрели на открытый киоск. Живительная пивная струя оживила впадающие в похмелье сонные Ромины мозги, и он обнаружил, что Илья, уже минут десять рассказывающий занимательную байку, рассказывающий увлекательно, с хорошо поставленными артистическими паузами, несет полную ахинею.

Кроме того, что Илья никак не мог выбрать в каком лице: первом или третьем ему рассказывать, в байке решительно невозможно было уловить никакого смысла, там присутствовали неисчислимые персонажи, все мыслимые виды наркотиков, какой-то московский клуб, названия дюжины российских и европейских городов, а вот смысла не было.

Было очевидно, что веселье пора заканчивать, и оно закончилось.

V

Страдзинский разлепил левый глаз и, приподняв бровь, прополз им по комнате, затем, осмелев, распахнул и второй — похмелье не подступило день начинался удачно.

Натянув джинсы и рубашку, Страдзинский по привычке похлопал по нагрудному карману, ища сигареты, но, вспомнив, что бросил еще два месяца назад, двинулся вниз, шлепая босыми пятками по ступенькам.

Дом, старый добрый трухлявый дом, с заедающими рамами, запущенным садом, скрипучими лестницами, облупленной плитой, верандой, переплетенной желтыми и белыми стеклами когда-то в шахматном, а теперь безо всякого порядка, таз с потеками под умывальней, сломанный, но не выброшенный и не починенный холодильник, лет пятнадцать обживающий угол табуретной тумбочкой, метина на прожилчатом дереве стола, оставленная маминой сигаретой, скатившейся с пепельницы, абажур с выщербленным им же самим треугольником — следствие практики пластиковым и зачем-то ярко-красным мечом:

Придя в упадок после смерти деда, дом стал выказывать еще больше характера:

запахи, знакомые с детства, стали сильней, лестница скрипела громче и музыкальней, а развалившаяся стремянка валялась под кривенькой яблонькой, дыша многолетними историями.

Страдзинский воровато, но с раздражением скосился на веранду, где тюбики, коробочки, перья, кисточки и многосвечная лампа в образцовом порядке уже неделю ожидали старательного работягу.

В общей сложности Рома провел за работой едва ли час. Собственно, в Юрьевском так бывало всегда. Каждый год приезжал сюда Страдзинский, исполненный боевого задора, уверенный, что в этот-то раз он: и каждый раз уезжал домой с пустым этюдником.

В сущности, право на безделье Страдзинский заслужил двухмесячным каторжным трудом над одной милой сказкой для совсем маленьких, из тех, где на страницу приходится красочный рисунок и два-три крупношрифтовых (не стоит утомлять родителей) абзаца. Заказ на нее счастливо достался ему в венском издательстве, и теперь измученный дотошными австрияками, но довольный Рома собирался в Юрьевском лениво просмотреть все еще раз, может быть, что-нибудь набросать, тем более, что настроение одного-двух рисунков казалось ему несколько выбивавшимся из общего, но как-то:

Под взглядом дедушки, осуждающе глядевшего с выцветшей огоньковской иллюстрации, зачем-то утвержденной на стене лет двадцать назад, нерадивый внук поежился и неожиданно подумал, что, если снять теперь фотографию, на поблекших обоях обозначится яркий прямоугольник.

Страдзинский тряхнул головой, распахивая холодильник, и, почесав в затылке, решил, что готовить сегодня лень (так он решал два раза из трех). Здешние ресторанные цены могли придавить кулинара в ком угодно.

Здоровенный дом, выстроенный Стасиным папашей, стоял через дорогу белокаменной махиной. Рому передергивало каждый раз, когда он видел это вычурное чудовище.

Кривые лесенки, винтом взлетающие к крыше, многоуровневые залы, узенькие наглухо зашторенные окна, дорогая мебель того сорта, что уместен исключительно в офисе:

За распахнувшейся дверью обнаружился карамельной расцветки халат. Слепя бордовыми цветами на лазоревом фоне, он бессильно пытался прятать под складками обильное тело.

— Ромочка, заходи, — сказала Галина Петровна, приоткрывая щелку между собой и косяком, — ты еще не обедал?

Ромочка, сглотнув слюну, отказался — он обедал у них только вчера. Наскоро поздоровавшись со Стасом, Страдзинский попросился в душ неоспоримое преимущество обогащения этой семьи.

После душа, чая и жалоб на Стасино разгильдяйство Страдзинский, соблазнив наследника дармовым пивом и роскошью интеллектуального общения, отправился с ним в "Поплавок" — единственный здешний бар, где еда не извлекалась из микровэя с обязательным приложением желудочных расстройств.

В серой безнадежности неба появились голубые проруби. Обсудив прогнозы, приметы и вообще особенности здешнего климата, они решили, что пляж станет доступен на днях.

В уютном окружении тяжелой мебели и вычурных ламп, Страдзинский, с аппетитом хлебая солянку, старался не допустить сползания разговора в область искусств.

Стас отчего-то чрезвычайно любил излагать ему свои каннибальские суждения о живописи.

— Кстати, Стас, а кто вчера Анечку провожал?

— Я, — Стасик, отведя глаза, приступил к заинтересованному изучению стены, кажется, даже покраснев.

В паузах, оставляемых скверной отечественной эстрадой, было слышно, как шуршит песком набегающая волна.

От неловкой паузы их спас подсевший бомондный красавец. Рома, не зная, что сказать, опустил взгляд на цветастый спортивный костюм Павлика.

— Симпатичный костюм, — ткнул он пальцем.

— Да: стаёрье. Я иногда его надеваю для тенниса.

— Так ты с тенниса!? Кто там из наших?

— Боря подошел.

— И как сыграли? — злорадно поинтересовался Стас.

— Никак, он пришел, а я что-то проголодался: — не отрываясь от меню, буркнул Павлик.

"Ну да, такой он дурак с Борькой играть", — улыбнулся Страдзинский, заметив явное разочарование Стаса.

— Это съедобно? — брезгливо ткнул Павел в поджарку. Отсутствие в меню устриц явно его уязвило.

— Вполне, — выплюнул Стас, поднимаясь, — подходите в бильярдную.

Молча уплетая мясо по-милански, Рома посматривал на Павлика, с высокомерной презрительностью ковыряющего поджарку. Каждый кусочек он, кривясь лицом, тщательно и всесторонне осматривал, клал в рот и медленно пережевывал, подозрительно вслушиваясь в ощущения.

"А ведь он несчастный, в сущности, человек, — подумал Страдзинский, Вечно кислая рожа, вечно он фыркает, презрительно щурится и недовольно кривится. Я ведь ни разу не видел его не то что счастливым, но даже довольным!.. Как он живет?.. Всегда изображать, что все вокруг тускло, мелко, пошло, совсем не так, как в его другой, несуществующей, жизни, да еще и жить с этой: "

— Hi! — подошел к столу потный, с огромными мускулами, вываливающимися из майки, Боря. Шумно опустив свои без малого девяносто в кресло, он зычно гаркнул сока, и только тут обнаружился источник хихиканья.

— Борька! — упала рядом с Павликом Ляля, попутно проводя по его руке, отчего тот недовольно отодвинулся, — Борька! Я с тобой больше не играю! 6:0 6:1! Мог бы и поддался девушке!

Боря потянулся, хрустнув чем-то в глубине мышечных наростов, и буркнул: "я и поддался".

Ляля захрюкала и тут же начала глупейшую историю, сводившуюся к утверждению ее знакомства с очень известными людьми, именуемыми фамильярно и ведущими себя почти заискивающе:

-:и тут забегает к нам Сашка, а Пашка:

Неглупый Павел, злившийся до того молча, обнаружив повод, вскипел:

— Я тысячу раз просил не называть меня Пашкой! Пашки на рынке!

Разразилась безобразнейшая семейная сцена, невыносимая, как и всегда, для посторонних.

— Ну ладно, ребятки, вы тут ссорьтесь, а мы пойдем, в билик сгоняем, не стерпел Рома, — Аллочка, сколько там с нас?

Выйдя из кафе, Боря улыбнулся:

— Как говаривал один мой знакомый: "Я был в Каннах и писал с Антониони в соседние писсуары, а потом мы вышли из сортира, и он остался Антониони, а я остался собой", — потом задумался и добавил: ну, это, конечно, если б она говорила хотя бы на четверть правду.

— Как раз на четверть, думаю, так и было.

— А-а: какая разница: было, не было: все равно вранье.

— Никогда не мог понять: зачем это? С Пушкиным она на короткой ноге¼ Не весу же она в наших глазах набирает?..

— Логичное следствие болезненного самолюбия и убогого интеллекта. По сути, Рачкова счастливый человек — помещает себя в мечту и в ней живет. А какая реальность сравнится с мечтой?

— Вот кого мне жалко, так это Павлика.

— Вот уж кого мне совершенно не жалко, так это его! Если уж он во столько себя оценил, то может:

— Да я не об этом¼ ему же от своих комплексов первому и достается. Ты его хоть раз видел в хорошем настроении?

— Слушай, я не Фрейд, чтоб в его комплексах копаться. Если он самоутверждается, строя из себя Байрона, то это его проблемы, и гори он синим пламенем.

— Не любишь ты его, — улыбнулся Рома.

— Господи, а за что же мне его любить!? Павлик своей кислой рожей портит мне отдых уже лет десять, и, ей богу, удави его кто, я бы огорчаться не стал.

— Боб, если честно, чем он тебе так насолил?

— Да: так: Даю три шара форы и по червонцу. Идет?

— Речь о талерах? — Рома решил не настаивать. — Кстати, а где твоя подруга?

— Понятия не имею! — раскатисто громыхнул Боря, обрезая и эту тему.

VI

Страдзинский, молниеносно спустив тридцать талеров, задумчиво пил пиво, не оборачиваясь на стук шаров. Стас забрался на соседний табурет и кивнул бармену:

— Дим, "отвертку", пятьдесят на пятьдесят.

Дима — вертлявый парнишка, собиравший с них четыре пятых выручки, преувеличенно тщательно и торопливо смешал апельсиновый сок с водкой.

— Ну как? — спросил Страдзинский.

— А-а! — безнадежно махнул тот рукой, — с Борькой сегодня дело иметь невозможно.

— Откуда ты прелестное дитя? — обернулся Рома на запах шампуня, смешанный с чуть слышным ароматом юного тела.

— Из пенного прибоя, — ответила Анечка, сверкая черным блеском волос и помахивая пакетиком туалетных принадлежностей, — я принимала ванны в сем отеле скромном, где за пять монет есть телу путника усталого отрада.

— Зачем же ты, прекрасная Венера, свои стопы: — Стас замялся, — э-э-э: в обитель гордую достойнейшего графа? — скромно указал он на себя.

— Неудобно как-то, — отказавшись от гекзаметра и отчего-то потупившись, чуть ответила слышно Анечка.

"Ага!" — подумал Страдзинский, неподдельно заинтересовавшись содержимым своего бокала.

— Черт знает что!!! — к стойке близился озлобленный Илья. — Привет! бросил он Анечке, — черт знает, что такое!!! Не столы, а дерьмо! Я берусь на любом пристойном столе в Москве закатить десять из десяти таких "свояков"! Дима! — набросился он на бармена, — Дима, какого хрена вы не меняете эту рассохшуюся дрянь!?

— Так денег же нет.

— Денег нет! Ну и что с того?.. Налей-ка мне "баккарди" с "колой".

— Ребята, может, еще? Даю всем три шара, а Ромке даже четыре, приблизился, покручивая кием, Боря.

— Изыди бес!

— Может в покер?

— Не, братцы, — покачал головой Стас, — я лучше с Анечкой в биль покатаю, — он заботливо склонился над ней, — может быть, тебе взять чего-нибудь?

— Да нет:

— Может, "мартини"?

Илья бросил быстрый взгляд, а Боря изогнул левую бровь.

Боря, влипнув стритом в Ромин фул, причмокнул, глядя как тот подвигает к себе его сорок талеров.

— Слышь, Страдзинский, давно хотел тебя спросить: вот ты художник, а беретки не носишь. Оригинальничаешь?

— Тут, Боря, видишь ли, все от таланта зависит, все от таланта: с моим можно носить виртуальную, мне свое ремесло подчеркивать незачем.

Илья тем временем поглядывал на парочку, негромко переговаривающуюся через бильярд. Собственно, угощать и развлекать Анечку было занятием общепринятым, да и в покер Стас просадил уже изрядно. (Каждое лето, приезжая полным радужных надежд, Стас проигрывал несколько сотен и, объявив их мошенниками, больше благоразумно не играл.) Мучаясь загадкой, Илья все же больше склонялся к "нет".

Боря, напротив, склонялся к "да", не слишком, впрочем, заинтересованному. Что до Ромы, то он задавался только одним: "да" или "совсем да"?

Играли все трое виртуозно — многолетний совместный и многозимний раздельный опыт породил недюжинное мастерство.

Однако даже на таком фоне Страдзинский все же выделялся. Он играл осторожно, расчетливо, но в то же время непредсказуемо, едва ли не каждый раз оставаясь в выигрыше. Борю подводило излишнее пристрастие к блефу, а Илье (и не только в покере) мешала страсть к дешевым эффектам.

Лет семь-восемь назад, в начале их картежных баталий, через стол, случалось, проходили весьма чувствительные тогда суммы — теперь же проигрыш или выигрыш затрагивал скорее самолюбие, чем бумажник. Ну и, во всяком случае, и покерные, и бильярдные прибыли, в конечном счете, с избытком оседали в Диминой кассе.

Света и Калью разделились у входа в бар. Он, высокомерно кивнув, двинулся к стойке, она, улыбаясь, (видимо, умело задрапированной полноте) подсела к ним.

— Светлана, только один вопрос, — прочувственно заговорил Илья. — Ты не могла себе найти любовь постарше?

— Ребята, я вас прошу, не трогайте его.

— Без проблем, кому он нужен.

— Здравствуйте. Во что вы играете? — Калью сжимал в руках два бокала с изумрудным ликером — сладкой и липкой пустяковиной.

— В покер, — с тоской ответил кто-то.

— Вы что играете на спички? — указал он на разбросанные палочки разноцветных головок.

— Нет, это фишки, — терпеливо разъяснил Боря.

— А у нас в Ревеле играют настоящими фишками.

— Да ну? — несколько иронично отозвался Страдзинский.

— Послушай, Калью, — вступил в беседу Илья, — а правду говорят, что Ревель теперь культурный центр Европы?

— Это еще не вполне совсем так.

— Калью, а не хочешь с нами сыграть? — Боря, как и всегда, лишних слов не тратил.

— Конечно.

"Да, парень, выйдет тебе это в талеров двести", — подумал Рома.

— Ну, смотри, — ласково сказал он, стараясь не встречаться глазами со Светой, — меня, кстати, Боря зовут.

— Очень приятно.

— Взаимно. Так вот, смотри: с коричневыми головками по талеру, с зелеными по пять, с фиолетовыми по десять, обломанные по двадцать пять. Начальная ставка и минимальный шаг — талер.

— Это очень мало. Давайте хотя бы по пять.

— Без проблем.

"Пятьсот".

— Ты, я смотрю, всерьез за нас взялся, — покачал головой Илья.

После того как Калью попросил напомнить ему порядок комбинаций, Света окаменела лицом, а Рома поднял изумленные брови: "Штука".

Первая же сдача вышла оглушительной: азартный прибал поменял три карты и полез вверх как одержимый, Илья, купивший к паре третьего туза, понимая, что у Калью, почти наверное, тройка, закрыл его на трехсот. Лифляндец, заливаясь идиотским смехом, выложил королевское каре.

Через пятнадцать минут перед ним было навалено спичек талеров на восемьсот.

Страдзинский злился, не понимая, — сам он проигрывал не больше сотни, но происходящее его раздражало.

Калью играл не то, что плохо, а так, что хуже некуда. Его карты были очевидны после первой же ставки; он даже не утруждал себя следить, сколько другие меняют карт, однако, несмотря ни на что, продолжал выигрывать.

"Неужто? — Страдзинский стал незаметно вглядываться в руки Светиного ухажера, но тасовал тот также неуклюже, как и играл, — притворяется? неужели действительно так претая пруха? или: "

Калью глядел начищенным чайником, сверкал и искрился высокомерной радостью, тщательно раскладывал спички, ежеминутно и громогласно объявлял их проигрыш, словом, являл все признаки жлоба в выигрыше.

И в ту самую минуту, когда он уже окончательно признал свое фантастическое везение резонным следствием многовекового культурного превосходства, логика, разум и теория вероятности, пробудившись от получасовой дремы, жестоко развернули течение спичечных потоков. Калью занервничал, задергался и даже попробовал блефовать.

Надо полагать, и лошадь, пусти ее кто-нибудь за стол, он обмануть бы не сумел.

Можно ли, в самом деле, надеяться, что тебе поверят, троекратно громыхая всей отпущенной мощью: "Я не меняю!" — лучше, ей богу, прямо сказать: "я изображаю стрит, поверьте мне, пожалуйста!"

Обошлось ему это недорого, всего талеров в полтораста. После неудавшегося блефа Калью стал отыгрываться (он уже смотрел на уходящие спички, как на свои кровные), потеряв остатки осторожной прижимистости хуторянина.

С каждой минутой их затея нравилась Страдзинскому их затея все меньшенравилась все меньше. и, к Когда же Калью, проиграв пятьсот талеров, с шиком поменянные перед игрой, извлек, трясясь рукой, вторую розовую бумажку, и прозрачные бусинки заиграли у него на невысоком лбу, отороченном светлой челкой, Страдзинскому Роме стало противно и уже происходящее разонравилось вовсехотелось только, чтобы все это быстрее закончилось.

Проиграв половину второй бумажки, бледный Калью поднялся, обещая вернутся через минуту.

— Светик, что-то твой кавалер плохо выглядит.

Но Света выстроила губы в линию и шутить была не намеренна.

— Заткнись! Вы ведётдете себя, как три бляди! Все! Хватит! Вы вскрыли его уже на семь сотен! Все! Кончайте!

— С удовольствием, — двусмысленно отозвался Илья, — но я не понимаю, в А в чем собственно дело? Взрослый, самостоятельный парень решил сыграть с провинциалами:

— Иля, не пизди! Сколько там вашим мокрощёелкам? семнадцать!? восемнадцать!? Ты понимаешь, что, издеваясь над ним, вы издеваетесь надо мной!?

— Фью-ю: круто, — присвистнул Боря от такого напора. — Ладно, мужики, закругляемся. А ты, Светик, все-таки, как бы: ну, следила за речью, что ли:

— Иди ты! Просто, как свиньи: — немного остыла Света и, закурив, взахлёхлеб затянулась, — почему обязательно надо взять и испоганить все настроение?..

— Свет, ты только помоги нам, уведи своего горячего парня.

— О`кей.

Спасению прибалта от финансового краха способствовало появление Любы и Маши. И вот, едва закрылась дверь за Калью, Светой и его побитыми глазами, как из бара были торжественно извлечено шампанское, игриво вскипевшее за славную победу.

Глядя в пузырящийся бокал, Страдзинский ощущал лёегкую неуютность, не то чтоб ему было жалко или, тем более, стыдно, но как-то, знаете:

VII

Страдзинский, взгромоздившись на подоконник, пускал сквозь распахнутое окно дым в заросший сад. Солнце покрывало его резной тенью огромной и дряхлой одичавшей яблони. Хотя день катился к шести и вечерняя прохлада уже вступала в свои права, ощущалось, что хорошая погода все же пришла.

На плечах у него развязно болталась распахнутая красиво выцветшая джинсовая рубашкха, решительно ничего не скрывавшая в своем циничном распахе. Зажавимая сигарету ртоми и щурясь от лезущего в глаза дыма, Рома сплёел уже расччёесанные волосы в хвост.

"Опять курить начал: надо хоть что-тонибудь приличное купить: "

— С добрым утром!

— Привет, — улыбнулся он через плечо. Она Она не слишком нравилась ему теперь, как не понравилась и вчера вечером. Отчего-то в дискотеке Люба показалась ему много симпатичней. Покоробил вчера Страдзинского и ее наряд, слишком явно отдававший барахолкой.

— Было очень хорошо, — сказала она, перекатившись на спину и подложив под голову руки, — просто здорово. Мне ни с кем не было так хорошо.

— Да?

— Правда-правда.

"Интересно, а что я сейчас должен сказать? В самом деле? или Это замечательно?

или Я очень рад? или Каждый раз теряюсьКрошка, ты еще и близко не знаешь на что способен старина Хью.?"

— А тебе?

— Мне тоже, — покорно брёел Страдзинский в единственном русле, ему оставленном.

— Мне даже не верится, что я! я! На второй же день — с мужчиной!

По комнате потянуло затхлым запахом добродетели.

— В первый.

— Что?

— Мы с тобой занялись любовью, — сверкнул Рома пафосом, — менее чем через сутки после знакомства.

— Действительно, — улыбнулась она, — а у тебя было много женщин?

— Восемь Восемь или десять, — ответил он без запинки, как отвечал уже лет восемь, и можно уверенно утверждать, что какое-то время это было правдой.

— А у тебя?

— Теперь трое.

— Небогато.

Люба начала рассказывать тем же бесстрастным тоном, от какого не отказывалась никогда, рассказывала ли она что-нибудь трогательное или, напротив, по ее мнению, смешное. Рома вдруг подумал, что этот разговор этот был бы естественнее в темноте постели, постельной полутьме на таинственно приглушаяенных голоса тонах.

Первым был одноклассник. Была ли это обычная школьная страсть, обоюдно признанная любовью, или любовь, обострёенная девственной страстью, — бог весть.

Зато доподлинно известно, что, дойдя до кульминации, любовь вылилась в неумелые после уроков хрипения, где и пробуксовала несколько месяцев. Девственности он их, в их, в конечном счёете, все-таки лишил, но Любе каждый раз было больно до крови, и она стала уклоняться от послеуроковых соединений.

Он же, лишившись целительного для чистой юношеской любви наркотика, вскоре обнаружил, что более ее не любит.

Когда Люба рассказывала это, даже ее почти лишёенный модуляций голос задрожал еще не забытой болью.

Год провела Люба в сумрачном страдании, пока другой одноклассник, а после уже выпускник, не произвел зеркально те же эволюции. Более искусные, но столь же неудачные.

Она осталось в убеждении, что истории о радостях тела, если и не легенды, то ей, во всяком случае, недоступны.

Страдзинский был удивлёен: вчера, после некоторой стартовой заминки, ее оргазмы нанизывались, как бусинки на чёетки. Он почувствовал лёглегкий прилив гордости, тут же им стыдливо подавленный. Нелепо самоутверждаться сомнительным постельным превосходством над провинциальным школьникяром, наверняка, по-плебейски грубому и неумелому в своем торопливом почесывании гипертрофированного либидо-пролетарием.

— Так странно, — сказала она, подрагивая нежностью, — я чувствую себя с тобой так, как будто мне кажется, будто мы знакомы много лет.

Страдзинский резко повернулся, поймав взгляд. Ой, знал он этот взгляд: Ой, знал.

— Эй, не надо на меня так смотреть.

— Как?

— А вот так, как ты на меня сейчас смотришь. Не смей влюбляться!

— Почему?

Роман замялся, нельзя же, в самом деле, было сказать, что ему хочется весёелого дачного развлечения, а не плаксивых романтических страстей, что вышел он из возраста романтических страстей: Даже не то чтобы вышел, а просто представляет их теперь совсем иначе, чем она. И, в любом случае, не та она женщина, с какой это возможно. Мог ли он это ей сказать? Сказать подобное было немыслимо, и Я полагаю — нет, и Страдзинский, соскочив с подоконника, прошелся считал так же.

Соскочив с подоконника, Рома прошел по комнате в поисках, пока наконец не придумал продолжения:

— Видишь ли, ты считаешь, что поступила нехорошо. Тебя, наверно, мама так воспитала. ПОРЯДОЧНЫЕ ДЕВУШКИ В ПОСТЕЛЬ С МАЛОЗНАКОМЫМИ МУЖЧИНАМИ НЕ ЛОЖАТСЯ!!! — отчеканил он, — да?

И продолжил, не дожидаясь кивка. Какие уж тут, к дьяволу, кивки, что он сам не знал, что ли?

— Стремясь остаться порядочной девушкой, ты начинаешь придумывать любовь. Тебе кажется: если любовь, то можно и без правил, тогда не стыдно. Я прав?

— Не знаю: — она вдруг распахнулась ему навстречу улыбкой, — ничего я не знаю, я такая дурочка., - постаралась она свести разговор в шутливость.

— А ты ведь ничего плохого не сделала. Мы поступили так, как нам хотелось, и все получилось замечательно. Так что уж, пожалуйста, не придумывай ты ничего, не усложняй нам жизнь!

— Хорошо, я постараюсь.

— Тогда вставай, — улыбнулся он, — пойдёем завтракать.

— Ой: — протянула она, — давай не пойдёем:

— Ну, как бы, кушать хочется.

— Может, здесь чего-нибудь придумаем? Или, может, попозже? — попросила она.

— Ну, давай: — неохотно протянул он, ложась на кровать.

Ей нравилась тёемная полоска бегущая вниз от пупка, нравился красивый голубой отлив выцветшей джинсы, нравилась лёегкая волна, забранных в косичку волос.

Забытый на виске одинокий завиток вызвал у нее прилив непереносимой нежности, и она, не удержавшись, провела по нему ласковым пальцем. Рома повернулся, вопросительно улыбнувшись, и под попавшим на лицо лучом проявились черные пятнышки утренней щетины, умилившие Любу еще больше.

"Хорошо бы она сейчас ушла, — подумал Страдзинский, подкладывая под голову руку, — притормозилось бы все на пару дней или, еще лучше, вообще закончилось: что, кстати говоря, и в ее интересах, даже в первую очередь в ее".

Но вот как это проделать, как отправить ее домой, и не на час или до вечера, а насовсем, он категорически не представлял. Способ, конечно, был и нехитрый — секунд в общей сложности на двадцать. Способ в теории, вне всякого сомнения, безукоризненный, но вот только на практике, господа, на практике надлежало сейчас, непосредственно в эту самую секунду, бросить железобетон слов в тянущуюся к нему кротость, а после наблюдать, как она, выпятив беззащитные лопатки и просяще на него поглядывая, будет медленно, очень медленно одеваться, а потом: брр, нет! Ни за что!

Но было и другое, хуже, о чем Страдзинскому думать не хотелось — ему нужна была женщина, не она — женщина вообще. Два месяца в Вене, до этого еще месяц в Питере: ему нужна была женщина.

VIII

— Светик, а где твой красавец? — спросил Боря, поднимая глаза на нее, неожиданно одиноко вплывшую в бильярдную.

— Глаза мои б его не видели. Такой зануда: Вчера чуть не плакал. Ненавижу жадин.

— Вот видишь, если бы не друзья, он мог разбить всю твою жизнь.

— Ну, спасибо тебе большое. Кстати, надо бы нам организовать игорный притон. Я буду заманивать кавалеров, а вы их обыгрывать. Между прочим, где моя доля?

Полагаю, на выпивку я заработала?

— Га`сон, шампанского даме!

— Илья, а ты почему без подруги? — спросила Анечка.

— Она уехала сегодня.

— Маша, как я поняла, из Юрьевска?

— Как бы, да.

— Вообще Собственно, как бы — это интеллигентный аналог "короче", вставил замечание Боря.

— Как-как?

Боря повторил.

— Неплохо! — оценил Илья.

— А вы, — продолжила Анечка, — будете встречаться? Она будет к тебе приезжать?

— Не исключено.

— Илья, а где второй счастливый влюблёенный? — заинтересовался Боря.

— Я к нему заходил, — он встретил меня встретил завёернутым в полотенце и сказал, что страшно занят.

— Боже мой! — перекатился Боря в ироничный пафос, — так он же, наверно, предается плотским утехам.

— Боюсь, что так, — хохотнул Илья.

— Какой позор!

— Боря, ты на себя бы посмотрел, — горячо заговорила Аня, — где твоя субботняя девица!?

— Так это ж субботняя., а Уу меня с понедельника неделя борьбы за нравственность. Кроме того, совершенно не с кем играть в покер. Стасик, сказал он вкрадчиво, — не хочешь с нами?

— Ну вас к лешему. Разденете как этого: как его?

— Калью.

— Вот-вот.

— Илька, вдвоёем скучно. Может сходим, вытащим его?

— Оставьте человека в покое, — снова загорячилась Аня, — обойдётдетесь без него один вечер!

— Эх: — тяжело вздохнул Боря, — остаёется биль. Даю два шара.

— Ну-с, — потянулся Илья, — давненько я не брал в руки шашек!

— Знаем, как вы плохо играете! По червончику?

— По двадцатке.

— Принято!

Биток, скользнув по пирамидке, с треском лёег в лузу.

IX

Очередным утром, вернее, в тот самый неурочный час, когда они уже разлепили глаза, прополоскали рот кофе и совершили все необходимые гигиенические процедуры, выяснилось, что Любе все же необходимо съездить в Юрьевск, что-то там постирать, или побыть с мамой, или что-то-там-еще. Какого именно дьявола, невзирая на явное нежелание, несло ее в город, Страдзинский, скажем прямо, вдавался не сильно, а уж не отговаривал определенно.

К остановке они шли через пляж, уверенно ступая на влажный прибрежный песок, и белые капли чаек разбросаны были по горизонту, и клонилось на убыль уставшее солнце, и подрагивала желтизной брошенная на волны ковровая дорожка, и была славно.

Страдзинский вдруг подумал: "а ведь, может быть, так и не будет уже никогда, вот так: просто идти с влюблёенной девушкой по берегу, поглядывать на притихшее море и думать не о чем. То есть будет, будет, конечно будет, но уже не так, по-другому.

Так какого лешего я почему же я, вместо того, чтобы вцепиться в эти несколько минут, вместо того, чтобы растягивать и смаковать каждую секунду, спешу побыстрее от нее избавиться, пойти катать опостылевший бильярд и пить пиво?

Зачем, куда я спешу? Почему я тороплюсь жить?"

— Мда-а: и жить торопится, и чув-вствавать спешит, — продекламировал Роман неожиданно для самого себя.

— Это Пушкин?

— Угу: он. Собственно, едва ли кто-нибудь другой можетг с такой естественной наглостью расставить четыре глагола подряд.

И разом все кончилось. Обычное вечернее солнце банально отражалось от каждодневного моря.

У Страдзинского нередко бывали подобные взрывные перевороты сознания, но чаще не эмоционального, а изобразительного свойства, когда соседствующее, до отвращения знакомое мироздание в одну секунду теряло косную привычность, открываясь в новом, неизведанном еще измерении.

Острейшее из знаний, обретенных мгновенным озарением, достигалось ощущением цветовой сущности вещей, застилавшей в такие минуты их собственно вещественные сущности.

Он прекрасно помнил, как испытал это впервые.

Родители, развивая художественный вкус детей, водили их в Эрмитаж. Пятилетний Рома отчаянно скучал и капризничал, заставляя родителей прибегать к шиканью и лживым угрозам, а сестру к потаенным щипкам и подзатыльникам.

И вдруг матиссовский холст в одну секунду подарил ему новое виденье. Золотистый, синий, лиловый, оранжевый и только где-то далеко и неважно кувшин, чашка, фрукты¼ Минуту или час он стоял, не смея оторвать глаз от полотна, а когда все же отвернулся, то увидел цвет, один только грохочущий цвет, заполнявший вселенную.

Сколько Страдзинский мог теперь судить, никогда после это не длилось так долго, как тогда. Рому, в поощрение проявленной смирности, уже кормили мороженным в "Лягушатнике", а он все еще ощущал уходящее прозрение, и розовое с коричневым на серебристом еще только сравнялось по важности с шариками клубничного и шоколадного в креманке.

Он все еще цеплялся за ускользающее ощущение, силясь задержать его хотя бы на несколько секунд, а потом осторожно втянуть в себя обратно и устойчиво водрузить на какой-нибудь внутренний постамент. Вероятно, это не удалось бы ему в любом случае, но встреченная пожилая пара лишила Страдзинского и последнего шанса.

Похожие теперь на чету обнищавших, но чистоплотных мышек, они приятельствовали в соответствующие времена со Страдзинским-дедушкой и на этом основании расспрашивали Страдзинского-внука с маниакальным энтузиазмом скучающих стариков:

— Не женился еще? — долгий взгляд в Любину сторону, — нет?

— А как родители?: По-прежнему в Вене?: В этом году уже не приедут?: Ах, может быть, в сентябре?: АКак Машенька (старшийая брат сестра, театральный художник), как поживает?: В Лондоне?: Она ведь в Канаде? ¼ Ах, в Австралии! Тоже в театре?: Что такой бледненький? и круги под глазами?

Поиздевавшись еще с Спустя четверть часа, вытянув из Ромы все о неупомянутых выше родичах, обсудив погоды, визы, тонкости местного земельного законодательства и, кажется, даже курс талера, они, сжалившись, неохотно выпустили обреченно-почтительного Страдзинского из власти морщинистых лапок.

— Я и не знала, что у тебя такая международная семья. Мне иногда кажется, что ты вообще с другой планеты. Сестра в Новой Зеландии, родители в Вене, друзей по телевизору пока:

— Пффф, — шумно и тяжело выдохнул Страдзинский, — пойми: ну: ну, не так все, как тебе кажется. Ну, сестра, ну, Вена, ну, ящик и что? Не такие уж это большие:

Рома говорил с каждой секундой все неуверенней и наконец, замявшись, замолчал.

Было довольно и слов, и стройности недосказанной мысли, но как объяснить:

декорировать спектакли во второразрядном театрике, где бы он ни находился, или вести программу на третьесортном канале — это не бог весть какой успех, если она полагала успех именно там, если именно там ей мнились лимузины, поблескивающие загадочно-матовыми стеклами, мужчины в непринужденных смокингах, дамы в вечерних платьях и коктейли возле открытого бассейна?

Страдзинский, подойдя к самой воде, сбросил с ноги разболтанный кроссовок и тронул пальцем прибой. Вздернув прямым углом бровь, демонстрируя, что нелюбезный обычно залив на этот раз неожиданно его побаловал, Страдзинский он развернулся:

— Приятная водичка. Искупаться не желаешь?

Люба объединёенноо двинула плечами и лицом, показывая, что тяга к купанию, пожалуй, не слишком велика и примерно равна неохоте заходить в холодное море.

— Ой, у меня ж купальника нет, — сказала она, облегчеённо избавляясь от колебаний.

— Ну, — здесь Страдзинский разместил зачем-то полновесную паузу, пошли тогда.

— Знаешь, а я в прошлом году чуть не утонула.

— Серьезно? И как, удачно?

— Да, — она нерешительно засмеялась, — меня ребята вытащили. Смешно, я тогда даже обрадовалась, решила, что если утону, то и бог с ним, а потом, когда меня начали вытаскивать, даже немного расстроилась.

— Почему?

— Мне иногда хочется: ну, не знаю: не жить просто: — с трудом выцедила из себя Люба.

— Не понимаю, как можно хотеть не жить!? Ведь это здорово: просто дышать, я не знаю: есть крабовый салат, смотреть на закат, — господи! что я несу: подумал с отвращением Страдзинский. — Черт! Да даже, когда мне очень плохо, я все равно жду, мне всегда любопытно: а чего там дальше? Ведь жить — это так кайфово и интересно! Неужели тебе нет!?

— Да, но только: так тяжело: — повела Люба голым и бледным плечом, это, наверно, потому что я семимесячной родилась — слабенькая, воли к жизни никакой:

ну, я вообще не знаю: может, всёё и не так, — тут она глубоко выдохнула, — зачем я тебе все это наговорила? Правда, я дура?

— Ага, — охотно согласился Страдзинский.

— Ой, знаешь, а у меня линия жизни с разрывом, как раз лет на восемнадцать-девятнадцать. Это значит, что должно какое-нибудь сильное потрясение случиться: болезнь или что-нибудь в этом роде.

— А, так ты из-за этого тонула?

— Наверно, — улыбнулась она.

— На самом деле, разрыв означал, что ты должна была меня встретить — я, в известном смысле, могу быть приравнен к холере или воспалению лёегких.

— Да, я тоже об этом подумала.

Рома с тоской убедился, что автобуса нет на остановке, видневшийся уже в конце пыльной улицы.

Они стояли возле распахнутой автобусной двери, и Рома перекатил нетерпеливую правую ступню с пятки на носок и обратно:

— Завтра вечером? Я буду дома или в бильярдной, словом, найдешь.

— Да. Помнишь, ты просил меня в первое утро, ну, не:

— Помню, — без воодушевления ответил Страдзинский.

— Кажется, у меня не вышло.

X

— Бог мой! Да он же жив! — оторвался Боря от коктейля.

— Здравствуй, — с намёеком на понимание улыбнулся Стасик, пожимая ему руку.

— Не, ну он ничего, — откинулся, глубокомысленно затягиваясь, Боря, потрепан, конечно, круги под глазами: но, во всяком случае, лучше, чем мог бы.

— Отвали: — с негромкой вялостью ответил Рома.

— Вы только посмотрите на него, — осуждающе покачал головой Боря, мало того, что он без колебаний променял друзей на юбку, пусть даже и приятную во многих отношениях, он еще и ведет себя так, словно это в порядке вещей. Я предлагаю учинить ему обструкцию.

— Лучше кастрацию, — вступила в беседу Света, — чтоб не повадно было.

— О, хорошая мысль. Дим! У тебя ножа поострее не найдётдется?

— Что? — изумлёенно спросил Дима.

Страдзинский сдержанно улыбнулся.

— Нет, друг мой, отмолчаться тебе не удастся. Так что, ты лучше оставь свой циничные ухмылочки, и рассказывай, чем занимался эти четыре:

— Пять, — вставил Илья.

— Правильно, пять дней. Причем рассказывай во всех подробностях, возможно, найдутся какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Это единственное, что тебя может спасти, если не от кастрации, то хотя бы от обструкции.

— Боря, то, что ты имеешь в виду, называется остракизмом, от древнегреческого острака — осколок.

— Великие знания — великая скорбь. Хватит заговаривать нам зубы учеными словами — рассказывай.

— Боря, что за — говоря учеными словами — вуаеризм?

— Твою мать! А! Нет, вы слышали!? Это я извращенец!

— Ром, да они просто завидуют, — вступилась добрая Анечка, — у Борьки вон, вообще, комплекс неполноценности прорезался.

— Аня, комплекс неполноценности в моем возрасте — почти также непристоен, как энурез. — Боря чувствовал, что разговор приобрел несколько бестактное, даже для Юрьевского, очертания и дальнейшее его развитие будет только умножать дурновкусие. — Впрочем, не в силах бороться с ренегатами и их коллабора¼ коллаборационистами я, в знак протеста, ухожу глушить ненависть и презрение вином, — в самом деле, он передвинул себя к краю дивана иё пружинисто направился к стойке.

Вечер летел по давно расписанному сценарию: бильярд, немного выпивки, покер и весёелый трёеп. Наслаждающийся всем этим Страдзинский брал что-то в баре, когда на соседний высокий табурет забралась Анечка и заговорила с той обезоруживающей смесью задушевности и наивности, что исключает всякое сопротивление.

— Ты очень влюблёен? — вкрадчиво спросила она.

— Я!? — Страдзинский был несколько ошарашен, — да нет, умеренно.

— А ты очень расстроился, что Люба уехала?

— Совсем не расстроился. Я от нее слегка устал, — Рома с удивлением обнаружил, что из непонятных резонов говорит правду.

— Почему? — смешала Анечка удивление с разочарованием.

— Не знаю, скучно мне с ней. Понимаешь, она: ну, не знаю, как это сказать: Люба, она, славный, милый человечек, но совершенно не нашего круга, — сказал-таки Страдзинский высокомерную гадость.

— Почему не нашего? Она же начитанная и вообще: — совершенно неизвестно, отчего Анечка решила, что Люба начитана, но, сообщив эту волнующую новость, она вдруг разозлилась, предчувствуя крушение своих заботливо составленных романтических бредней. — Да выдумываешь ты все! Просто боишься увлечься!

— Вполне возможно. Слушай, пошли обратно, а Стас меня сейчас ёукусит.

— Ничего, ему полезно, — обиженно проговорила Аня.

— Да?..

— А она тебя любит? — Аня вдруг перестала обижаться.

— Вроде, да.

— Везет тебе.

— Да брось ты. Любой мужчина моего возраста превосходно знает, как влюбить в себя девушку, по крайней мере теоретически. Мне, правда, всегда не хватает целеустремлёенности — она вообще в число моих пороков не входит.

— Пороков?

К стойке, не выдержав характера, подошел Стас, прихвативший с собой для прикрытия Борю.

— Ну, если это и достоинство, то больно суетливое, до порочности.

— Перестань морочить мне голову! — возмутилась наконец Аня, — это ты не целеустремленный? Ты вообще хоть немного слушаешь, что несёешь!?

— Ладно, ты приперла меня к стенке, придется признаться, — Рома таинственно понизил голос, — раскрою тебе эту жуткую тайну (как там у Довлатова?): я человек порядочный, и признаюсь в этом без всякого стеснения, потому что порядочных людей женщины не любят.

— Это тебя женщины не любят!!? — вскричала она.

— Анечка, солнышко, ну с кем ты разговариваешь? — ласково спросил Боря, — человек пребывает в состоянии эротической эйфории.

— При чем здесь оргазм?

— Примитив ты все-таки Ромка:

— Кстати, — придумал реплику Стас, — Тонька послезавтра приезжает.

— Да? — радостно спросил Рома, — с маленьким?

— Куда она сейчас без него?

— Ой, а ты маленького видел? — расцвела глазами Анечка, — а сколько ему уже?

— Месяца четыре, что ли?.. — неуверенно сказал Стас, вынырнув из арифметики.

— Муж тоже приедет?

— Нет, кажется одна.

— Так я его ни разу и не видел, — улыбнулся Рома.

— Ничего интересного, — подошедший к стойке Илья опустил на нее стакан и провернул его в руке, — бык быком.

Позже, когда они гурьбой возвращались по пляжу, и скрипел под башмаками песок, и подмигивали щедро расплесканные по небу звезды, и глуповатый прибой с привычным трудолюбием терся о берег, Рома все еще расслабленно размышлял о приятных и нежных вещах: о том, что нынешнее лето последнее или одно из последних и что скоро, очень скоро, через год или два, они начнут приезжать сюда с семьями и детьми. Он представлял, как будут они гулять по Юрьевскому, толкая перед собой коляски и беседуя о прорезавшихся зубах, представлял, как растущие дети будут строить на пляже замки из мокрого песка, а их родители станут пить водку только под добротный шашлык. И то, что Страдзинского уже не пугало это, приближало и шашлык, и песочные замки на расстояние вытянутой руки.

XI

Следующим предночьем они снова пили чай на упомянутой выше веранде, Особый уют придавала сгустившая уже темнота, непривычно по-южному непроглядная, и Светин, невзирая на теплый вечер, грубый с воротом свитер.

Немного выводил Рому из равновесия Борин спортивный костюм. Отродясь не носил тот никаких спортивных костюмов, а тут еще вдобавок к загадочной перемене на фиолетовой груди у него темнело внушительное жирное пятно. Страдзинский, отчаявшись избегать притягательности многохвостой кляксы, развернулся к Боре спиной и стал смотреть на горячащегося Стаса.

Горячился он о завтрашней поездки в Ревель, в чем, как ни удивительно, был заводилой, в эту самую минуту с особенным ожесточением набрасываясь на Борю.

— Ребята, это бред — ехать в Ревель без ночевки, — отбивался Боря.

— Захотим, останемся, — напирал Стас.

"Ни хрена у тебя не выйдет", — пророчески подумал Боря, глянув мимоходом на Анечку. Кроме того, он сговорился встретиться с прошлосубботней барышней на дискотеке, а безночёевочное ревельское турне и в самом деле представлялось ему затеей неумной.

Определенно ехал уже Рома и, соответственно, Люба, не прочь был перенести в Ревель свои с Машей выходные Илья, в общем-то хотела поехать Света, но уж никак не пятой в стасовском сто девяностом "Мерседесе".

Еще минут пятнадцать вяло поддерживаемый Стас бесплодно пытался добыть вторую машину. Собственно, и он руководствовался больше добросовестностью, будучи не хуже других знакомым с Бориным упрямством. ё — Рома, мы к тебе заедем часам к восьми, — смирился, наконец, Стас.

— Хорошо: ёё моеё! А сколько время!?

— Десять, — глянул Боря лениво на часы.

— Фью-ю, — присвистнул Рома, — я побежал, — и, прощально разворачиваясь на пороге, не удержался, последний раз взглянув на темнеющее пятно.

Они встретились на полдороги. Люба, съежившись и изогнув спину холмом, выглядела только что промокшей до нитки под ледяным октябрьским ливнем. И жалкое это зрелище кольнуло Страдзинского, засадив в него сотню омерзительных иголок.

— Привет.

— Привет, — она увидела его, но не распахнулась ожидаемо навстречу.

— Пошли?

Люба кивнула покорной головой и, развернувшись, зашаркала рядом с ним, все также сжимаясь в несчастный клубочек.

— Давно меня ищешь?

— Нет, не очень, — бесцветно ответила она.

Зелёеная полоска света от изящного фонарика, прилепившегося над дверью ползущего мимо домика, коснулась ее щеки, и Рома увидел устремлёенный к земле уголок рта и нижнюю губу, слегка прикрывавшую верхнюю.

— Обиделась?

— Нет, — сказала она, всем своим видом показывая, что совсем, совсем не обиделась.

— Мы у Светки сидели¼ — Да, я проходила мимо, слышала голоса.

— Чего не зашла?

— Не знаю, неудобно как-то:

— Господи, чего ж здесь неудобного?

Люба слабо повела плечиком, показывая, что и этого она не знает. Какой-то припадочный пес бросился, заливаясь истеричным лаем, на сетчатые ворота. Люба испуганно вздрогнула, прильнув к нему на секунду. Рома обнял ее со всей доступной ему нежностью — она, подчиняясь, придвинулась.

— Люба, у тебя всёё в порядке?

— Да.

— Ты выглядишь совершенно несчастной.

— Знаешь, когда я тебя искала, мне вдруг показалось, что меня все бросили, что я никому не нужна: Ой, какая я дура:

— Не то слово, зайка, не то слово.

Она сумела наконец расслабиться, только в ту секунду, когда они уже вошли в дом, и он поцеловал ее, освещенную слабым светом вдрызг запыленной лампы, в первый раз.

XII

— Я тебе, правда, нравлюсь? — спросила она вдруг.

"О господи: — раздраженно подумал Страдзинский, — ну какого дьявола?"

— Да, да, да — нравишься, — сказал Рома, по-прежнему высматривая что-то на потолке.

— А чем?

Он сказал первое, что взбрело ему на ум:

— В тебе есть что-то такое: ну, знаешь, девочка-женщина.

— Нимфетка, да? — чему-то обрадовалась Люба.

— Какими ты словами ругаешься.

— Ну, это из "Лолиты". Ты читал?

— Не-а, — с некоторой иронией посмотрел на нее Рома, положив щеку на ладонь левой упирающийся локтем в подушку руки, — а что это?

— Ну, книжка этого: Нaбокова, — радостно вспомнила она.

— Кого-кого?

— Нaбокова, — повторила она, но уже не так уверено, — писатель такой.

— Даже не слышал никогда, — откликнулся он, нарастая иронией, — а о чем там?

Честно говоря, свинством было смеяться над неверно выставленным ударением, указывающим исключительно на отсутствие компетентного собеседника. Надо полагать, и сам Страдзинский с этим бы согласился, но в данную секунду он, опустив голову с начавшей затекать руки на подушку, думал совсем о другом:

"Нечего и говорить — любая моя питерская подружка вернее спросила бы, умею ли я читать вовсе, а уж как его фамилия произносится, знала бы определенно, однако едва ли половина из них при этом "Лолиту" читала. Великая все же штука столичная нахватанность — можно ни черта не знать, имея обо всем свое, в смысле чужое, мнение".

Судя по той ереси, какую увлеченно бормотала Люба, мнение у нее определенно было свое.

— Так он что, педофилом был? — поинтересовался Страдзинский.

— Кем?

— Ну, педио — ребенок, фил — соответственно.

Люба принялась что-то путано объяснять.

"А вообще, педио — ребенок ли это? Пе-де-раст, — задумчиво перекатил он по слогам. — Так что же это выходит? Только к мальчикам, что ли? Не, вроде нет.

Опять же, педагог: хотя, может, греки девочек в число потребных в обучении не включали: А педиатр? Или они их вообще за людей не считали? почему-то с раздражением подумал он и тут же с облегчением догадался: Наверно, у греков просто было одно слово, что мальчик, что ребенок. Вполне в духе дофеминистического, здорового мужского шовинизма: кстати, может, и не по-гречески: педиатрия — слово довольно свежее — должно быть из латыни: — думал он сквозь дымку, — впрочем, какая разница?.. греческий: латынь: "

Люба, доведя сюжет до середины, обнаружила сладкое посапывание у правого своего уха, но лицо ее не покривилось обиженно, а, напротив, прорезалось умилением при виде спящего и беззащитного божества.

Она осторожно, стараясь не потревожить его священного сна, выбралась из-под одеяла, прошлась по комнате меленькими со всей возможной бесшумностью шажками и погасила свет.

XIII

— Боб!!! — закричала она, выпустив из руки сумку и преодолевая в три прыжка расстояние от новенькой уютненькой "Хондочки" до вошедшего уже на участок Бори, — Боб!

Тот, чуть пошатнувшись, поймал пятидесятишестикилограммовый снаряд, обвивший его немедленно руками и ногами, несколько неловко опустил Тоню на землю, и только после этого они разменялись наконец ритуальным в-щеку-поцелуем.

Еёе порывистые манеры были абсолютно неприемлемы в исполнении двадцатишестилетней матери; они и в шестнадцать-то, честно говоря, смотрелись диковато, учитывая Тонькины за метр восемьдесят. Лучше всего тогдашняя Тоня запечатлена была быстрым, а уже через минуту изорванным карандашным наброском, состоявшим по большей части из носа и бесконечных конечностей. Добрых пять минут после творческого свершения оглашал Страдзинский улицу Койдуловой бессильными воплями паники: "я так вижу!"

Он был, конечно же, тогда в нее влюблен, да и кто был в нее тогда не влюблен?

Причем, как не удивительно, это не было так часто случающимся в замкнутом кругу взрослеющих юношей возведением в сан принцессы и красавицы первой подвернувшейся под руку барышни — нет.

Мужские мнения относительно Тони неизменно делились на два (побольше и поменьше)

непримиримых лагеря. Больший полагал ее пикантнейшей и соблазнительнейшей штучкой, для меньшего она сразу и до конца времен становилась эдакой экзотической, слегка раздражающей зверушкой.

Словом, Тоня всегда обладала богатейшим выбором, кои м и пользовалась самым чудовищным образом. В непрерывной чреде ее дружков, почти не ослабевшей после замужества, вспоминается исколотый до синей прозрачности бездельник, считавший себя музыкантом, кровь с молоком молодец-красавец без единой извилины из-под Саратова богатырь и прочие в том же духе.

Но даже на фоне такого зверинце ее муж поражал некой изысканной экстравагантностью — это был огромный, ревнивый, тупой и сентиментальный мафиозиё, страдавший, ко всему прочему, кулинарным талантом. Особенно ему удавался борщ.

Нелепый этот брак вместо того, чтобы естественным образом развалиться на второй недели, стоял незыблемой стеной, и, несмотря на все дикие Тонины загулы и измены, протянулся уже на шестой год, обзаведясь теперь еще и потомством.

— Ты похорошела, — сказал Боря и не польстил: она, в самом деле, как-то привлекательно округлилась после родов.

— Спасибо. Поможешь?

— Конечно, — Боря нагрузил себя извлеченными из багажника сумками.

— Рассказывай.

— Да подожди ты, дай хоть до дома дойти. Маленький там?

— Сейчас покажу.

— О, Боренька, привет, — обнаружилась на веранде Анна Георгиевна с зажатой в зубах неизменной сигаретой и книгой, в зубах не зажатой, но заложенной зато указательным пальцем. Одета она была в короткие обтягивающие штанишки и топик, предававшие ей вид еще безумней обычного. Вообще, в этом доме всегда ощущался легкий и симпатичный налет сумасшествия.

— Видела тебя по телевизору.

Боря, как и положено воспитанному молодому человеку, вежливо улыбнулся, вопросительно наклонив голову.

— Очень мне понравилась эта твоя песенка: "Хочет девочка шоколадку, трам-бара-ра-пам-пам", — напела она, разом переврав и мотив, и слова, что, впрочем, большого значения не имело, поскольку Боря к этой песенке решительно никакого отношения не имел.

— Спасибо.

— Так. Что-то мне надо было сделать: — Анна Георгиевна щелкнула пальцами. — А, вспомнила. Я пошла к Наде, без меня не шалите.

— Хорошо, подождем вас.

— Не умничай, — бросила она через плечо, удаляясь вглубь дома.

Боря торжественно оглядел сопящего младенца, без труда удержавшись от традиционности в духе "маминых глазок", и взялся пить чай.

— Ты не против, если я покормлю? — бросила Тоня взгляд на расшумевшуюся коляску.

Боря был не против.

— Антуанетта, а чего ты вдруг решилась? — ему было очень неловко сидеть к ней спиной, и он развернулся, оперевшись взглядом об стол.

— Ты о чем?

— О чем: о ребенке. — Боря принялся разглядывать обойный узор.

— Боже мой, какое джентльменство! Боря, можешь смотреть на меня, только пообещай не перевозбуждаться.

— Я постараюсь.

— Мог бы, кстати, и пококетничать: страстно задышать или, там, завести упоенно глаза.

— Ну, знаешь ли, после твоих топлессовских загораний это было бы несколько нарочито.

— Подумаешь: такое зрелище каждый раз, как в первый.

Боря ожесточенно шарил по уголкам бессильно сжавшегося воображения, но ничего достойного не находил.

— Где все? — сжалилась Тоня.

— Кто где, Илья, как я понимаю:

Они посплетничали минут десять. Тоня сочувственно поцокивала языком, с интересом гнула бровь и доброжелательно покачивала головой, Боря же, быстро наскучив беседой, лениво отвечал, машинально поигрывая зипповской зажигалкой, откидывая время от времени крышку и чиркая колесиком.

— Ты, если курить хочешь, то давай, к окошку только переберись.

— Ага, — Боря, подергав заедающий шпингалет, распахнул раму и, усевшись на подоконник, потащил сигарету из пачки с верблюдом.

— Что за девочка у Ромки?

— Ну, симпатичная: ножки только немного плебейское, — сказал он, разглядывая ногти.

— Фи!

— Какие есть.

— А Рома чего?

— Что Рома? Страдзинский — и есть Страдзинский, не создан он для приключений — ему давно пора жениться.

— Это еще почему? — спросила зачем-то Тоня, улыбаясь пониманием.

— А ты не обращала внимания, что все его романы перерастают в какие-то сложные со множеством нормальному человеку недоступных перипетий сожительства?

(возможно, это было экспромт)

— Злой ты, Боб:

— Не, я наблюдательный. Понимаешь, у него всегда была тяга к семейным узам, но если раньше это было, пусть отчасти, но разумно, то теперь: Боря прошелся по комнате, помогая течению мысли.

— Эй! Вали к окну.

— Что? — Боря недоуменно глянул на дымящуюся в руке сигарету, словно недоумевая:

что за штуковина прицепилась к его руке?

— Ах да, извини, — он ловким щелчком отправил сигарету во двор. — Так вот, раньше я не то чтобы понимал: ну, я не знаю: ну, хоть как-то мог объяснить. Но теперь! Какая-то девочка из Юрьевска!.. Бред! Короче говоря, слышится мне во всем этом марш Мендельльсона.

XIV

После тихой чуть в стороне беседы на автостоянке возле гостиницы "Олимпия", где Стас настаивал, а Аня отрицательно качала головой с небольшой, но непреклонной амплитудой, машина вырвалась на Юрьевское шоссе.

В наступавшей полумгле Страдзинский, скособочившись, посмотрел в щель между передними сидениями — зеленеющая стрелка перекатилась через черточку с надписью "140". Страдзинский — не в первый раз за последние сутки пожалел, что в его машине так некстати перед самым отъездом в Лифляндию рассыпалась подвеска. Он, собственно, и поехал-то из Вены через Питер из-за машины, но жалел сейчас Рома вовсе не о зря потраченном времени.

— Стас, а ты не мог бы ехать немного помедленней? — стрелка в ответ дотянулась до "150".

— Прекрати демонстрировать свою мужественность, мы уже поняли — ты настоящий ковбой, так что незачем больше прибавлять, — попробовал Страдзинский пронять его иронией.

Стас — живое воплощение мужской отрешенности, прикурил сигарету и набавил газу — спидометр безучастно показал "160".

Метрах в двухстах впереди расхлябанно громыхала фура, чуть дальше дорога, слегка изгибаясь, уходила вправо. Стас, лихо подведя "Мерседес" к заднему в шлагбаум выкрашенному бамперу, вынырнул на встречную и вошел в поворот, добравшись уже до середины грузовика. Страдзинский сглотнул слюну — и точно, в лицо ударили четверо спаренных фар. Рома машинально отметил, что левая горит тусклее остальных.

— Мудак! — выдохнул кто-то внутри него.

Водитель фуры подал вправо — Стас прижался к нему. "БМВ", чиркнув колесами по обочине, пронеслось мимо, обдав Страдзинского упругой волной воздуха через опущенное водительское стекло.

Рома почувствовал, как место ужаса и остекленения занимает грохочущая ярость.

— Останови, — негромко сказал он, угрюмо сдерживаясь.

Когда "Мерседес", качнувшись в последний раз, благодушно замер на обочине, умиротворяюще урча двигателем, Страдзинский неторопливо (не дай бог, ни одного резкого движения — не расплескать бушующую злобу) выскользнул на улицу и распахнул водительскую дверь.

— Дальше машину поведу я. — Рома знал: одно слово возражения, попытка оправдаться или извиниться и: он боялся подумать, что будет потом. Стас, видимо, тоже понял это и торопливо выбрался из-за руля.

XV

Страдзинский, сидя на полу, возвратил в сумку совсем уже тощий мешочек с чистым бельем.

"Скоро домой: " — грустно подумал он Грусть эта была не вполне искренна — ему успело опостылеть здешнее растительное существование, до раздражения надоела Страдзинскому и Люба, но завершать этот полуроман не имело уже никакого смысла — проще было разъехаться.

"Зато натрахался на год вперед, — решил развеяться, но только болезненно поморщился Рома. — Веду себя как вконец оскотиневший пролетарий, да и то: у пролетариев таких извращенных фантазий не бывает.

Неужели это я, я — Рома Страдзинский всегда такой заботливый и нежный в:

Ой, всегда ли? — язвительно осведомился противный голос.

Приходилось признаться, что и у нежного Ромы Страдзинского имеется подсознание не хуже других прочих.

В конце-концов, почему она мне все позволяет? Ведь я с каждым разом распоясываюсь все больше, а ей это:

Ага, — радостно поддакнул противный голос, — именно она во всем и виновата".

Люба сообщила уже ему, что аренда времянки заканчивается, и ей перебираться во вторник домой, сообщила, надеясь, что он предложит ей остаться, но Страдзинский, конечно же, ничего подобного не предложил.

Люба не стала настаивать, не из гордости — какая уж тут гордость — а боясь, до дрожи боясь ему надоесть и не желая признавать произошедшее случившимся. Она понимала: малейшее давление и все, все! будет кончено. А так у нее оставалась зыбкая надежда, что, может быть, отдохнув месяц или два, он позовет ее — нет, не навсегда — хотя бы на несколько дней или, по крайней мере, оставит возможность мечтать об этом.

— Ты готова?

— Да.

Люба всегда собиралась очень быстро — она вообще была совсем неженственна, что при подобных обстоятельствах едва ли стоит считать недостатком. Женственность из черты милой и привлекательной легко превращается в бесконечный источник раздражения.

Вульф, умело избежав тавтологии, женщина — женственность, глянул с законной гордостью в окно, где дребезжал холодный и немытый рассвет. Он часто пытался понять, отчего русский язык становится так добродетельно убог, едва только дело доходит до взаимодействия полов. Что может быть функциональней невинного англицкого словечка girlfriend?

Но нет же, взамен него наш славный говор норовит отделаться малочисленными неточностями и суррогатами, ленясь обзавестись аналогом. Есть здесь, наверное, что-то такое глубоко национально характерное, ведь:

Но надо было продолжать работать, и Вульф продолжил:

На ней были ужасного, грязно-синего оттенка штаны, бесплодно пытавшиеся представиться джинсовым клешем, вышедшим из моды года три назад. Страдзинский вздохнул и подумал, что более всего ей пошли бы тяжелые ботинки, толстая белая футболка, тесная в пояс кожанка и¼ — Люба, не хочешь мои джинсы одеть?

— Какие? — спросила она, заранее благодарно улыбаясь.

— Ну, эти хотя бы, — Страдзинский скинул со спинки стула тёемно-серый "Ливайс".

(Он надевал его на Косе раза два)

Она в секунду сменила джинсы, мелькнув плохеньким бельишком. Ромины штаны заканчивались на пару сантиметров повыше щиколотки, и лицо ее расплылось огорчением.

— Коротковаты: какой ремень классный: — чуть не плача восхитилась она.

Ремень и вправду был хорош — коричневый, из нарочито грубой кожи, окованный местами железом; он был родом из тех мест, где крутые мужики, сдвигая на затылок неимоверный стетсон и ослабив такой же пояс с шестизарядными "Смит и Вессонами"

по бокам, опрокидывают двойную чистого.

— Дарю, — не сдержался Страдзинский.

— Правда!? Честно-честно!?

— Честно-честно, — решительно ответил он, показав зачем-то распахнутые ладони.

На улице было еще тепло, и Страдзинский скинул куртку, прихваченную в опасении ночной прохлады, болезненно поморщившись обгоревшим плечам. Он остановился на секунду, небрежно запихав ее в огромный сине-зеленый пакет с купальными аксессуарами.

— Знаешь, — сказала Люба, подсунув на всякий случай большой палец под драгоценный ремень, — я тогда на шоссе испугалась, у тебя был такой вид, как будто ты Стаса сейчас убьешь. Никогда бы не подумала, что ты таким бываешь, — прозвенела она восхищением.

— Да, бываю и таким, — ответил недовольно Рома, не любивший своих агрессивностей.

XVI

В бильярдной Илья одиноко катал шары, а за угловым столиком слегка осоловевший Боря с явной тоской прислушивался к Светиному щебетанию.

— Привет, — кивнул Илья в сторону Любы, — партейку не желаешь?

— Чего с Борькой не играете?

— Ну его.

— А-а, и сколько сегодня?

— Полтинник:

— Давай. Люба, возьми себе что-нибудь в баре.

— Хорошо. Можно я пива возьму? — нерешительно спросила она, робея в этой компании даже более обыкновенного.

Страдзинский, скиксовав, негромко ругнулся и, пока Илья кружил вокруг стола, вдумчиво делая выбор между двумя равно безнадежными шарами, протащил взгляд по залу.

Люба примостилась на краешке дивана, рядом со Светой и напротив Бори.

Страдзинский слегка порадовался, избежав необходимости играть бильярд под гнетом тоскующей преданности, но в то же время он стеснялся ее, чувствуя какую-то нелепую и раздражительную ответственность за неуверенную бесцветность речи, за забитую безжизненность движений. Будь Люба хорошенькой хохотушкой или тупой и молчаливой красоткой — это было бы много уместней и:

"В конце-концов, Тонька, вообще, своего мужа-бычару сюда приволокла. Но только один раз", — успел подумать Рома, разворачиваясь на стук удара.

Шар, лениво и неохотно переваливаясь, достиг наконец лузы, где замер на мгновение, и, все же решившись, рухнул последним доворотом вниз.

— Не, ты видел!? Каков?!

— Хорош, — искренне отозвался Страдзинский, берясь за веревочную сетку.

— Погоди, — Илья со щегольским хрустом отправил в ту же лузу второй шар.

Затем он промахнулся, оставив биток в удобной позиции. Рома, почти не целясь, хлестко ударил — шар, зайдя, казалось бы, в лузу, вдруг закрутился, встав безнадежной подставкой.

— What's the fuck!? — вопросил Страдзинский, протягивая длинные гневные пальцы к выщербленному шару с полустертой восьмеркойё.

Илья хмыкнул, но вежливо промолчал, отправляя совместно с "ёвосьмеркой" в лузу биток.

— Кто выигрывает? — необыкновенно аристократическим тоном поинтересовалась Светлана.

— Я бы на твоем месте, Рома, в покер сегодня не играла, многозначительно сказала она, пока Страдзинский устанавливал очередной, пятый уже, шар.

— Ничего, будет и на нашей улице праздник, — решительно ответил он, но не угадал.

Партия катилась бесславному завершению, когда Страдзинский снова бросил взгляд в угол, обнаружив изумившую его сцену: Боря с выражением глубочайшего интереса слушал Любу, что-то неправдоподобно оживленно рассказывающую.

"Клеит он ее, что ли?.. — с сомнением подумал Рома, — да нет, не может быть.

Несет, небось, какой-нибудь бред, а Борька, гад, развлекается".

Рассчитавшись за партию, Страдзинский подошел к столику, где Люба, судя по всему, близилась к пику своей захватывающей истории: ":и тут Наташка", — услышал Рома, подходя к столу.

— И как она? — перебил он, усаживаясь за стол.

— Кто?

— Ну, Наташка.

— А ты ее знаешь? — радостно удивилась Люба.

— Да нет, но все равно интересно.

Люба негромко рассмеялась, а Боря только приподнял левый уголок губ миллиметра на три, не больше.

— Так чего дальше-то было? — спросил он.

Люба продолжила увлекательное повествование о том, как она с подружкой ходила на какую-то дискотеку, а потом оказалось, что автобусы уже не ходят, и они: словом, надо было обладать болезненным чувством юмора, чтобы найти в этом потоке тоскливостей хоть самое захудалое развлечение, однако Боря был, казалось, искренне увлечен.

Но даже не это поразило Страдзинского, а то как Боря слушал: не было обычного секундного всполоха улыбки, захватывающего все его лицо, становившееся совершенно детским, не гоготал он раскатистым цинизмом, не кривил губы привычным сарказмом, не было и откровенной скуки:- нет! Он слушал увлеченно и поощряюще, улыбаясь открыто и дружелюбно, даже, пожалуй, чересчур открыто и увлеченно.

Страдзинский повел глазами по бару — Илья обучал Свету игре в бильярд, она кокетничала, и то и другое длилось уже не первый год с равным отсутствием успехов, бутылки за Диминой спиной загадочно подмигивали дробящимся светом ламп.

Это могло стать ответом, но Боря светился довольно убедительной трезвостью, да и вообще алкогольные аберрации были ему не свойственны.

Тем временем Люба привела к финалу свой волнующий эпос, и Страдзинский, отчаявшись разрешить загадку, поймал ее взгляд (без особого труда, надо сказать)

и показал бровями на выход из бара, она, на секунду задумавшись, не понимая, затем все же сообразила, о чем идет речь, и прикрыла, соглашаясь, глаза.

— Мы скоро придем, — бросил Рома, отрываясь от дивана.

XVII

В ванной взятого на прокат номера бился об пластиковую занавеску душ.

Страдзинский, аккуратно нацепив на лезвие "Жиллета" пластиковый колпачок, начал расчесывать мокрые волосы, но, вдруг отложив в сторону гребень, отдернул занавеску и шагнул в фаянсовое корытце.

— Ты ко мне? — спросил она.

Он, не ответив, впился в ее губы и повел рукой по влажной, дышащий свежестью груди, потом, надавив Любе на плече, опустил ее на колени.

Страдзинский увидел, что вода, обильно катясь по его животу, попадает ей в рот, но отодвинулся еще глубже под струи душа, тысячей радостных иголок хлещущих по его плечам. Влажная и грохочущая пелена застлала красным его глаза, и Страдзинский, обхватив Любин затылок, сильными движениями прижимал ее голову все ближе к белой полоске паха.

Желтый огонь безабажурной лампы раскололся надвое в прорезавших пелену трещинах, и он с восторгом ощутил, как она давится, задыхаясь. Спустя минуту или две, когда возбуждение стало медленно уменьшаться, Страдзинский поднял и развернул ее одним движением.

Потом, надавив, наклоняя, в спину, так, чтобы она оперлась об голубоватый кафель, вошел в нее грубым движением — Люба вскрикнула от боли, но он продолжил двигаться, нанизывая ее резкими движениями, и с каждыми разом болезненные всхлипы смягчались, переходя в выдохи наслаждения.

Ееё затылок в мокрых и сплетенных волосах, ритмично поднимаясь и опускаясь, то закрывал, то снова открывал ему квадратик плитки со сколотым уголком.

"На! На!" — беззвучно кричал он, кусая пересохшие губы.

XVIII

В ту ночь прошел дождь — размашистый и самоуверенный летний ливень, и его миролюбивое постукивание наполняло комнату убаюкивающим спокойствием. К утру распогодилось, и лужи под яркими солнцем засверкали поддельным брильянтом.

Страдзинский, помахивающий пакетом со скопившимся у него внезапно многочисленным Любиным скарбом, с интересом поглядывая на легкомысленное и прозрачное облако, расплескавшееся на полгоризонта, сказал:

— Давай не пойдем в "Поплавок" — меня уже тошнит от пельменей и мяса по-милански.

— Конечно, — согласилась она, — жалко у тебя плита сломалась, а то бы я готовила.

— Ты любишь готовить? — поинтересовался Рома, праздно любопытствуя.

— Да нет: но для тебя б готовила, — решительно завершила она нерешительно начатую фразу.

Страдзинский сморщился, но не сильно и скрытым от нее профилем.

Пройдясь миниатюрным торнадо по универсаму, они зашли в парк, возле одного из пустующих теперь санаториев, примостившись на скамейке под пышным тополем.

Страдзинский ничего не ел со вчерашнего дня, и от этого все становилось необыкновенно вкусным. Он отламывал нежно-желтый сыр, сопровождая его куском еще теплого батона, соблазнительно хрустящего поджаристой коркой, тут же присасывался к пластиковому пакетику сметаны и жадно вгрызался в сочную колбасную плоть, заливая ее соком. Пить из литрового пакета было неудобно, и две тёемные виноградные струйки побежали по его подбородку.

Ему казалось, что он в жизни не ел ничего вкуснее, а, может быть, и не казалось:

Рома лёег на скамейку, подложив под голову Любины колени, вытащил из нагрудного кармана пачку "Винстона" и с наслаждением закурил. Солнце ласкало высунувшиеся из шорт ноги, сытость наполняла тело приятной тяжестью, и невыразимо вкусен был дым первой утренней сигареты.

"Хорошо-то как: — подумал он, расплываясь младенческой улыбкой, — до чего же немного надо человеку для счастья — есть, когда голоден, закурить после завтрака, положить голову на колени ласковой бабы: а остальное: деньги, тёетки, успех, что это, в сущности? Тлен, чепуха, и больше ничего: — пройдясь по глубокомысленным банальностям, Страдзинский перекинулся вдруг к другому: а ведь, пожалуй, ни одна женщина меня так не любила, то есть они любили, конечно (мимолетный пробег по закоулкам сознания принес неприятное сомнение в собственной категоричности), но не вполне меня ныне существующего Рому Страдзинского, а какого-то иллюзорно похожего на него парня с другой причёеской или другим чувством юмора, без склонности к ночному покеру и коньяку или, наоборот, со склонностью к загородным прогулкам".

Свежесть мысли так поразила Страдзинского, что он, стараясь быть абсолютно последовательным и честным с собой, развил ее до конца. Результат, как обычно бывает при абсолютной последовательности и честности, оказался совершенно невозможным.

Страдзинский торопливо сбежал от всей этой толстовщины в функциональный комфорт реалистического подхода.

"В самом деле, — убеждал он себя, — положим, первые полгода она будет носить меня на руках, но ведь потом, когда эйфория слегка поутихнет, мне придется жить с абсолютно незнакомой женщиной. Я же понятия не имею, какая она без всей этой розово-романтической требухи. Да и не в этом суть: "

А суть была в том, что Люба его раздражала, а в лишёенном здешней курортности нервном и суетливом Питере будет раздражать троекратно. Он начнёет делать и говорить гадости, злиться из-за этого на себя, отчего будет раздражаться еще больше:

"К черту, — подумал Страдзинский, — проходили уже".

Они, обнявшись, стояли на улице возле ее тощей сумки, ожидая такси. Ее компаньонки по аренде деликатно оставили их наедине. Страдзинский философски ожидал неизбежного, и неизбежное началось:

— Я буду скучать без тебя.

— Не говори так.

— Почему?

— Мне совестно.

— Почему?

— Ну: не знаю: заморочил тебе голову.

— Да ладно, я же не дурочка, я все понимаю. Ты ведь мне ничего не обещал.

— Ну да.

— А ты любишь сейчас кого-нибудь?

— Нет.

— Везет:

— Я так не считаю.

— Наверно, ты прав, только мне кажется, что самое плохое на свете безнадежность. — Она прижалась к нему еще сильнее. — Почему я тебя так люблю?

— Дура потому что.

— Кто?

— Дура.

— А-а:

— А ты почему никого не любишь?

— Старый, битый — страшно, — зачем-то сказал он детскую глупость.

— Дурак ты, а не страшный.

— Не страшный, а старый.

— А-а: Ты позвонишь мне перед отъездом? Я хочу тебя проводить.

— Хорошо.

— Честно-честно?

— Честно-честно, — клятвенно улыбнулся Страдзинский. А потом даже записал телефон, поглубже запихав кусок сигаретной картонки в задний карман шорт. Мало того, он еще и свой оставил.

XIX

Страдзинский был пьян, не удалым опьянением ночного клуба, не кухонным, тягучим и дымным, а тем заслуженно буржуазным и восхитительно сытым, что случается только под хорошую водочку, да под удавшийся шашлычок, да на свежем воздухе, у костерка: эх! даже нет, не так, а: ЭХ!!! (гораздо лучше)

Возле догоравших углей, под грозное шелестение прибоя, говорить хотелось о чем-нибудь умном и отвлечёенном — они поговорили о хаус-музыке, Тарантино, осторожно, поглядывая на Рому, о Дали и даже упомянули Джэксона Поллака.

(Страдзинский с уважением посмотрел на Стаса.) Поругали немного Толстого — Анечка, правда, пробовала его защищать, но без большого успеха; похвалили Косу вообще и уходящее лето в частности.

Разговор перекатился в ностальгическое настроение, чего, собственно, и следовало ожидать — это была отвальная Страдзинского.

— Зря ты, Ромуальдыч, уезжаешь, — сказал Стас, амикошонствуя от неловкости прозвищем, отмершим лет десять назад за вычурностью. Оставайся.

— У меня ж виза завтра кончается.

— Визу можно продлить, — сказал Боря негромко и бесцветно, — у меня приятель есть в департаменте, — он говорил очень серьезно, но в голосе его отчего-то чудом слышалось: "врал бы ты чего поумнее".

— Да и деньги кончились: интересно, как я умудрился прогадить при здешних ценах пятьсот баков?

— Пятьсот грина!!? — весело изумился Илья, — ну, ты даёешь!

— Ну, Ром, ты же не дома ел: — блеснула Света хозяйственной расчёетливостью.

— Кроме того, ел не один: — радостно попыталась поддеть Анечка, утешившись уже за Толстого.

— Я могу одолжить, — сказал, не меняя тона, Боря.

— Да ладно: поеду уж.

А черно-бархатное небо было усыпано блёестками звезд, и ночной бриз ласкал живописный пикниковый утёес, и вкусно пахло костром и сочным великолепием августовской ночи, и было пронзительно жаль опять ускользнувшего лета.

XX

Боря, развозя всех по домам, вел машину с ленивой негой. Неторопливо отъезжая от Светиного дома, он, воткнув вальяжно передачу, повернул голову к Страдзинскому:

— Не хочешь ко мне зайти?

— Что вдруг?

— Коньячком побалуемся.

На столе, укутанном клеенкой балаганных тонов, стоял основательно початый "Белый Аист", два коньячных бокала и блюдечко с ловко нарубленным лимоном.

— Кстати, я где-то слышал, что коньяк с лимоном — это дурной тон.

— Да? — отозвался Боря, развалившийся во втором кресле, — ну и бог с ним, все равно вкусно.

Они выпили в подтверждение — Страдзинский с интересом отметил, что только трезвеет с каждой рюмкой.

— Рома, может, действительно останешься?

— Боб, понимаешь: мне, честно говоря, этот животный быт: ну, посмотри, чем мы здесь занимаемся?

Хотя в доме, кроме них, никого не было, они зачем-то говорили в полголоса.

— Жрем, пьем, спим и трахаемся, — продолжил он, — я чувствую, что тупею от этого. Нет, все это здорово, но в терапевтических дозах.

— Я понимаю, все, что ты говоришь, — правильно: бабки, виза, скука:

— Нет, — категорически начал он, — мне здесь не скучно, я.:

— Ну, да, да, да — я не так сказал, я имел в виду вот это поганое ощущение, что где-то там кипит жизнь, уходят паровозы:

— Ага, — радостно согласился Страдзинский, — а ты теряешь время, что-то упускаешь:

— Да, а потом ты приезжаешь домой и оказывается, что ни хрена ты не упустил и мог совершенно спокойно погулять еще пару месяцев.

— Есть такое, — улыбчиво покивал он головой.

— Так вот, Ром, все это верно, но есть, как мне кажется, и другие причины.

— Например? — довольно сурово спросил Рома.

— Например, Люба.

— Борька, — развел изумленно руками Страдзинский, — ну что ты такое:

— Подожди, Рома, я знаю тебя двадцать лет: Не перебивай. И на правах двадцатилетнего знакомства я тебя прошу: ну, не надо изображать из себя циничного павиана. Я знаю, что ты не такой, и ты знаешь, что ты не такой. — Боря прошелся по комнате, закурил и продолжил:

— На мой взгляд, ты сейчас делаешь ошибку:

— Только не надо меня учить, — несколько раздраженно сказал Страдзинский.

— Никто тебя ничему не учит, — не менее раздраженно откликнулся Боря. Тебе кажется, что ты в чем-то виноват, но ведь это не так. Ты же ничего не обещал?

Рома промолчал.

— Обещал? — изумился Боря.

— Нет, — неохотно сказал Страдзинский.

— Ну, вот. Так в чем тебе себя винить? Ты играл по правилам, и нет повода убегать отсюда сломя голову.

— Ну, во-первых, я никуда не убегаю. — Боря к тому времени уже уселся обратно, зато Страдзинский, выбравшись из кресла, расхаживал по кухне, помахивая незажженной сигареткой. — А во-вторых, правила: знаешь, даже если ты вел машину по всем правилам, но сбил при этом какого-нибудь кретина, бросившегося тебе под колеса, мозги на асфальте тебе удовольствия не доставят.

— У красивых аргументов есть такое противное свойство, что, даже если эти аргументы — чистый бред, опровергать их не хочется, потому что делать это приходится долго и скучно, но я, вопреки бунтующему эстетическому чувству, все же попробую. Ну, не было никаких мозгов на асфальте! И, насколько я понимаю, не предвидится. Между прочим, когда я в прошлом году сбил "синяка", то, мотаясь по ментовкам, испытывал не муки совести, а безумное желание сломать ему и вторую ногу. Кстати, ты знаешь эту чудную историю?

— Угу.

— О чем это я?

— Об эстетическом чувстве, — несколько саркастически отозвался Страдзинский, пересев наконец с подлокотника в кресло и закурив.

— Да, так вот, когда человек сваливается тебе под колеса, он этого едва ли хотел, а здесь, в конце-то концов, мы имеем дело с сознательным выбором взрослого человека.

— Господи! Какой сознательный выбор!? Какой взрослый человек!?

— Ромка, в тебе говорит жалость. Мне тоже всех жалко, мне Любу жалко, мне: мне вообще всех жалко. Но, старик, жалость жалостью, а твоя жизнь это твоя жизнь.

Бывает так, что двум людям нужны несовместимые вещи, и кто-то из них должен остаться на бобах. Когда мы садимся в покер, не могут же все выиграть!

— Боря, ты раскрываешь мне глаза!

— И нет способа этого избежать! — оставил он без внимания реплику Страдзинского, — нужно либо всегда вставать из-за стола проигравшим, но тебе это, по всей видимости, не подходит, либо уж ничего не хотеть.

— Ага, и впасть в нирвану.

— Это-то тебе точно не грозит.

— Интересно, я поймал себя на том, что уже готов с пылом доказывать, что правильно поступаю, убегая от горячей девичьей страсти! Хотя это совершенно не так. То есть твоя шизофрения так убедительна, что споришь уже не с бредом, который тебе чудится, а с твоими моральными оценками этого бреда. Боря, постарайся проникнуться: я уезжаю не из-за Любы. Не. Из-за. Любы. Панимаэшь? — зачем-то сказал он с кавказским акцентом.

— Мне все-таки кажется, что это не так.

— Ну, раз уж ты втемяшил чего-нибудь себе в голову — переубеждать бессмысленно.

Ты ж не слышишь, что тебе говорят! Ну, с чего ты взял, что уезжаю из-за нее!?

— Господи, да это ж видно невооруженным глазом.

— Еще бы! Ты ж лучше всех все знаешь!!

— Ромка, не злись. Давай лучше коньячку дерябнем, — они выпили и Боря продолжил:

так вот, я не могу припомнить случая, чтобы ты, имея возможность остаться, уезжал с Косы через двадцать дней:

— Боже мой! Опять он о том же, — Рома оперся лбом о ладонь. — Давай о чем-нибудь другом. Ладно?

— Давай, — вздохнул Боря, окончательно смирившись с потерей покерного партнера.

— Например: может быть, ты мне объяснишь, почему человек так охотно идет на поводу у собственного члена? Страшно подумать, сколько растрачено на женщин нервов, времени, денег: да вон, я вместо того, чтобы приятно поболтать с другом за коньячком, уже битый час беседую бог знает о чем. Нет, ну я могу понять, когда там: "мою любовь широкую как море вместить не смогут жизни берега: "

— Это?..

— Шекспир. Это нормально, разумно, одобряется общественным мнением и мировой литературной традицией, но когда я влезаю в такое исключительно в порядке инстинктивной деятельности, заранее зная, во что мне это обойдётдется: зачем?

— Зачем, зачем: самоутверждаешься, милый.

— Самоутверждаюсь?.. Нет. Нет — это здоровое проявление полового инстинкта.

— Половой инстинкт можно и у проституток удовлетворять.

— Ну, это тот же онанизм.

— О, тоже выход.

— Ну, не знаю — я из этого возраста вышел. Да и потом, онанизмом влечение можно приглушить, но никак не удовлетворить. Проститутки для меня сродни онанизму (хотя я знаю мужиков, которые вообще трахают только их), так что же мне делать с позывами естества? Кушать тоже не экономично, но куда денешься?

— Положим, если ты попробуешь не есть, то могут возникнуть всякие сложности, а вот воздерживаясь от баб, ты, конечно, дискомфорт испытаешь, но едва ли больше, чем бросая курить, а ведь от курения вреда намного меньше.

— Ну и что? Погоди, — остановил он пытающегося заговорить Борю, человек, идя на поводу у инстинкта, совершает неразумные поступки, но ведь он их совершает их и безо всякого инстинкта — например, дымит как паровоз и неумеренно поглощает коньячные спирты, — Страдзинский жестом экскурсовода обвел рукой кухню.

— Это да, легкомыслие и инстинкт оно, конечно, имеет место быть, но! Рассмотрим гипотетический случай: некий мужчина живет с красивой, умненькой, совершенно очаровательной девушкой, потом он приходит на мальчишник, посвя:

— Пошел ты¼ — поморщился Рома — К чему эти эмоциональные взрывы? Мы рассматриваем чисто гипотетический случай.

Так вот, вместо того, чтобы поехать домой к своей очаровательнице, Боря метнул взгляд в недовольного Страдзинского, — молодой человек:

— Ну ладно, и дальше что?

— Как что? Гонорея.

Страдзинский раздраженно выдохнул.

— А теперь объясни, почему, будучи довольно трезвым, юноша предпочитает какую-то потаску:

— Инстинкт, желание потыкаться пестиком в максимальное число тычинок.

— Наконец-то! Так зачем!? Как если не самоутвердиться в качестве крутого самца!?

— Ах в этом плане! Не, ну тогда конечно, но ведь это движение чисто подсознательное.

— Я и не говорил, что оно сознательное, — обрадовался Боря, найдя наконец понимание, — и каких только глупостей не сделает человек, стараясь выделиться из окружающих! Ну, как мы с тобой, к примеру, одевались в свое время — это разговор особый, а: да что там говорить: посмотри на Стаса. Знаешь, почему он так хочет быть интеллектуалом?

— ?

— Потому что слишком добродушен, чтобы быть сексуальным.

Рома улыбнулся, но как-то снисходительно. Так скучающий зритель улыбается средней руки конферансу.

— Да все мы, в сущности, так живем: человек рвет жилы, подличает, ходит по чужим головам, чтобы сменить уютную квартиру и хорошую машину на особняк и лимузин, соотношение выигрыша в комфорте и приложенных усилий чистый ноль, хотя какой ноль — минус. Постоянно трястись за эти деньги, бояться выйти на улицу, бояться, что детей по дороге в школу украдут:

— Ну, это в наших условиях.

— В наших, не в наших: ничем, кроме желания привлекать к себе самок, объяснить это нельзя. А когда девочка выходит на улицу торговать собой, чтобы купить новую кофточку:

— Она тоже хочет стать в новой кофточке суперсамцом?

— Не, ну это я: у женщин, конечно, всёё немного по-другому:

— Погоди, я с тобой согласен: самоутверждение и разум — вещи взаимоисключающие, но причем здесь все эти сексуальные приколы?

— Рома, хорошо: помнишь, как ты торговал голдой? У тебя была квартира, родители присылали тебе довольно приличные деньги, а ты ходил под статьей, имел дело со всякими ублюдками — и все это, чтобы купить подержанную иномарку и шляться по клубам!

— Мне все это нужно было исключительно для ласкания эго — тут спора нет, но не затем же, чтобы перетрахать всех теток в Питере! — сказал Страдзинский, и голос его была уверен, как вселенная.

— Ладно, оставим тебя, скажу за себя: я не знаю, почему так хочу быть известным, может быть, и потому, что где-то в глубине души хочу трахать самых кайфовых теток. Знаешь, как в том анекдоте: "таких девочек трахают только отличники!"

— Однако, Боб, хотя ты и говоришь, слушая наши дегенеративные хиты, что мог бы писать такие дюжинами, но: — сказал Страдзинский, внутренне улыбнувшись (сам он не был так уж в этом убежден).

— Я и не говорю, что это единственный мотив человеческого существования, есть куча других. Все-таки в таких отвлеченных категориях спорить сложно, но одно я знаю точно, когда я вижу в Москве пацана, — это глуповатое словцо Боря вклеил с каким-то особенным смаком, — выползающего из "Порша" в "Армани", сразу видно — это для него не машина и костюм, а сексуальные символы. У нас с тобой в силу наличия маломальского интеллекта, а может, от безбедного барчуковского детства, все несколько сложней, но, сдается мне, в конечном счете, сводится к тому же.

Так что давай спать, — Боря поднялся из кресла и гаркнул уже из комнаты: "я тебе здесь постелю".

Рома хотел сказать еще многое и был разозлен тем подленьким приемом, каким оставил Боря за собой последнее слово, но давно кончился коньяк, опустели сигаретные пачки, отступило опьянение, в висок воткнулась тупая и противная боль, а за окном уже стоял светло-серый рассвет.

Страдзинский, порывшись в пепельнице, вытащил недокуренный на палец, изогнутый окурок, распрямил его и, задымив, покорно побрел спать.

XXI

В тот день, всегда восхитительный, вкусно пахнущий соснами последний день на Косе, Рома проделал весь набор необходимых глупостей: обошел, прощаясь, дюжину дач, забросил в море монетку, навел с Анечкиной помощью косметический порядок в доме (родители все же собирались приехать в сентябре).

Небрежно забросав в сумку вещи, Страдзинский, напряженно старался вспомнить, что он еще забыл. И вспомнил, но джинсы с телефоном лежали на дне сумки, а на улице Боря ждал его, скучая, в машине, ну и, если быть до конца откровенным, чертовски не хотелось ему этого потока преданных взглядов, тяжелых вздохов, влажных глаз — всех этих сопливостей, от которых так беспричинно гадко становится на душе.

На выдержанной в барокко вокзальной площади Юрьевска, они постояли в прощании, как и всегда неловко молчаливом. Потом Страдзинский купил билет, а на остатки талеров пива, выпитого под тяжестью так и ненайденного повода разговора.

Загрузив в автобус сумки, Рома обнялся с Борей, похлопал Стаса по спине, чмокнул Анечку в щечку и: и лето кончилось.

Глядя в окно, он ощущал какое-то внутреннее неудобство, какой-то противный в подошве гвоздь, но без труда справился с этим, подумав: "Да: из Питера позвоню", — хотя знал, конечно же, что никуда не позвонит. Успокоив себя, Страдзинский погрузился в безразличное любование закатными пейзажами, перемежаемое ленивыми мыслями о работе, будущей поездке в Вену и прочих, совсем уже не каникулярных вещицах.

В то самое время, когда автобус Ревель-Петербург, оставив уже далеко позади границу, преодолевал последние километры, в пошарпанном кирпичном доме, на окраине городка русской Лифляндии, в по-нищенски опрятной квартирке лежала в кровати девушка, лежала уже не первый день, оживляемая только редкими телефонными звонками.

Стрелки собрались вместе, указывая в потолок, знаменуя завершение виз, истекающих в полночь. Ждать больше было нечего. Она знала, что будет теперь, знала наверняка. Когда ее бросил первый мужчина, она провела год в вялом кошмаре, каждая секунда которого была наполнена бессмысленностью ожидания чуда, бессмысленностью понимаемой даже тогда, кошмаром, где вздрагиваешь от каждого звонка, от схожих очертаний фигуры, от зеленого с синим нейлона куртки, от неровно стриженых затылков. Помнила она и унижение звонить, чтобы только услышать раздраженный ёголос, помнила, и как ее бросил второй мужчина, и как новый приступ растянулся уже на полтора года, не найдя того, третьего, что мог бы его прервать.

Поэтому, бросив недокуренную сигарету в пепельницу-туфельку, она поднялась с постели — из-под полосатой футболки виднелись чуть грязноватые трусики, а желтенький носочек сполз немного с левой ноги — взяла из кресла небрежно брошенные джинсы с вывернутой наизнанку левой штаниной и длинным движением выдернула отличный и прочный коричневой кожи ремень, окованный местами железом.

Глава III

телефонная

I

Вульф, расправляя затекшее тело, откинулся назад, свел вместе ладони и довольно хрустнул пальцами, после чего щелкнул тумблером и принтер, громко и ворчливо фыркнув, потянул в себя первую страницу.

Заглянув на кухню, он понял, что неизбежное неминуемо, и поволок огромный черно-полиэтиленовый пакет в уличную мусорку.

Тупо глядя перед собой, Вульф возвращался к своему подъезду, тронутые осенью деревья опустили к нему ветви, куда-то полетела, бестолково помахивая крыльями, стая скучной раскраски птиц, а он ничего не замечая, понемногу выбирался из удушливой атмосферы суицида в нищей квартирке.

— Привет, — негромко раздалось рядом с ним.

— Привет, — механически ответил он, неохотно поднимая глаза.

В первую секунду Вульф не узнал ее, и только после, когда их разделила дюжина шагов, вспомнил:

Женя был мальчиком домашним, делившим свой досуг между рисованием и заглатыванием фантастического числа книг, — она тоже ходила в музыкальную школу и, кажется, на гимнастику. Словом, они нечасто выбирались на улицу поиграть — ее не очень пускали, Вульф сам не очень хотел.

Но однажды, в роскошный майский день, — Жене было лет тринадцать, а ей едва ли больше десяти, — они вдруг оказались во дворе вдвоем и играли во что-то у стены котельной. Вульф даже смутно припомнил правила игры кажется, надо было стукнуть мячиком об стену, а, когда он отлетит, подпрыгнуть над ним. Немыслимо, чтобы они, живя в соседних парадных, ни разу не встретились за дюжину лет, но он был в этом почти убежден. Зато тот день Женя помнил во всех подробностях:

шахматный порядок кружев облаков, юную листву, пронзительно чистый после дождя воздух, в котором так далеко несся любой городской звук:

А сейчас соседка, тщательно накрашенная и причесанная, сияла такой свежестью и юностью, что Вульф в полной мере ощутил свою двухнедельную небритость, вдрызг стоптанные кроссовки, дыру на колене истрепанных джинс и застиранную с разводами футболку.

Она скользнула уже на переднее сидение старенького "форда", и юноша, наигранно небрежно бросив слова приветствия, воткнул первую.

Вульф вспомнил, что сегодня суббота, и представил вечеринку или, вернее всего, день рождения, музыку, смех, вино: представил, как она, раскрасневшись, выскочит на балкон и будет всей грудью вбирать свежесть ночной прохлады:

Войдя в квартиру, Женя постарался припомнить, когда ел в последний раз, но не сумел. Задумчиво посвистывая, Вульф минут в пятнадцать изготовил вдохновенную смесь стейка с жареной картошкой и яичницы, успев попутно перемыть гору кофейных чашек и две или три тарелки. Хозяйничая, он наткнулся взглядом на записную книжку, направившую его мысли в предсказуемое после уличного столкновения русло, однако звонить было некуда, то есть нельзя сказать, чтобы совсем некуда, но:

Раскаленный жир стрельнул в сильную руку, поросшую густым атавизмом, и он шумно втянул в рот кусочек поврежденной кожи.

Вульф цеплял прямо со сковородки огромные куски варварского блюда, запивая кофе из полосатой кружки, охотно вмещавшей турку целиком. Не до конца затвердевшее яйцо неряшливо застревало в щетине и оптимистическим вангоговским мазком дополняло смутный футболочный рисунок.

Он, не выпуская кружку из лопаты ладони, прошел в ванну и пустил воду.

Все складывалось на редкость удачно — разом кончился кофе, добежал до фильтра огонек, и, прощально взвизгнув, замолк принтер.

Вульф, пройдя в кабинет, приглушил дружелюбное моргание огоньков на физиономии принтера, выдернул у него из пасти пачку влажноватых от краски страниц и, пройдясь по квартире, изготовил все необходимое для ванной: пачку сигарет, зипповскую зажигалку, красный и синий фломастеры, свежевыстиранный бардовый халат, изловчившись, включил радиотелефон, и, зажав трубку подмышкой, осторожно протиснулся в ванную, сумев ничего не уронить.

Войдя, Женя сорвал с себя пропотевшее белье, но в воду сразу не полез, а, поеживаясь, простоял несколько секунд на холодном кафеле, в задумчивости почесал левую лодыжку другой ногой и, вспомнив, вернулся в кабинет. Там Вульф извлек из ящика стола "Ромео и Джульетту", затем, гулко шлепая босыми пятками и покачивая приватным, зашел на кухню за спичками (не таков он был, чтобы позволить себе прикурить сигару от зажигалки даже и в ванной).

Тысячекратно прав был Вульф, проявляя подобную перед омовением осмотрительность, нет на свете ничего омерзительней, чем, лежа в ванной, перевернуть страницу хорошей книги — как правило, в этот самый момент вы находитесь на середине о`генриевского рассказа, — с предвкушением достать сигаретку, стараясь касаться влажными руками только фильтра, и обнаружить, что в зажигалке кончился бензин.

II

Он парил над листами безжалостным красным фломастером, выискивая тавтологии и падежные несовпадения, оставляя кровавые просеки вымаранных абзацев и эпизодов, тут же хищно нацеливаясь и делая на оборотной стороне вставки почерком торопливым, ковыляюще-размашистым.

Дойдя до сцены с хиромантией, Вульф перекатил во рту сигару, отчего столбик белоснежного пепла, сорвавшись, скользнул по листам в воду, задумался и пробормотал: "дешевый приемчик". Хотя сцена происходила в действительности, даже более того — именно ей рассказ, как помнилось Евгению, обязан был мелодраматичным финалом, но именно в совокупности с ним:

Заверещал телефон, разрывая его мысли. Женя недовольно, но малоубедительно покосился на трубку. В глубине души, ему до крайности хотелось выбраться в набиравший обороты субботний вечер. Не шумная оргия, но рюмка другая, неторопливый треп, может быть, легкий флирт: что-нибудь в этом роде во избежание полного одичания.

Словом, слегка недовольно сдвинув космы бровей, Вульф потянулся к трубке.

— Здорово, мудила! — раздалось доброжелательное приветствие.

— И вам того же.

— Давно вернулся? — у Саши Гурвица отчетливо чиркнула зажигалка.

— Тринадцатого.

— Серьезно? А чего к телефону не подходишь?

— Работал.

— Почитать дашь?

— Еще не закончил.

— Да ладно тебе, разберусь.

— Сказал же: не дам, — улыбчиво, но непреклонно ответил Вульф.

Разломив надвое летние воспоминания, они поговорили об эстонском пиве и лавинах в кавказских горах, теннисе и каких-то страховочных карабинах. Женя поведал о том, как чуть не просрочил визу, а Саша, как Ленка ухитрилась вывихнуть руку в поезде на обратном пути.

— Заходи сегодня, — сказал Гурвиц, — Ленка с Разбойником на даче. Посидим, пульку попишем:

— А ты чего не поехал? — с заметным ядом в голосе осведомился Женя.

— Теща. Огород. Тоска, — без колебания ответил Гурвиц.

Вульф представил себе густо прокуренную кухню, грошовый преферанс, дешевую водку, отдающую ацетоном, Гурвицких высоколобых друзей и их разговоры о чем-то заумно компьютерном и непонятном.

Но было и другое — ему нравились эти ребята, словно вышедшие из шестидесятых или самое большее семидесятых, нравились их бороды, их пристрастие к походам и пению под гитару (и пусть со временем они всёё реже выбирались в лес и нечасто брали уже в руки инструмент, зато окаймлявшая лица растительность неуклонно густела и удлинялась), нравилась их безразличная полунищета, нравилась та уверенность, не наглость — именно уверенность, с коей шагали они по свету, иронично поглядывая по сторонам.

Любил он и миниатюрное Гурвицкое гнездышко с заботливо обустроенным уютным бардаком, ну и, конечно, самого Сашку, удивленно глядящего умными глазками сквозь толстые стекла, тщательно и неумело скрывающего свою не ко времени обильную интеллигентность.

И все же, несмотря на лёегкую свою неотмирасегойность, Гурвиц умел жить уверенно и неторопливо, жить на нерушимых монолитах.

А Вульф: Вульф завидовал ему, хотя и не до конца осознано, но завидовал. И не столько даже тому, как Гурвиц приходит с любимой работы, твердо зная, что день прожит не зря, в дом, где его ждут, а просто тому, что Саша умеет так жить.

Да, именно этому он завидовал и именно этим восхищался.

— Ну, так ты придешь?

— Угу, часика через два.

— Писульки принесешь?

— Не-а.

— Ну и хер с тобой.

Женя, набросив на плечи халат, стоял перед зеркалом, собираясь выплюнуть из баллончика на руку порцию крема, когда телефон опять противно задребезжал.

Раздайся звонок секундой позже, Вульф, безусловно, проигнорировал бы его, но теперь он почти без колебаний установил красный с белыми полосками "Colgate" на стеклянную полочку под зеркалом, предусмотрительно не закрыв его крышкой, и взял трубку.

— Алло, — звонила Инна.

Вульф, освобождая себе место, взял с крышки стиральной машины рукопись и, усевшись на ее место, опустил рассеянно взгляд в страницу.

Они протанцевали остаток церемониального, в восемь па, танца: ": алло", "привет — привет", "как дела? — лучше всех", "а ты как? нормально".

Инна, вместо того, чтобы перейти к произвольной программе и, скажем, издевательски бодро рассказать о весело проведенном без него времени, сбив ритм, заговорила неуверенно:

— Знаешь, Женька, я с тобой хотела об Оле поговорить:

Он понял, что сейчас услышит, и листы белой стаей чаек спорхнули на влажный и красноватый кафель. Вульф, распрямившись, встал посреди ванной, ему не нужны были порожние слова, и только вертелись перед глазами какие-то бессмысленные обмылки теней, а он, опустив трубку в ослабевшей руке, бессильно прошептал: "как же я теперь? а?"

— Алло! Алло! — надрывался телефон.

— Да, — поднял Вульф шарнирную руку.

— Ты меня слышишь?.. Я и говорю: скотина ты, Женька, мог бы ей все-таки и позвонить.

— Кому? — спросил он, не решаясь поверить.

— Извини, а с какой целью ты изображаешь идиота? Ну не папе же римскому! — от неловкости Инна стала грубовата, — в самом деле, не развалишься же ты от телефонного звонка. Бедная девочка:

К концу монолога, Вульф настолько пришел в себя, что даже принялся отшучиваться, наслаждаясь самым лестным для мужчины обвинением.

Завершив беседу, Женя, не подбирая с пола рукопись, постоял секунду в задумчивости, покачал в руке трубку, и, резко развернувшись, прошел в кабинет, где, переворошив кипу бумаг и разыскав нужную, опустился на вертящийся стул.

Девушка и в самом деле лежала в постели. Когда тишину разрезал звонок, она подскочила и, на бегу схватив со стула нежно-голубую рубашку, ринулась к стоящему в коридоре аппарату.

— А я думала — ты мне не позвонишь, — сказала она, услышав его голос, и добавила: я соскучилась.

— В самом деле? — спросил он.

— В самом деле, — ответила она.

Ее было холодно стоять на вытертом линолеуме, и она поднялась на цыпочки, отчего ноги стали казаться еще длиннее обычного.

— Тогда приезжай ко мне в гости, — предложил он.

— А ты действительно этого хочешь?

— Действительно.

— Честно-честно? — спросила она.

— Честно-честно, — ответил он.

Повесив трубку, девушка, закружившись счастьем, разметала вокруг себя вихри великоватой ей рубахи и двинулась обратно, в свою комнату.

Мужчина, сидевший на растерзанной постели, хмуро почесал в паху и раздраженно спросил:

— Ну, и кто это был?

Она начала врать, причем врать совсем неубедительно, но он хотел поверить и поверил, постепенно перейдя от раздраженности к язвительности, а потом и к униженности.

Когда же он, прощенный и обласканный, ушел, рослая девушка рухнула обратно в постель.

Господи, как она ненавидела этот город! Эти свиные, каждый день одни и те же рыла, эту безнадежность и тоску, эти вечные перешёёптыванья за спиной, эту бесконечную непроходимую скуку, где не происходит ничего, эту нищету, весь этот:

Иногда от ненависти и бессилья она была готова удавится, но только не сейчас — сейчас она мечтала и не бесплодными видениями слабых, а выстраиванием тех слов и поступков, какими она прогрызет свой путь в мир настоящей, искрящейся жизни, и куталась в первый залог будущего — дорогую джинсу выцветшей рубахи.

Вульф, снисходительно улыбаясь, зашел в ванную, пропахшую вкусным сигарным дымом, где, неторопливо опустившись на колени, принялся подбирать разлетевшиеся по полу страницы, тщательно раскладывая их по порядку.

Content

Бойм Александр
Летние истории

История первая Колхозная

История вторая Провинциальная

Глава I Творческая

Глава II Самоутверждающая