Иванов Анатолий

Алкины песни

Трудные дни. Макарыч. Бухгалтер

ТРУДНЫЕ ДНИ

Домой идти не хотелось.

Пётр Ильич Скороходов долго стоял на берегу реки и смотрел на воду. Солнце давно село, купающихся уже не было. Только несколько белых лодок в беспорядке чертили спокойную, начинающую чернеть гладь залива. На одной из лодок играли на гитаре. Где-то испуганно и вместе с тем восторженно повизгивал девичий голосок.

Вот так же испуганно и восторженно вскрикивала Вера Николаевна, тогда просто Верочка, когда он умышленно делал неловкое движение и качал лодку. По её озорным, чуть прищуренным глазам Скороходов видел, что ей ещё хочется испытать это хватающее за сердце мгновение, когда от неожиданного толчка лодка чуть не опрокидывается. И он снова, как бы невзначай, качал лодку…

Всё это было несколько лет назад, перед свадьбой. А сейчас… Сейчас домой, к Вере Николаевне, идти не хотелось.

Когда совсем стемнело, лодки одна за другой стали приставать к берегу, и катающиеся с хохотом прыгали на влажный песок. Неожиданно Скороходов услышал:

— Ба, инженер Скороходов! Здравствуй, Пётр Ильич. Заждались вас, батенька. Как командировка?

Главный бухгалтер завода Потапов долго тряс руку Скороходова. От Потапова чуть слышно пахло водорослями, и Скороходов даже подумал, не запутался ли в пышных усах бухгалтера стебелёк речной травы.

— Съездил, в общем, удачно, — неопределённо ответил Скороходов. — Что нового на заводе?

— Э-э, батенька, какие в воскресенье деловые разговоры! Пойдём, по кружке пива выпьем, — благодушно откликнулся Потапов. Потом, взглянув на маленький чемоданчик, который Скороходов держал в руках, спросил:

— Ты что, дома не был ещё? Каким же поездом приехал?

— Любопытен же ты, Иван Васильевич, — невесело улыбнулся Скороходов. Мимо них торопливо проходили возбуждённые, смеющиеся люди. Скороходов смотрел им вслед и думал, что жизнь, стремительная и говорливая, несётся мимо него, не задевая, а он беспомощно и растерянно смотрит ей вслед.

Такие мысли приходят Скороходову не первый раз. Но почему они приходят, он не знал. А может быть просто боялся признаться себе в этом… В такие минуты Скороходову было грустно. И почему-то всегда вставала перед глазами одна и та же картина: на пустынной улице одиноко стоит старое, обломанное дерево. На нём почти не осталось уже листьев, холодный осенний ветер пронзительно свистит в редких, почерневших от сырости ветвях. Скороходову казалось даже, что он слышит этот свист. Два-три листочка ещё сопротивляются бешеным порывам ветра, изо всех сил прижимаются к холодной, уже совсем чужой и безжизненной ветке. Но вдруг ветер налетает с удвоенной силой, листочки мелко-мелко дрожат в последней агонии, потом отрываются и стремительно летят куда-то, перемешиваясь с холодной пылью, обрывками бумаги, мелкими щепками…

— Любопытство тут ни при чём, Пётр Ильич, — услышал вдруг Скороходов глуховатый голос Потапова и удивлённо посмотрел на бухгалтера.

— О чём ты, Иван Васильевич? — Но потом, вспомнив, о чём шла речь, поморщился и протянул: — А-а…

— Вижу, не хочется тебе домой идти, вот и бродишь с чемоданом по городу.

— Не хочется, — грустно сознался Скороходов.

— Насмотрелся я на Веру Николаевну, пока тебя дома не было. Хоть с квартиры съезжай.

— Да, да… — зачем-то сказал Скороходов. Вряд ли он понимал, о чём говорил Потапов.

— А ты — тряпка, Пётр Ильич. Прости уж, не вытерпел.

Скороходов ничего не сказал, горько усмехнулся. Про себя подумал: «Правильно, Иван Васильевич, тряпка».

— Я уж пять лет смотрю на вас: живёте вы каждый для себя. Зачем женились-то?

Скороходов молча взял из протянутой Потаповым коробки папиросу, посмотрел на примолкшую в темноте реку и только потом спросил:

— Как это каждый для себя?

— Не объяснить мне это тебе, Пётр Ильич. Свою вот семейную жизнь я бы подробно описал, с выводами. А в чужой, поди-ка, разберись… Кто из вас виноват? Ты её обвиняешь, она, может, тебя.

— Я-то в чём виноват? Разве в том, что полюбил её?

— Полюбить не мудрено. Попробуй сохранить любовь.

Скороходов бросил недокуренную папиросу, сунул руки в карманы плаща, сильно, до боли, сжал кулаки.

— Не мучился бы так, если бы не сохранил. Сложное это дело, Иван Васильевич.

— Ты свою любовь сохранил. Это легче. Это не заслуга. Труднее — чужую. Здесь нужно умение… Многое здесь нужно, поверь старику.

— Не пойму, не пойму… Чего же ей не хватает?

Бухгалтер не отвечал, попыхивал папиросой. Потом бросил её в темноту на мокрый песок.

— Кто вас знает, кому что не хватает… Не мне тут разбираться. Пойдёшь, что ли, домой?

— Нет, похожу ещё.

— Ну, походи, подумай. Я скажу старухе, чтобы ужин пока готовила. Вера Николаевна вечерами дома обычно не бывает. Борька у нас живёт…

Когда Потапов ушёл, Скороходов запахнул плащ, поглубже надвинул шляпу на глаза и тоже медленно побрёл к дому. Ярко горели электрические фонари; люди, счастливые, смеющиеся, куда-то спешили… Ему вот, Скороходову, спешить было некуда.

Он жил в одном доме с Потаповым. Их квартиры разделял только узкий коридорчик. Когда Скороходов открывал ключом свою дверь, из квартиры Потаповых выбежал сынишка, радостно закричал:

— Папа приехал, папа приехал!..

Скороходов поднял сына на руки, поцеловал в мягкие, пахнущие мылом, волосы, вошёл в комнату.

— Сильно скучал, Боренька?

— Сильно, папа, так сильно…

Борька обхватил руками шею отца, прижался губами к его пыльной небритой щеке:

— Вот так я скучал!..

Что-то сдавило сердце Скороходова. Прижав маленькое тёплое тельце сына к груди, он долго стоял у окна, не зажигая света, смотрел на полуосвещённую фонарями улицу.

В комнате было пыльно, не прибрано. Перед отъездом в командировку Скороходов, лёжа на диване, читал Тургенева, потом забыл положить книжку в шкаф. Сейчас она лежала на диване, раскрытая на той же странице. За две недели, пока он был в командировке, к вещам никто не прикасался, словно в комнате никто и не жил. Под кроватью кучей лежало грязное, нестираное бельё.

— Где же наша мамка, Боренька? — спросил Скороходов больше у себя, чем у сына.

— Она сказала… Она всегда говорит, чтобы я шёл к дедушке Ивану. А мне там хорошо, папа, только у них кошка царапается… Вчера бабушка мыла меня.

Скороходов ещё постоял у окна, потом сходил на кухню, принёс ужин, приготовленный женой Потапова. Старушка посмотрела на Петра Ильича с жалостью и каким-то удивлением, но промолчала. И оттого, что она промолчала. Скороходов почувствовал себя несчастным, обманутым, никому не нужным.

Поужинав, он уложил сына спать, вышел во двор, сел на скамейку под деревьями. И опять, как на реке, услышал тихие звуки гитары, теперь доносившиеся из открытого окна на третьем этаже, и улыбнулся просто так, неведомо чему. Мыслей в голове не было.

Густая тёплая мгла плыла над городом. Пахло пылью. Накалившийся за день воздух остывал, деревья отдыхали, устало опустив в темноте ветви.

Скрипнула калитка, послышался негромкий женский смех, и Пётр Ильич вздрогнул: смеялась жена.

— Так как же, Вера Николаевна… Верочка? — тихо спросил мужской голос, и Скороходов узнал инженера Грохальского.

— Какой ты нетерпеливый… Ох, нетерпеливый, — не переставая смеяться, произнесла Вера Николаевна. — Устала я.

Они сели на скамейку, стоящую на противоположной стороне, за деревьями. Первой мыслью Скороходова было: уйти, скорее уйти. Достаточно… Хватит этих мучений… Однако какая-то сила удержала его на месте. Скорее всего он побоялся, что его услышат. «Ещё подумают, что подслушиваю… Как всё это нехорошо… — снова пронеслось у него в голове. — А впрочем…» — и эта мысль исчезла.

Вера Николаевна и Грохальский несколько минут молчали. Потом… потом Скороходову показалось, что они целуются. «Да подойди, подойди, ударь их, посмотри ей в глаза… Вера, Вера, что ты делаешь?.. Ты же мать, Вера…»

Сердце Скороходова кто-то рвал чем-то острым и холодным. Но сам он сидел, не шевелясь, стиснув зубы, и, казалось, падал куда-то. «Тряпка, тряпка, да встань же, подойди к ним…» — стучало в голове, и он крепче ухватился за край скамейки, уже боясь, что встанет, что изобьёт их в кровь, насмерть…

— Так вот и будем любить друг друга… тайком. Вера! — жалобно проговорил Грохальский.

— Разве тебе мало?

— Пётр Ильич — чудесный инженер. Я его уважаю, Вера. И я люблю тебя… Мне стыдно смотреть ему в глаза… Как же быть, Вера? — приглушённым голосом говорил Грохальский.

— Что же ты предлагаешь? — лениво спросила Вера Николаевна.

— Боже мой! Да говорил ведь… Пойду к Петру Ильичу, расскажу всё. Не могу я его обманывать. И ты скажешь… Он поймёт… А потом поженимся с тобой, уедем отсюда… Ну скажи, согласна?

— Какой ты нетерпеливый, — опять повторила Вера Николаевна.

Скрипнула дверь в подъезде. Этот режущий скрип проткнул густую темень и застрял где-то над головой Скороходова. Зажав ладонями виски, Пётр Ильич покорно ждал, когда страшный звук затихнет, уплывёт дальше. Но он не затихал. Скороходову показалось, что над ним висит длинная острая игла, которая вдруг начала колоть ему в голову всё сильнее и сильнее.

— Тебе, Грохальский, под силу только любовником быть, — игриво произнесла Вера Николаевна.

— Вера!

— Ну, ну, не сердись… Разойтись со Скороходовым и выйти замуж за тебя я не могу.

— Но почему же, почему? — с отчаянием воскликнул Грохальский.

— Видишь ли, Грохальский… Ты славный и умный, но… начинающий инженер…

— Какая чушь, Вера. Какая разница, начинающий я инженер или уже с опытом?

— Большая. У меня потребности, Грохальский… Как бы объяснить тебе… Я не могу, например, неделю прожить без театра. Не могу два раза подряд ездить в театр в одном и том же платье. А ты начинающий, тебе трудно будет…

Скороходов открыл глаза и увидел: низко над самыми домами ослепительно горели крупные звёзды. Вера Николаевна продолжала что-то говорить Грохальскому, но Скороходов уже не мог разобрать её слов. Он встал и, пошатываясь, побрёл к подъезду.

Что ж, он и до этого знал, что жена обманывает его. Эта мысль не покидала его вот уже в течение нескольких лет. И ночами, сидя за чертёжной доской, он невесело думал, что когда-нибудь Вере Николаевне всё это надоест, и они заживут дружно и счастливо. И он работал, работал, мечтая об этом счастье…

Но годы проходили… Родился и рос Борька. А Вере Николаевне не надоедал её образ жизни.

Скороходов медленно открыл дверь, вошёл в комнату и включил свет. Потом сел на диван, взял томик Тургенева и стал смотреть в книгу. Мысли его были где-то там далеко, откуда начинали они с Верой Николаевной свой жизненный путь… Первые встречи под старым дубом возле общежития, студенческая вечеринка, Верины пышные волосы и её большие удивлённые глаза, которыми она посмотрела на него, когда он произнёс тост за вечную любовь… Катания на лодке тёплыми, чуть влажными вечерами… Всё это вставало сейчас перед глазами, и, если напрячь память, можно припомнить многие детали…

Когда он окончил институт, они поженились. Вере надо было учиться ещё два года, но она перестала ходить на лекции, заявив: «Ты работаешь, тебе нужно создать для этого условия. Я жертвую институтом ради тебя…»

Какое-то чувство протеста шевельнулось тогда в душе у Скороходова, но Вера Николаевна погасила его словами: «Милый, главное — твоя работа. Разреши мне ухаживать за тобой, как я хочу. А учиться… учиться заочно буду».

И он согласился… Он слишком любил её, чтобы не согласиться. Не это ли главная, первая его ошибка? Не с этого ли всё началось? Не был ли уже тогда он, Скороходов, тряпкой, как сказал сегодня Иван Васильевич Потапов?

Заочно Вера Николаевна так и не стала учиться. Сначала говорила, что успеет ещё, потом появился Борька, и она заявила, что придётся отложить мысль об учёбе, пока Борька маленький… Когда Борька подрос, она сказала: «Какая теперь учёба? Старею уже я, Петя, поздновато за учебники браться…»

Он знал, что не поздно, но ничего не сказал. Сейчас, сидя с книжкой на диване, Скороходов мучительно думал: почему же, почему он тогда ничего не сказал, согласился с ней? Но ответить на этот вопрос не мог.

А потом Вера Николаевна увлеклась театром. Ему некогда было часто ездить с ней на спектакли, и она обижалась. Обижалась молча. Это-то и было самым страшным.

— Я занят, Верочка, ты же видишь. Ну пригласи какую-нибудь подругу и поезжай, — сказал однажды Скороходов.

Вера Николаевна приглашала подруг и ездила. Потом стала ездить одна. Потом пошли всякие слухи. Но он не верил им, опять же потому, что слишком любил её.

Скороходов больше всего страшился семейных сцен. Когда молчать было уже нельзя, он робко, краснея и заикаясь, проговорил:

— Верочка… Я, конечно, далёк от мысли заподозрить тебя, но слухи… Надо тебе взять себя в руки…

Он сам чувствовал, что говорить следовало другое, может быть, более жёсткое и обидное, а у него не хватило смелости. Но даже и эта фраза, произнесённая извиняющимся голосом, вызвала целую бурю. Вера Николаевна упала на кровать лицом вниз и зарыдала:

— Господи! И ты ещё подозреваешь меня… Ты, кому я посвятила всю свою жизнь…

Скороходов стоял посредине комнаты, растерянно смотрел на плачущую жену, маленькую, обиженную. Ему стало жаль её, в груди защемило. Он отвернулся и стал смотреть в окно. Но так ему было ещё труднее. Он не выдержал, подошёл к ней, опустился возле кровати на колени и стал целовать её горячие мокрые щёки, растрёпанные волосы.

— Я погорячился, Верочка, прости меня. Я верю тебе, верю…

— Вот видишь… Сначала обидишь, а потом… — капризным голосом проговорила Вера Николаевна и успокоилась. Успокоилась до удивления быстро…

Больше Скороходов не говорил с женой об этом, хотя знал, что Вера Николаевна его по-прежнему обманывает. Он ни с кем не делился своим горем, страдал молча. Если выдавался свободный вечер. Скороходов долго и бесцельно бродил по городу, потому что домой идти не хотелось. Бродил и невесело размышлял, что семейная жизнь не удалась, что Вера Николаевна оказалась ветреной женщиной, что она никогда, никогда уже не исправится…

В прихожей послышались шаги. Шурша новым платьем, вошла Вера Николаевна и на секунду замерла у двери, как бы удивляясь, что муж вернулся. По её уставшему красивому лицу пробежала тревожная тень. Скороходов бросил на неё взгляд и отвернулся. Он впервые ощущал в себе странное равнодушие, впервые посмотрел на жену, как смотрят на улице в лица случайным прохожим. Вера Николаевна почувствовала это, стала молча снимать шляпку. И за те секунды, пока снимала, каким-то чутьём поняла, что муж знает всё, что он, видимо, слышал её разговор с Грохальским на скамейке, что оправдываться сейчас бесполезно. Она бросила через всю комнату на кровать шляпу, прислонилась к стене, крепко закусила нижнюю губу.

— Ну? — спросила она, прищуривая глаза.

Скороходов молчал. «Сейчас, сейчас я тебе всё выскажу, всё… хватит мучить меня», — лихорадочно думал он, подыскивая в голове наиболее обидные и тяжёлые слова, чтобы бросить ей в лицо. Но таких слов почему-то не оказалось. Он беспомощно, совершенно не к месту рассмеялся и проговорил:

— Я всё… всё слышал…

— Знаю, — спокойно сказала Вера Николаевна.

— Ну вот, видишь… — только и нашёлся что ответить Скороходов. Он хотел ударить её резким и тяжёлым словом, а проговорил что-то невнятное, жалобное.

Вера Николаевна брезгливо поморщилась.

— Вот видишь… — повторил Скороходов. — Ты уже не любишь меня.

— Ты давно это знаешь, — так же холодно и спокойно проговорила Вера Николаевна.

— Вера!.. Вера!.. Почему ты не любишь меня?

— Любила, пока могла… — Она нервно усмехнулась. — Потом притворялась, что люблю. Сейчас и этого не могу.

— Как же теперь быть? Что же делать? Ты не уйдёшь от меня к этому… к Грохальскому.

— Нет, не уйду. Ты же слышал.

И едва она произнесла эти слова, как сердце Скороходова забилось в тревоге: «Нет, она уйдёт, уйдёт…»

— Вот и хорошо, вот и хорошо… — несколько раз совершенно бессознательно повторил Скороходов. Он встал с дивана. Ноги еле держали его.

— Я надеюсь, Вера, что мы будем жить по-человечески, что ты… ты возьмёшь себя в руки. А этот… этот случай забудем. Я забуду, потому что люблю тебя…

И вдруг Вера Николаевна оторвалась от стены, пробежала по комнате, упала на кровать и заплакала. Всё произошло точно так же, как и в прошлый раз. Только теперь Вера Николаевна лежала не в домашнем халате, а в пышном шёлковом платье и всхлипывала, пожалуй, реже и сильнее, чем тогда. Именно об этом думал сейчас Скороходов, старался отогнать эту глупую мысль и не мог.

— Успокойся, Вера… Всё будет хорошо. Я люблю тебя… Ну, милая, успокойся. Я прощаю тебе всё…

— А я не хочу… не хочу! — страшным голосом крикнула Вера Николаевна, быстро поворачивая к нему заплаканное лицо. — Понимаешь, не хочу! Нет, ты не поймёшь…

— Да, да, не понимаю, — бледнея, промолвил Скороходов. — Я же простил тебя…

Потом оба долго молчали. Вера Николаевна в упор смотрела на мужа, не мигая. Мокрые щёки её горели, глаза, чужие, не Верины, как понял вдруг Скороходов, холодно поблёскивали где-то далеко-далеко под влажными ресницами. Потом ресницы дрогнули и медленно опустились…

Скороходов ждал ещё чего-то, но жена молча встала с кровати и ушла в другую комнату, где спал Борька.

* * *

Вера Николаевна всё-таки ушла от Скороходова. Случилось это примерно месяца через полтора. Порвав с инженером Грохальским, она познакомилась в театре с каким-то капитаном дальнего плавания и уехала с ним во Владивосток.

О своём уходе Вера Николаевна заявила таким голосом, будто собиралась всего-навсего в гастроном купить коробку конфет к вечернему чаю:

— Ухожу я от тебя, Скороходов. Ты не сердись.

Пётр Ильич ощутил, как сердце его дрогнуло, а вслед за тем по всей груди разлился лёгкий холодок.

Потом Вера Николаевна говорила что-то о разводе, о народном суде. Скороходов со всем соглашался, ходил по ускользавшему из-под ног полу квартиры и думал, что на реке сейчас кто-то катается на лодке. Почему-то эта мысль преследовала его всё время после того, как жена заявила об уходе. Ему казалось, что он видит даже скользящую по густой чёрной воде белую лодку и слышит грустный звон гитары.

— Сына… не отдам, — надорванным голосом сказал Скороходов, смотря в окно.

— Бери.

Скороходов догадался, что жена усмехнулась. Он резко обернулся, Вера Николаевна вздрогнула, поражённая бледностью его лица, и невольно сделала шаг назад.

Не разжимая зубов, Пётр Ильич проговорил:

— Это, надеюсь, исключает для тебя надобность в народном суде…

Вера Николаевна молча пожала плечами, опустилась в кресло и стала смотреть в сторону.

Чуть приотворилась дверь, и в узкую щёлку протиснулся Борька. Не заметив отца, он медленно, как бы нехотя, подошёл к матери и несмело потрогал её за колено.

— Мама, я кушать хочу. А бабушки дома нету…

Вера Николаевна не шевельнулась. Борька подождал, обиженно всхлипнул, но не заплакал. Он ещё подождал немного и пошёл к двери. Скороходов тихо позвал:

— Сынок!

Борька обернулся на голос, радостно засмеялся и кинулся к Петру Ильичу. Скороходов крепко прижал его к груди и опять стал смотреть в окно. Под утренним солнцем дымился только что политый водой асфальт. По нему стремительно проносились автомобили. По тротуарам шли люди.

Вечером, возвращаясь с работы, Скороходов думал, что всё, наконец, кончилось, что теперь ему будет легче. Ещё днём, встретив на территории завода возвратившегося с обеденного перерыва Потапова, Скороходов по его лицу понял, что Веры Николаевны дома уже нет. Но, переступив порог квартиры, ощутил вдруг смертельную тяжесть, почувствовал всю нелепость своего положения. Как же дальше жить?

Вещи были в беспорядке разбросаны по комнате. Платья Веры Николаевны, её портрет, стоявший на комоде в рамке из грушевого дерева, исчезли. На полу валялся женским капроновый чулок. Пётр Ильич опустился в кресло, где утром сидела Вера Николаевна, и долго, ни о чём не думая, смотрел на этот чулок.

В чувство Скороходова привёл Борька. Он появился откуда-то внезапно, словно вылез из-под кресла, молча забрался на колени отца и затих. Скороходов тревожно заглянул ему в лицо.

— Ты чего, сынок?

— Я ничего, папа. Я жалею тебя. Бабушка сказала, что ты несчастный.

Пётр Ильич качнулся в кресле. Но ему показалось, что не он качнулся, а вещи, находящиеся в комнате, вдруг сдвинулись со своих мест и поплыли куда-то.

Потом, придя в себя, долго сидел, смотрел в одну точку.

Через несколько минут Борька уснул, уткнувшись в плечо Скороходову. Пётр Ильич ещё посидел, затем осторожно встал, прошёл в спальню, положил сына в кроватку. Борька неожиданно проснулся и пролепетал:

— Спатиньки хочу…

Слово «спатиньки» Борька, очевидно, перенял у старушки Потаповой. Именно так: «Спатиньки ляжем сейчас, спатиньки…» приговаривала она, помогая Петру Ильичу укладывать Борьку в постель в те вечера, когда Веры Николаевны не было дома. А не было дома её довольно часто, чуть ли не каждый день.

Скороходов поправил одеяло, хотел было выйти из спальни, как Борька опять открыл глаза:

— А бабуся не поцелует меня сегодня?

— Нет, сынок, она ушла… Нет её дома, — неумело соврал Пëтр Ильич. — Ты спи, Боренька.

— Ага, знаю. Она говорила, что за вареньем в магазин пойдёт. А то мы всё съели сегодня за обедом — я, дедушка и бабуся, — сообщил Борька.

Он несколько секунд помолчал, перевернулся на бок, совсем как взрослый подложил ладошки под голову и спросил:

— А бабушки всегда лучше, чем мамы?

Скороходов не знал, что ответить на такой вопрос. Да Борька и не требовал ответа. Он смотрел в сторону, на синеющие окна, редко и медленно моргая. Петру Ильичу показалось, что в голубеньких глазах сына появилось выражение задумчивости, совсем не свойственное его возрасту.

Может быть, Борька и в самом деле пытался решить что-то в своём детском, только-только начавшем проясняться уме. Но это ему было ещё не под силу. Он моргал всё медленнее и медленнее, пока крепкий сон окончательно не сомкнул ему веки.

«А ведь он, пожалуй… через неделю и не вспомнит про мать», — подумал Скороходов, и на минуту ему стало легче. Но только на минуту.

В тот же вечер к нему зашёл старик Потапов.

— Не переживай, Пётр Ильич, — говорил старый бухгалтер, стараясь вложить в слова как можно больше теплоты и участия. Скороходов заметил это и усмехнулся. Впрочем, он был рад, что Потапов зашёл: вдвоём всё-таки легче.

— По всему видать, к лучшему это, — продолжал бухгалтер. — Сынишка вот только… Да он всё равно без матери жил…

— Что? A-а… Да, да…

— Знаешь, Пётр Ильич, сухой сук вовремя отрубить — дерево лучше растёт. У тебя, видать, с мясом рубанули. Ну, ничего, заживёт. Не почувствуешь даже, где рубили…

«Нет, никогда, видимо, не заживёт эта рана, Иван Васильевич», — мучительно думал весь вечер Скороходов, шагая из угла в угол…

Разлившаяся весенней порой река рано или поздно входит в свои берега. Постепенно пришёл в себя и Скороходов. Мысли о Вере Николаевне стали появляться всё реже, причём теперь, вспомнив что-нибудь из их совместной жизни, он только удивлялся, как удивляются, обнаружив вдруг давно пропавшую и ненужную уже вещь. Было немножко грустно — и всё.

Бухгалтер Потапов по-прежнему каждый вечер заходил к Скороходову. Они много курили и вели разговор о сложности человеческих отношений. К своему удивлению, Скороходов иногда отмечал, что у него появилась склонность к философским рассуждениям.

— Знаешь, Иван Васильевич, о чём я часто думаю в одиночестве? — спросил как-то Скороходов. Бухгалтер поднял брови.

— Вот говоришь, сухой сук вовремя отрубить — дерево лучше расти будет. Но если отрубят так, что дерево засохнет?

— Говори прямо, Пётр Ильич.

— Мне кажется, у того дерева не только сухой сук, но и здоровые ветки обрубили, все листья ободрали, — продолжал Скороходов, не обращая внимания на замечание Потапова.

— Отрастут, — коротко ответил старый бухгалтер.

— Нет, Иван Васильевич, потерянного мне никто уж не вернёт.

— Потерянного? А ты, Пётр Ильич, — прости уж дотошного старичонку, — ты знаешь, что потерял?

— То есть как, «знаешь ли»? — удивлённо переспросил Скороходов. — Жену, разумеется, и… мать для ребёнка.

— Жену!.. Это уж как следствие, если можно так выразиться. А раньше?

— Раньше? Да, да, помню, ты говорил тогда на берегу речки что-то про умение сохранить чужую любовь. Чужую… Не знаю. Я делал для неё всё… Впрочем, рассуждения о подобных вещах мне всегда были не под силу.

Помедлив, Скороходов повторил:

— Я знаю сейчас одно: потерянного мне никто не вернёт.

— Кто ж тебе вернёт его? Сам потерял, сам и возвращай.

— То есть ты, Иван Васильевич, по-прежнему считаешь во всём виноватым только меня?

Бухгалтер достал из коробки новую папиросу, долго мял её пальцами. Потом задумчиво произнёс:

— Не во всём. Но вина твоя большая, Пётр Ильич.

— Не понимаю, в чём, — сознался Скороходов. — Объясни, пожалуйста.

— Но стоит, Пётр Ильич. Когда сам переваришь всё до конца, поймёшь — так будет лучше.

Потапов ушёл, а Скороходов долго ещё сидел, не шевелясь, отвалившись на спинку дивана, ворошил в памяти старое.

— В чём же моя вина, в чём? — мучительно думал он. Но ответа не находил.

На это, видимо, требовалось ещё время.

_____

МАКАРЫЧ

Дед Харлампий Макарыч очень стар. Пожалуй, никто в деревне не скажет, сколько ему лет. Даже старожилы, помнящие времена организации колхозов, говорят, что и тогда Макарыч был уже совсем седой.

Сколько ему лет — не знает и сам Харлампий Макарыч. И когда однажды счетовод колхоза, выписывая какую-то справку, спросил старика о возрасте, он ответил:

— О-хо-хо, сынок! Года-то как вода… Течёт и течёт меж бережков — поди-ка узнай, сколько протекло.

Счетовод написал в справке восемьдесят пять лет. С тех пор и считают, что Харлампию Макарычу идёт девятый десяток.

Никто, в том числе и старожилы, не помнят, чтобы его когда-нибудь называли по имени и отчеству. Многие и не знали имени старика. Его называли просто Макарычем. К этому настолько привыкли, что если бы кто-нибудь назвал его по имени и отчеству, то колхозники не сразу бы и поняли, о ком идёт речь.

Дед Макарыч живёт со своей внучкой — остроглазой Маринкой — в небольшом мазаном домишке, совсем утонувшем в зарослях рябины и черёмухи. Маринку он всегда зовёт Маней, а когда рассердится — Марьей. Впрочем, сердится Макарыч редко. Разве вот только когда она долго засидится вечером над книгами или куда-нибудь задевает его бамбуковое удилище.

— Марья! — громко кричит тогда дед. — Опять удило куда-то затыркала, якорь тебя… Сколько раз говорил: — ставь в сенцы.

— Да оно там и стоит, в уголку, разве не видишь? — спокойно отвечала Маринка.

Старик шёл в сенцы, долго гремел какой-то банкой, видимо, из-под червей, и возвращался обратно.

— Ишь ты, там ведь, право дело, там. Ослеп на закате лет, старый дурак… А я-то думаю: куда она запропастилась…

Этой удочкой Макарыч очень дорожил. Ему подарил её сам председатель колхоза Пётр Никитич лет восемь назад, когда старика провожали на покой.

— Ты, Макарыч, поработал на своём веку, — сказал тогда председатель колхоза. — Большую благодарность приносят тебе колхозники. Живи в новом доме без забот, колхоз о тебе побеспокоится. А от себя лично дарю тебе вот эту удочку. Теперь и дел-то тебе — сиди у речки да лови рыбку…

На речку Макарыч ходил часто. Однако больше пяти пескаришек домой никогда не приносил. То ли рыбы в речушке было мало, то ли Макарыч уж до того одряхлел, что рыба ему не давалась.

В тёплые дни старик вылезал на завалинку, часами дремал на солнце и грел старые кости. Но лишь только кто проходил мимо — тотчас же открывал глаза.

— Слышь-ко, Груняшка, куда бежишь-то?

Девушка поднимала на Макарыча озабоченные глаза и скороговоркой отвечала:

— На участок, дедушка. Ох и летечко проклятое!.. Сохнет пшеничка. Обязательство давали — по сорок центнеров собрать с гектара, да опозоримся, однако…

— А ты не ной, дура. Я те опозорюсь. Обеих вас с Марьей прутом по голому месту, коли по сорок не соберёте.

— А Маринку-то за что?

— За дело. У тебя же в звене работает… Ну, да не падай духом, доченька, — вдруг сразу делался ласковым старик. — Подумайте с Манькой, как хлебушек спасти. Бог-то милостив, доченька…

Девушка быстро шла дальше, а Макарыч продолжал дремать.

— Слыхал, Пётр Никитич, хлеб-то у Груняшки гибнет, — снова открывая глаза, говорил Макарыч подходив тему председателю в запылённом синем пиджаке — видно, тот только что с поля.

— Знаю, Макарыч. Тяжёлое лето. Жалко Груньку.

— Груньку, Груньку!.. Хлеб жалко, вот что, — вдруг сердился старик и тут же утихал. — Ты уж придумай что-нибудь. Груняшка замоталась, сердешная, одни глаза остались. О-хо-хо, старость!.. Сам бы побежал на участок. Душа-то рвётся, а ноги не идут.

Немного помолчав, старик спрашивал:

— Ну, как Красуля-то?

— Поправляется, плохо только.

— Это варнак, Акимка, какую коровушку волкам стравил. Не пастух — лопух, прости господи. Ты, Петро Никитич, взыщи с него трудоднями, чтоб другим пастушишкам неповадно было. Коровка-то, почитай, лучшая в колхозе была… Облаву бы на волчишек организовать, Петро Никитич. Развелось их — страсть…

Председатель обещал подумать насчёт облавы и уходил. А Макарыч поджидал следующего колхозника и подробно выспрашивал у него всё об артельных делах. Старика интересовали даже самые незначительные хозяйственные вопросы. Все радости и неудачи колхоза он переживал тут, на завалинке. И каждый, как бы не спешил, останавливался возле Макарыча, сообщал ему новости. А отходя, говорил:

— Стар наш Макарыч, совсем стар. Дотянет ли до осени?..

Самым частым собеседником Макарыча был Васька, сынишка колхозного пасечника. Загорелый и оборванный, он целыми днями бегал по посёлку с неразлучной чернявой собачонкой Жучкой. Рискуя сорваться, Васька лазил по деревьям и зорил птичьи гнёзда. Жучка бегала вокруг дерева, опасливо повизгивая, и смотрела вверх на Ваську умными глазами.

— Во, дедушка, сорочьи яйца, — хвалился Васька, вдруг вырастая перед стариком неведомо откуда. Макарыч вздрагивал и открывал глаза.

— Сорочьи? Сорока — птица вороватая, у кладовщика Тимохи мясо таскает, знаешь? А других птиц не трожь — полезные они.

— А какие полезные?

— Ну, всякие там… Ласточки вот, скажем, скворцы. Знаешь скворца?

— Знаю, — отвечал Васька и чесал правой ногой левую. — Это какие в скворечниках живут.

— Дедка, а ты на рыбалку меня возьмёшь? — спрашивал, немного погодя, Васька.

— А чего же не взять — возьму. Завтра вот и возьму. Только какая ноне рыба! Вот я в молодости щук тут ловил — во, по метру. А теперь всё пескарь пошёл.

— Дедушка, а когда это «в молодости»? Давно?

— Не так чтоб давно. Это когда ещё колхозов не было, а я пахал во-он там свою десятину, за горой, знаешь?

— Знаю, — неуверенно отвечал Васька, чтобы поддержать свой авторитет, и вопросительно смотрел на Жучку. Собачонка заискивающе мела хвостом по земле, прося прощения за то, что не может объяснить, где это за «горой» и что это за «десятина».

Но сходить завтра на рыбалку Ваське не удалось. Старик занемог и слёг в постель.

Проболел он больше месяца. В эти дни звенящий зной начал понемногу спадать. Потом вдруг пошли обильные дожди. Лица колхозников посветлели. Снова зазеленели взгорки за деревней, будто дожди смыли осевшую на них жёлтую горячую пыль.

Но Макарыч ничего этого не знал. Не знал он, что Красуля совсем выздоровела, что Груняшка всё-таки уберегла хлеб до дождей на своём участке, что колхоз вот-вот приступит к уборке урожая. Обо всём ему рассказала Маринка, когда старик начал поправляться. Лучшего лекарства для Макарыча и не нужно было. Он слушал внучку, расправил рукой белую, скатавшуюся за время болезни бороду. Глаза его живо поблёскивали в полумраке комнаты и он бормотал:

— Ишь, ты, Груняха-неряха… Всё замызганную куклу без одной руки по деревне таскала. А тут нате-ко… Уберегла, говоришь, хлебушек? Телом-то хила, да, знать, в душе у человека сила… Ну, ну, так, значит…

Когда рябина и черёмуха над крышей занялись пламенем, а в хрустальном воздухе полетела белая паутина, старик снова появился на завалинке. Колхозники теперь редко останавливались возле него.

— Хорошо, всё хорошо, Макарыч. Приступаем убирать матушку-пшеничку. Ты не обессудь, недосуг мне, — торопливо говорил каждый и спешил в поле. Старик довольно качал головой и не обижался.

Васька не забыл обещания Макарыча и каждый день завёртывал на завалинку.

— Дедушка, скоро на рыбалку пойдём? Ведь когда обещал…

— А вот в воскресный день, как солнышко пригреет, и пойдём, — сказал однажды старик.

Теперь Васька с нетерпением ждал воскресенья и ещё чаще бегал к деду уточнять все важные, на его взгляд, вопросы, связанные с рыбалкой.

И вот в воскресенье они, не спеша, вышли из деревни: длинный костлявый Макарыч в широкополой соломенной шляпе и стёганой фуфайке, рядом с ним семенил раскрасневшийся Васька в помятом, обрызганном чернилами пиджаке и в больших Зинкиных сапогах, а вокруг них бегала вертлявая Жучка.

— Ты не устал, Васька? — спросил Макарыч, когда они прошли с полкилометра от деревни.

— Не-ет, дедушка! Что ты, я уже не маленький…

— Не маленький? Сколько же тебе годов?

— Девять. Я во втором классе учусь.

— Во втором? Это хорошо. А сестре твоей, Зинке, сколько лет?

— А Зинке десять, дедушка. Она уж в третьем классе.

Макарыч помолчал, потом спросил:

— Ну, а Жучке, к примеру, сколько лет?

Васька растерянно посмотрел на собаку, озадаченный таким вопросом.

Потом ответил:

— Нисколько.

— Это как так?

— А она не учится, дедушка.

Старик рассмеялся дребезжащим смешком и опустился на траву.

— Отдохнём, однако… Не учится, говоришь, Жучка? Эх ты, несмышлёныш. Однако вырастешь — человеком станешь. Вон Грунька — знаешь? Во-он её участок виднеется. Говорят, по сорок центнеров пшеницы с гектара соберёт. А тоже глупая была, плакала всё, что кукла у неё без руки, дескать, больно ей. Это как ты понимаешь, а?

— Я, дедушка, по сто центнеров соберу, когда вырасту, вот увидишь, — сказал Васька, ковыряя пальцем в земле.

— По сто? Может, и по сто люди собирать будут. Наука, брат, она до всего дойдёт. Как думаешь, дойдёт? Раньше вот тут по семь брали в урожайный год. Говорили, что земля больше не может родить. А вон Грунька-то…

Макарыч не договорил, завертел головой, втягивая в себя воздух. Потом резко приподнялся.

— Не слышишь, гарью пахнет, а? Горит где-то. Ну-ка, беги на взгорок, глянь.

Васька взбежал на пригорок и вдруг замахал руками, завертелся на одном месте. Почуяв неладное, старик быстро заковылял на холм. А когда поднялся, увидел: по земле стлались белые космы дыма и неяркий огонь лизал прошлогоднее жнивьё и скирду почерневшей соломы.

— Эка напасть, и людишек никого кругом, — заволновался старик. — Ведь Грунькин участок — рукой подать. Ну-ка, Васька, бежим…

Откуда взялась у старика сила! Тяжело, со свистом дыша, перепрыгивая через кочки и таволожник, Макарыч побежал к месту пожара.

Огонь прошёл по жнивью и перекинулся на целинный участок, густо покрытый высохшей травой. С треском, заваливая землю клубами едкого дыма, вспыхивали пересохшие, спутанные ветрами стебли трав. Макарыч сдёрнул с себя фуфайку и, не обращая внимания на жар, стал хлестать ею по огню. Его лицо тотчас же лизнул сердитый язык пламени, белая окладистая борода Макарыча задымилась.

— Дедушка, сгоришь, сгори-ишь… — испуганно заревел Васька. Жучка с пронзительным лаем металась у огня.

— Цыц, ты!.. — прохрипел Макарыч, отрывая руки от обгоревшего лица. — Эх, Грунька, хлопотунья, недоглядела…

И он снова принялся хлестать по огню тлеющей фуфайкой. Потом, повернув к Ваське обгорелую бороду, закричал:

— Беги в деревню. Пусть сюда все… кто есть…

— Сгоришь, дедушка-а, — плакал Васька, не трогаясь с места.

— Ах ты, варнак этакий! Беги, говорю, что есть духу. Не сгорю, коли быстро добежишь. Ну?.. — с тяжёлой одышкой закричал старик.

Васька сорвался с места. Пробежав немного, он оглянулся, ещё раз испуганно протянул «дедушка-а»… — и снова побежал в деревню…

Когда подоспели колхозники, Макарыч неподвижно лежал поперёк межи в наполовину истлевшей одежде. Рядом валялись лохмотья фуфайки да обгорелое бамбуковое удилище. В воздухе ещё стоял негустой запах степного пожарища.

Безмолвные, окаменевшие стояли вокруг колхозники. Перед телом Макарыча кое-где дымились тлеющие остатки бурьяна, горько чадили остатки ватной фуфайки. А по другую сторону тела стеной стоял пересохший, почерневший от дыма бурьян.

— Ну? — глотая воздух, спросил председатель.

— Чуть-чуть бьётся, — ответил колхозный фельдшер, щупавший у Макарыча пульс.

Больше никто ни о чём не говорил. Молча, бережно положили старика на подводу и увезли в районную больницу.

* * *

Умирал Макарыч тихо и спокойно, в ясный ноябрьский день. На дворе было бело от первого снега. Стены просторной больничной палаты тоже были выкрашены белой масляной краской, и сам Макарыч был весь белый, перебинтованный с головы до ног. Рядом молча сидел похудевший за несколько дней председатель колхоза Пётр Никитич. Маринка стояла у изголовья и прижимала ко рту скомканный платок.

Макарыч тяжело вздохнул и проговорил:

— Манюшка, взглянуть бы ещё раз на улочку…

Маринка осторожно повернула к окну его забинтованную голову.

— Эка благодать… Снежок, рай в природе. Точно помолодело всё.

Потом закрыл глаза и долго молчал, словно уснул.

— Долог век-то, да прожит, — чуть шевельнул он, наконец, губами.

— Дедушка! — воскликнула Маринка.

— А ты, Манюшка, не плачь, — заговорил Макарыч медленно, часто прерывая свою речь, — старый я, вот и умру. А легко мне, потому… Ведь всё у меня тут, в колхозе… Вся душа в нём. Спокойно теперь умру и легко. Дай бог каждому так вот…

Полчаса Макарыч лежал, не шевелясь, и снова открыл глаза.

— А Груняшка-то, как она? — спросил он, отрывисто дыша.

Маринка поняла и ответила:

— По сорок одному с лишним собрали… с того участка.

Макарыч еле заметно кивнул забинтованной головой.

— Вишь ты, слово, значит, выполнила. А всё плакала: погибнет хлеб. По сорок одному… А вон Васютка… по сто, говорит, соберу. И соберёт, придёт время, соберёт… потому…

Больше Макарыч не говорил.

Пётр Никитич вывел из больницы заливающуюся слезами Маринку. Завидя их, стоявшие у больничных ворот колхозники медленно сняли шапки. Только Васька, присев у забора, вдруг беззвучно заплакал, закрыв лицо красными вязаными варежками. Жучка жалобно скулила, закидывала лапы ему на грудь и всё пыталась заглянуть в мокрые глаза своего молодого хозяина.

Потом колхозники молча окружили Маринку и, бережно поддерживая, повели домой. И Маринка, почувствовав в этом безмолвном прикосновении великую теплоту и заботу о ней, встрепенулась, медленно подняла голову и пошла быстрее, ступая на землю всё увереннее и тверже.

_____

БУХГАЛТЕР

Последние километры до Токсуя пришлось ехать на машине.

Я сижу на ящике с консервами, а Петя пристроился на лежащем в кузове запасном автомобильном колесе.

Ещё в доме колхозника, где мы ночевали, я узнал, что Пете вчера исполнилось двадцать лет, что он работает стажёром на автомашине своего друга Васи Говоркова, и что шофёра лучше этого Говоркова нет во всём Токсуйском отделении «Союззаготтранса».

Время от времени Петя поглядывает сквозь заднее стекло на сидящую в кабинке белокурую девушку в лёгком ситцевом платьице.

— Случайно, не ваша знакомая? — спросил я. Мне показалось, Петя чуть покраснел.

— Нет, что вы… — смутился он. — Собственно, вообще-то знакомы, конечно. Это Машенька, наша буфетчица.

Будущий шофёр долго молчал и старался больше не смотреть на девушку.

— Вот вы говорите «случайно»… — наконец проговорил он, докуривая папиросу. — А случайностей в жизни не бывает.

— Это почему же? Вот мы с вами встретились совершенно случайно.

— Ну, то мы, а то… — и Петя умолк на полуслове. Минуты три молчал. Видимо, он что-то обдумывал или вспоминал. Папироса была уже выкурена. Старательно затушив её, он резким щелчком выбросил окурок далеко за борт.

— Мой друг Вася Говорков тоже считал когда-то, что всё в мире непостоянно и случайно. Я, как его стажёр, могу со всей ответственностью сказать, что во всей Токсуйской конторе «Союззаготтранса» нет шофёра, который был бы больше него влюблён в свою профессию, а тем не менее он сказал как-то, что даже шофёром стал случайно.

— Шутка судьбы, — хитро улыбаясь, заявил Вася Говорков, когда ему кто-то пытался доказать, что выбор профессии не может быть случайностью. — В душе я бухгалтер.

Конечно, Вася шутил. Но эта необдуманная шутка причинила ему много неприятностей.

Дело в том, что Вася терпеть не мог счётных работников. С высоты своего шофёрского положения он смотрел на них с некоторым превосходством. Но прошлым летом случилось непредвиденное: к счётным работникам он стал питать, я бы сказал, уважение. Собственно, не ко всем, а к некоторым. Если ещё точнее сказать — к одному из них.

И надо же было кому-то на базе пронюхать это. Шофёры — народ весёлый, ради шутки, как говорят, не пощадят отца родного.

Разговор начинался всегда издалека, как будто с безобидных вещей.

— Везёт тебе, Вася, — говорил какой-нибудь шофёр, улыбаясь во весь рот. — В этом месяце опять сто семьдесят процентов нормы отбухал.

Васю вводила в заблуждение эта широкая улыбка, он тоже смеялся, вытирал промасленной тряпкой руки и отвечал:

— Это случайно.

В разговор обычно вмешивался ещё кто-нибудь из шофёров:

— Там, в конторе, тебе, Вася, наверное, неправильно процент выработки подсчитали.

— То есть как это неправильно? — возмущался первый шофёр.

— Я знаю две великие науки, где ошибки исключены.

— Это какие же науки?

— Статистика и бухгалтерия.

При этом собеседники щурили глаза и смотрели на Васю исподлобья. Вася не выносил этих взглядов, что-то отвечал, вроде: «но, но, полегче на поворотах» или «не ту скорость включил», и отходил прочь.

Надо вам сказать, что Вася был не из робких. На собраниях, бывает, так разнесёт начальство, что сам Терентий Павлович, управляющий Токсуйским отделением «Союззаготтранса», побаивается Говоркова. Сидит, бывало, Терентий Павлович в президиуме и всё на Васю поглядывает: выступит или нет? А когда Вася идёт к трибуне, так Терентий Павлович опускает глаза на зелёную скатерть и почему-то начинает часто гладить лысину.

— А здорово ты его, Вася, — загудят ребята, когда Говорков, сойдя с трибуны, втиснется в их круг. — Так и припечатал к месту.

Ну, а здесь, значит, когда разговор заходил о бухгалтерии, он смущался, краснел даже, хотя мне, как его другу, стыдно об этом говорить, и уходил. Но шофёры знаете ведь что за народ! Не отпустят, пока окончательно не добьют человека.

— Что это он? — спрашивает один из них, Петя Кравцов, который в прошлом году отрез на костюм получил в виде премии. И спрашивает так, чтобы Васе всё было слышно.

— То есть как что? Переживает человек.

— Ты скажи, нежная душа!

— Дело не в душе, а в бухгалтере.

— В каком бухгалтере?

— А в таком, про которого он сам сказал: «В душе у меня бухгалтер». Забыл, что ли?

Я, как Васин друг, пытался было доказать, что Вася говорил не так. Да где там? Меня же обвинили в том, что я не дорос до понимания шофёрской психологии. А Петя Кравцов, мой тезка, так тот прямо заявил:

— Эх, брат, не твоего ума это дело.

Я что? Я не обижался… А Вася всё это слышал и нервничал. Я было хотел поговорить с Васей по-товарищески, а он как ощетинится:

— Ты, брат, не суй нос куда не надо… Марш машину мыть.

Что ж, дружба — дружбой, а служба — службой. Со злости я так выдраил машину, что она блестела. Ну, не как зеркало, но всё же блестела.

И вдруг Вася одним ударом одержал над ними победу…

Но давайте лучше я расскажу всё по порядку.

Мы тогда возили хлеб из колхоза имени Кирова. Вы, наверное, не знаете, какая дорога от колхоза до токсуйского зернопункта? В прошлом году всем районом строили. Не дорога — скатерть!.. Едем мы, значит, только ветерок посвистывает, да мелкие камешки со звоном летят из-под колёс. Вдруг видим: впереди какая-то девушка поднимает руку. Ну мы с Васей никаких пассажиров не берём, когда хлеб возим, даже девушек. Вася сигналит, а она стоит себе и даже глазом не моргнёт, чтобы сойти с дороги. Слышу, Вася даже зубами скрипнул от злости, — честное слово слышал, — и машину на тормоза.

— Ты чего?!. Под колёса захотела?

— А вы чего не останавливаетесь?.. Мне до Токсуя надо доехать. У-у, какой сердитый! — сказала девушка и посмотрела на Васю в упор своими серыми глазами.

Это была обыкновенная девушка. И ничего особенного я в ней не заметил. Волосы у неё, как у нашей буфетчицы Машеньки, такие же волнистые. — Петя чуть скосил глазом в кабинку и добавил тише:

— У Машеньки даже, пожалуй, лучше.

Сказал и смутился. Потом продолжал обычным голосом:

— Да… смотрит она, значит, на Васю, как будто он должен ей что. Сейчас, думаю, Вася отрежет как обычно — «до приятного свиданьица» и захлопнет дверцу. Девушка надует губки, а я насмешливо помашу ей из кабинки рукой. И вдруг случилось необычное: Вася что-то проговорил вроде «лезут под колёса, а потом отвечай» и ко мне:

— А ну-ка, марш в кузов!

Признаться, Вася сразу уронил себя в моих глазах.

Лежу я на зерне в кузове и слушаю, что они там говорят. Заднее стекло у нас в ту пору было разбито, и мне всё слышно.

А говорили они не много. Вася сначала долго молчал. А потом и спрашивает:

— Может быть скажете, как вас зовут?

А она, знаете, молчит. Молчит и улыбается. Чувствую, Васю это выводит из терпения. Однако он держится.

— Далеко едете? — снова спрашивает Вася.

— А к вам, в Токсуй.

— В гости?

— Нет, на работу. На вашу базу, бухгалтером.

— Что?!

Мне показалось, что Вася даже чуть отодвинулся от неё. Но теперь я понял, что это мне действительно показалось.

— У вас, наверное, удивительно интересная работа? — через минуту ядовито осведомился Вася. А она молчит. И по-прежнему улыбается, понимаете? Так с улыбкой она в Токсуе и вышла из машины, даже не поблагодарив.

— Что за красавицу привёз? — спросил кто-то из ребят у Васи, кажется, Петя Кравцов.

— Таинственная незнакомка, — ответил я. — Ушла, не назвав своего имени.

Петя Кравцов даже присвистнул, а Вася так посмотрел на меня, что я попятился за машину.

На другой день утром захожу я в контору. Смотрю — сидит наша пассажирка за столом, а сбоку табличка: «бухгалтер». Я к Васе:

— Сидит, — говорю, — в конторе…

— Кто?

— А эта… которую в кабинке привезли. Бухгалтер.

— A-а, знаю. Поехали за зерном.

Вечером все ребята опять к нам с Васей: что это за девушка такая, откуда привезли? Вася, конечное дело, отмалчивается, а я кручусь перед ребятами:

— Да что, — говорю, — обыкновенная девушка. Вот пристали, черти. — И вдруг выпалил, сам не знаю почему:

— Да, Васина невеста это, из города к нему приехала.

— Ну, ты, брат, не трепи языком! — загремел на меня тогда Вася. — Случайно на дороге встретили её и подвезли. А кто она такая — я и сам не знаю.

Ну, девушка жила у нас в Токсуе, работала. Звали её Татьяна, Таня, значит. Весёлая, знаете, оказалась. Я даже и не думал, что бухгалтеры такие бывают. В нашем клубе кружок самодеятельности организовала, сама там всякие роли играла. Ребята наши работать так стали, что все нормы к чёрту полетели. Они и до этого летели, конечно, но теперь каждому не хотелось ударить в грязь лицом перед ней. Петя Кравцов, так тот даже на работу стал ходить в новом костюме. А на комсомольском собрании дал обязательство наездить по примеру Васи сто пятьдесят тысяч километров без капитального ремонта. В тот вечер, после собрания, она, кажется, только с ним одним и танцевала.

А всех смелее оказался всё же Вася. Однажды в клубе он подошёл к ней и прямо сказал:

— Я, — говорит, — что хотите, то и делайте, а я, кажется, люблю вас…

Она отвернулась и молчит. Потом вдруг убежала куда-то из клуба. Обидно мне стало за Васю: бухгалтер какой-то, а ещё и убегает. Да от кого? От нашего лучшего шофёра! Подумаешь, красавица…

Не знаю уж как, но только в этот вечер они снова встретились на берегу речки. Вася говорит, что встретились они там случайно, но я почему-то этому не верю.

Что там дальше у них было, я не знаю. Но Васе с той поры проходу не давали. Чуть что, так и заворачивают речь про бухгалтера. И ведь сами-то, ни один же не устоял против неё, а вот нет, надо же на ком-то отыграться! Такой уж народ — шофёры!

Петя помолчал и добавил:

— Да-а, хороший народ, — и снова полез в карман за папиросой.

Я уже заметил, что Петя, явно кому-то подражая, почти не разговаривал, когда курил. И я терпеливо ждал, когда он выбросит окурок в дорожный кювет.

— Ну и чем же всё кончилось? Как же это ваш друг одержал над всеми победу? — спросил я.

— Да очень просто. Шла у нас в клубе тогда кинокартина «Ромео и Джульетта». Стоим мы возле клуба, курим. Не помню уж, кто тогда разговор завёл:

— Да-а, вот это любовь у людей была! Прямо до смерти.

— А мы, ребята, скоро на сцене Шекспира сами поставим, — говорит Петя Кравцов. — Наш кружок уже репетировал кое-что, Таня завтра за костюмами в город поедет.

— Ну, конечно, а ты, наверное, какого-нибудь любовника будешь играть. — И к Васе: — Смотри, Васька, что-то уж больно активно наш Петро стал в самодеятельности участвовать. Как бы он не отшил тебя, случайно, от бухгалтера-то, а?..

А Вася смеётся.

— Ничего, — говорит, — ребята. Теперь уж не отошьёт. В следующее воскресенье у нас свадьба. Приглашаю вас всех…

Помните немую сцену в «Ревизоре»? Так вот, произошло нечто подобное. Даже я (и снова Петя понизил голос и опасливо глянул через плечо в кабинку), даже я, понимаете, задохнулся папиросным дымом и закашлялся. А Петя Кравцов, кажется, побледнел. Ну, а остальные молчали, точно оглушённые громом. Вот так оно и вышло, очень уж неожиданно…

— Ну, а дальше что? — опять спросил я, когда Петя замолчал.

— Дальше? А дальше свадьба была. Ох и свадьба — на весь Токсуй! Знаете, как шофёры умеют веселиться? Такой народ!

Конечно, завидовали все Васе, словно только теперь рассмотрели, что за девушка наш бухгалтер. Да было уж поздно. И больше всех переживал, конечно, Петя Кравцов.

— Не горюй, Петро, — крикнул ему какой-то остряк, — мы и тебе скоро подыщем главного бухгалтера. А сейчас, считай, что Говорков обошёл тебя случайно.

— Уж больно часто у него «случайности» бывают, — угрюмо отозвался Кравцов.

— Ну, такая, как эта, — единственная в жизни…

Все, ясное дело, смеются. А Вася встал и говорит:

— Конечно, мы случайно встретились на дороге. Но полюбили друг друга не случайно…

И она — Таня — улыбнулась, встала и — ведь что за девушка! — не ожидая, когда скажут «горько», поцеловала Васю. Все зааплодировали, подняли бокалы. Только Петя Кравцов смотрел в тарелку.

Вот с тех пор никто и не помнит, чтобы Вася говорил, что в жизни бывают случайности.

Да… А на свадьбе мы погуляли славно. Сам Терентий Павлович поздравил Васю, а потом удивил всех нас: такого отплясал трепака, что пол ходуном ходил.

Последние слова Петя договорил, когда машина остановилась в Токсуе. Девушка выпрыгнула из кабинки и подошла к кузову:

— Петенька, посиди здесь, покарауль консервы, я сбегаю за подводой, — и, бросив ему на колени косынку, точно и её нужно было караулить, убежала.

Петя опять смутился и стал неловко запихивать косынку зачем-то в карман. Я незаметно улыбнулся и подумал, что и мой разговорчивый попутчик нашёл, видимо, своего «главного бухгалтера».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Иванов Анатолий
Алкины песни
Трудные дни. Макарыч. Бухгалтер

ТРУДНЫЕ ДНИ

МАКАРЫЧ

БУХГАЛТЕР