Алексей Винокуров

Попы в космосе

Действующие лица

Отец Эро́с – священник средних лет.

Диакон Михаил – бывший офицер-десантник.

Секретарь владыки отец Василиск.

Ефросинья – жена отца Эро́са.

Действие первое

Сцена первая

Окончание утрени. На сцену выходят отец Эрос и диакон Михаил.

Эрос. Воскресый из мертвых, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, молитвами Пречистыя Твоея Матери, преподобных и богоносных отец наших и всех святых помилуй и спаси нас, яко Благ и Человеколюбец. Аминь.

Диакон. Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, поми-и-ил-у-уй!

Перед Эро́сом и диаконом неожиданно появляется секретарь епископа отец Василиск, одетый в мирское, да так, что ни по одежде, ни по повадке не заподозришь в нем духовную особу. Хлопает в ладоши – медленно, демонстративно.

Секретарь. Браво, отец Эро́с. Прекрасно утреню отслужили. Все так с чувством, с толком… Очень натурально.

Эрос (секунду сурово смотрит на него, потом справляется с собой). Спаси тебя Христос, добрый человек. Сдается мне, ты храм с театром перепутал.

Диакон (ворчит). Хорошо, помидорами не забросал – вышла бы чистая консерватория.

Секретарь. Простите, честны́е отцы, если обидел. От всей души рек, комплимент хотел сделать.

Диакон. Не те наши годы – комплименты от незнакомых мужчин слушать.

Секретарь. Эк вы какие колючие… А у меня, между прочим, вопрос имеется.

Диакон. Здесь тебе, раб Божий, не передача «Что? Где? Когда?» Имеется вопрос – в интернете погугли.

Секретарь (невинно). Так я же о делах духовных… Благословите, отец настоятель.

Эрос. Бог благословит.

Секретарь. Вот вы так душевно отпу́ст прочитали – прямо слеза навернулась. Но для кого же вы утреню служите? Паства ваша, гляжу, по кабакам да борделям разбежалась.

Диакон. Тебе лучше знать, сыне. Ты, видать, сам только что оттуда.

Эрос (Диакону). Погоди. (Секретарю.) Молитвы мы Господу читаем, и Ему одному служим. А паства появится, было бы сердце чистое.

Секретарь. Так, значит, и запишем. Церковь ваша нерентабельна, дохода не приносит.

Диакон (Эро́су). Благослови, отче, вынести сего богомерзкого идиота из храма вперед ногами!

Эрос. Не благословляю. Мордобития в храме не потерплю.

Диакон. Да где же мордобитие? Тихохонько, помолясь, спущу его с лестницы – даже рясы не помну.

Секретарь (ухмыльнувшись). Интересно бы посмотреть.

Диакон (засучивая рукава). Сейчас посмотришь!

Эрос (диакону). Уймись, отче! (Становится перед секретарем.) Отвечай, кто таков и чего тебе надобно? А не то, вишь, у отца диакона по твою душу кулаки чешутся.

Секретарь. Эх, Россия-матушка! Темна, как теорема Ферма. Придешь в храм, а тебе и тут прежде морду начистят и только потом о деле спросят… (Вытаскивает письмо.) Читайте, отцы, и не говорите, что неграмотные!

Эро́с берет письмо, разворачивает, смотрит в письмо, на секретаря, снова в письмо. Диакон, любопытствуя, заглядывает ему через плечо.

Эрос (диакону). От владыки Антония письмо… Личной рукою писано. (Секретарю.) А вы кто же будете?

Секретарь (мрачно). Там все сказано.

Эрос (читает про себя, потом говорит диакону). Это новый секретарь владыки, отец Василиск… (Секретарю, здороваясь.) Христос посреде нас, отец секретарь.

Секретарь (отвечая на приветствие). И есть, и будет.

Диакон. А куда же старый-то делся?

Секретарь. Кто старый?

Диакон. Секретарь.

Секретарь. Ах, секретарь… На повышение пошел.

Диакон. В Москву, что ли?

Секретарь. Еще выше.

Эрос. Куда же это выше?

Секретарь показывает пальцем вверх.

Диакон (крестится). Матерь Божья!

Эрос (крестится). Упокой, Господи, душу раба твоего Игнатия.

Секретарь (строго). Этот вопрос уже решен в вышестоящих инстанциях – и притом без вашего участия. Вы дальше читайте.

Эро́с читает письмо. Смотрит на секретаря. Снова в письмо. На секретаря.

Эрос. Что-то я не разберу… В глазах мутится. То ли, может, по-иностранному писано? Языков не разумею, отец Василиск.

Секретарь. Каких это, отче, языков вы не разумеете? Русских, что ли? Так я переведу. Вот, глядите. Произволением владыки Антония решено отправить вас на небеса.

Эрос (переглянувшись с диаконом, в изумлении). Э… это вслед за отцом Игнатием, что ли?

Секретарь. Не совсем… Отец Игнатий сейчас там, иде же несть ни болезней, ни печалей, ни воздыхания…

Диакон (привычно возглашает)…Но жизнь бесконе-е-ечная!

Секретарь (диакону). Именно. (Эро́су, значительно.) Вам же, отец Эро́с, отнюдь не предлагается до времени сыграть в ящик. Владыка благословляет вас отправляться в космос.

Пауза.

Эрос (секретарю). Как это – в «Космос»? В ресторан, что ли?

Секретарь. Какой вам, отче, в пост ресторан? В космос – значит, в космос. Не постигаете? Ну, космос, космос. Безвоздушное пространство. Спэйс, одним словом.

Диакон (в ужасе). И нам – туда? В спэйс?

Секретарь (диакону). Не вам. А вот ему, отцу настоятелю.

Эрос. За… за что же эдакие зверства? Епитимья, что ли, такая?

Секретарь. Почему сразу епитимья? Может, наоборот – поощрение.

Диакон. От времен Мафусаиловых таких поощрений не видывали.

Эрос. А до этого что – были?

Секретарь (раздражаясь). Отцы честны́е, не гоните волну. Это все не просто так. Это… знак высокого доверия. Признание заслуг. Абы кого – туда! – не забросят.

Эрос. Ох… Что-то мне нехорошо сделалось…

Диакон. Что с вами, отец Эро́с?

Эрос. Томно… В груди сжимание.

Секретарь (недоволен). Это не в груди, дорогой батюшка. Это в животе. Налопались постной еды, вот вам и сжимание.

Диакон подставляет стул, Эро́с садится. Смотрит на диакона.

Диакон. Прогневали мы Бога, отец Эро́с. Семь казней египетских на нас…

Эрос. Да какой Египет, это ж чистая Палестина. Владыка личной рукою благословляет на Луну лететь!

Секретарь (сурово). Не на Луну! На космическую станцию пока что. В рамках федеральной благотворительной программы «Православие – мирному космосу».

Эрос. Час от часу не легче… А зачем?

Секретарь (потеряв терпение). Зачем? Ты почту-то читаешь, отец настоятель?

Эрос (с неуверенной улыбкой). Вынимаю.

Секретарь. Чего ты вынимаешь? И откуда? Я спрашиваю, электронную почту читаешь? Имэйл?

Эрос. Простите, не балуюсь – пост сейчас.

Секретарь. При чем тут пост? Тебе что, просто так ноутбук поставили?

Эрос. Ах, это… Это да, сначала читал. Не отрекаюсь. Потом заглохло. Не работает.

Диакон. Говорит, пароль недействителен.

Секретарь. Пароль? (Эросу). Да ты за интернет-то платишь?

Эро́с смотрит на дьякона.

Диакон. За него еще и платить надо? Оно нам голых баб кажет, и мы за него платить должны! Срамотища, тьфу!

Диакон в негодовании плюется, попадает в секретаря.

Секретарь (утираясь). Ты очумел, отец диакон? В кого плюешься?!

Диакон. Не в вас, батюшка! Это я в бесов, незримо пребывающих!

Секретарь. Совсем вы тут одичали. На дворе – третье тысячелетие, какие бесы?

Эрос. Воздушные.

Диакон. А равно и водоплавающие…

Эрос (невинно). Или что – отменили бесов?

Секретарь (смотрит на них). С такими священниками и бесов не нужно. Короче говоря… (Вытаскивает айфон, показывает.) Вот, видите… (Читает.) «На днях в России инициативной группой в Роскосмосе был представлен „скафандр священника“. В нем священнослужители РПЦ смогут летать в космос и отправлять там все необходимые таинства».

Эрос (обалдев). Кому… необходимые?

Секретарь. Кому? Людям. Стране. Правительству. Святой православной церкви, в конце концов.

Диакон. А Богу?

Секретарь. Что – Богу?

Диакон. Богу такие таинства необходимы?

Секретарь. Ему – в первую очередь… (Эросу.) Да вы поймите, отец настоятель, это же все не с кондачка решается. Посоветовались с умными людьми, с учеными. С администрацией президента, наконец.

Диакон. Вот!

Секретарь. Что – вот?

Диакон. Самое главное, что с ними посоветовались. Потому что без них в нашем деле – никак.

Секретарь (надменно). Вы, отец диакон, что-то против отечества имеете? Может вы – пятая колонна, или, не приведи Господи, национал-предатель?

Диакон. Каюсь. Был такой грех.

Секретарь. Что-о?!

Диакон. В великий пост курочки по ошибке попробовал. Оскоромился.

Секретарь. Не по чину ехидствуете, отче…

Эрос (перебивая, внезапно). Понял!

Секретарь. Чего ты понял?

Эрос. Все. Перед глазами небесный свет просиял. И истина открылась… в последней инстанции. (Смотрит на диакона.) Масоны это.

Диакон (осенившись). Точно, отец настоятель. Они и есть. А больше некому.

Секретарь. Стоп-стоп, вы о чем? Какие еще масоны?

Эрос (показывает руками огромный нос). Вот такие, отец секретарь. Они это придумали. Их происки.

Секретарь (кротко). С ума сошел, отче? Где ты сейчас нормального масона найдешь?

Эрос (убежденно). Можно. Если постараться.

Секретарь. Ну, ты, отец настоятель, даешь… Ты сам-то помнишь, кем был до крещения?

Эрос. А кем я был?

Секретарь (передразнивая Эро́са, тоже рисует огромный нос). Рубинштейном ты был до крещения.

Эро́с и диакон переглядываются.

Эрос (неуверенно). Было. По молодости лет. Не отрекаюсь. (Воодушевившись). Но замолил ведь! Окончательно и бесповоротно. «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое…»

Секретарь (машет руками). Хватит, хватит! Затянул… (Значительно.) Нет, отец Эро́с, такого не замолишь. У нас там все записано. Так что имей в виду. Мы тебя, конечно, не попрекаем, как говорится, кто старое помянет… Но и ты тоже… прояви… широту взглядов.

Эрос (после паузы). Значится, нет масонов?

Секретарь. Нету. Мечта это. Выдумка мирового сионизма.

Диакон (примирительно). Ну, и слава тебе, Господи! Сто лет жили без масонов и еще сто лет проживем…

Эрос (секретарю). А коли нет масонов, отец секретарь, что же вы тогда в штатском приехали?

Секретарь (испуганно оглянувшись). Чего, в каком штатском?! Думай, что говоришь! Знаешь, кто у нас в штатском ходит? Нам, грешникам, до них, как до неба.

Диакон. Я слыхал, некоторые совмещают.

Секретарь. А вот это уже клевета. Отродясь мы, слуги Божии, погон под рясами не прятали.

Эрос. Чего же вы не в рясе тогда?

Секретарь обходит, смотрит, нет ли кого вокруг. Возвращается.

Секретарь. Чтобы не возбуждать…

Эрос. Кого?

Секретарь. Религиозной розни. Место тут, сам знаешь, чуждое, басурманское.

Диакон. Истинная правда. Я, отец Василиск, давно хотел спросить: когда басурмана-то нагнем?

Секретарь. Никогда.

Диакон (упавшим голосом). Значит, ждем, когда он нас нагнет.

Секретарь. Ни он нас, ни мы его. Ибо ныне экуменизм, мир и в человецех благоволение. И басурман такой же считается человек на двух ногах, как и, прости Господи, любой архиерей.

Диакон. А я вот видел, как ихний мулла нашему епископу руку целовал.

Секретарь. Ну, это их дела, мужские. Вышестоящие. Нас с тобой не касаются. А тебе ни руку, ни ногу никто целовать не будет. Даже не надейся.

Эро́с встает со стула. Смотрит перед собой.

Эрос (задумчиво и с расстановкой). Может, оно, конечно, самих масонов и не существует. Но что-то в этом роде есть наверняка. (Секретарю.) В космос полететь! Не мог простой смертный такое выдумать, никак не мог!

Секретарь. Мог там, или не мог – это не наше дело. Наше дело обеспечить явку с повинной…

Диакон. Чего?

Секретарь (поправляясь). В смысле… Обеспечить исполнение решения.

Пауза. Эро́с стоит, закрыв глаза.

Эрос (решившись). А я вот что скажу: не бывать этому!

Секретарь. Чему не бывать?

Эрос. Космосу не бывать. А мне в нем – и подавно.

Секретарь. Это кто же так решил? Ты, что ли?

Эрос. Нет на то Божьего произволения.

Секретарь. Значит, не полетишь?

Эрос (отрицательно качает головой). Не полечу.

Секретарь (после паузы, свистящим шепотом). А из сана, честной отче, быть извергнутым не желаешь?

Диакон крестится.

Эрос (оробев). За что же из сана?

Секретарь. За все! Что такое священноначалие, помнишь?!

Эрос (после паузы). Где у отцов церкви сказано, чтобы в космос летать?

Секретарь. А где сказано, чтобы не летать?

Диакон. Отец секретарь, помилуйте. Как же это – живому батюшке, и вдруг туда? Он же там замерзнет.

Секретарь. Не замерзнет. Электричество к нему подведем.

Эрос. Господи, Боже ты мой! Прелесть, прелесть бесовская…

Секретарь (взрывается). А на пяти мерседесах одной задницей ездить – не прелесть?! Да еще монаху… Ничего, терпят люди. Если надо для Бога, так он и на десяти ездить будет. На пятнадцати! На ламборджини пересядет! А против совести своей и священноначалия не пойдет… (Увещевает, ласково.) Ну, что ты отец Эро́с, как целка на тракторе? Думаешь, тебе одному трудно? Мы все терпим. Думаешь, мне охота тебя на орбиту запускать? Да я, может, кровавыми слезами плачу. Я, может, на твоем месте собаку какую или лошадь хотел бы видеть. Но нет на лошадь благословения! А на тебя – есть.

Диакон (негромко). Соблазн ведь это, отец Василиск…

Секретарь (диакону). Что-то ты разговорился без меры! Или, может, заменить его желаешь?

Диакон. Шутите? Как я его заменю? Он в сущем сане, а я – диакон.

Секретарь. Ну, так вот и не лезь под бульдозер. (Эро́су.) Отче, отче, ты тут в своей глухомани забыл совсем, что за служба у нас… А служба эта опасна и трудна. Ты вот кадилом машешь и это считаешь работой. Ты поди-ка лопатой помаши! Или, того пуще, в космосе полетай! Как разговляться, так вы первые, а как до дела, так вас нет!

Пауза.

Эрос. Я тут подумал…

Секретарь (брезгливо). Не надо. У нас вся дрянь от думанья идет. Как начнут думать, тут тебе и мысли, и сомнения. А там и до ереси недалеко.

Эрос. Ну, а все-таки… Ежели вдруг… Не к тому, чтобы обязательно… Но мало ли, как повернется…

Секретарь. Ну, давай уже, говори, не тяни кота.

Эрос. Ежели вдруг там… я Его встречу.

Секретарь. Кого – его?

Эрос. Царя Небесного.

Пауза. Секретарь и диакон смотрят на Эро́са.

Секретарь. Какого царя?!

Эрос (дрогнувшим голосом). Ну, такого… Творца неба и земли.

Секретарь. Ты вообще думаешь, что говоришь?

Эрос (испуганно). Нет! От мыслей – сомнения. А там и до ереси недалеко.

Секретарь. До сумасшедшего дома тут недалеко, отец… настоятель!

Пауза. Все молчат.

Эрос. Нет, я сам, конечно, ничего… но если вдруг случится…

Секретарь. Да не можешь ты с ним встретиться!

Эрос. Почему… не могу?

Секретарь. Потому что не по чину! Был бы ты патриарх или на худой конец митрополит… Но простой сельский батюшка…

Диакон. Так, а Спаситель сам был человек простой, из плотников.

Секретарь (диакону). Еще слово скажешь, такую епитимью наложу – до конца дней заикой будешь. (Эро́су.) Ну, сам подумай. Ну, как ты можешь его встретить? Он же Господь Бог, Отец наш небесный. Он – невидимый. Он даже ангелам не показывается.

Эрос (не отступая). А Сын?

Секретарь. Что – сын?

Эрос. Сын его возлюбленный, Иисус Христос. Он же видимый.

Секретарь. И что?

Эрос. Чего мне Ему сказать… если увижу?

Секретарь, с трудом пытаясь себя сдержать, ходит туда и сюда.

Секретарь (не выдержав, останавливается, кричит). Да не увидишь ты его!!! Понимаешь! Не у-ви-дишь!

Эрос (упрямо). Еще того не лучше. На небеса слетал, Бога не видел. Что паства-то скажет? Может, его и вовсе нет?

Диакон. Да, отец секретарь, скандальчик может выйти.

Секретарь. Так. Я понял. Вы это специально! Дурака валяете? Думаете, я разозлюсь и на ваше место другого определю? Ну, так вот, не надейтесь! Полетишь ты у меня в космос, отец Эро́с! Не собака, не лошадь, не Юрий, мать его, Гагарин, а ты полетишь! Собственной персоной! Готовься!

Выходит вон. Эро́с и диакон смотрят ему вслед.

Эрос. Что-то больно суров новый секретарь.

Диакон (разводит руками). Начальство.

Эрос. Да уж… Ну, а вообще что думаешь, отец Михаил?

Диакон. Прогневали мы Бога, отец Эро́с – вот что я думаю.

Эрос. Бога еще прародитель наш Адам прогневал…

Диакон (кивает). За его грехи и терпим. «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть…»

Эрос (нетерпеливо). Господь с ним, с Адамом. Нам-то что теперь делать?

Диакон (помолчав). Придется, видно, лететь. Другого выхода не наблюдаю.

Эрос. Да ты что? Лететь! Ты еще мне плыть прикажи…

Диакон. Да ведь двадцать первый век на дворе, отче. И не такие похабствия творятся, пора бы привыкнуть.

Эрос. Это пусть с другими творятся. Со мной – шалишь! Не пройдет.

Диакон. А чем мы лучше прочих?

Эрос. Во-первых, не мы, а я. Ты тут и вовсе не при чем.

Диакон. А во-вторых?

Эрос. Во-вторых, не готов я. Ни духовно, ни физически.

Диакон. Ну, так это… Подготовиться можно.

Эрос. Подготовиться, значит?! Так ты своего настоятеля, да? Иудиным целованием приложиться хочешь?

Диакон (струхнув). Да что вы, батюшка… Я ведь от чистого сердца! А вдруг и правда кого там встретите?

Эрос. Кого я там встречу? Там триста градусов мороза!

Диакон. Ну, так силам небесным все равно.

Эрос (изумленно на него смотрит). Ты это серьезно?

Диакон. А почему нет, отец Эро́с? Конечно, Господь Бог наш вряд ли на околоземной орбите обретается. Но ангелы там, херувимы…

Эрос (в сердцах). Дурак! Вот дурак – он дурак и есть!

Диакон. Да почему же сразу дурак?

Эрос. Да потому что соблазн это нечестивый, понимаешь, соблазн! По твоему, ангелы в космосе только моего появления ждут?

Диакон. Да я, отец…

Эрос. Довольно. Ты ведь что сейчас говоришь? Ты всю мистику христианскую обрушить хочешь?!

Диакон. Что вы? Даже в мыслях не было!

Пауза. Отец в волнении Эрос ходит туда и сюда.

Эрос. Вот ты говоришь: космос, ангелы, херувимы… ладно, пускай. А почему тогда они другим космонавтам не являлись, которые до меня?

Диакон. Так те атеисты были. А вы лицо духовное, в сущем сане. Вашу молитву скорее услышат, чем какого-то, прости Господи, космонавта. Тем более, что он и не молится вовсе.

Пауза. Отец Эро́с о чем-то тяжело задумался.

Эрос. Значит, полагаешь, нужно лететь?

Диакон. Так ведь и выхода никакого нету. Лететь – или сан с себя сложить. Уж лучше лететь с чистым сердцем, с надеждой, с радостью.

Эрос (смотрит перед собой, мрачнеет). А если там ничего нет? Вообще ничего? Ни Бога, ни ангелов, ни святых – только тьма внешняя и скрежет зубовный… И я это увижу? Своими глазами? Что тогда?!

Диакон (рассудительно). Тогда, батюшка, и думать будем. А дневи, как сказано в Писании, довлеет злоба его. Надо приуготовляться к тому, чего не избежать.

Эрос (после паузы). Ну, раз так, то и начинай.

Диакон. Что начинать?

Эрос (садится на стул). Приуготовляться!

Диакон. В каком смысле?

Эрос. В прямом. Готовь меня к полету. Как ты есть бывший офицер.

Диакон. Так я, батюшка, в ракетных войсках не служил. Я десантником.

Эрос. Ну, все равно… Дело военное, летучее.

Диакон. Не так, чтобы сильно летучее… Мы больше по падениям. Падать, пожалуй, научу.

Эрос (с досадой). Да зачем мне падать? Падать я и без тебя умею… Ох, Владычица Небесная, за что наказуешь? (Диакону.) Ладно, что помнишь о подготовке космонавтов?

Диакон. Перед стартом, вроде, не едят ничего…

Эрос. Это пусть… Поститься нам – дело привычное.

Диакон. Еще… на центрифуге вращаются.

Эрос. А это для чего?

Диакон. Чтобы не тошнило.

Эрос. Мудро. Это подойдет.

Диакон. Одна беда – центрифугу брать неоткуда.

Эрос. Центрифуга не твоя забота. Центрифугу я найду. (Встает со стула, ходит вокруг диакона, разглядывает его.)

Диакон (с подозрением). Что?

Эрос. Разоблачайся, отче!

Диакон. Это зачем?

Эрос. Будешь центрифугой.

Диакон (в ужасе). Ке… кем буду?

Эрос. Центрифугой, что непонятно?

Диакон. Как же это, помилуйте?

Эрос. Руки дай… Ну, давай, не бойся.

Диакон с сомнением подает обе руки. Эро́с берется за них.

Эрос. Держи крепче… вот. А теперь, отец Михаил, вращай меня.

Диакон. Да вы что, отец Эро́с?! На мне ангельский чин, как я вас буду вращать?!

Эрос. Вокруг своей оси… Что смотришь, давай!

Диакон сначала с сомнением и испугом, потом все смелее начинает крутить Эро́са вокруг себя.

Эрос (вращаясь). Что молчишь? Твори молитву!

Диакон. Да какую же? О здравии или упокоении?

Эрос. Какое упокоение?! О благополучном полете.

Диакон. Не знаю таких, батюшка!

Эрос. Чему вас только учат? Самых важных вещей и не знаете! Ладно, тогда вращай быстрее… Молитву уж я сам творить буду.

Диакон начинает вращать быстрее.

Эрос (испугавшись). Ох, матерь Божья… Пресвятые угодники… Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его… Спаси и помилуй на-а-а-с!

На этих словах срывается и вылетает вон из дверей. За сценой слышен грохот.

Диакон (с тревогой). Не долетит он до Луны… Как Бог свят, не долетит!

Диакон торопливо выходит вон. Становится темно.

Сцена вторая

Темно. В темноте слышны какие-то подозрительные звуки – шуршание, кряхтение, езда. Зажигается свет. Видна странная картина – легши животом на большой скейтборд, отец Эрос ездит туда и сюда, делая плавательные движения руками и ногами. Появляется матушка Ефросинья. Цепенеет, глядя на батюшку.

Эрос (напевно, продолжая ездить). «Вознесу Тя, Господи, яко подъял мя еси, и не возвеселил еси врагов моих о мне. Господи Боже мой, воззвах к Тебе, и исцелил мя еси. Господи, возвел еси от ада душу мою, спасл мя еси от низходящих в ров…»

Ефросинья. Ты что же это, отче, беснуешься? Зачем хулиганничаешь?

Эрос. Молчи, матушка! То не хулиганство, а имитация невесомости…

Ефросинья (крестится). Прости и помилуй нас, пресвятая Матерь Божья! Умом тронулся старый.

Эрос (останавливаясь). Понимала бы что. Меня сам владыка благословил.

Ефросинья. Владыка? На доске ездить? Ты бы еще на мотоцикле проехался.

Эрос. Даст Бог, и на мотоцикле проедемся. У нас, матушка, теперь такая жизнь настанет, что и печалиться не надо. Господь ныне упромыслил мне в космос лететь. Я, мать, теперь навроде Юрия Гагарина, такой же буду грешник великий…

Хочет ехать на скейте дальше, заводит отрывок из псалма.

Эрос. «Яко узрю небеса, дела перст Твоих, луну и звезды, яже Ты основал еси…»

Неожиданно Ефросинья упирается в скейт ногой, не дает ему ехать.

Эрос. Ты что, матушка?

Ефросинья. Не позволю. Стыд, срам!

Эрос (кротко). Срываешь космическую программу.

Ефросинья. Да хоть все программы на свете! Не допущу поношения! Если у тебя ум за разум зашел, у меня еще голова ясная.

Эрос. Произволению Божию противишься. Живьем, матушка, на небеса поднимусь, яко Енох и Илия…

Ефросинья. Илию Господь вознес, а ты на богомерзкой ракете взлететь желаешь? Возгордился, отец Эро́с? Возомнил себя равным ангелам?

Ефросинья спихивает отца Эроса со скейта. Тот лежит на полу.

Эрос. Что ты, матушка? Где я возгордился? Сказано же: «Бог летел, и нам велел!»

Ефросинья (всплеснув руками). Это где ж такое сказано? А? Сам выдумал… Как не совестно, батюшка, а еще литургию служишь!

Эро́с поднимается, садится на стул. Сидит молча.

Ефросинья. Что молчишь?

Эрос. Думаю.

Ефросинья. Думай не думай, а толку не будет. Не пущу тебя в космос.

Эрос. Почему, мать?

Ефросинья. Да как же ты не понимаешь? А ну гакнешься оттуда, как мешок с говном.

Эрос. Другие же не гакнулись.

Ефросинья. Так им, поди, парашюты выдавали.

Эрос. Ну, и мне выдадут.

Ефросинья. Тебе даже кредит в банке не выдадут, где уже тебе с парашютом.

Эрос (помолчав, с надеждой). А, может, обойдется? Слетаю и вернусь. Еще и поощрение выйдет. Митрофорным иереем буду. А то и воинское звание дадут. Все ж таки первый батюшка среди космонавтов богомерзких. Не меньше полковника должно быть, я так думаю.

Ефросинья. Ну, нет уж. Хватит с нас полковников. От этих не знаем, куда деваться.

Пауза.

Ефросинья. Да ты подумай хотя бы, что со мной-то будет? Была я матушка, стану космонавтица многогрешная! А люди что скажут? Наш-то, скажут, батюшка, совсем стыд потерял, яко осьминог в ракете колбасится… Да тебе, может, после этого и служить нельзя будет!

Эрос (хлопает ладонями по коленям, поднимается). Права ты, матушка. В мозгах у меня помутилось. Возгордился я. Да и не так возгордился, как испугался. Шутка сказать, самого владыки секретарь припожаловал. Поди-ка, откажись!

Ефросинья. Чем же он тебя так напугал?

Эрос. Коли, говорит, не полетишь, размозжу!

Ефросинья. Прямо так и сказал?

Эрос. Ну, не прямо так, конечно. Погрубее… Сама подумай, матушка, не ересь ли? Летающие попы!

Ефросинья. Прям как у Шагала.

Эрос. Нет, не то. У него там евреи летающие. Где евреи и где я?

Ефросинья. Ты бы ему так и сказал.

Эрос. Я сказал. А он: несть, говорит, ни жида, ни масона, а токмо жизнь вечная.

Ефросинья. В каком же это смысле?

Эрос. Я так понимаю, что в космос теперь всех забрасывают – и православных, и таких.

Ефросинья. До чего дожили!

Эрос. Вы, говорит, совсем страх Божий потеряли. Работать не желаете, лишь бы вам кадилом кропить.

Ефросинья. А ты что?

Эрос. А я говорю: кадилом кропить – это вам не елдою махать.

Ефросинья. А он?

Эрос. Смеется. Мы, говорит, монахи, нам эти ваши образы непонятны. В общем, матушка, в сомнениях я. Просил у Господа вразумления – полное радиомолчание в ответ.

Ефросинья. Какое же тебе вразумление нужно? Откажись – и все.

Эрос. Да ведь владыка велит!

Ефросинья. Не все то от Бога, что от людей. И владыка – человек, ошибаться может.

Эрос. Говорят, с самого верху указание пришло. От администрации президента.

Ефросинья. А в администрации что – не люди сидят?

Эрос. Ох, матушка, кто там сидит, об том один Господь ведает. И чего им в голову придет… То-то давеча Святейший с фотографии на меня так злобно глядел.

Ефросинья. Не злобно, а грозно.

Эрос. Ну да. И грозно тоже.

Ефросинья. Да он на всех так глядит.

Эрос. Глядит на всех, а в космос меня одного упек…

Ефросинья (берется за скейт, разглядывает его). Кто тебе эту пакость приволок, глаза бы ее не видели?

Эрос. Отец диакон – для упражнений.

Ефросинья. Вот тоже дурак, прости Господи!

Эрос. Я у него тележку просил – низенькую, на колесах. Тележки не нашлось, так он скейт принес. У племянника было, еле отнял. Ничего, я ему верну. Коли жив останусь.

Ефросинья. Типун тебе на язык.

Эрос. А что, мать, запросто! Дело-то государственное. Могут и согласия не спросить. Мешок на голову – да в космос.

Ефросинья. Господь не попустит.

Эрос. Ох, матушка, твоими бы устами… Господь ныне все попущает, видно, последние дни настали.

Ефросинья. Тебе-то откуда знать?

Эрос. Оттуда… (Понижая голос.) Мне отец секретарь говорил, что у в Москве теперь уж одной задницей на пяти машинах не ездят. Теперь не меньше, как на десяти. И это, мать, монахи. Что же там с белым-то духовенством творится?

Ефросинья. Ты о них не думай. Ты о себе думай.

Эрос. Вот я и думаю. Дадут мне под зад, и полечу я не в космос. Полечу я, матушка, из настоятелей хорошо если в дьячки. А скейт ты все ж таки не выбрасывай. На память оставим. О космическом подвиге моем.

Вбегает диакон. Он запыхался, не может говорить.

Диакон (задыхаясь). Бла… благослови, отче… Господь посреде нас, матушка…

Ефросинья. И есть, и будет.

Эрос (сурово). Что ты, отец диакон, бежишь, как Усэйн Болт нечестивый? Какие рекорды ставишь?

Диакон. Сейчас вам, батюшка, не до смеха станет. Как узнаете… ох… откуда я к вам прибежал.

Эрос. Ну, и откуда? Черти за тобой, что ли, гнались?

Диакон. Хуже всякого черта… Новый секретарь владыки.

Эрос. Что же ему надо? Каких еще непотребств учинить думает?

Диакон. Насчет новых непотребств не знаю, он все со старыми. Желаю, говорит, беседовать с тобой о судьбе отца Эро́са.

Ефросинья (крестится). Ох, Пречистая дева!

Эрос. И что за разговор был?

Диакон. Доверительный… Можно сказать, от всего сердца.

Эрос. Ну! Ну! Что говорит-то?

Диакон. Не повезло, говорит, нам с тобой, отец диакон. Поп, дескать, какой нам говнистый попался – в космос лететь не желает!

Эрос. Так и сказал?!

Диакон. Так и сказал.

Эрос. Ах ты… Да как у него язык повернулся! Меня, иерея, таким словом… Отродясь я не был говнистым – матушка, подтверди!

Ефросинья крестится.

Диакон. Да погоди ты, отче, еще и не то услышишь… Я ему говорю: как же быть, отец секретарь? Ведь дело совсем небывалое, в нашей епархии никто доселе в космос не летал.

Ефросинья. А он что?

Диакон. А он: когда-то и начинать надо. Мы, говорит, передовое российское священство, должны соответствовать духу времени. Скажут в космос лететь – полетим в космос. Скажут под землю – мы и туда не побрезгуем.

Эрос. Еще и под землю?!

Диакон. А если, говорит, отказываться будет, мы его и вовсе от церкви отлучим.

Эрос. Вот так вот! До чего дожил, а? Меня, православного батюшку, какие-то лябди космические от церкви отлучать будут!

Ефросинья. Не бранись, батюшка…

Эрос. Как же не браниться, когда хер знает, куда посылают – на самую Луну!

Диакон. Главное, что мы на Луне-то не видели?

Эрос (в отчаянии и гневе). Да в том-то и дело, что ни до Луны, ни до земли не долетишь! Я уж знаю, было мне сегодня видение.

Ефросинья. Неужто?

Эрос. Сам пророк Илия во сне явился.

Диакон. Напутствие дал?

Эрос. Точно, напутствие. «Хрен, говорит, тебе, отче, а не на ракете летать. На горшке летай – вот твой потолок! А коли дерзнешь, будешь до конца дней своих в космосе мотаться, яко цветок в проруби!» И исчез таинственным образом, не говоря худого слова.

Все молчат.

Диакон (с надеждой). Может, уклониться можно?

Эрос. Как же это – уклониться?

Диакон. Мертвым прикинуться. Придут за вами – в космос отсылать, а вы во гробе сущу. Так и так, дескать, опоздали – умер батюшка.

Эрос. Умер, значит? А служить потом как? Из гроба всякий раз вставать замучишься. Не космонавт буду первый, а первый дракула среди священства.

В гневе и расстройстве ходит туда и сюда.

Диакон. Да уж, замысловато… Куда ни кинь, всюду хрен.

Ефросинья. Так что же делать?

Эрос (остановившись, внезапно). Знаю, что делать! (Диакон и Ефросинья смотрят на него. Отец Эрос, торжествующе.) В другую юрисдикцию перейду.

Диакон. Ох, пресвятые угодники! Куда же это?

Эрос. В Зарубежную церковь – вот куда.

Ефросинья. Э, батюшка, ты хватился… Она уж давно с РПЦ едина.

Эрос (начинает снова ходить). Ах, ты Господи, Боже мой! Со всех сторон обложили, бесовское обстояние… Ну, так я все равно не сдамся. К Мишке Ардову пойду! В автономную! Оттуда попробуйте выковырнуть!

Диакон. Неподобно как-то, отец настоятель.

Эрос. Что неподобно?

Диакон. Из одной церкви в другую шнырять.

Эрос. А им подобно меня в небеса запускать, как, прости Господи, салют какой-то? Подобно меня от церкви отлучать? Нет, коли уж на то пошло, перейду, истинно, перейду! Мишка Ардов ничем Святейшего не хуже, а то и, поди, получше будет. А Христос везде воскресе!

Ефросинья. Может, тогда уже сразу в католики?

Диакон. Или в мусульманы? К иудеям тоже можно податься, Бог-то везде един.

Ефросинья. А вот еще, я слышала, религия хорошая у индусов есть. Как помрешь, то не со святыми упокой, а сожгут и по реке спускают, вместе с крокодильями…

Эрос (хмуро). Ну, довольно юродствовать, матушка.

Ефросинья. Так и ты, батюшка, глупости говоришь. Какая юрисдикция, куда переход? Не скакать по юрисдикциям, словно заяц, а молиться и думать надобно. Пойду обед приготовлю. А вы тут без меня поразмыслите. Может, Господь вразумит.

Ефросинья выходит вон.

Эрос. Ох, отец Михаил, боюсь, вразумление меня только на том свете настигнет.

Диакон. Спешить не надо, батюшка, всему свое время.

Эрос. Я бы не спешил, да, видишь, поторапливают.

Диакон. Я тут вот о чем подумал…

Эрос. Ну-ну?

Диакон. Если космос отменить нельзя, хорошо бы отменить полеты туда.

Эрос. Как же это возможно?

Диакон. Проще простого. Небольшая диверсия – и никто никуда не летит.

Эрос. Диверсия?

Диакон. Я же в миру в десантниках служил. Высадиться в тыл противнику, охрану перебить, вывести из строя, взорвать чего – это для меня дело плевое.

Эрос. Понимаю, что плевое. Но богоугодное ли?

Диакон. А как иначе, отец Эро́с? Ракеты эти только в сомнение православного человека вводят. Опять же – озоновые дыры, экологии вред. Вдобавок, на МКС знаете, кто сейчас летает?

Эрос. Кто?

Диакон. Американцы да японцы богопротивные. Так что мы еще и патриотами заделаемся, чужебесие пресечем.

Эрос. Да, это ты хорошо придумал – чужебесие пресечь. Ну, когда так, то благословляю.

Диакон. Нет, отче. Благословить тут мало. Тут ваше личное участие требуется.

Эрос. Какое же мое участие? Двигатели им, что ли, святой водой залить?

Диакон. Двигатели не двигатели, а один я не справлюсь. Помощник нужен.

Эрос. Новое дело. Да ты подумай, какой из меня диверсант?

Диакон. Сами не хотите, можно матушку вместо вас послать.

Эрос (ехидно). А она, значит, справится?!

Диакон. Главное – внимание отвлечь. А все остальное я сам сделаю.

Эрос. И что же ты сделаешь?

Диакон. Да взорву эту ракету ко всем святителям.

Эрос. Из нее же космонавты попадают!

Диакон. Не попадают. Мы ее на земле взорвем.

Эрос. Ну, отец диакон, даже не знаю. Дело-то уголовное.

Диакон. Зато богоугодное.

Пауза. Отец Эрос ходит по сцене в раздумьях. Останавливается, смотрит на дьякона.

Эрос. Слушаю я тебя, отец Михаил, и себе не верю. Какая-то диверсия, взрывы… А, может, мы с тобой с ума сошли?

Диакон (кивает). Обязательно, отец Эро́с, как же иначе? Сошли с ума. Да и как не сойти, когда в космос отправляют! Тут и обычный-то человек крышей подвинется, не то, что духовная особа.

Эрос. Я не о том… Может, мы еще раньше сбрендили? Еще до отца Василиска?

Диакон. Думаете?

Эрос (воодушевляясь). Уверен. И никакого отца Василиска на самом деле нету. А сидим мы с тобой в психической лечебнице и вокруг нас медбратья да врачи, галоперидолом нас колят. А это все (обводит рукой пространство) нам только чудится.

Диакон. Обоим?

Эрос. Чего?

Диакон. Обоим чудится?

Эрос. А что?

Диакон. Так вдвоем с ума не сходят. Сумасшествие – дело индивидуальное, навроде исповеди.

Эрос (смотрит на него, кивает). Уговорил…

Ходит туда и сюда. Останавливается, поднимает глаза к небесам.

Эрос. О, Господи, как же раньше было просто… И надо же отцу Игнатию преставиться в такой момент! Ведь мы у него за спиной, как у Христа за пазухой жили.

Диакон. Темпора мутантур, как говорят латиняне.

Эрос. Значит, думаешь, взрывать?

Диакон. Непременно взрывать.

Эрос. А если люди пострадают?

Диакон. Да какие же там люди – одни космонавты.

Эрос. А технический персонал? Они-то в чем виноваты?

Диакон. Так мы ночью, когда никого нет.

Эрос. Ночью – это хорошо. Только ночью Богу молиться надо, а не ракеты взрывать.

Диакон. А мы же не просто так. Мы помолясь пойдем.

Эрос. Ох, Матерь Божья, не нравится мне это, совсем не нравится! Неужели нельзя без взрывов-то?

Диакон. Можно, конечно. Но тогда придется вам в космос лететь.

Эрос (машет руками). Ладно, ладно, понял я все… Что от меня потребно?

Диакон. Напишите матушке записку: так, мол, и так, уезжаю по срочному делу. Скоро буду. Да и поедем уже, чего зря время терять.

Эрос. Твоя правда… Ох, грехи наши тяжкие!

Подходит к столу, пишет записку.

Диакон. Все, что ли, отец Эро́с?

Эрос. Все, все…

Диакон. Ну, присядем на дорожку. Чтобы удача нас не покинула в делах наших богоугодных.

Эрос (злится). Какую там еще дорожку?! Идем, пока я не передумал!

Чуть ли не силой тянет дьякона вон. Спустя несколько секунд в комнату входит Ефросинья.

Ефросинья. Ну вот, вскорости и обед поспеет… (Озирается). Где ж они? Батюшка… Отец диакон! Вышли куда? Что ж не предупредили?

Заходит секретарь отец Василиск.

Секретарь (развязно). Здрасьте, мамаша.

Ефросинья. Какая я вам мамаша? Что еще за нахальство?

Секретарь. А как же изволите вас величать?

Ефросинья. Матушка Ефросинья.

Секретарь. Ну, пусть будет Ефросинья. Возражений не имею. (Осматривается по сторонам.) А что, отец Эро́с дома?

Ефросинья. А вы кто такие будете?

Секретарь. Мы будем отцы Василиски, владыки Антония секретари. Ныне, и присно, и во веки веков.

Ефросинья. А-а-а… премного о вас наслышаны.

Секретарь. Хорошего, надеюсь?

Ефросинья. Всякого и разного.

Секретарь. А ничего, матушка, я привык. Ибо сказано: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

Ефросинья. А еще сказано «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные…»

Секретарь. Так я ведь своей сути и не скрываю. И рядиться в овечью шкуру мне незачем, ибо сам по себе я агнец божий, как мне по чину моему и положено.

Ефросинья. Ваша правда, нам о том заботиться не пристало. Господь сам отделит агнцев от козлищ.

Секретарь. Да что же такое-то, матушка? Полминуты мы с вами знакомы, а уж и волком меня обозвали, и козлом, и кем только еще не честили. И ведь не зону пришел топтать, а к священнику домой.

Ефросинья. С чем же вы пришли, отец Василиск?

Секретарь. С добром, матушка, только с добром. Дай, думаю, загляну к отцу Эро́су на огонек, чайку выпью, на жизнь сельскую посмотрю.

Ефросинья. А коли чайку, мы рады. Главное, чтобы не сразу живьем есть.

Секретарь (садясь за стол). Ну, какие новости у вас, господа пейзане?

Ефросинья. Да новостей много, всех не упомнишь.

Секретарь. А вы с богоугодного начните.

Ефросинья. Из богоугодного-то… Да вот, тракторист наш Ванька месяц назад покрестился.

Секретарь. Отрадно.

Ефросинья. Отрадно-то оно отрадно, конечно. Только он с младых ногтей ругатель, каких свет не видывал.

Секретарь. И что же, по Божьей матери теперь ругается – вместо обычной?

Ефросинья. Что вы, как можно? Просто замест бранных слов вставляет богоугодные…

Секретарь. Что ж, прекрасно.

Ефросинья. Да как сказать… Ведь он богоугодность по своему понимает. Идет по улице, да и бормочет «Мандрит твою налево!»

Секретарь (изумляясь). М-м… Мандрит?!

Ефросинья. Ну да. Это он вместо «Едрит твою налево».

Секретарь. Понятно… А вы что же?

Ефросинья. Ну, мы уж, конечно, разобъяснили, что нет такого слова – мандрит. Архимандрит – да, имеется, а мандрита никакого нет. Теперь уж он исправился, произносит, как следует. Архимандрит, говорит, твою налево!

Секретарь (не меняясь в лице). Ясно… Что еще?

Ефросинья. Еще-то? (Думает.) Прибегала Людмила, тутошнего алкоголика жена. Радость, говорит, великая у нее.

Секретарь. Что за радость?

Ефросинья. Дочь ее, Марья, забеременела. Я говорю: какая же радость – затяжелеть без мужа, да еще в 14 лет?

Секретарь. А она что?

Ефросинья. Конечно, говорит, радость. Она, Марья-то, все в компьютере сидит. Боялись, что гомосексуалистом сделается. А раз беременна, то, значит, все в порядке, не хуже людей.

Секретарь. Да. Это оригинально… Но лично я бы эту тему педалировать не стал.

Ефросинья. Только вам еще не хватало педалировать, отец Василиск. Слава Богу, это теперь запретили. А то как ни включишь телевизор, там все голые мужики с перьями педалируют. А людям-то от этого какая радость, я вас спрашиваю? Содом да и только.

Секретарь. Н-да… Я вижу, в вашем приходе все к шутке склонны, к юмору.

Ефросинья. А как без этого, отец Василиск?

Секретарь (раздраженно барабанит пальцами по столу). Ну, на сегодня цирк будем считать оконченным. Так где же, матушка, наш отец Эро́с?

Ефросинья. А вам для чего? В космос его запускать?

Секретарь. Дался вам этот космос! Не в космосе дело…

Ефросинья. А в чем?

Секретарь. Сами подумайте.

Ефросинья. Да уж думала, отец Василиск. И так, и сяк крутила. А ничего не вижу, кроме хитрой интриги.

Секретарь. Да вы уж, матушка, совсем… Что за фигура ваш отец Эро́с, чтобы интриги против него плести?

Ефросинья. Вот и я гадаю: кому дорогу перешел?

Секретарь. С вами нужно гороху наевшись, разговаривать. Где настоятель?

Ефросинья. Не знаю. Были тут с отцом дьяконом, потом вдруг растворились.

Секретарь. Что значит – растворились? Они что – херувимы бесплотные?

Ефросинья. Вам виднее. Может, херувимы. А, может, просто погулять вышли.

Секретарь (замечает записку, быстро просматривает ее). Погулять, говорите? (Показывает записку.) А вы вот это читали?

Ефросинья. Дайте. Не вам писано.

Секретарь (не дает записку, читает вслух). «Дорогая и разлюбезная моя матушка, по срочному делу с отцом диаконом еду на Байконур – взрывать ракету. При Божьем попущении вскорости надеюсь быть обратно. Всегда твой, отец Эро́с». (Смотрит на Ефросинью.) Значит, ракету взрывать поехал?

Ефросинья (крестится). О, Господи спаси!

Секретарь (вставая). Я ему взорву ракету… Я ему такую ракету взорву – на всю оставшуюся жизнь запомнит.

Идет вон. Ефросинья за ним.

Ефросинья. Отец Василиск! Погодите! Да что же это творится, Матерь Божья!

Затемнение.

Действие второе

Сцена третья

Темно. Постепенно становится светлее. Видны сидящие на двух стульях отец диакон и отец Эро́с. Оба – в смирительных рубашках.

Эрос (озираясь). Где мы, отец Михаил?

Диакон (со страхом). Не знаю, ваше преподобие. Похоже, в каком-то месте…

Эрос. Премудрость! Наверняка, что в месте. Вопрос – в каком?

Диакон. Не могу знать. Не наделил меня Господь всеведением.

Эрос. А вот я, кажется, догадываюсь.

Диакон. Вам положено. На вас и чин выше.

Эрос. На том свете мы с тобою, отче.

Диакон (осторожно). Это выходит, в раю?

Эрос (гневно). Похоже, по твоему, это на рай?

Диакон. Тогда где?

Диакон смотрит на Эро́са. Тот молчит.

Диакон. Неужто?.. Быть того не может! А где ж сковородки?

Эрос. Не скучай, отче, по сковородкам. И до них дело дойдет. Во благовремении.

Диакон. Как же это нас угораздило – к чертям?

Эрос. Возгордились сверх всякой меры. Вот Господь и решил нас смирять.

Диакон. Живьем, значит, во ад низвергнул?

Эрос. Много чести – живьем.

Диакон. Когда ж мы умереть-то успели, отец Эро́с?

Эрос. А ты не помнишь?

Диакон. Нет… Помню, ехали в Байконур – ракету взрывать.

Эрос. А дальше что было?

Диакон. А дальше… не знаю. Как отрезало.

Эрос. Я тебе скажу, что было дальше. Взорвали мы с тобой ракету, да и сами вместе с ней взорвались.

Диакон. Неужто?

Эрос. Точно так, уж мне поверь. Разорвало нас на части – за грехи наши.

Диакон. Чего же мы в преисподнюю-то угодили?

Эрос. А куда нас прикажешь? В райские кущи?

Диакон озирается по сторонам.

Диакон. Нет, отец Эро́с, не могло этого быть.

Эрос. Почему не могло?

Диакон. Я бомбу-то не успел собрать, это я хорошо помню. А раз бомбу мы не собрали, то и взрыва никакого не было. Выходит, живы мы с вами.

Эрос. Ну, а раз так, тогда на какие кулички нас загнали?..

Диакон. А это мы сейчас выясним.

Поднимается. Видно, что он в смирительной рубашке.

Диакон. О, Господи помилуй! Руки отпилили!

Эрос. Ничего не отпилили. Это ты, отче, в смирительной рубашке.

Диакон (смотрит на него). И вы не лучше.

Эрос (вставая). И я…

Озирается.

Эрос. Это что же будет? Карательная психиатрия? Как при советской власти?

Диакон. Похоже на то, батюшка. В дурку нас засунули.

Эрос. А ведь я, отец Михаил, это сразу знал.

Диакон. Когда – сразу?

Эрос. Помнишь, мы с тобой про Байконур говорили? Тогда-то я и понял, что мы крышей поехали… Не может же православный батюшка в здравом уме стать террористом.

Диакон (с сомнением). Думаете?

Эрос. Убежден.

Диакон думает.

Диакон. А много ли у нас батюшек в своем уме?

Эрос. Не кощунничай. Не смешно это ни капли.

Диакон. А по-моему, ничего юмор. Нам – смех, пастве – горе. (Озирается.) Что же делать-то теперь, отче?

Эрос. Бога молить да ждать смиренно.

Диакон. Чего ждать?

Эрос. Худшего.

Диакон. Ох, отец Эро́с, умеете вы того… подбодрить. Спасибо вам за это от всей моей диаконской души…

Эрос. Ничего, отец Михаил. Не печалиться нам надо, а ликовать.

Диакон. Я в таких условиях ликовать отказываюсь. У меня со вчера росинки маковой во рту не было.

Эрос. Это все неспроста. Это Господь нас испытует. Как возлюбленных детей своих.

Диакон. Тогда дурдом не при чем. Не место это для священнослужителя.

Эрос. А где же нам место, по твоему?

Диакон. В казематах – вот где.

Эрос смотрит на него вопросительно.

Диакон (поясняет). У спецслужб.

Эрос. Думай, что говоришь… Зачем мы им?

Диакон. Как зачем? Пытать нас будут, тайны выведывать… государственные.

Эрос. Не дури, диакон! Лично я никаких тайн не причастен, кроме святых.

Диакон. Это вы так считаете, батюшка. А как вам начнут ногти выкручивать против своей оси, так сразу вспомните – и что знаете, и чего не знаете.

Эрос. Ты, я гляжу, в грех уныния впадаешь.

Диакон. А как не впасть?! Если б спросили, где лучше – к чертям или в казематы, я бы чертей выбрал.

Эрос. Окстись, отец Михаил! Не стыдно тебе?

Диакон. Так там, в спецслужбах не люди состоят…

Эрос. А кто же?

Диакон. Туда из преисподней наиболее отличившихся чертей посылают. Это все знают.

Эрос. Глупости твои даже слушать не хочу. Лучше подумай, как нам выбраться.

Диакон (после паузы). Есть один способ.

Эрос. Ну-ну?

Диакон. Разбежаться, да со всего маху головой в стену…

Эрос (вздрагивает). О, Господи Исусе!

Диакон. Потом снова. (Отец Эрос опять вздрагивает.) И еще раз. И так бить, пока душа с телом не расстанется. Другого способа не знаю.

Эрос. Дурь какую ты изобрел, отец диакон. Православный не может сам с жизнью расстаться. Тем более – головой об твердую стену.

Диакон (разводит руками). Тогда ждать тюремщиков. Они уж, поди, знают, об какую стену нам биться.

Эрос возбужденно ходит по сцене из конца в конец.

Эрос. Бежать нам отсюда надо, отец диакон. Бежать, а не разговоры разговаривать.

Диакон. А только что говорили, что молиться.

Эрос. Вот помолясь и побежим.

Диакон (оглядываясь). Сперва бы дверь найти.

Эрос. Ищущий да обрящет.

Слышен поворот ключа в замке. Они поворачиваются на звук.

Диакон. Вот она, дверь.

Эрос. Сам вижу.

Дверь открывается и входит секретарь.

Секретарь. Ну что, честны́е отцы? Допрыгались?

Эрос. Не понимаю ваших намеков, отец Василиск.

Секретарь. Не понимаете? Кто космодром хотел взорвать?!

Диакон. Лжа богомерзкая. Не космодром, а одну только ракету.

Эрос. Молчи, отец диакон. Все, что мы скажем, может быть использовано против нас.

Секретарь (прохаживается, после паузы). Да, отцы… Удивили вы меня. Не ожидал, признаюсь, не ожидал. Вот как действует интернет на слабый русский ум… Да вы садитесь, садитесь. Чай, не панихиду служите.

Диакон и Эро́с садятся.

Секретарь. Так со мной поступить! А я ведь к вам по-хорошему. По пастырски…

Диакон. У нас если кто хочет хорошего отношения, тому прежде умереть надо.

Секретарь. Надо будет – умрете. За этим дело не станет. Вы же теперь государственные преступники… Жизнь ваша ломаного гроша не стоит.

Диакон. «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко ты со мною еси…»

Секретарь (раздражаясь). Хватит, хватит. Здесь вам не Голливуд. Псалмы в другом месте распевать будете.

Эрос. Что же вы хотите? Мученической смерти нас предать? Так мы не боимся…

Секретарь. За себя говорите. Вон, отец диакон весь от страха взопрел.

Диакон. Не от страха. Жарко здесь, вот и взопрел.

Секретарь в задумчивости ходит туда и сюда.

Секретарь. Можно бы, конечно, поиграть в кошки-мышки. Но я человек прямой, говорить буду тоже прямо и откровенно. И того же жду от вас.

Эро́с и диакон переглядываются.

Секретарь. Итак. В борьбе с космосом проявили вы удивительную твердость. Тем ценнее будет ваше согласие, полученное по доброй воле.

Пауза.

Эрос. Где же его взять, это согласие?

Секретарь (вкрадчиво). А вы в глубины сердца своего загляните, отец Эро́с.

Эрос. Заглянул.

Секретарь. И?

Эрос. Нет там никакого согласия.

Пауза. Секретарь сверлит Эроса взглядом. Тот глаз не опускает.

Диакон (робко). Отец секретарь, я, конечно, человек посторонний. Но можно мне сказать…

Секретарь (не глядя на диакона). Был посторонним. А теперь ты сообщник. Так что молчи, пока тебя на ракетное топливо не пустили.

Диакон умолкает.

Секретарь (Эросу). Подумайте, отче… Как следует подумайте! Невиданный шанс вам дается! Первым священником в космосе станете. В невесомости будете летать, сублимированными продуктами питаться…

Эрос. Тьфу ты, мерзость!

Секретарь (взрывается). Дослушайте же хоть раз! Что за люди, что им не скажешь, тут же плюются. О прогрессе никто не думает, лишь бы пирогов нажраться да животом бурчать восьмым гласом.

Диакон. Это в мой огород камешек?

Секретарь (не обращая внимания на диакона, Эросу). Первым, говорю, будете святонавтом. Возможно, единственным. В глазах общественности вознесетесь на высоту неизмеримую. Выше епископов, митрополитов и самого Святейшего.

Эрос. Зачем мне это?

Секретарь (понижая голос). Затем, что со временем сами сможете Святейшим стать!

Эрос и диакон переглядываются.

Секретарь (с торжеством). А? Об этом вы не думали? Только послушайте, как звучит: «Патриарх Московский и всея Руси Эро́с!» (Поморщившись.) Ну, имя мы вам новое при интронизации дадим, конечно… (Смотрит на Эроса.) А вообще – о чем еще может мечтать человек?

Эрос отрицательно качает головой.

Эрос. Не смогу.

Секретарь (изумлен). Что?

Эрос. Не смогу я быть патриархом. Ибо не монах.

Секретарь. Вот проблема… Да мы вас в один миг пострижем – ахнуть не успеете!

Эрос. А матушку мою куда?

Секретарь. Пристроим и ее, не волнуйтесь. Все с вашей матушкой будет в порядке. Ну, так как?

Эрос (колеблется). Все же нет.

Секретарь. Нет?

Эрос. Нет.

Секретарь (беспомощно разводит руками). Ну, на нет и суда нет…

Секретарь идет к двери. Останавливается. Держит паузу.

Секретарь. Хотя я поторопился. Суд-то как раз на вас найдется. Вы же у нас теракт готовили.

Диакон (влезает). Докажите!

Секретарь смотрит на него. Дьякон сжимается, но продолжает смотреть тому в глаза.

Секретарь (вытаскивает записку отца Эро́са). Извольте, отцы… Вот, ясным по белому. (Читает.) «Дорогая и разлюбезная моя матушка, по срочному делу с отцом диаконом еду на Байконур – взрывать ракету. При Божьем попущении вскорости надеюсь быть обратно. Всегда твой, отец Эро́с». (Диакону.) С отцом диаконом, заметьте.

Диакон. Мало ли, что написано. Бумага все стерпит. Не доказательство.

Секретарь. Наш суд, как известно, самый гуманный в мире. И примет к рассмотрению любое доказательство – даже такое, которого и в природе нет.

Диакон. Ну, значит, пойдем на крест. Страстотерпцы будем, космосом бесовским до смерти умученные. Да, отец настоятель?

Эро́с хмуро смотрит на него, отворачивается.

Секретарь (Эросу). Нет, отец Эро́с. Молчание тут не поможет. Надо свою позицию определить. С кем вы, мастера кадила и панагии?

Эрос. Со Христом мы – вот мы с кем.

Секретарь. Так и мы с ним. Или слова владыки для вас ничего не значат?

Эрос. Владыка ошибаться может. А я в свою правоту верю.

Секретарь. Опасно быть правым, когда владыка ошибается.

Диакон. А еще хуже – ошибаться вместе с владыкой.

Секретарь толкает ногой его стул, диакон падает на пол.

Секретарь. Язык до погибели доведет, отец диакон. Вот и вы к сонму падших присоединились. (Эро́су.) Неужто вы страну свою не любите? Сделать для нее ничего не хотите? Неужто вы не патриот?

Диакон (встревает). Патриотизм – прибежище негодяев.

Секретарь (усмехнувшись). Для негодяя все – прибежище: и патриотизм, и религия, и борьба за права детей… Но я не про то. Слышали пословицу: «Русский человек медленно запрягает, да быстро едет»? Так вот, плохо не то, что он быстро едет. Плохо то, что едет он одновременно в разные стороны. Оттого история наша не движется, а топчется на месте. А ведь нужно так мало – волю проявить, решимость.

Эрос (взрывается). Да неужто больше некого послать?! Попа в космос – это же что такое?! Микроскопом гвозди забивать!

Секретарь. У нас гвозди всем забивают. В том числе и попами.

Эрос. Ну, кому это надо? Зачем? Не постигаю я этого, отец Василиск!

Секретарь (успокоительно). И не нужно. Умом в России все равно ничего не понять, потому у нас им не пользуются вовсе. От ума, как известно, одно горе.

Эрос. А чем же жить человеку?

Секретарь. Дисциплиной. Послушанием. Верою.

Эрос. Так я и верую!

Секретарь. Может быть. Другой вопрос – в кого?!

Эрос (опешив). Как в – в кого? Во Единого Бога, Творца небу и земли…

Секретарь. Это хорошо. Это правильно. Но! (Поднимает палец.) На Боге свет клином не сошелся. Есть ведь еще священноначалие. Что оно решило, то и исполнять надо, иначе какой вы батюшка?

Эро́с сидит в сомнениях.

Диакон (с пола). Не верь ему, отче! Врет он все! Искушает, в соблазн вводит…

Секретарь (диакону). А ты, отец диакон, я гляжу, обидчивый. Тебя всерьез смирять надо. (Наступает диакону на грудь.) Мы тебя вот что… Мы тебя в космос без скафандра пошлем. И без ракеты. В одном подряснике.

Диакон (хрипит). Пусти… дышать нечем!

Секретарь. Вот так тебе и в космосе будет. Привыкай.

Диакон хрипит в своей смирительной рубашке, задыхается.

Эрос. Пусти его, ради Христа!

Секретарь давит сильнее.

Диакон (хрипит). Не сдавайся, отец настоятель…

Эрос. Молю, отец Василиск! Его же удар хватит.

Секретарь. Лес рубят – щепки летят. Мне лишь бы вам удовольствие доставить, отец Эро́с. А диакон – пусть его. Одним диаконом больше, одним меньше – никто и не заметит.

Диакон может уже только хрипеть.

Секретарь. Так что мы решаем?

Эрос (опустив голову, тихо). Да…

Секретарь. Летим в космос?

Эрос. Да.

Секретарь. Громче, отец настоятель, громче!

Эрос. Да… Да! ДА!!!

Секретарь смеется страшным заливистым смехом. Свет вспыхивает и гаснет.

Сцена четвертая

Ефросинья складывает Эросу чемодан. Он сидит на стуле, смотрит перед собой. Творит Иисусову молитву.

Эрос. Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного… Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…

Ефросинья. Я тебе тут просфорок положила.

Эрос (глядя перед собой). Не надо, мать. Не пустят просфорки в космос. Там только мягкая пища. Чтобы поперек кишки не застревала.

Ефросинья. Ну, пусть лежат, места немного занимают.

Эрос. Не нужно, говорю. Контрабанда это. Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…

Ефросинья. Вот тут, в уголок, три смены белья кладу чистого.

Эрос. Не трудись. Голым пришел на эту землю, голым и ухожу с нее… Во едином скафандре только.

Ефросинья. Что же, совсем ничего не возьмешь? А крест?

Эрос (встрепенувшись). Крест положи. И Библию. Хоть осквернен и унижен, но священник русской православной церкви есмь. Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…

Ефросинья (бросает вещи). Знаешь, что, отец Эро́с?! Хватит уже, довольно!

Эрос (смотрит на нее). Что хватит?

Ефросинья. Вот этого всего – хватит. Ты батюшка, да. Но ты ведь еще и человек! По образу и подобию Господа создан. Есть у тебя достоинство человеческое или нет его?

Эрос. О чем ты, матушка?

Ефросинья. О том, что с грязью тебя смешали! Вон, к бесам воздушным посылают – полномочным представителем.

Эрос молчит, опустив голову.

Ефросинья. Что молчишь?!

Эрос (тихо). А ты что предлагаешь?

Ефросинья. Не лети. А если заставлять будут – откажись! Сложи сан.

Пауза. Эрос поднимает голову, смотрит на Ефросинью.

Эрос. Как – сложи? Да это мне проще тогда головой в стену – по рецепту отца диакона.

Ефросинья. Ничто, выдержишь. Зато совесть твоя спокойна будет. Ты пойми простую вещь: ты ведь сперва христианин, а потом уже батюшка.

Отец Эрос думает.

Эрос (с болью в голосе). А жить на что будем? Я ведь кроме службы священнической ничему не обучен.

Ефросинья. Ничего. С голоду не помрем. Мир не без добрых людей.

Эрос (после паузы, качает головой). Не могу, матушка.

Ефросинья. Почему?

Эрос. Я не только священник православный. Я теперь еще и государственный преступник. Террорист.

Ефросинья. Ох, Матерь Божья, да какой же ты террорист?

Эрос. Опаснейший. Бомбист я, матушка, революционер и экстремал – так отец секретарь разобъяснил. Дело, говорит, уголовное на меня уже сшито, но пока не возбу́ждено. Шаг влево, шаг вправо – и я под следствием. С отцом диаконом вместе. А где следствие, там и суд – скорый и справедливый. А где у нас суд – там, сама знаешь, тюрьма.

Ефросинья. За что же тюрьма? Вы же ничего не сделали!

Эрос. Умышляли, матушка. По нынешним временам и этого достаточно.

Ефросинья. По нынешним временам всего достаточно – и умысла, и его отсутствия.

Эрос молчит.

Эрос. Правду сказать, дело даже и не в терроризме.

Ефросинья. А в чем же?

Эрос. Слово я дал. Когда отец секретарь диакона душил – дал я слово, что полечу в космос. И отменить его теперь не могу.

Голос диакона. Можешь, отец Эро́с.

Эрос (встрепенувшись, Ефросинье). Слышала?

Ефросинья. Что?

Эрос. Глас трубный, с небес раздавшийся, словно ангельский. Прорек: «Можешь, отец Эро́с!»

Диакон (входя). Прорек, и еще раз прореку: можешь! Имеешь полное право!

Эро́с и Ефросинья с изумлением смотрят на диакона. У него вокруг горла – белый ортопедический воротник, который фиксирует шею.

Эрос. Модничаешь, отец диакон? Во что это ты облачился?

Диакон. Не я облачился, врачи облачили. Отец Василиск, когда давеча душил меня, шею повредил. Не со зла, конечно, только по доброте душевной. Вот и ношу сей ошейник, чтобы жизни не лишиться окончательно. И от секретарей владычных тоже хорошо помогает. В другой раз начнут душить – все члены себе обломают. Но я, отче, не за медицинскими беседами припожаловал.

Эрос. За чем же?

Диакон (горячо). Откажитесь от слова, отец Эро́с! Слово, которое силой получено, силы не имеет. Пусть даже оно и архимандриту дано.

Эрос. Не могу.

Диакон. Отчего?

Эрос (раздражаясь). Оттого, что не могу. Сам подумай, ведь это втуне не останется! Слух пойдет, что отец настоятель слова своего не держит. Каков я после этого буду человек и батюшка?

Диакон. Пусть их, слухи. Переживем. Зато если слово сдержите, греху потакать станете.

Эрос. Чьему греху?

Диакон. Ихнему. Тех, которые наверху.

Эрос. Раскольничьи речи ведешь, отец диакон.

Диакон. Точно, отец настоятель. Раскольничьи! А и как не вести? Я всю ночь не спал, все думал. Что же это такое происходит-то, а? Ведь вам когда про космос сказали, вы даже не удивились! Возмутились, огорчились, растерялись – но не удивились. А почему?

Эрос (сердито). Ну, и почему?

Диакон. Потому что и не к такому в последние годы привыкли. Что за новости мир о церкви слышит? Старцы великие появились? Новые приходы создаются? И это есть, но не это главное. А главное – богомерзкие вести. То монахов на мужеложстве поймают. То здание у детской больницы отнимут. То кощунниц в тюрьму на два года засадят. То к мобилизации призовут, будто мы не Церковь Божия, а армия. В ересь экуменическую впали, священный сан за деньги можно купить. Про то, как монахи стяжательством занимаются, да в суд друг на друга подают, о том уже не говорю. Есть вещи и пострашнее…

Эрос (перебивает). Ты, отец Михаил, зачем пришел? Дух мой в соблазн ввести перед испытанием великим?

Диакон. Может, и так. А, может, просто прояснить хочу взор ваш, отец Эро́с. Вот, смотрите. (Подает Эро́су листок).

Эрос. Что это?

Диакон. Список священнослужителей, убиенных за последние годы.

Ефросинья. Господи! Кем убиенных?

Диакон. Паствою, кем еще? А проще сказать – народом нашим богоспасаемым.

Эро́с смотрит в листок.

Эрос. Пресвятая Богородица, сколько же их?!

Диакон. Читай, отче, не трепещи. Если мы не скажем, кто же еще скажет?

Эрос (запинаясь, читает вслух). Монахиня Людмила, протоиерей Павел, игумен Виссарион, иеромонах Вадим, епископ Софроний, игумен Илия, иеромонах Исайя, протоиерей Владимир, диакон Олег, отец Петр, архимандрит Герман, игумен Иона, протоиерей Петр, иеромонах Василий, иноки Трофим и Ферапонт…

Диакон (перебивая). Им же несть числа! Страшной погибли смертью, мученической. Кто от топора, кто от ножа, кто от пистолета, кто от сожжения живьем, кто от жестоких истязаний. Так-то любит пастырей своих русский народ! А кто его довел до этого?

Пауза.

Ефросинья (тихо). Кто?

Диакон. Мы сами и довели. Во главе с кесарями нашими несменяемыми…

Эрос (робко). Ты, отче, с политикой-то не переборщи.

Диакон. Так если политика к уничтожению святой Церкви ведет – что, молчать прикажешь?

Эрос. Ты будто забыл? Когда вопросили Иисуса фарисеи с иродианами, он отвечал им: «отдайте кесарево кесарю, а Божие Богу».

Диакон. Именно, батюшка, что отдайте! Нам сказано – отдайте кесарю, а мы берем у него. Деньги, власть, влияние, земли, приходы, сигареты без акциза. А у кого берем, тому и служим. Ибо разве Бог дал нам это все? Нет, это все дал нам кесарь. И вот мы кесарю кланяемся, и кесарю осанну поем, а Божьим именем только срам прикрываем. И молимся дьяволу, и мамона славим, а говорим, что именем Христовым имеем… И разве народ не видит этого? Все это видит народ. И вместо уважения проникается он презрением и ненавистью. И не видит уже греха в том, чтобы убить монаха, как и монах не видит греха в том, чтобы убить мирянина…

Эрос (возмутившись). Окстись, отец диакон!! В мозгу у тебя темно! Где это видано, чтобы монахи мирян убивали?

Диакон. А где это видано, чтобы не убивали?

Эрос (Ефросинье). Звони в «Скорую», мать! Пусть машину пришлют.

Диакон. Погодите, отец Эро́с, с машинами! Я не о физической смерти говорю – о духовном убиении. Епископы церкви дерзают воплощать образ Христа на земле. Чей же образ в них на самом деле – вот вопрос? Чему они паству учат – брильянтами осыпаться, да в храме торговать? Неудивительно, что с такими пастырями в разврат ушел и простой православный. Ибо, что можно монаху, почему нельзя мирянину? Так думают они. А ведь мы, слуги Божии, соль земли… И если соль эта потеряла силу, что сделает ее снова соленой? Итак, кто мы теперь и кому служим? Богу ли единому или епископам, кои воплощают собой не Христа торжествующего, но хвостатого и копытного рогоносца?

Эро́с и Ефросинья молчат.

Диакон. Что же вы молчите, отец Эро́с?

Эрос. А что говорить? Ты ведь сам все уже и сказал.

Диакон. Ну и… какой будет ваш вывод?

Эрос. А никакого, отец диакон.

Диакон (упавшим голосом). Не убедил, значит?

Эрос. Почему не убедил? Очень все это натурально. Да я и сам грешным делом о том же подумывал. Без твоего размаху, конечно…

Диакон. Издеваетесь, отче?

Эрос. Нет, я серьезно. Все это верно. Вот только выхода никакого нет. Это ведь все не вчера началось. И не сто лет назад. Две тысячи лет уж прошло, как Христос выгнал торговцев из храма, а они все тут. Личины разные надевают, облачения, а суть все та же. (Кричит.) Нету, отец диакон, у нас второго Христа, чтобы выгнать их снова! Не появился! (После паузы, жалобно.) Тем более, согласно британским ученым, и не выгонял он их из храма вовсе.

Пауза.

Диакон. Может, конечно, и не выгонял. Но ведь и не приглашал же!

Эрос (устало). Что же ты от меня хочешь?

Диакон. Чтобы вы истину узрели. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными…»

Эрос. Ну, вот познал я твою истину – что дальше делать?

Диакон. Во-первых, в космос не лететь.

Эрос. Ох уж, этот космос… Чувствую, отправят меня туда хладным трупом. Пусть так, не лечу я в космос – что дальше?

Диакон. Чего же вам еще-то?

Эрос (саркастически). В самом деле – чего еще? Жизнь прошла не зря. Как помру, напишут о старце Эро́се, коего величайший подвиг состоял в том, что он в космос не полетел. Так, выходит?

Диакон. Не понимаю я сарказма вашего, отец настоятель.

Эрос. Не сарказм это… А печаль. Нет у нас с тобой выбора – лететь или не лететь. Отец Василиск обещал, что, коли не полечу, возбудит дело по террористической части. А он не то что мы. Он свое слово держит. Ты готов остаток жизни в тюрьме провести?.. И я не готов. Так что сделать мы ничего не можем, только покориться.

Диакон (горячо). Так я ведь с чем пришел, отец Эро́с? Я именно с тем и пришел, чтобы не покоряться, а сделать.

Эрос. Что же ты еще хочешь сделать? Опять ракету взорвать или чего похуже?

Диакон. Лучше, отец настоятель. Гораздо лучше.

Ефросинья (крестится). Ох, Матерь Божья! Еще лучше…

Диакон. Я вот что думаю. Можно, конечно в раскол уйти. Но это дело ненадежное: раскольников мало и авторитет у них невысок. Так что предлагаю… переворот устроить!

Ефросинья. Переворот?!

Диакон. Переворот. Отец Василиск – злодей, но хитёр, мудёр. Правду он сказал: нужно вам самому стать Святейшим. И запретить и космос богопротивный, и все в него полеты!

Ефросинья. А с космонавтами что же делать?

Диакон. А космонавтов… на велосипеды пересадим. Пусть электричество вырабатывают. Для нужд народного хозяйства!

Эрос. Ох, отец диакон, мне стоять с тобой рядом страшно, не то, что слушать тебя. Ведь это революция!

Диакон (в восторге). Истинно, отец Эрос, революция!

Эрос (поражен). Да знаешь ли ты, кто был первым революционером? (После паузы.) Сатана!

Диакон. Отец Эрос, да ведь наша революция не против Бога! Наша революция как раз против Сатаны. Против лжи и обмана идем!

Эрос (помолчав, мрачно). Победа добра над разумом, значит?

Ефросинья. Постой, отец диакон… не пойму, что ты говоришь? Как же это батюшка Святейшим станет? Он ведь и не монах даже.

Диакон. В этом и есть революция! Такой авторитет заработать, чтобы мимо монашества в патриархи выйти.

Ефросинья. Откуда же такой авторитет взять? По воде, яко посуху, ходить?

Диакон. Не по воде, матушка. Водой нынче никого не удивишь.

Ефросинья. А что же?

Диакон (радостно). В космос надо лететь!

Ефросинья и Эро́с молча смотрят друг на друга.

Эрос. Это ты мне что предлагаешь? Чтобы в космос не лететь, полететь-таки в космос?

Диакон. Батюшка, так это же совсем другое. Там вас для надругательства посылали, а тут вы своею волей.

Эрос. Да разница-то какая?!

Диакон. Да такая, что как слетаете – вот вам и авторитет. Вы же там с Богом встретиться сможете… Ну, не с Богом, так со ангелами или со святыми. Кому, как не вам тогда патриархом быть? А станете патриархом, так сразу космос и запретите. Чтобы не было больше соблазна и беснования…

Эрос (Ефросинье). Ты видишь, матушка? Предлагают в беснование впасть, чтобы беснование пресечь.

Диакон. Да ведь это всегда так бывает! Доброе дело с чистыми руками не делается…

Эрос. Ты очумел, диакон? А житие Господа нашего, Иисуса Христа? Или оно тоже беснованием было?!

Диакон. Ну, так то Господь… А среди людей, как начнешь за истину бороться, чего только не наворотишь.

Эрос. Значит, предлагаешь интригу закрутить?

Диакон. А хоть бы и интригу, отче! Ради доброго дела – почему не закрутить?

Эрос думает.

Эрос (Ефросинье). Ну, что скажешь, мать? Дело доброе, дело правое, дело святое…

Ефросинья. Господи, да ведь это ересь! А если узнают?

Диакон. Да кто же узнает? От кого?

Эрос. И впрямь, от кого узнают? Ты, матушка, не донесешь. У меня кровный в этом интерес. А отец диакон сам это предложил. Его, случись чего, первым на осину вздернут, яко Иуду.

Диакон. Да вы что, отец настоятель? Я ведь от чистого сердца. Какая осина? Какой еще иуда?

Эрос (громко). А ты это у него спроси.

Диакон (опешив). У кого – у него?

Эрос. У того, кто за дверью стоит.

Все смотрят на дверь. Спустя секунду она открывается, входит отец секретарь. Теперь он в монашеском облачении.

Секретарь. Браво, отец Эро́с, вот что значит интуиция. Да, все верно, я уже тут. Ибо сказано: где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я среди них. (Диакону.) А тебя отец диакон, я бы во МХАТ играть не взял. В кои-то веки надо убедительным быть – и то не смог.

Ефросинья. Вот уж, подлинно Иуда!

Диакон (падая на колени перед Эро́сом). Прости, отче, во всех грехах повинен перед тобой!

Эрос. Что ты, отец диакон, подымись!

Диакон (стоя на коленях, покаянно). Каюсь! Не выдержал. (Смотрит на секретаря с ненавистью.) Сломал он меня, проклятый. Ходил за мной тенью смертной, страшные слова говорил, ни днем, ни ночью не отпускал. Сколько мог, я держался, а потом уж раз – и словно хребет переломился. (Смотрит на Ефросинью.) И главное, матушка, легко так стало. Когда живешь, во грехах погряз, но борешься – трудно. А тут вот – раз, и легко стало. Словно нет ни бога, ни дьявола, ни ада и ни рая. И есть только здесь и сейчас. И это здесь только от тебя зависит – верное ли решение примешь.

Эрос. А ты какое принял?

Диакон. Ты, отче, как в воду смотрел, когда про Иуду вспомнил. Я нынче, как Иуда в саду, приложился к тебе изменным целованием. (Секретарю.) Странно как выходит, отец Василиск. Вот жил человек, заповеди соблюдал, служил Богу, ни в чем, кроме этого, смысла жизни не видел. А пришел другой человек, сказал слово – и словно семя какое в душу заронил. И вот уже растет оно, это семя, набухает, заполняет душу чернотой непроглядной. А в черноте этой ничего нету, только посвист стоит – залихватский, разбойничий. И берет тебя такая тоска и веселье одновременно, что единственное, что остается – выпить шкалик да пойти и зарезать, кого Бог пошлет.

Ефросинья (в ужасе). Что ты говоришь такое, отец диакон?

Диакон. Не отец я ныне, и не диакон. Сам, своими руками, изверг себя из сана, из Церкви Божией и рода человеческого. Вот, говорят, нечистый попутал… А как именно он попутать может, кто знает? Я теперь знаю. Страх – вот что в соблазн вводит и в прелесть. Не страх Божий, конечно, а страх человеческий. Страх – грех тяжелейший, и ни что иное. Среди смертных грехов он не назван, да только один сто́ит всех прочих. Он – родитель всяческой скверны, ибо всегда есть ему оправдание. Отчего человек боится? Оттого, что слаб, это все знают. Ну, а коли уж слаб, что с него взять? А ведь страх – это тьма, и ее больше прочего беречься надо. Но забывают об этом. Потому страх и входит в человека, как бес, да ведет за собой семь бесов сильнейших его.

Ефросинья. Господь наш бесов в свиней изгонял.

Диакон. Так то Господь… А простому смертному как изгонять, когда страх внутри? Проще самому свиньею стать. Но одно дело – свинья штатская, бессмысленная, она и сама, может, не понимает, что происходит. И совсем другое дело, когда сам в свинью обратился, и глядишь на себя со стороны, и видишь, как в кале блуда валяешься… Так что нет ныне диакона Михаила, с молитвой к Богу грядущего, остался только грешник великий со своею свиньей неуемной. Потому прошу у тебя прощения, отче, но на прощение не надеюсь, ибо сам себя простить не могу.

Эрос. А и все же, отец Михаил, Бог милостив. Он простит, и я прощаю. Не думай о плохом, молись Богу, он все упромыслит.

Секретарь. Нет, отцы, беру свои слова назад. Надо вам все же на театре играть. Особенно разные жалостные сцены – давить из зрителя слезу. (Голос его становится железным.) Но мы тут не в театр пришли и не в консерваторию. Нам с вами надо дело решать.

Смотрит на Эро́са. Тот молчит.

Секретарь. Что, отец Эрос, или снова на попятный двор? Опять никуда не летим? А как же обещание?

Эрос. Обещание это вы у меня силой вырвали. Силой и шантажом. Но только после слов отца Михаила глаза у меня и правда открылись.

Секретарь (с досадой). Да не открылись они, глаза эти ваши. Не открылись, а закрылись!

Эрос. Это почему?

Секретарь. Потому что простой певчий в храме больше для церкви сделал, чем вы. Люди всю жизнь живут с надеждой, чтобы им за Церковь умереть. А вам не умереть даже, вам прославить ее предлагают. А первые христиане, львами растерзанные? А мученики святые, отдавшие жизнь свою как свидетели веры Христовой? Да хоть бы и несчастные наши батюшки и монахи, которых ныне поминали. А вы? Нет, недостойны вы не то, что в космосе, недостойны вы мельчайшей из милостей Божиих. Недостойны вы ни в сане пребывать, ни в лоне церкви, ни в звании человеческом. Нет здесь больше отца Эроса, и нет раба Божия. Запрещение вам, отлучение вам, и анафема, гражданин Рубинштейн. И живите после этого, как можете. Если сможете, конечно…

Диакон и Ефросинья слушают его, окаменев. Пока секретарь говорит, отец Эрос берется за сердце и медленно опускается на стул.

Ефросинья. Батюшка, что с тобой?

Эрос. Сердце… сердце, матушка.

Диакон (подхватывая Эро́са). Отец Эрос! Плохо вам?

Эрос. Умираю я, отец Михаил.

Ефросинья всплескивает руками, крестится. Диакон осторожно усаживает Эро́са на стул. Секретарь поворачивается к Эросу.

Секретарь. Умираете? Так мы и поверили… Не надо симулировать. Здоровый мужчина, на вас пахать можно.

Диакон. Да человек ли ты, отец Василиск, или впрямь василиск дьявольский?!

Пауза.

Ефросинья. Давай-ка, отец дьякон, в кровать его.

Эрос. Погодите… (С трудом, протягивая руку.) Отец… Василиск… прошу…

Секретарь смотрит на него с подозрением.

Секретарь. Что вам угодно?

Эрос. О последней милости прошу… Как христианин христианина.

Секретарь смотрит на Ефросинью, на диакона, потом снова на Эро́са.

Секретарь (нехотя). Ну, что в моих силах…

Эрос. Исповедаться хочу…

Секретарь. Мне?!

Эрос (с трудом). Перед смертью. Исповедаться… и причаститься.

Секретарь. Не ко времени вы, отец настоятель, затеяли этот цирк. Вы же знаете, у нас на вас большие планы…

Диакон. Да есть ли у вас сердце?! Брат ваш просит об исповеди!

Секретарь молчит, о чем-то думает.

Секретарь. Хорошо. Исповедь так исповедь… (Ефросинье.) Евангелие мне. Крест!

Ефросинья несет крест и Евангелие. Кладет их на стол рядом с Эро́сом.

Секретарь (возглашает). Благословен Бог наш! (Кланяясь.) Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!

С каждым словом становится все темнее, пока не наступает непроглядная тьма. Во тьме звучит голос секретаря.

Голос секретаря. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради.

Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…

Сцена пятая

Темно. Постепенно становится светлее. Звучит уже другая молитва, ее читает диакон, сидящий над гробом отца Эро́са. Недалеко сидит Ефросинья.

Диакон (читает молитву). Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставившегося раба Твоего, брата нашего Эро́са, и яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благ, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя в Троице славимого, верова, и Единицу в Троице и Троицу во Единстве, православно даже до последняго своего издыхания исповеда. Темже милостив тому буди, и веру, яже в Тя, вместо дел вмени, и со святыми Твоими яко щедр упокой: несть бо человека, иже поживет и не согрешит. Но Ты Един еси кроме всякого греха, и правда Твоя, правда во веки, и Ты еси Един Бог милостей и щедрот, и человеколюбия, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков.

Молчание.

Ефросинья. Спасибо, тебе, отец диакон.

Диакон (негромко, глядя в пол). За что же спасибо?

Ефросинья. Что не оставил нас.

Диакон. Да как же я мог вас оставить… (Смотрит в гроб.) Как живой лежит. А еще совсем недавно и правда живой был.

Ефросинья. Удобно ли ему там?

Диакон. Должно быть, удобно. Тело теперь ничего не чувствует, одна душа осталась.

Ефросинья. Я все-таки гляну – чтобы ручка, ножка не затекла.

Смотрит на Эро́са.

Диакон (тихо). Отец Василиск что?

Ефросинья (тихо). Да бродит тут по дому, аки зверь несытый.

Оба смотрят на Эро́са.

Диакон. Ах, отец Эро́с, за что же ты нас оставил? Чем мы тебя прогневали? Это все я… Страху поддался, твердости не проявил. Прости меня, прости…

Диакон заходится в тихом плаче.

Ефросинья. Ну, что ты, отче? Что ты? Не горюй, простил он тебя, ни в чем ты ныне не виноват.

Диакон (сморкаясь в платок). Да уж я знаю, что простил… Только я себя не прощаю. Знаешь ли, матушка, о чем больше всего жалею?

Ефросинья. О чем же?

Диакон. Что уж вместе не встретимся мы больше никогда – ни на этом свете, ни на том.

Ефросинья. Что ты, отец диакон? Почему не встретитесь?

Диакон. Да потому что он будет там со святыми упокой и праведниками, а меня скинут в преисподнюю – задницей сковородки охлаждать…

Ефросинья. Перестань ты глупости говорить, честное слово! Да еще над гробом. Бог милостив, каких он грешников прощал! А уж твой грех и вовсе ничего…

Диакон. Это правда, милосердие Божие границ не знает… Я помню, однажды с ним разговаривал…

Ефросинья. С кем?

Диакон. С отцом Эро́сом. Так он мне и говорит: «Бог милостив, отец Михаил. Что бы ты ни сделал, он тебя простит». Вот, говорю, радость. Значит, делать можно все, что захочешь? Да, говорит, можно. Но имей в виду, что после смерти тогда увидишься не с Богом, а с дьяволом. А вот он прощать не станет. И как в воду смотрел!

Ефросинья. Ну уж ты, отец Михаил, уймись, наконец…

Диакон. Точно вам говорю, матушка… Я ведь когда из армии пришел, совсем дурной был. Только и знал, что баб еть, водку кушать, да в карты резаться. Окрестился уже, исповедаться ходил, причащаться, а старых привычек все оставить не мог. Нет, говорю, у меня воли от грехов избавиться. Сколько ни бросал, сколько ни зарекался – еще сильнее хочется. Тут он меня и научил. Есть, говорит, путь избавления от греха для таких, как ты, слабых духом…

Сморкается в платок, Ефросинья гладит его по голове.

Диакон. Путь это вот какой – не упорствовать во грехе. Многие грехи – они по привычке грехи. Вот вдруг чувствуешь – не хочется тебе пить. А ты по привычке наливаешь. А ведь это Господь тебе шанс дает. Не хочется – не пей. Вот здесь, сейчас. Один раз не выпил, второй, третий – глядишь, уже и не надо. Так и с остальными грехами. И поверите ли – подействовало!

Ефросинья утирает глаза платком. Диакон трубно сморкается.

Диакон. Или вот тоже была история. Прихожу как-то к вам в Светлое Христово воскресенье, а он на огороде тяпкой машет. «Что же это вы, говорю, отец настоятель, в воскресенье работать нельзя. Сам Господь Бог в день седьмой почил от дел». А он выпрямился, посмотрел на меня как на дурака, и говорит: «Да Бог-то за предыдущие шесть дней создал небо и землю. А ты что создал такого, что тебе отдохнуть надо?»

Ефросинья. Верно, лучше и не скажешь…

Диакон смотрит на нее. Появляется секретарь.

Ефросинья (ворчит). Явился, нечистая сила… Зачем припожаловали, отец секретарь?

Секретарь. Проститься хочу. Все ж таки мы с отцом Эро́сом знакомцы были… Хотя и имели разногласия по некоторым научным вопросам.

Ефросинья. Эва, куда хватил… Разногласия! Да если бы не эти ваши разногласия, он бы, может, еще и жив был.

Секретарь (смиренно, но непреклонно). Грешен, знаю… Однако прошу, матушка, не отказать мне в христианском милосердии.

Ефросинья смотрит на него сурово. Тот стоит к ней спиной, опустив голову.

Диакон. Пойдемте, матушка… Пусть уж его, в самом деле, простится…

Ефросинья и отец диакон выходят. Секретарь смотрит на Эро́са, лежащего в гробу.

Секретарь. Ах, отец Эрос, что же ты натворил? Все упрямство твое глупое и гордыня! Так было бы распрекрасно – в космос бы слетали, потом в митрополиты, а там и в патриархи. Очень нам нужен был тут свой человек: слабый, недалекий, управляемый… Идеально ты для этого дела подходил. И вот, на тебе – уперся, как осел. В гроб лег, лишь бы дела не делать… Но только знаешь, отец Эрос, разговор-то не закончен. Как это там говорят: у нас длинные руки. Мы везде до тебя дотянемся, так и знай…

Диакон (внезапно появившийся). Это что за прощание такое, отец Василиск?

Секретарь (вздрогнув). В чем дело? Тебе чего, отче? Почему без доклада?!

Диакон. Это где вы до него дотянетесь? Уж не на том свете ли?

Секретарь (отступая к гробу). Ты чего, отец Михаил… Пошутил я… Пошутил, понимаешь… Шутка это была…

Диакон. А насчет космоса – тоже шутка была?

Секретарь. Тоже… Каюсь… Пошутил я, а он возьми и умри.

Эрос (страшным голосом, поднимаясь в гробу). Ну, так и я пошутил!

Вцепляется секретарю в горло. Тот хрипит.

Секретарь (хрипит). По… помогите… убива… ют!

Эрос. Держи его, отец диакон!

Диакон (вцепляясь в секретаря). Не уйдет!

Эрос. Пошутить хотел, нечистый?! Ничего, русский поп тоже шутит умеет!

Они запихивают секретарю в рот кляп и заталкивают в гроб. Крестят гроб и садятся сверху. Заглядывает Ефросинья. Смотрит на одного, на другого.

Ефросинья. Где сатана-то?

Эрос. Там, где и положено.

Секретарь бьет изнутри в крышку. Ефросинья подходит и садится на крышку рядом со священником и диаконом.

Ефросинья. Не вырвется?

Эрос. Не должен. Мы его святой водой еще окропим, да гвоздями забьем покрепче.

Секретарь стучит изнутри.

Ефросинья. Стучи – не стучи, ничего не выстучишь.

Диакон (Эро́су). Как же это вы догадались про него, отец настоятель?

Эрос. Уж больно наглый. Даже для архимандрита чересчур. Но, конечно, полной уверенности не было. И тогда матушка мне совет дала умный – позвонить прямо самому владыке, да спросить.

Диакон. Не испугались?

Эрос. Боязно, конечно, было. Но выбор-то не богатый: или черт, или епископ. Я епископа выбрал. Привычнее, знаешь ли… Он мне все и обсказал. Что нет, дескать, в природе никакого секретаря отца Василиска. Остальное уж было делом техники.

Диакон. Как это вы так ловко умерли – как натуральный. Мне уж матушка сказала, да я не поверил, пока своими глазами не увидел, как вы из гроба порскнули, и ну его душить.

Эрос. А ведь идею-то ты мне подсказал, помнишь?

Диакон. Насчет удушения?

Эрос. Да нет, насчет мертвым притвориться.

Диакон. Так вам же не понравилось тогда.

Эрос. Ну, всему свое время.

Ефросинья. Какой страх пережили, отец Эрос… Едва-едва он в космос нас не отправил.

Эрос. Нет, матушка. Тут пострашнее будет. Не в космос нас запустили, а в хаос. И не сейчас, а гораздо раньше. Понимаешь?

Ефросинья. Не понимаю.

Эрос. Обманули нас – вот что. Но не то страшно, что обманули, страшно, что мы обманулись.

Диакон. Да как же было не обмануться, если чин на нем секретарский?

Эрос. А это все равно, какой на нем чин – секретарь ли он, архиерей или просто мальчишка. Страшно, что не увидели мы в нем дьявола. А ведь все дела его о том вопияли. И вот дьявол-то и показал нам всю глубину нашего падения. И кто все мы есть.

Диакон. И кто же мы?

Эрос (помолчав). Люди мы, отец диакон. Просто люди… А нам этого нельзя.

Ефросинья. Что ты, отче, говоришь такое? Нельзя нам людьми быть?!

Эрос. Истинно так. Потому что люди слабы, люди изменчивы, сребролюбивы, злы, гневливы и себя не помнят.

Диакон. Куда же нам, отец настоятель, тогда велишь? В ангелы разве?

Эрос. Можно бы в ангелы, конечно, да вакансиии расписаны на миллион лет вперед… Ведь вот оно как бывает. Живешь, живешь, а потом рано или поздно понимаешь, что идешь по жизненному пути, а на пути этом можешь и должен умереть. И когда настигнет тебя это понимание, тогда только видишь, с чем соотносить жизнь и смерть. И бывает так, что отступятся от тебя ближние и дальние, родные и знакомые, епископы и простые иноки, ангелы и черти, и один ты останешься перед лицом Божиим. И вот тогда ни единый бес тебя обмануть не сможет, будь он сам митрополит. Ибо заповедал нам Иисус Христос: «Познаете истину – и истина сделает вас свободными!»

Диакон. Так в чем же истина?

Эрос. Во первых, не бойтесь. Ничего не бойтесь, ни властей мирских, ни духовных, ни бесов, ни ангелов.

Диакон. Во вторых?

Эрос. Делайте свое дело. Но не не так, как обычно. Особенным образом его делайте. Всякому человеку Господь дает свой талант. Но мы этот талант или вовсе в землю зарываем, или на сотую часть его используем. Суета сует и все – суета! Каждую секунду делай свое дело, а когда не можешь делать – думай о нем. Вот путь, как вырваться из тенет тоски, страха, уныния, безнадежности. Люби свое дело, знай его, каждый миг в нем совершенствуйся. Вот, говорят, делай что должен – и пусть будет, как будет. Это ошибка. Делай, что можешь. Делай больше того, что можешь – и тогда будет, что до́лжно. Вот это и есть путь христианина. Больше того скажу – это и есть путь человека, каким его создал Бог.

Ефросинья. А третье что же?

Эрос. Третье – не допускай до ума и сердца злых мыслей. Борись с ними.

Диакон. Трудно это. Я, отче, всегда дивился, откуда в людях столько злобы. И, главное, сколько ни злишься, меньше ее в тебе не становится.

Эрос. Не нужно разбираться в причинах подлости, жадности, злобы. Это бездонная яма, не стоит туда смотреть. Смотри туда, где свет, а не туда, где тьма. Но, гляди, не перепутай.

Молчание.

Диакон (стукнув по гробу). А с этим-то что делать будем?

Эрос. Как – что? В космос его! К чертям собачьим! Там ему самое место…

Диакон. Как – в космос? Мы же не на Байконуре…

Эрос. Да что же ты за диакон такой – самых простых вещей не знает? Всему тебя учить… Сейчас мы его без всякого Байконура отправим. А ну, помоги!

Звучит песня: «Знаете, каким он парнем был?» Под песню отец Эро́с и диакон забивают гроб гвоздями, поднимают его на попа. Внизу вставляют бенгальские огни. Свет начинает гаснуть.

Голос диктора. Внимание… Минутная готовность… Сброс ШО… Ключ на старт… Протяжка‑1… Продувка… Ключ на дренаж… Протяжка‑2… Наддув… Земля – борт… Зажигание… (Эро́с поджигает бенгальские огни.) Десять, девять, восемь, сем, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль… Промежуточная… Отрыв!

Слышен грохот взлетающей ракеты, гремит песня: «Знаете, каким он парнем был?»

Занавес.

Content

Алексей Винокуров
Попы в космосе

Действующие лица

Действие первое

Сцена первая

Сцена вторая

Действие второе

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая