Виктор Федорович Цокота

Звезда бессмертия

Я знаю, что народ мой победит,

Все вольные народы победят.

И высохнут те слезы, что бегут…

Пабло Неруда

ГЛАВА ПЕРВАЯ

До озера Тотокуку оставался всего один большой переход. Разве время теперь жаловаться на холод, на разбитые колени, истерзанные о колючки и острые камни руки, на голодную тошноту… Роберто привык верить дедушке, а старый Фредерико спокойно и размеренно шел впереди. Час назад, когда Роберто крушил обушком еще один пятиметровый участок едва заметной ледовой тропы, чтобы хоть на час-другой снова — в который уже раз! — задержать возможную погоню, дедушка уверенно сказал ему, что до места спуска на плато, откуда хорошо видно озеро, всего несколько поворотов, и еще до захода солнца они увидят Тотокуку, а также все три древних храма аймара [1], стоящих на его скалистых островках.

Четырнадцатый день шли они по горным тропам в самом центре Анд, среди грозных скал, снега и льда. Шли к озеру, к трем храмам племени аймара, чтобы узнать наконец их тайну, передаваемую из поколения в поколение немногими избранниками рода, отмеченными незримой печатью племени — орлиным профилем лица, что походил на тень скалы Ау в час заката, и взглядом черных, как агат, глаз, наполненных неукротимым внутренним огнем.

Предания говорили, что именно такой профиль и такой пронизывающий взгляд были у легендарного Тупак-Амару — народного вождя инков, долгие годы возглавлявшего борьбу индейцев против испанских конкистадоров, словно саранча хлынувших на Южноамериканский континент в начале XVI века.

Пять столетий назад!

Фредерико остановился. Тяжело вздохнул.

Знал ли тот далекий Амару тайну аймара?… Тех аймара, что жили на этой щедрой земле еще до инков?

Об этом ведают разве что Солнце да могущественный Виракоча [2]…

Старик опустился на колени, прижался лицом к холодным камням и трижды попросил у божества поддержки и прощения.

— О Великий Виракоча, могущественный и солнцеликий! — страстно шептал он. — Помоги мне и внуку моему Роберто дойти до пещеры у подножья величественной скалы Ау! Помоги спуститься сквозь страшную бездну к голубому Тотокуку, испить священной его воды, прикоснуться к ступеням храмов, найти путь к сияющим гротам, к твоему божественному лику!…

Старик тяжело приподнялся, дрожащими руками снял с плеча пончо [3] и вынул из тайника возле разреза старинный амулет. Верх трехгранной зеленовато-золотистой пирамидки венчала фигурка диковинной птицы с человекоподобным лицом, с едва заметной прорезью для цепочки во лбу, а все основание — глянцевое, голубоватое, заполняло изображение странного существа с огромными глазами, полуприкрытого веками, и маленьким ртом. Концы его губ были скорбно опущены, а в глубине глаз, словно живые, мерцали искринки.

Амулет свободно умещался на ладони Фредерико.

Он был почти невесомым и в то же время необыкновенно прочным. В этом Фредерико убедился еще несколько десятилетий назад, когда при выходе из шахты управляющий золотых приисков лично нащупал его в складках пончо молодого шахтера. Видно, подумал: самородок выносит из шахты парень. Фредерико и опомниться не успел, как дюжие руки охранников сорвали с него пончо, подтолкнули к яркому костру, что пылал у входа в шахту.

— Золото красть! — заорал управляющий.

И тут же замолчал, удивленно разглядывая диковинный, почти невесомый амулет, тускло поблескивавший на его ладони.

— Что это? — строго спросил у Фредерико. — Где украл?

Два последних слова словно бич хлестнули парня.

Но он сдержался. Ответил тихо, с достоинством:

— Это печать Тупак-Амару, моего далекого предка.

Управляющий засмеялся ему в лицо.

— Ну-ка, посмотрим, что там внутри.

Вынув из ножен стальной клинок, он стал скоблить глянцевую поверхность пирамидки, стараясь кончиком остро отточенного ножа сковырнуть глаза незнакомого существа. Но амулет не поддавался. Ни единой царапины не появилось на его гранях.

Вконец обозленный, креол [4] с силой швырнул амулет о камни, а потом, выхватив у одного из рабочих тяжелый горняцкий обушок, в дикой злобе принялся колотить им по, казалось, хрупкой вещице.

Вокруг собралась толпа. Лицо взбесившегося гачупина [5] покрылось потом. Вдруг он разогнулся, поднял амулет, поднес его к лицу и…

Фредерико может поклясться всеми богами, что в этот момент кончики губ изображенного на нем незнакомого существа поднялись вверх, застыв на миг в загадочной улыбке, а из огромных, широко раскрытых глаз прямо в лицо управляющего ударил сноп голубых лучей.

Дико вскрикнув, гачупин изо всей силы швырнул амулет в ярко горевший костер. Словно пьяный, даже не взглянув на Фредерико, побрел он в темноту, тихо бормоча себе под нос что-то невнятное.

Рабочие скоро разошлись. А Фредерико остался у костра, надеясь утром найти в остывшей золе хоть какие-нибудь остатки священного амулета. Он был дорог ему как память о деде — отце его матери. Старый, почти девяностолетний Таау Кондорканки — правнук сына Хуана Кондорканки — два года назад повел его в горы. Фредерико тогда было восемнадцать лет. Но он и теперь хорошо помнил давно нехоженную тропу, по которой две недели шли они с дедом Таау к озеру Тотокуку.

…Дед слабел с каждым днем — годы брали свое. А тут еще лютый буран на целую неделю прервал их путь. Кончились запасы пищи. Простуженный, замерзающий, дед все чаще впадал в беспамятство.

На восьмой день бурана он с рассветом пришел в себя. Обвел взглядом маленькую темную пещеру, где спрятались они от непогоды, подозвал Фредерико к себе.

— Буран кончается, мой мальчик, но мне, как когда-то и моему прадеду, уже не выйти из этой пещеры, — тихо сказал он. — И тебе одному без пищи и огня не дойти до скалы Ау. Но ты обязательно должен еще раз попробовать дойти до нее. С сыном или внуком. Одного горы просто не примут тебя. И никто никогда не раскроет тайны аймара. А она очень нужна людям. Простым людям, как мы с тобой. Потому что должна принести им счастье. Так говорит старая легенда нашего рода…

Таау поднял правую руку и долго искал что-то в складках своего старенького пончо.

— Вот, — протянул он внуку раскрытую, скрюченную годами и тяжелой работой ладонь, на которой тускло блеснуло что-то зеленовато-желтое, — вот, возьми себе этот амулет. Правда, может быть, это и не амулет вовсе… Мать Эдувихеса, сына Хуана Кондорканки, сказала, что это ключ, открывающий путь в горы… Послушай легенду.

Старик помолчал, не то подбирая слова, то ли собираясь с мыслями, а может быть, просто копя силы для последнего напутствия внуку.

— Эдувихес, — наконец тихо произнес он, — сын Хуана Кондорканки, от которого идет наш род. Больше двух веков прошло с тех пор, когда он, молодой индейский вождь, возглавил восстание инков против креолов, приняв имя Тупак-Амару — своего далекого прадеда — вождя тех, кто долгие годы самоотверженно боролся против первых морских пришельцев. Как и у первого Тупак-Амару, у Хуана было много золота, драгоценных камней. Он быстро сумел вооружить свою огромную армию холодным и огнестрельным оружием, купленным у врагов. И эта армия погнала креолов не только с верховьев Анд, но и со средних плато, оттеснила из многих долин, прижала к морю…

А потом случилось непоправимое, — после небольшой паузы свистящим шепотом продолжал Таау. — Шестеро его бывших друзей-единомышленников, его братья по крови, его соплеменники, эти исчадия ада, в одной из тайных пещер Хуана неподалеку от скалы Ау потребовали, чтобы он разделил с ними власть, раскрыл им тайну племени, показал вход к несметным сокровищам, при одном упоминании о которых руки предателей начинали дрожать, а глаза загорались алчным огнем.

Три дня и три ночи продолжался спор. Жена Хуана — Анита с только что родившимся здесь же, в пещере, Эдувихесом была тогда рядом с мужем. Она слышала его гневные слова, обращенные к бывшим товарищам. Он доказывал, что сокровища аймара принадлежат всем людям земли, что право на них еще надо добыть в честном бою, в борьбе с людскими пороками, с ненасытной жадностью и властолюбием.

Хуан говорил, что все люди на земле равны, что каждый человек имеет право на свободу и счастье, вольный труд и обеспеченную старость.

Но зерна разума, — едва слышно продолжал свой рассказ Таау, — уже не находили благодатной почвы в головах, ослепленных блеском дьявольского металла, слепой жаждой повелевать… Бывшие друзья решили разделить между собой хранящиеся здесь, в пещере, сокровища, а своего вожака выдать гачупинам, которые обещали за голову Хуана не только прощение и свободу, но и огромное вознаграждение, большие наделы земли, власть над своими же соплеменниками.

Анита видела, как предатели накрепко приковали руки и ноги ее мужа тяжелыми цепями к огромным колодам. До рассвета оставалось еще два часа, и бывшие соратники в знак особой милости разрешили жене с младенцем побыть возле Хуана.

— Еще не поздно, — сказал один из них, — может быть, до восхода солнца ты его образумишь…

Но Хуан не слышал заклинаний жены, не видел ее слез.

— Для меня все кончено, — только раз и сказал он. — Все. Что-то в эти дни я сделал не так… И вообще что-то нарушил, а возможно, просто не той дорогой пошел во всей нашей борьбе… Видно, ошибся, как и тот, далекий Тупак-Амару…

Он долго молчал, прижавшись головой к вздрагивающему от рыданий плечу Аниты. И вдруг зашептал страстно, призывно, и глаза его сверкали в полутьме, словно раскаленные угли.

— Нет, я не раскрою им того, что знаю. Пусть умер от рук таких же предателей три столетия назад гордый и грозный Тупак-Амару. Пусть умрет от этих подлых рук сын Вольного Орла — Хуан Кондорканки. Но ни под какими пытками не раскроет он своим убийцам тайны гор. Потому что знает — не умрет гордое племя аймара. Оно сохранит эту тайну и через три, через пять поколений отыщет путь к счастью людей.

Он потянулся всем телом вперед, к большой груде камней у входа:

— Анита, — позвал шепотом. — Теперь не время плакать, утри слезы… Вон там, под камнями, лежит печать Тупак-Амару. Это — ключ к тайне племени. Я спрятал ее здесь три дня назад, надеясь образумить товарищей. Но ты сама видела — зло и на этот раз победило добро. Я не могу уйти с тобой, а тебе не под силу спасти меня. Но я еще могу помочь тебе и нашему малышу. Еще есть надежда спасти, сохранить священную тайну.

И опять он всем телом потянулся к камням.

— Скорее бери амулет! Одень его на шею нашему Эдувихесу и смело беги с ним вперед, прямо на каменную стену, на эти грозные скалы. Заклинаю тебя всеми богами, торопись, потому что за мною уже идут…

Несколько секунд он прислушивался к тяжелым шагам в глубине пещеры. Потом снова зашептал ей:

— Помни, родная, назад пути нет. Только вперед! И дорогу надо выбирать одну-единственную. Одна из них ведет к самой сокровенной тайне Анд, к тайне аймара. Прямо отсюда, из пещеры. Другая — с запада, от океана, с того места, где скалы круто обрываются в море. Третья — от одного из древних храмов аймара на озере Тотокуку. Есть, наверное, и другие дороги, но вам можно пройти только по одной и только один раз… И не пугайся, если кого-нибудь встретишь там, внутри гор… Это может быть только друг… Идти нужно с любовью и миром в сердце. Пусть передаст это сын своим детям, внукам и правнукам, пусть научит их любить людей, наполнит их сердца добром… Беги! Да хранят вас боги!

Словно в тумане, мелькали перед глазами Аниты эти последние мгновения с мужем.

Повинуясь его голосу, она быстро одела на тоненькую шейку ребенка цепочку с амулетом и, подхватив на руки сына, стремительно бросилась прямо на базальтовую скалу. “Чему быть — того не миновать!” — подумала.

По-своему истолковав последнюю волю мужа, Анита решила не даваться в руки врагов, погибнуть вместе с сыном. Но скала вдруг мягко отодвинулась, поднялась вверх, открывая широкий светлый проход, а через мгновение сомкнулась за ними, отрезав путь разъяренным преследователям.

Анита уже не услышала их проклятий, их отвратительной брани. С ребенком на руках она точно слепая шла по широкому светлому тоннелю. Убитая горем, она не знала, куда и зачем идет.

Хуана Кондорканки или, как он себя тогда называл, Тупак-Амару Второго враги долго пытали, стараясь вырвать у него тайну Анд, а затем, ничего не добившись, четвертовали, — продолжал свой рассказ Таау. Стаей ненасытных койотов набросились проклятые гачупины на наши горы. С каждым месяцем их прибывало все больше. Вооруженные ружьями и пушками, закованные в броню, жадной толпой сходили они на наш берег со своих каравелл и, словно одержимые, рвались в горы, превращая в рабов наших соплеменников, заставляя их дробить скалы, прокладывать дороги и тоннели. Аймара, как и люди других племен, гибли тысячами. От болезней, голода и холода, от непосильной работы. Страна наша превратилась в нищую, бесправную рабыню, сидящую на золотой скамье.

Старик тяжело вздохнул.

— Нет, нет! — торопливо зашептал он, поняв немой вопрос Фредерико. — Ненавистные гринго [6] так и не узнали тайны аймара, не пробились к главным сокровищам, спрятанным в нашей земле.

— А как же тайна племени? Что ты знаешь о ней? — несмело спросил Фредерико. — И что это за амулет? — дотронулся он до лежащей на ладони деда золотистой пирамидки с цепочкой, продетой через едва заметное отверстие во лбу человеколикой птицы.

Таау долго молчал. Потом медленно, с трудом приподнялся на своем неуютном ложе.

— Слушай, что дальше говорит легенда… Жена Хуана Кондорканки — Анита рассказала своему сыну Эдувихесу, который является моим прадедом, что в тот страшный рассвет, когда она, повинуясь горячей просьбе закованного в цепи мужа, одела на шею сына амулет и бросилась с младенцем на скалу, решив погибнуть, но не остаться в руках врагов, скалы действительно расступились перед ней. Анита смутно помнит, что было дальше, сколько времени она брела с ребенком на руках по бесконечному сверкающему тоннелю, как заходила в огромные залы, заполненные совершенно непонятными ей машинами и вещами…

Все это походило на бред, от которого Анита пришла в себя в древнем храме аймара на скалистом островке озера Тотокуку. В карманах своей одежды она с изумлением обнаружила добрый десяток пригоршней невиданно крупных драгоценных камней и тяжелую, хоть и небольшую — величиной с ладонь — отлитую из золота фигурку человеколикой птицы — точно такой же, какая венчала головку пирамидки, одетой на шею Эдувихесу.

Жрецы храма не знали, как она к ним попала. Анита отдала им все драгоценности, и они разрешили ей с ребенком остаться у них, гарантируя молчание, уход и полный покой. И ей, и младенцу, с шеи которого она так и не сняла амулет Тупак-Амару.

Почти три десятилетия провела Анита с сыном в древнем храме аймара. А в день, когда Эдувихесу исполнилось двадцать лет, она рассказала ему об отце и обо всем, что сохранила ее память. Много раз поднимался Эдувихес в горы. Неоднократно был в пещере. Видел, как ненавистные гринго, креолы и другие грабители его земли пытались пробить в этих скалах хотя бы маленький шурф, чтобы с помощью мандингова [7] зелья, которое гринго называют порохом, разнести на куски их родные горы. Однако камни здесь, в пещере у скалы Ау, были крепче стали. На почерневших от времени глыбах, на древних ее стенах и сводах не оставалось даже царапины, сколько их ни старались молотить самые умелые шахтеры. Только искры сыпались от горячих обушков… Как ни бесились гринго, а в конце концов отступились от пещеры.

После их ухода он нашел в одном из ответвлений большие колоды, к которым в ту страшную ночь — ночь после его рождения — был прикован тяжелыми цепями его отец Хуан Кондорканки. Но безмолвными были камни вокруг. И губы странного существа на печати Тупак-Амару застыли в скорбной печали, а огромные глаза его были закрыты, сколько ни вглядывался он в них.

И тогда понял Эдувихес, что если в рассказе его матери есть хотя бы частица правды об удивительном их спасении, если горы действительно расступились и укрыли их, если, по словам отца, дорога к их тайне может раскрыться только для двоих, то амулет не посвятит его в свою тайну до тех пор, пока не придет он сюда вдвоем с самым близким, с самым родным человеком — его сыном, внуком или правнуком.

Похоронив мать, Эдувихес отказался от сана жреца, к которому почти тридцать лет его готовили хозяева храма, и отправился на родное плато. Там родились и выросли его отец и мать. И он чувствовал всем существом своим, что именно там, на родном плато, среди аймара должен он продолжить род отца своего Хуана Кондорканки, род великого и славного его предка Тупак-Амару. Он знал, что делать. Нанявшись батраком на кукурузные и картофельные плантации не очень богатого пожилого креола, Эдувихес вскоре женился на такой же, как и сам, сироте-батрачке Хулиане, отец которой был из племени аймара. Он работал на серебряном руднике и погиб от обвала, когда девочке было двенадцать лет.

Видя трудолюбие, послушание и удивительную честность Эдувихеса, хозяин выделил молодой паре под своеобразную аренду отдельный участок земли на плато и необходимый инвентарь. Почти весь вырощенный и собранный урожай они должны были отдавать хозяину, оставляя себе лишь немного картофеля и кукурузы на пропитание. В свободное от полевых работ время оба должны были трудиться на скотном дворе. О своем жилье им нужно было позаботиться самим.

Эдувихес был в восторге. О таком счастье он и не мечтал. Весь зимний период, освободившись от работы на скотном дворе, он таскал на свой участок тяжелые валуны, складывал их один к одному, обмазывал замешанной на навозе глиной, подсыпал быстро растущие стены с наружной стороны землей. За крышей пришлось спускаться далеко в долину, в сельву. В лесу вместе с двумя товарищами, согласившимися ему помочь, и Хулианой нарубили они сотню стройных бамбуковых стволов и на себе принесли их к дому. Его отрезки нужных размеров — продольные и поперечные — ловко переплели, подняли на стены дома, укрепили и залили жидко замешенной глиной.

Дом был готов. Надежный, прочный, уютный. Свой дом! В стужу его прочные толстые стены укроют от лютого холода, в зной дадут желанную прохладу. Здесь, в нагорье, на высоте около четырех тысяч метров над уровнем моря, это очень важно. Ведь почти каждый день здесь меняются все четыре времени года: утром вместе с ласковым теплым солнцем на плато приходит весна, в полдень наступает знойное тропическое лето, к вечеру вместе с моросящими тучами и туманами крадется с горных вершин и ледниковых ущелий зябкая осень, а ночью лютует зимняя стужа.

Нашлось в доме место и для очага, и для нехитрой кухонной утвари Хулианы, и для гостей, которые нет-нет да и заглянут на огонек к молодой дружной паре, И, конечно же, хватит в нем места для желанных детей…

В этом доме родился внук Хуана Кондорканки — Педро. До этого Хулиана родила двух дочерей — Аниту и Чону. Но ни Педро, ни затем его сын Хесус внешне даже отдаленно не походили на великого Тупак-Амару…

Голос Таау был едва слышен. Старик закрыл глаза и замер, к чему-то прислушиваясь. Фредерико испуганно склонился над ним, взял его холодные руки в свои.

— Нет, это еще не за мной, — почти беззвучно прошептал, как бы сам себе, старый Таау и снова медленно раскрыл глаза. — Ты слушаешь, мой мальчик?… Так вот, последний ребенок Эдувихеса и Хулианы Хесус Кондорканки — был мой отец… Когда я появился на свет, прадеду моему, Эдувихесу, исполнилось уже семьдесят семь лет. Это много, очень много для индейца, изнуренного тяжелой работой. Эдувихес после моего рождения как-то сразу воспрянул духом, помолодел, глаза его засверкали, словно у юноши… Днем и ночью просиживал он у моей колыбели, пестовал, лелеял, пел бесконечные песни, ласковые и нежные. Он научил меня любить наши горы, песни, небо. Научил без промаха стрелять из лука и ружья, спать на голых камнях и умываться снегом. Он научил меня любить жизнь и свободу, свой народ и быть готовым умереть за его счастье.

Он сам дал мне имя — Таау. Скрытый смысл его я понял значительно позже, здесь, именно в этой пещере. Таау — сокращенно Тупак-Амару и название скалы Ау. Не удивляйся, Фредерико. Видно, такова наша судьба, предначертанная нам свыше могущественным Виракочей… Когда мне исполнилось двадцать, Эдувихес повел меня к пещере у скалы Ау… Лютый ураган застиг нас в пути. Мы нашли свое убежище в этой пещере, и именно здесь поведал мне перед смертью Эдувихес все, что я тебе рассказал сейчас. Здесь я и похоронил его. Сегодня, когда пробьет мой последний час, посади меня рядом с ним… Вон там, в дальнем углу пещеры, за двумя обломками скал…

Я сказал тебе все, что знал. У меня не было сына. Жена моя Анна родила мне только дочь Иссайю, оставив нас одних… Ты знаешь, мальчик мой, аймара вторично не женятся, и я не мог нарушить этот древний обычай. Я жил с дочерью, пока не пришла ее весна. Отца твоего Теренсио Парамо совсем молодым коварные гачупины силой угнали на свинцовые рудники. Иссайя пошла вместе с ним. Нужно ли рассказывать об их муках? Ты ведь и сам знаешь, сколько лет выдерживают люди на свинцовых… Через четыре года они оба умерли там. А тебя, двухлетнего, привезли ко мне добрые люди. Это было огромное счастье, мой мальчик…

Я с радостью отдал тебе за эти годы все, что мог.

А теперь рассказал все, что должен был рассказать.

И сейчас я передаю тебе эту печать и свое любящее сердце… Ты слышишь, мальчик мой, оно остановилось…

Фредерико вздрогнул, зябко повел плечами. Утренний холод пробивался через старое пончо. На востоке серело. Костер давно погас. Даже зола остыла.

Нет! Этого не может быть!

Фредерико вскочил на ноги. Сделал вперед шаг, второй, третий. Из центра потухшего костра прямо на него смотрели, успокаивая, широко, открытые большие голубые глаза удивительного существа, в глубине которых, словно живые, сверкали веселые искринки.

Юноша решительно ступил прямо в золу. Бережно поднял амулет. Он был цел и невредим. Только цепочка исчезла. Фредерико спрятал золотистую пирамидку на груди и быстро пошел прочь от шахты.

Он даже не вернулся за расчетом. Нужно было выполнять завет старого Таау.

…С тех пор прошло более пятидесяти лет. Старый Фредерико Парамо с непонятной грустью смотрел на амулет, лежащий у него на ладони. Он все еще верил в него, верил в тайну аймара, до разгадки которой оставалось, может быть, всего несколько поворотов узкой ледяной тропы…

Нет, это был уже далеко не тот Фредерико, который, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово, слушал в промерзшей насквозь пещере рассказ умирающего Таау. Это был познавший полную меру трудовой жизни человек, лелеявший долгие годы мечту о счастье, завещанную ему правнуком Хуана Кондорканки — непобежденным наследником и приемником грозного имени и бессмертной славы великого и мудрого вождя индейцев Тупак-Амару…

Как все-таки похож на него Роберто! И лицо, и глаза! Только ростом он далеко обошел и обоих Амару, и Таау, и самого Фредерико, и даже отца своего Лубеаниса.

А ведь его называли великаном — больше двух метров сын был ростом. Широкоплечий, могучий, сильный… Роберто и его перерос. Да теперь они, пожалуй, все такие. И молодые аймара, и кечуа, и пано, как и молодежь других индейских племен.

Два десятка лет назад Фредерико со своим сыном отцом Роберто — Лубеанисом пошел через снежные перевалы к Великому Океану в надежде там, на самой границе Чоло и Пареро, где километровые уступы скалистых громад отвесно спускаются прямо в воду, найти путь к подземным дворцам, хранящим многие века тайну аймара. К озеру Тотокуку он идти не хотел мешал какой-то внутренний голос, навсегда запомнившиеся окаменевшие лица двух стариков — Эдувихеса и Таау, оставленные под тяжелыми кусками гранита в углу промерзшей насквозь пещерки.

…Фредерико хорошо помнит большую войну. Он работал тогда рудоносом на медных рудниках, а потом грузил вагоны, сопровождал и разгружал их в морском порту. Многим аймара и другим индейцам довелось тогда спускаться с родных гор, побывать в больших городах, увидеть поезда, корабли, автомобили, высокие дома, тесно заполненные белыми гринго… Именно тогда наконец стал понимать Фредерико заветные слова Хуана Кондорканки, сказанные им жене перед вечной разлукой. Да, да… Эти белые гринго были вовсе не ранчеро, не гачупины. Как аймара, как другие краснокожие и негры, они таскали на себе тяжелые кули с рудой и прочим грузом, ели с ними из одних котелков такую же постную похлебку. Видел Фредерико и других бледнолицых, которых все называли красными братьями. В темном, заполненном сотнями людей зале смотрел Фредерико удивительные живые картины, рассказывающие о большой войне, о невиданном героизме далеких бледнолицых братьев, защищавших свою землю, свою свободу, своих родных и близких от озверевших врагов.

Русские тогда разгромили фашизм. В том памятном году Фредерико нашел свою Дамиану. А потом у них появился сын Лубеанис. Удивительно счастливое было время. Край ацтеков и аймара, край инков и майя, край целой плеяды героев многовековой борьбы за освобождение от чужеземного владычества — Куатемока, Манко, Тупак-Амару, Кондорканки, Кауполикана, Лаутаро, Симона Боливара, Хосе Марти и многих других бессмертных имен обрел, казалось, долгожданную свободу. Исчезали колонии и доминионы. Государство за государством обретали самостоятельность. Даже надменные гринго — и те стали как будто бы мягче.

Но не минуло и десяти лет после большой кровопролитной войны, как в их родной Пареро, да и в соседних странах появились, словно черви после дождя, новые фашисты. Безусые молодчики — сынки богатых креолов, сначала забавы ради, одели коричневую фашистскую форму со зловещей свастикой на рукавах выутюженных мундиров. Нашлись и такие, кто не только восторженно аплодировал новоявленным проповедникам борьбы за чистоту “высшей расы”, но и всеми дозволенными и недозволенными средствами активно способствовал росту их рядов. Откуда-то всплыли на поверхность недобитые прихвостни бесноватого фюрера, нашедшие себе приют в странах Нового Света, вешатели, убийцы, палачи, чьи руки обагрены кровью тысяч и тысяч ни в чем неповинных людей.

Из тайных сейфов и складов для “забав” возродившихся на черной ниве мракобесья ультравандалов и проповедников шовинизма щедро потекло золото, добытое когда-то путем массовых грабежей, насилий и убийств, путем уничтожения целых народов, а также оружие — старое, припрятанное “на всякий случай”, и новейшее.

И новоявленные “наци” распоясались. Митинги и веселые пирушки сменились драками, массовыми избиениями индейцев и других коренных жителей. Дальше — больше: зверские убийства, поджоги, взрывы бомб, грабежи и насилие. И, наконец, прямые вооруженные выступления против народных правительств, убийства президентов, расправа с патриотами, захват власти путем переворотов и последующего массового террора.

Вот почему их путь к океану два десятилетия назад окончился трагической смертью сына. Схваченный в горах головорезами диктатора Чоло, Лубеанис был обвинен в шпионаже, в попытке подорвать устои государства и в тот же день без суда и следствия расстрелян на глазах отца. Роберто было тогда всего два месяца.

Все эти годы Фредерико как мог помогал Секстине растить детей. У Роберто были две старшие сестренки-близнецы — Мадлен и Дийяда, и одной невестке ни за что не поднять бы всех троих на ноги. Фредерико был им и любящим дедом, и кормильцем-отцом одновременно. Пока позволяли здоровье и прихоть хозяев, он работал машинистом подъемной машины на руднике, потом много лет пас овец и лам индейской общины, что арендовала земли у ранчеро в западной части плато. Все до последнего сентаво [8] отдавал Секстине, сам довольствуясь совсем немногим и в пище, и в одежде. Дома в больших картонных ящиках из-под пива разводил и выращивал морских свинок, в чем ему с явным удовольствием помогали и Роберто, и девочки. Вместе с подросшим внуком пасли они хозяйский скот, а в болотистых озерцах долин ловили проворных коипу, которых гринго называют нутриями. Они охотно покупали свинок и мягкие шкурки коипу. Именно вырученные за зверьков деньги дали возможность купить для десятилетнего Роберто форменную одежду, необходимые книги, пособия и заплатить за два года учения в начальной школе, открытой сравнительно недавно в поселке, который еще в годы большой войны разросся здесь же, на плато, неподалеку от медного рудника.

Роберто очень быстро выучился читать и писать по-испански, охотно рассказывал деду, матери и сестрам о разных новостях в своей стране и во всем мире, о которых писалось в газетах и журналах. И как-то сразу расширились горизонты их плато, сжатого со всех сторон седыми вершинами Анд. Фредерико узнавал о жизни в долинах и на далеком побережье. Снова услышал он забытые уже, но очень знакомые названия городов, где довелось ему побывать в годы большой войны. Лима, Андауайлас, Куско, Икитос, Мольендо… Где-то там, южнее Мольендо, высоко в горах, отвесные утесы которых шагают прямо в Великий Океан, схоронил он два десятилетия назад своего Лубеаниса. И не схоронил даже — просто завалил грудой тяжелых камней, так как нечем было вырыть могилу в вечно мерзлой каменистой земле.

От внука впервые услышал старый Фредерико удивительно звучные, наполненные большим смыслом слова “спутник”, “космос”, “лунник”. От него же узнал имена первопроходцев вселенной — космонавтов и астронавтов. С сомнением поглядывал он теперь иногда на старинный амулет аймара: не выдумка ли это все? Но потом отрицательно качал головой. Нет! Видел же он, как светились большие глаза незнакомого существа, как не сгорела в жарком пламени костра золотистая пирамидка. Вот еще лет пять, и подрастет Роберто. Пробьет тогда их час, и отправятся они с внуком в горы, к самим вершинам снежных Анд, к таинственной пещере у скалы Ау.

Он, конечно, наступит — звездный час племени аймара, час победы простых людей всей земли. Потому что хоть и называлась их многострадальная родина Пареро вот уже полтора столетия свободной республикой, а мало что изменилось здесь со времен испанских конкистадоров и португальских захватчиков. Правда, ушли с родной земли чужеземцы, но остались креолы — потомки первых поработителей, остались ненавистные гачупины, которым принадлежат и земли, и пастбища, и горы, и все, что скрывают в своих недрах: олово, медь, железо, уголь, золото, серебро, нефть, свинец… Даже гуано — горы помета миллионов птиц, выросшие за тысячелетия на скалистых берегах Великого океана, — даже оно принадлежало гачупинам. И они вывозили его из страны на кораблях, набивая карманы песо, крузейро, кетсалями, эскудо, долларами, фунтами, франками, марками и другой ходовой валютой.

Они жили в роскошных виллах на западном побережье, не утруждая себя даже обязанностью хозяйничать в своих обширных поместьях, назначая туда жестоких, бесчеловечных управляющих. Гачупины летали самолетами развеяться за океан, ездили в красавцах автомобилях, а аймара и кечуа, как и много столетий назад, возделывали каменистую землю предгорий и горных плато деревянной сохой и заступом. Страна оставалась голой, как нищий, и дети индейцев не могли учиться, хотя тянулись к знаниям.

Вот и Роберто всего два года ходил в школу. Едва исполнилось мальчишке тринадцать, пошел на рудник откатчиком. Фредерико хорошо знал, чего стоили пареньку ежедневные двенадцать часов каторжного труда под землей. И все же Роберто выкраивал время для книг.

Да, он заметно изменился за последнее время. Стал высокий, широкоплечий, какой-то уверенный в себе. Товарищи на работе с ним считаются, уважают. И не только безусая молодежь, но и взрослые горняки. Ему уже исполнилось восемнадцать. Был он общительный, веселый, жизнерадостный, добрый к друзьям и сестренкам. А сами девчушки! Когда только и успели! Из тоненьких черномазых птенцов в один год они как-то сразу превратились в двух грациозных красавиц, полюбоваться на которых приходили даже парни из долины. И к одной, и к другой по несколько раз уже засылали сватов, парни за ними табунами ходили, но девушки не торопились расстаться с родным домом.

С Роберто Мадлен и Дийяда были неразлучны. И когда случалось им с подругами в свободный вечерок пойти в поселок на танцы, всегда звали его с собой. Роберто охотно сопровождал сестер, хотя сам никогда не танцевал — стеснялся. Обычно он усаживался где-нибудь в уютном уголке и наблюдал за танцующими, либо вырезал ножом из дерева забавные фигурки индейских вождей и воинов, древних божков, различных зверей и птиц.

Но в то злополучное воскресенье Роберто с сестрами не пошел в поселок. Куда-то запропастилась давняя любимица всей семьи бурая лама, которую они вместе с дедом три года назад буквально вырвали из волчьих зубов. Животное быстро привыкло к людям, послушно таскало с поля стофунтовые вьюки с картофелем и кукурузой.

Ему было бы очень жаль, если бы прирученная милая, доверчивая Косо, как ласково называл ламу Фредерико, снова попала в зубы волкам или самому ирбису — снежному леопарду, которые частенько наведываются с гор на плато.

Ламу он привел домой очень скоро. Да не одну, а с приплодом — маленьким бурым пушистым комочком.

Косо и ее детеныша нашел он в густых зарослях чапарраля [9] над речушкой, что протекала сразу за их арендным участком. А еще через час вся в слезах прибежала из поселка Дийяда.

— Мадлен увезли! — крикнула она прямо с порога.

— Куда увезли, кто? — не понял сначала Роберто.

— Хосе Риего и его дружки — пистолеро [10] его отца, — всхлипывая, говорила Дийяда. — Ты знаешь его. Сын управляющего рудником. Они в долине, в большой усадьбе хозяина живут. А возле дороги на плато у Хосе охотничий домик… Он уже трижды приходил на танцы в поселок. А сегодня почему-то на лошади приехал. И два его приятеля с ним — Мигель и Торибио…

— Но при чем здесь Мадлен?

— Так он же из-за нее и приходил на танцы. Понравилась… А сегодня взял и увез… Насильно.

— Как это произошло, когда? — допытывался Роберто. — Да перестань ты наконец реветь, объясни толком!

— Минут двадцать назад, — подавив рыдания, всхлипнула Дийяда. — Хосе, как приехал, сразу к Мадлен подошел, пригласил на первый танец. Ребят-то наших не было еще. При них он не решался. А сегодня прямо с коня — и к ней. Мадлен танцевать с ним отказалась. Сказала, что еще в прошлое воскресение Луису первый танец пообещала.

— Что же было дальше, не тяни!

— Да ничего такого… Он спокойно так отошел, даже песенку какую-то напевал. Подошел к своим дружкам-пистолеро, минут десять о чем-то шептался с ними, а потом отозвал Мадлен в сторонку. Вопросик один, говорит, деликатный имеется…

Мигель, дружок его, мне про новый фильм что-то стал плести, а я вдруг слышу — крик. Мадлен на помощь зовет. И сразу — конский топот. Мигеля словно ветром сдуло. Только тут я сообразила, что к чему… Выскочила на дорогу. Вижу — Хосе коня нахлестывает, к нижней широкой тропе несется. Поперек его седла Мадлен лежит… Я закричала, ребята из оркестра, побросав барабаны и бубны, ко мне спешат, а из кустарника — выстрелы. Это дружки его — Мигель и Торибио.

— Не суйтесь, — кричат, — иначе всех перестреляем! Ничего с вашей краснокожей не случится. Еще и довольна останется…

— Надо скорее что-то делать, Роберто! — с надеждой посмотрела она на брата. — Скорее! Если он довезет Мадлен до своего охотничьего домика, все пропало! Мадлен не перенесет позора… Ты ведь знаешь, сколько там эти мерзавцы наших девушек уже погубили…

И Дийяда зарыдала.

“До сыпучего ущелья, где охотничий домик, на коне можно добраться только широкой тропой, в объезд террас и скалистого отрога плато. Это займет у Хосе Риего и его дружков не меньше двух часов, — быстро соображал Роберто, одевая на ноги толстые шерстяные носки и мокасины. — А если спуститься на канатах через террасы и потом прямо по скальному отрогу — хватит часа, даже сорока минут. Значит, успею опередить, встретить их еще на тропе перед сыпучим ущельем. Только бы успеть засветло! Там, в долине, темнеет гораздо раньше…”

— Пожалуйста, успокойся, Дийяда, я догоню их.

С Мадлен ничего не случится… Ты не теряй времени, сестренка, беги в поселок и передай ребятам, чтобы преследовали их широкой тропой. Неотступно! Чтоб не свернули куда-нибудь. А мы с дедом — напрямик!

Он забежал в сарайчик, где Фредерико устраивал мягкую постельку для детеныша Косо.

— Захвати все три больших кордовых каната, дедушка, и пошли к террасам. По дороге я тебе все объясню.

— Но у нас, Роберто, только два каната, — растерянно сказал Фредерико. — Один еще в пятницу одолжил у меня Морелос. Мы же не собирались в горы на этой неделе… Вот я и дал. Может, сходить к нему? Он наверняка уже дома.

— Времени нет. Обойдемся и двумя. Просто ты сбросишь мне конец первого, когда я спущусь с верхней террасы. А потом возвращайся домой и успокой маму.

Они шли быстро. Дед ничего не спросил у внука.

Знал: зря парень не волновался бы так. А когда услышал от Роберто, что случилось с Мадлен, молча ускорил шаг. И только у самого края плато, где начинался гигантский уступ первой террасы, взял его за руку повыше локтя и тихо, но твердо сказал:

— Будь осторожен, Роберто. Они коварны. И постарайся как следует проучить негодяев. Не только за свою сестру. За всех наших обесчещенных девушек.

Роберто не ответил. Слова здесь были лишними.

Ловко обвязав концом корда обломок огромного валуна, он сбросил второй, свободный, конец в бездну.

Нет, не зря сотни раз водил его дед в горы, учил взбираться по отвесным стенам гранитных и базальтовых скал. Индейцы вообще не боятся высоты. Это у них в крови. Но ловкости и сноровке в этом трудном деле Роберто мог позавидовать любой из них.

Три широкие двухсотметровые террасы охватывали плато с севера и тянулись на многие километры, словно три гигантских ступеньки, каждая высотой почти в полтораста метров. Ниже, под ними, на добрый километр — новые нагромождения огромных гранитных и базальтовых глыб. Если смотреть снизу, с долины, кажется, что какой-то великан-строитель начал сооружать ступеньки от плато к долине. Вырубил три и бросил, свалив камни вниз, под гору… Слева терраса прерывалась сыпучим длинным ущельем. Оно называлось так, потому что едва кто-либо ступал на его рыхлый край, как вся эта широкая белая лента, состоящая из раздробленной щебенки размером в добрый булыжник и больше, начинала угрожающе шуршать, двигаться, гудеть, ползти вниз, увлекая за собой огромные обломки нависших с краю скал, ожесточенно дробя и кромсая их, словно хрупкие сухари.

Далеко справа, там, где кончались разрушенные временем уступы гигантских террас, начиналась широкая конная тропа. От поселка до нее — почти десять километров. Столько же — вниз, к сыпучему ущелью по довольно крутой и узкой тропе.

Нет, он успеет помочь сестренке! Должен помочь!

Тут и думать нечего… И Роберто уверенно заскользил вниз.

— Бросай конец! — крикнул он деду уже через минуту и, аккуратно смотав корд в строгую бухту, стремительно помчался дальше, к следующему уступу.

Еще дважды спускался он на канатах по отвесным, почти вертикальным гранитным стенам, а потом смело двинулся вниз, в сгущающиеся сумерки.

Он успел. Справа, за ущельем, никого не было видно до самой кромки темного, словно ночь, леса. Слева, где-то над ним, слышался осторожный цокот подков…

Роберто отдышался и медленно двинулся влево по тропе. Здесь, вблизи ущелья, она была узкой даже для горца: с одной стороны — скалистый обрыв, с другой — глухая стена.

Роберто прижался к мокрой холодной стене и, затаив дыхание, слился с ее серой поверхностью. Прошла минута, другая… Цокот приближался. По тропе посыпалась мелкая галька…

А вот и они… Впереди — Хосе. Осторожно ведет коня. Тропа крутая, и чуткий конь ступает, старательно выбирая места, куда без опаски можно поставить ногу… Поперек седла что-то белеет.

— Стой, негодяй, приехали!

Роберто отделился от стены и схватил коня под уздцы левой рукой, а правой, будто железными тисками, сжал руку Хосе, держащую уздечку.

В первую секунду креол буквально остолбенел от неожиданности, но потом опомнился, выпустил уздечку, рванулся изо всех сил и, отступив за широкий круп коня, выхватил из-за высокого голенища сапога тяжелый кольт.

— Я тебя проучу, грязная свинья! — в бешенстве заорал он, стараясь спрятать за этим надрывным криком свой страх и растерянность. — Прочь с дороги! Или я превращу тебя в решето! — и трижды выстрелил в воздух.

Но громовые, удесятеренные эхом ущелья, выстрелы не произвели желанного для Хосе впечатления. Только конь, вздрагивая, чуть приседал на задние ноги и беспокойно поводил ушами.

Роберто быстро снял с коня сестру, поставил на ноги и, вынув из ножен у пояса стальной охотничий клинок, разрезал тонкий кожаный шнурок у нее на руках. Потом осторожно вытащил платок изо рта.

— Держи, — протягивая повод сестре, сказал он на индейском языке. — Держи покрепче. И стань к стене, за коня. Я сейчас.

Прогремел еще один выстрел. На этот раз выпущенная дрожащей рукой пуля расплющилась о скалу над головой Роберто, но он смело пошел навстречу креолу, который с испугом пятился назад. Кольт в его руке трясся и прыгал.

— Я брат Мадлен, — спокойно сказал Роберто по-испански, стараясь в то же время убрать клинок в ножны. — Тебя, мерзавец, вместе с твоими дружками следует проучить за все ваши подлости, но сегодня мне не до этого…

Хосе не услышал, видимо, последних слов Роберто. Истолковав по-своему его жест, креол подумал, что брат Мадлен сейчас бросится на него с ножом. Помочь ему было некому: он знал, что дружков его час назад поймали и обезоружили парни с рудника. А справиться одному с этим огромным краснокожим ему не под силу.

Завизжав, как подрезанная свинья, он в слепой ярости разрядил в Роберто оставшиеся в пистолете патроны. Одна из трех выпущенных пуль угодила в шею коня. Остальное произошло в считанные секунды. Дико заржав, жеребец поднялся на дыбы, вырвал уздечку из слабых рук Мадлен и, круто развернувшись на задних ногах, рванулся вверх по тропе вслед за креолом.

Роберто прижался к скале, пропуская мимо себя перепуганное животное.

— Ложись! — что есть силы крикнул он вдогонку Хосе, но тот с суеверным ужасом бежал дальше.

И уже через несколько мгновений конь настиг хозяина, со всего маху отшвырнул его могучей грудью с тропы, освобождая себе путь, и помчался дальше. Нечеловеческий душераздирающий крик Хосе замер где-то в глубине пропасти…

Роберто подошел к сестре, ласково обнял за вздрагивающие плечи, тихонько подтолкнул вперед.

— Пойдем, Мадлен. Для тебя все страшное осталось позади.

Сделав несколько десятков шагов, они, не сговариваясь, остановились возле того места, где бешено мчавшийся подстреленный конь отшвырнул Хосе в пропасть.

— У нас не принято бранить покойников, — тихо произнес Роберто, — но этот койотом жил, койотом и подох… Теперь жди больших неприятностей.

— Разве ты виноват? — возразила сестра. — И потом, может быть, на наше счастье, он не разбился до смерти?

Роберто покачал головой.

— На это надежды мало. До дна ущелья здесь добрая сотня метров. Если бы еще прямо по склону скатился, а то ведь конь его метров на пять от края отбросил… Что же касается правды, как ты говоришь, то кто нам поверит?

Они медленно двинулись дальше вверх по тропе. Роберто бережно поддерживал сестру. Сгущались сумерки. Становилось прохладно. Где-то внизу тихо журчали невидимые ручьи. На потемневшем небе зажигались яркие звезды.

Минут через сорок у разъездной площадки они встретили ребят из рудника. Мигель и Торибио стояли тут же с низко опущенными головами, в изодранной в клочья одежде. Им, видимо, крепко досталось от парней. Здесь же, все еще бурно вздымая бока, стоял конь Хосе. Его держали под уздцы.

Брата и сестру встретили радостными возгласами.

— Все обошлось? — спросил у Роберто молодой забойщик Рафаэль Рисаль. — Мы так волновались, когда услышали выстрелы. А тут еще конь мчится. Еле остановили.

— Для Мадлен все окончилось легким испугом, — тихо ответил Роберто. — А вот меня, видимо, ожидают большие неприятности.

Он коротко рассказал товарищам, как все произошло там, перед сыпучим ущельем.

— Этих двоих отпустите. И оружие им верните. Пусть идут ищут своего хозяина. Может быть, на мое счастье, зацепился за какой-нибудь уступ. Если нет, мне надо уходить из дому…

Только поздней ночью добрались они до своей хижины. Мать и Дийяда бросились к Мадлен, стали успокаивать, растирать ей руки и ноги — девушка вся тряслась, словно в лихорадке, и трудно было понять: от ночной стужи это или от пережитого потрясения.

Фредерико молча, не перебивая, выслушал рассказ

Роберто, раскурил свою глиняную трубку и только после этого коротко сказал:

— Надо идти в общину. Всем. Сейчас же. Утром будет поздно. Там решим, что делать дальше.

И стал собирать скромные семейные пожитки. Секстина помогала ему. Она не произнесла ни слова, но, видимо, была, как всегда, полностью согласна с дедом.

Поселок общины индейцев племени кечуа находился на юго-западном краю плато, у самых отрогов новой гряды Анд. Род этот многие десятилетия арендовал здесь землю у богатого ранчеро. Аймара и кечуа, жившие на плато, дружили еще с времен инков, и Фредерико был уверен, что соседи не оставят его семью в беде. Во всяком случае, дочери аймара в трудную минуту всегда найдут там и крышу над головой, и место у огня, и пищу, и доброе слово. В этом старый Фредерико не сомневался.

— Однако стойте, — сказал он девушкам, которые в этот момент выводили из сарайчика Косо и ее детеныша. — Сосед вернул вне вечером корд, — показал он Роберто переброшенную через плечо бухту каната. Обязательно нужно вытащить и те два, что остались на террасах. Они нам очень могут понадобиться. И даже скоро.

Роберто молча кивнул, и оба исчезли в темноте. А через час все пятеро уже неслышно шагали на юго-запад. Позади них гасли потускневшие звезды. Алел восток, и снежные вершины Анд пламенели на фиолетовом фоне неба.

…Старейшина рода — Великий Белый Ирбис с глубокой почтительностью и всеми знаками уважения, принятыми у индейских племен, усадил Фредерико рядом с собой на толстую мягкую подстилку, сотканную из шерсти ламы. Неслышной тенью скользнул по ковру молодой индеец, подбросил в очаг сухие поленья и пучки пахучей травы. Другой принес набитую табаком трубку, подал огня.

Великий Белый Ирбис старательно раскурил ее, сделал три традиционных затяжки, передал гостю.

— Ирбис внимательно слушает тебя, старейший из аймара!

Фредерико потянул три раза из трубки, с поклоном вернул ее хозяину и неторопливо поведал обо всем, что случилось недавно с Мадлен и Роберто.

— Я прошу у тебя помощи и совета, Великий Белый Ирбис, — поднялся он на ноги и снова низко поклонился.

Старейшина почтительно усадил Фредерико рядом с собой. Потом лицо его скрылось за клубами табачного дыма. Несколько долгих минут он сосредоточенно курил трубку. Потом вдруг хлопнул три раза в ладоши.

Вошли два молодых индейца.

— Проводите женщин в свободный вигвам, — сказал он им на языке аймара. — И проследите, чтобы там было тепло и чтобы им всегда хватало пищи. Они наши дорогие гости.

Он подождал, пока Секстина и девушки вышли, потом заговорил снова, глядя прямо в глаза Фредерико:

— Ты можешь остаться тоже. Если захочешь. Но молодой аймара должен уйти. Так будет лучше для него… И дело тут не в том, что трижды проклятые гачупины могут лишить нас куска хлеба, согнать с арендуемой у них земли. Просто среди многих честных кечуа нашего рода могло случайно вызреть и гнилое семечко. Соблазн велик… За золото, за кусок горбатой каменистой земли, за право командовать и помыкать своими же сородичами стяжатель и завистник может выдать молодого аймара. Такие случаи уже бывали не раз. И у кечуа, и у аймара. И даже у великих инков и ацтеков… Старейший и почтеннейший из аймара, конечно же, знает трагедию Тупак-Амару. И первого, и второго… Говорят, молодой аймара очень похож на Хуана Кондорканки…

Роберто удивленно посмотрел на деда. “Что там еще за Тупак…” И вдруг увидел, как у старого Фредерико вся кровь отлила от лица. Оно побелело. Потом посерело. Дедушка порывисто поднялся.

— Ок! — сказал он, низко склонившись в благодарном поклоне. — Великий Белый Ирбис должен по праву называться еще и Мудрым… Мы от всего сердца благодарим тебя и всю общину за теплое гостеприимство, оказанное женщинам аймара. И за мудрый и добрый совет, данный мужчинам. Мы уйдем в горы. Оба. Немедленно. Через сухие ущелья по направлению к озеру Тотокуку. Потом дадим о себе знать нашим женщинам.

— Будьте спокойны за них, — поднялся старейшина. — Мы дадим нашим братьям одежду, пищу, табак — все, что нужно в трудной дороге. Молодые, преданные мне телом и душой кечуа проводят наших братьев до самой холодной тропы.

Он прошел в темный угол вигвама и быстро вернулся, держа в руке тяжелый обушок рудокопа.

— С ним я пятнадцать лет трудился на руднике. Возьмите. И почаще рубите тропу за собой.

Всего на минутку зашли они в вигвам, где поселили Секстину с дочерьми. Девушки уже лежали в постели. Мать сидела возле очага. Молчаливо выслушала их решение. Согласно кивнула головой.

— О нас не тревожьтесь. Мы у хороших людей.

Только и сказала. И протянула Роберто собранный в дальнюю дорогу узелок.

Четверо молодых кечуа проводили их высоко в горы, туда, где не росла даже трава, где среди поднимавшихся к небу бурых скал начиналась холодная снежно-ледяная тропа.

Юноши несли на себе тяжелые мешки с провизией, теплыми вещами, флягами с водой, две вязанки сухих поленьев. У тропы Фредерико и Роберто одели на себя теплые вещи.

Прощаясь, один из провожатых снял с руки большие красивые часы и протянул их Роберто.

— Возьми. Я выменял эти часы в прошлом году в долине за сто шкурок коипу. Очень хорошая вещь. И время точно показывает, и день, и месяц, и год. И заводить их пять лет не нужно. Микроаккумулятор в них. Вернешь, когда отступит беда.

…С тех пор прошло ровно четырнадцать дней. И каждый из них старый Фредерико размеренно шел впереди, а Роберто по нескольку раз в день останавливался и рубил обушком пяти-шестиметровый отрезок ледяной тропы за собой, чтобы задержать возможную погоню. А потом догонял деда.

…На шестой день они без особых помех добрались до малой пещеры, где укрытые за тяжелыми камнями сидели мертвые Эдувихес Кондорканки и его правнук Таау. Время пощадило их. Мороз превратил в камень тела обоих. Седовласые, похожие внешне друг на друга, как братья, они — прадед и правнук — сидели рядом, словно живые, бросая вызов векам, и трудно было понять, кто из них старше…

Там, в маленькой пещере, у застывших навеки в немой беседе предков рассказал старый Фредерико внуку все, что знал о тайне своего племени.

Нет, Роберто не отмахнулся от рассказа деда. К несказанной радости старика глаза внука загорелись огнем надежды. Что-то видел он в этой легенде аймара, что-то есть в ней, что-то непременно должно было быть! Только солнцеликий Виракоча тут, конечно, ни при чем.

Он так и сказал об этом деду, когда, закрыв снова мертвых тяжелыми валунами, чтобы не нарушили их покоя дикие звери, они пошли дальше. Дед промолчал тогда, а сейчас, через восемь дней, опять достал старинный амулет и вновь усердно молится своему Виракоче.

Роберто разогнулся. С довольным видом посмотрел на свою работу. Долго придется тут повозиться их возможным преследователям! Потом неторопливо подвязал к своему опустевшему мешку обушок и повернулся к деду.

— Что это ты опять, — начал было он и… замолк, застыл, онемевший, боясь шевельнуться.

Лицом к низко стоящему над снежными вершинами солнцу, застыв, будто каменное изваяние, на коленях стоял Фредерико. На раскрытой ладони его вытянутой к солнцу левой руки лежал амулет. Та его часть, на которой раньше в скорбной задумчивости дремало, прикрыв большие глаза тяжелыми веками, незнакомое существо, светилась ровным голубым светом. Существо исчезло. Его больше не было видно. А голубой свет расширялся, рос в объеме, становясь осязаемым, плотным и немного расплывчатым. Он мерцал искринками, этот загадочный сгусток света, вспыхивал разноцветными огнями, все больше превращаясь то ли в овальное зеркало, то ли в маленький киноэкран…

И вдруг на нем появились какие-то непонятные знаки. Черные, выразительные, они хорошо просматривались на ярко-голубом фоне, собирались в ровные строчки. Эти строчки какой-то момент оставались неподвижными, а затем уплывали куда-то вверх одна за другой. Казалось, кто-то невидимый быстро пишет бесконечно длинное письмо непонятными буквами-клиньями.

Нет, это не был язык испанцев или других гринго, живших в их стране. Роберто сразу понял это. Но ведь на земле так много других народов…

Строчки исчезли так же неожиданно, как и появились. А на голубом поле экрана, который, казалось, свободно плавал в воздухе, возникло изображение часов. От деления к делению размеренно двигалась большая секундная стрелка. Такая же большая, только потолще, упиралась заостренным концом в красный кружочек, где обычно стояла цифра “12”, а такая же толстая, в два раза меньшая по размеру, в такой же кружочек, где было место цифры “4”.

Роберто невольно взглянул на свою левую руку. Стрелки на часах молодого кечуа показывали ровно четыре часа пополудни 10 июля.

По спине юноши волною прошел озноб, словно выбрался он только что из ледяной купели. Бешено колотилось сердце. Его острый слух улавливал какую-то незнакомую тихую мелодию. Он невольно сделал шаг вперед, пытаясь лучше расслышать волнующие звуки, и снова замер на месте. Часы на голубом экране исчезли, а в центре его, где-то далеко-далеко, загорелась яркая желтая точка. Вот она увеличилась до размеров блюдца, искрясь и переливаясь, как стайка колибри в сельвасах [11]. А потом вокруг нее закружились, приближаясь и увеличиваясь, разноцветные и различные по величине пуговички. Вот одна из них — третья от ярко-желтого блюдца, зеленовато-голубая, сравнительно небольшая, стала постепенно увеличиваться. Желтое блюдце в это время медленно поплыло в правый угол. От него видимым остался только небольшой кусочек. А маленькая голубоватая пуговичка, все больше увеличиваясь и приближаясь, с каждой секундой все больше походила на знакомый с детства глобус с привычными материками и океанами.

Роберто присмотрелся.

— Это наша Земля, — пояснил он деду. — Она вращается вокруг своей оси и вокруг солнца.

Оцепенение прошло, и он уже спокойнее смотрел на голубой экран, плавающий прямо в воздухе над ладонью застывшего, словно изваяние, Фредерико.

Под вращающейся Землей мелькали цифры. Кусочек желтого солнца медленно переместился в левый угол экрана, а затем так же медленно вернулся в правый. Движение глобуса вокруг оси тоже замедлилось, а в центре нижней части экрана четко обозначилось число 365.

“Год от сегодняшнего дня”, — понял Роберто.

А глобус на экране снова стал набирать обороты, закрутился вокруг своей оси, словно волчок, под основанием которого продолжался начатый отсчет его оборотов. Быстро мелькали числа. 400, 470, 540 — улавливал Роберто некоторые из них. Но почему вдруг стал тускнеть, расплываться экран? Нет, не сам экран, Округлые края его, как и раньше, были фиолетово-голубыми, яркими, сочными. А вот золотисто-желтое солнце, голубой ореол вокруг глобуса… Их будто заволакивало какой-то пеленой…

640, 690, 710… Вращение глобуса снова замедлилось Как и кусочка солнца, его почти не было видно на экране. И вдруг ободок ореола вокруг изображения Земли вспыхнул ярким красным огнем. Сдвинулись, куда-то поплыли очертания материков, и в то же мгновение глобус на экране рассыпался на мелкие кусочки. На чистом лилово-голубом экране появились три крупные цифры — 7, 2, 1.

Смолкла мелодия. Исчез экран. Со среза трехгранного амулета широко раскрытыми фиолетовыми глазами смотрело на двух людей незнакомое существо, губы которого чуть приподнялись в приветствии.

Молодой индеец взглянул на часы. Передача продолжалась всего три минуты.

И эту вещь аймара хранят у себя почти пять веков!

Роберто подошел к Фредерико, осторожно взял с его ладони трехгранную золотистую пирамидку, потом бережно помог подняться старику.

— Идем, дедушка. Нам нужно спешить к скале Ау. Амулет Тупак-Амару поможет открыть нам дорогу к тайне аймара или, что вернее, к тайне гор. Я очень верю в это! И не зови ты на помощь своего Виракочу. Бог здесь ни при чем. Хотя тех, кто создал этот амулет, и впрямь можно назвать богами…

Больше часа шли они еще по едва заметной горной ледяной тропе. Шли медленно, потому что Роберто каждые двести шагов разрушал обушком кусок тропы, тщательно срубывая малейший бугорок, на который могла бы опереться нога преследователя.

Все-таки они успели пройти довольно далеко вперед. Дед оказался прав. Солнце еще не село, когда за очередным поворотом глубоко внизу открылась широкая, окруженная со всех сторон горами, долина, значительную часть которой занимала водная гладь.

— Вот оно, Тотокуку, — не сказал, а с каким-то проникновением выдохнул из себя Фредерико. — Древняя обитель солнцеликого Виракочи…

Дед поднес ладонь к глазам, пристально вгляделся вперед, потом привлек к себе Роберто, обнял за плечи.

— Видишь вторую вершину на горизонте? Если смотреть на воду прямо под ней, то заметны белые пятнышки. Это небольшие каменные островки. Их три. На них стоят наши древние каменные храмы, — почему-то шепотом продолжал он. — Много веков назад их построили предки аймара. Говорят, там начинается путь в царство солнцеликого Виракочи…

Он замолк, задумчиво глядя вперед, а затем, словно очнувшись от грез, заговорил буднично, обычным своим мягким, певучим и немного гортанным голосом:

— Скала Ау и пещера, где последнюю ночь провел с женой и сыном наш отважный пращур Хуан Кондорканки, чуть ниже, недалеко отсюда. Мы будем там очень скоро. С площадки у самой скалы и озеро видно лучше. Пошли, сынок.

И он уверенно двинулся вниз.

Стояла удивительная тишина. Куда-то далеко за вершины гор умчался непоседа ветер. На небе — ни облачка. За далекий хребет западных Анд прячется солнце, и его малиновый свет золотит отроги ближних вершин, отражается в водах Тотокуку, превращая их поверхность в огромный костер.

Вот и скала Ау, и узкий вход в пещеру слева от нее.

Издалека послышался слабый раскат грома. Роберто обошел скалу, стараясь рассмотреть ее причудливую тень. Действительно ли похожа?

Что-то в ней и вправду есть…

Он смотрел на огромный темный профиль, отбрасываемый скалой Ау на отвесный склон горного великана. Крутой высокий лоб. Длинные жесткие волосы. Нос с горбинкой. Чуть выпяченные вперед губы. Ясно очерченный подбородок… Чудеса, и только! Чем-то тень похожа на дедушку Фредерико!

Второй, более мощный раскат дошел до его сознания.

Гром среди ясного неба? Откуда?!

А у стоявшего чуть поодаль Фредерико от переживаний вдруг закружилась голова и подкосились ноги. Зазвенело в ушах, поплыли перед глазами темные круги, а земля вздрогнула под ним и ушла из-под ног куда-то.

“Совсем одряхлел, — подумал он, ловя руками воздух. — А может быть, просто от голода? Ведь уже четвертый день мы с Роберто ничего не ели…”

Он посмотрел на внука и с испугом вскрикнул, увидев, как Роберто изо всех сил пытается подняться с земли, куда швырнула его и держала, не отпуская, какая-то неведомая сила.

Но далекий гром — оглушительный, страшный в своей дикой силе грохот в третий раз потряс и воздух, и землю. В исступленном танце заплясали, задрожав, скалы. Словно гигантские змеи, раскачивались отроги гор, а прямо против них над одной из снежных вершин высоко в небо взметнулся огненно-черный фонтан.

— В пещеру! Скорей в пещеру! — крикнул дед Роберто. — Только там мы сможем найти спасение!

Помогая друг другу, они добрались наконец до узкого входа, протиснулись в сырую дыру. Но прежде чем спрятаться под могучими сводами, оба на мгновение выглянули наружу.

Сколько жить будет, не забудет Роберто этой страшной картины…

Завывая и дико ревя, гремя и раскалываясь на лету, с неба огненным дождем сыпались раскаленные добела камни. Поднимая тучи снега и пыли, оглушительно грохоча, неслись по склонам гор каменные и снежные лавины. Кипела огненная вода Тотокуку. На поверхности озера больше не было видно островков. Они скрылись под водой вместе с храмами. По небу, закрывая проступившие звезды, ползли тучи черного дыма…

Роберто вынул из мешка свечу и зажег. Помог деду набить и раскурить трубку. Оба долго сидели молча, напряженно прислушиваясь к тому страшному и необратимому, что происходило за стенами их убежища.

Роберто понимал — ожил один из многих вулканов, которыми так богаты их горы. Одновременно произошло землетрясение. Его толчки периодически проникали и сюда, в пещеру. Тогда казалось, что кто-то могучий и злобный требовательно стучит в дверь дома, от чего тряслись и стены, и пол, и высокие своды.

Не об этом ли недавно предупреждало их незнакомое доброе существо, когда показывало, как разлетается на мелкие кусочки глобус-Земля, окутанный черным дымом и красным ореолом пожара?

Но ведь были цифры… Они говорили, что до страшного этого часа должен пройти 721 день…

Юноша терялся в догадках. Он достал с груди золотистый амулет, взялся пальцами за головку неведомой птицы с человекоподобным лицом и поднес к глазам трехугольный срез пирамидки.

Огромные глаза неподвижно застывшего незнакомого существа мгновенно раскрылись, засветились сначала голубым, а потом нежным розовым сиянием, заискрились живым блеском. Кончики губ его приподнялись в приветливой улыбке.

Роберто вскочил, взял за руку задремавшего деда. В тот же миг по сводам пещеры поползли огненные змейки, осветив ее всю голубым неземным сиянием. Тихо зазвучала знакомая уже мелодичная музыка.

— Идем, дедушка, идем скорее! — потянул он за собой Фредерико прямо на глухой, серый от времени монолит стены.

Шаг, другой, третий… Едва правая рука Роберто, в которой был зажат старинный амулет аймара, коснулась холодного камня, как скала мягко поплыла назад, бесшумно сдвинулась куда-то вверх, открывая широкий проход, за которым сверкал огнями высокий круглообразный тоннель.

Слегка подтолкнув шепчущего молитвы деда, Роберто вслед за ним решительно шагнул вперед.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несмотря на сезон дождей, Остров Свободы готовился торжественно отметить юбилей одной из первых героических страниц новой истории — День 26 июля.

Много лет назад — 26 июля 1953 года — за час-полтора до рассвета от маленького домика в местечке Сибоней, километрах в двадцати от Сантьяго-де-Куба, соблюдая интервалы и необходимые меры предосторожности, отъехало несколько машин. В них находились сто пятьдесят восемь мужчин и две женщины. Спустя несколько часов их имена навечно внесены в летопись героической борьбы кубинского народа за свою свободу против собственной буржуазии и иностранных монополий.

В пять часов тридцать минут утра, ровно за семь минут до восхода солнца, небольшой отряд прогрессивно настроенный молодежи, вооруженный винтовками и пистолетами, открыл огонь по военной казарме Монкада, где находилось около двух тысяч солдат буржуазного правительства. Бой у казармы поднял в кубинском народе волну великого гнева, огромный подъем национального самосознания.

Но в тот ранний предрассветный час смельчаков было только сто шестьдесят. Возглавлял их Фидель Кастро. Внезапной атакой повстанцы хотели ошеломить врага, заставить его сложить оружие, захватить арсеналы и, вооружив рабочих и крестьян, повести их в бой за свободу, в последний час перед атакой обходивший казарму патруль заметил повстанцев и поднял тревогу. Их встретил шквальный огонь.

Несколько часов продолжался бой у стен Монкады. Повстанцы проявили исключительную стойкость и мужество, но силы были неравны. Многие погибли в бою. Руководитель революционеров — двадцатишестилетний Фидель Кастро был заключен в тюрьму вместе с оставшимися в живых товарищами. И все же свою главную задачу повстанцы выполнили. Пример отважных посеял зерна надежды, звал на борьбу за свободу и счастье людей труда. По всей стране стали создаваться организации “Движения 26 июля”, началась партизанская война против угнетателей, которая окончилась полной победой — 1 января 1959 года революционные войска вошли в столицу Кубы — Гавану. Страна прочно стала на путь социализма, ее первым президентом народ единогласно назвал Фиделя Кастро.

С того времени День 26 июля ежегодно отмечается на Острове Свободы как национальный праздник. Но этот год был особый, исключительный. И не только потому, что ожидалась “круглая” дата. Несколько месяцев назад Всемирный комитет молодежи и студентов принял решение провести очередной фестиваль юношей и девушек планеты в столице социалистической Кубы. Его открытие было назначено на 26 июля.

Но программа праздника юности, согласованная с правительством республики, начала осуществляться по планете задолго до этого знаменательного дня. В большинстве стран всех континентов проводились национальные фестивали, шли отборочные соревнования лучших молодых спортсменов, конкурсы певцов, чтецов, театральных, хоровых, танцевальных и эстрадных коллективов. Одновременно готовились выставки молодежного творчества — поэтов, писателей, скульпторов, художников, мастеров фотографии. Проводился отбор для участия в соревнованиях молодых рабочих и крестьян по профессиям, конкурсы журналистов, работников радио, телевидения, многочисленных киностудий…

В строгом отборе, где право представлять свою страну, свой континент на традиционном празднике молодежи получал один буквально из сотен тысяч, Олегу Слюсаренко очень повезло. В начале января совет молодых ученых при Академии Наук СССР совместно с Комитетом молодежных организаций страны единогласно утвердил его кандидатуру в состав советской делегации на фестиваль по группе молодых ученых за теоретическое решение и практическое внедрение принципиально новой задачи математического обеспечения автоматического управления кораблями морского и речного флотов любого водоизмещения и назначения на основе применения современной кибернетики и электронно-вычислительной техники, а также за разработку, создание и внедрение для ее применения оригинального малогабаритного блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”.

Его сообщение об этой работе с демонстрацией одного из уже построенных объектов непосредственно на Всемирном форуме молодежи было запланировано на 1 августа.

А еще через месяц пришла телеграмма от Комитета по делам физкультуры и спорта. В ней официально сообщалось, что Олег вместе с выбранным им экипажем включен в состав участников Регаты Свободы так называли организаторы фестиваля морской марафон на спортивных парусниках вокруг Южной Америки.

Одиннадцать тысяч триста сорок миль! Попутные ветры и течения на всем пути. Океанский простор, экзотическая красота побережья! И по сути — целых два месяца отдыха. Такого желанного, такого нужного отдыха! И как несказанно рада будет Таня!

Олег потирал руки от радости. Ничего, что часть пути совпадает с периодом дождей, что возможны встречи со штормами и даже ураганами. Они все одолеют.

Наполнив радужным светом ранние зимние сумерки, ярко вспыхнул экран видеофона. Призывно зазвучали короткие и длинные сигналы разного тембра.

“Что это? Правительственный вызов? — подумал Олег, включая аппарат на двухстороннюю связь. — Неужели что-то случилось непредвиденное? Как это сегодня не кстати”.

Но с экрана, весело улыбаясь, смотрел его тренер Андрей Иванович Аксенов.

— Поздравляю, Олег, от всего сердца. И тебя, и Таню. Я из Москвы, из спортивного комитета. Только что прочел условия для участников регаты. Они составлены так замечательно, что не получить нам гран-при [12] просто невозможно! Ты только послушай!

Он чуть заметно подмигнул Олегу правым глазом, придвинул поближе к себе двойной лист бумаги и стал передавать их содержание:

— Парусник может быть любого типа… с неограниченным количеством мачт и парусов, с любой системой управления. Длина корабля, однако, не должна превышать двадцати метров, а водоизмещение — пятидесяти тонн.

— Ну, это нас с тобой, пожалуй, мало касается, снова улыбнулся он Олегу и что-то забубнил скороговоркой себе под нос. — А вот это, пожалуй, важно, поднял на Олега глаза.

Слюсаренко уловил в его взгляде скрытое разочарование и даже обиду.

— На борту предусмотрено наличие двух членов экипажа любого пола в возрасте от восемнадцати до двадцати восьми лет, — читал Аксенов нарочито бодрым голосом, стараясь скрыть за этой показной бодростью свое явное огорчение, — и два пассажира не старше тринадцати или же не моложе шестидесяти лет. Питание — автономное, запас продуктов и пресной воды — на весь период плавания.

Аксенов медленно отодвинул лежащий перед ним лист бумаги и поднял на Олега глаза. Несколько секунд он не мигая смотрел перед собой, словно вспоминая что-то. Потом спохватился:

— Ах, да, запрещения! Нельзя подходить к берегу ближе ста метров, — загибал он пальцы, — удаляться от него на расстояние, превышающее двадцать миль… Пользоваться двигателями, кроме случаев крайней опасности для экипажа. Нельзя пополнять запасы пищи и пресной воды со встречных кораблей и лодок, получать консультации и практическую помощь по управлению судном от посторонних лиц и в пунктах, не предусмотренных в схеме маршрута. Нарушившие правила механически выбывают из соревнований… Контроль за соблюдением правил возлагается на специальных комиссаров жюри, которые будут сопровождать парусники на реактивных катерах и гидросамолетах.

С минуту он молча просматривал документ, а потом закончил:

— Старт из Сантьяго-де-Куба 30 мая. Предполагаемый финиш лидеров в Гаване 24 июля… Подумайте о пассажирах. Я, конечно, не подхожу по возрасту. Досадно, но что поделаешь. Правда, есть тут один вариант… Попробую что-либо сделать, чтобы быть около вас. А вы ищите. Наверное, лучше всего мальчишек.

Экран погас. В комнате сразу стало темно — короткие зимние сумерки кончились. Олег закурил сигарету и, не зажигая света, подошел к окну. С высоты семнадцатого этажа он взглянул на знакомую до мелочей панораму огромного комплекса Института кибернетики, залитую тысячами огней. Работает он здесь только пятый год, но дорогу сюда, в один из красивейших уголков древнего и вечно молодого Киева, узнал значительно раньше, когда еще десятилетним мальчуганом пришел в сектор детской кибернетики института по направлению педсовета математической школы, в которой учился тогда в четвертом классе. Сектор детской кибернетики создали при институте в конце семидесятых годов по инициативе директора института академика Валентина Николаевича Дегтева — творца первых отечественных электронных вычислительных машин.

Как-то, года два спустя, когда Олег понял наконец разработанные функции и достигнутые возможности вычислительных машин первого, второго и даже третьего поколений, он неожиданно для педагогов совершенно разочаровался в них. Первоначальный интерес к ним у него как-то сразу пропал. Да, они быстро могли производить заданные людьми расчеты, анализировать состояние плавки металла в доменной или мартеновской печи, экономическое, чисто финансовое либо другое положение предприятия, отрасли. С удивительной точностью и очень быстро находили узкие места производства, рассчитывали потребности материальных и трудовых ресурсов на запланированные объемы производства и строительно-монтажных работ, необходимую перспективу капиталовложений на заданный темп развития экономики страны в целом и отдельных ее отраслей.

ЭВМ успешно контролировали правильность технологических процессов, качество и ассортимент выпускаемой продукции. Они помогали врачам точнее ставить диагноз, стали незаменимыми в поиске нужной книги или информации. Машины научились играть в шахматы на уровне мастеров, человеческим голосом отвечать на вопросы. Но самое главное — они могли предлагать варианты различных управленческих решений — от организации оптимального варианта выпечки хлеба на заводах-автоматах до выбора трасс космических кораблей. Но именно за эту их “услужливость”, что ли, и пропал у Олега к ним интерес.

Да, они анализировали, контролировали, советовали, считали. Но… на основе предварительно запрограммированной информации и заложенных в их “памяти” вариантов решений, заранее предусмотренных самими же программистами.

Ситуация, примерно, такая же, как при сдаче экзамена в Государственной автоинспекции на право вождения автомобиля автоматическому экзаменатору: к картинке, иллюстрирующей ситуацию, в которой оказался на дороге автомобиль, предлагается несколько вариантов ответов. Один из них правильный, и назвавший его получает положительную оценку.

А если ситуация не такая? Если она не имеет заранее запрограммированного ответа?

Тогда предложенный машиной вариант решения окажется в лучшем случае только приближенным к оптимальному. Окончательное решение и последующее за ним действие, то есть претворение совета в жизнь должен осуществить человек.

— Они у вас ленивцы-бездельники, — с детской прямотой и непосредственностью сказал Олег директору. Советуют, советуют, словно старенькие деды-ворчуны, а сами ничего делать не хотят… Послушаешь таких, а потом беды не оберешься… Уж лучше пусть считают.

Это у них здорово получается!.

Академик пристально посмотрел на мальчика. Ласково взъерошил белые, выгоревшие на солнце вихры.

— Ты прав, малыш, — сказал тихо. — Только они не старички. Просто они еще очень молоды. Совсем недавно стали на ноги. Как ты… Мы научили их многому, но им еще расти и расти. И, кто знает, может быть, именно ты научишь их самих выполнять свои советы.

Олег вспомнил об этом разговоре восемь лет спустя. Тогда же он совершенно охладел к “ворчунам-бездельникам”, хоть и перестал называть электронные машины старичками. С недетским упоением окунулся он в удивительный мир математики. Учеба в специальной школе, занятия в детском секторе Института кибернетики, внимательное отношение к ее воспитанникам выдающихся ученых, страстная увлеченность железной логикой формул, горячее стремление до конца понять их глубокую суть привели к тому, что, значительно опередив своих сверстников, он в девятнадцать лет окончил физико-математический факультет университета и получил назначение в Институт кибернетики.

Однако одержимость точными науками не оторвала его от жизни земной, с ее иногда глобальными противоречиями, которые никак не входили в незыблемые рамки математических законов. Большое влияние на житейскую сторону формирования личности Олега, его мировоззрения, отношения к окружающим оказал дед. Прославленный генерал-танкист, участник Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза, всегда окруженный друзьями-ветеранами, молодежью, занятый множеством неотложных общественных дел, Захар Карпович неизменно находил время для внука. В его удивительных рассказах о фронтовых буднях, о живых и погибших товарищах, их исключительной человечности, верности долгу, народу, стране раскрывались величие и красота советского человека, познавшего всю глубину счастья жить и трудиться на священной нашей земле.

Дед брал его в походы молодежи по местам боевой и трудовой славы, и Олег полюбил лесные тропы, ночевки у костров. А когда однажды на крутом карпатском перевале он по горло провалился в снег и заплакал от сознания собственного бессилия, дед сказал ему:

— Крепись, парень, и никогда не теряй мужества. Не хныкать надо в таком положении, а спокойно и обдуманно находить из него выход. Человек силен не столько мускулами своими, сколько разумом.

И потом, помолчав минуту, поглядев, как, утирая озябшими руками слезы, внук молча освобождает себя от снежного плена, добавил:

— Зимой сорок четвертого, в лютый мороз, под огнем врага здесь шли в атаку наши гвардейцы. Они не плакали даже тогда, когда хоронили товарищей. А ведь из каждого десятка до гребня дошли только трое…

С того трудного зимнего дня Олег стал как-то иначе смотреть на окружающих его людей. Все они стали ему вдруг ближе, роднее, понятней. В каждом пожилом, убеленном, как его дед, сединами человеке он видел одного из тех троих, что вместе с дедом дошли до снежного карпатского перевала. Не только сквозь снежную — сквозь стальную и свинцовую вьюгу.

А встретив человека помоложе, спрашивал себя: может быть, это сын или дочь одного из тех, семерых, что лежат в Братской могиле там, на высоком карпатском гребне?

В доме была собрана солидная кинотека о Великой Отечественной и гражданской войнах. В огромных шкафах хранилось много мемуарной, исторической и художественной литературы про бессмертный подвиг народа, отстоявшего великие завоевания революции. Как-то само собой у него вошло в привычку в трудные минуты приходить сюда, в просторный кабинет деда, и смотреть или перечитывать заново документы, так просто и ясно раскрывающие правду жизни, борьбы.

Во время учебы в университете Олег увлекся плаванием. Сначала — надводным, а потом отдал предпочтение аквалангу. Уже работая в институте, не упускал случая поплавать в водах Днепра. Вынырнув однажды в сумерках на поверхность воды в самом центре Русановского залива, расположенного среди чудесных парков и пляжей столицы Украины, Олег неожиданно попал под киль легкой парусной яхты. Удар пришелся в голову, и кто знает, чем бы закончилось это столкновение, если бы не решительные действия девушки, управлявшей яхтой.

Мгновенно погасив парус, она бросилась за ним в воду. Нашла сразу. С трудом вытащила на поверхность воды и, отстегнув акваланг, который камнем пошел ко дну, привела в чувство и помогла забраться в яхту.

Отдышавшись, окончательно придя в себя, Олег стал искать акваланг. Прошло более двух часов, совершенно стемнело, но Днепр не хотел отдавать своей добычи.

— Может быть, завтра нам больше повезет? Приходите утром. Пораньше… А то в десять у меня работа с тренером, — виновато улыбнулась она.

Возможно, покоряющая эта улыбка все и решила тогда? Она была как открытие, как волнующее неповторимое откровение… До нее Олег просто не видел девушки, всей ее изумительной юной прелести.

Ей было семнадцать тогда, — улыбнулся своим теплым мыслям Олег, вглядываясь в морозные узоры на стекле, которые успели значительно расширить свои владения. Ладная фигурка, милое лицо с пухлыми алыми губами, чуть вздернутым носиком и большими голубыми глазами, открыто и радостно глядевшими на окружающий мир, на него. Из-под резиновой шапочки выбивается светлая прядь. На груди розового купальника широко раскинул крылья голубой буревестник…

— Вы студентка?

Она молча кивнула.

Взглянув на складки белого паруса у ее ног, он увидел три большие красные буквы — КГУ.

— Университет, — не то спрашивая, не то утверждая, произнес он, тихонько засмеявшись каким-то своим мыслям. — А какой факультет?

— Географический.

Взяв по веслу, они молча стали грести к берегу. И уже у самого причала спортивной станции он сказал:

— Я приду завтра в восемь. Не рано будет?

— В самый раз, — подала она ему на прощание руку и снова улыбнулась. — Может быть, вас в медпункт проводить?

— Что вы, у меня все в норме. Вам большое спасибо за помощь, — смутившись, пролепетал он, вспомнив, что так и не поблагодарил ее за спасение.

На этот раз смутилась она. Смуглые от загара щеки ее враз стали еще темнее. Она тихонько высвободила свою руку из его ладони.

— Какое спасибо… Сама ведь виновата…

Он так и не решился спросить ее имя, но мягкий, грудной, с милыми переливами ее голос слышался ему весь вечер. А на следующее утро в половине восьмого он был у лодочного причала водно-спортивной станции “Буревестника”. Девушка уже сидела в яхте.

На этот раз им повезло почти сразу. Нырнув вторично, Олег нащупал на дне затянутый песком акваланг и поднялся с ним на поверхность. Но когда он уселся на маленькую скамеечку возле руля, радость его мгновенно растаяла. Надо было возвращаться на берег.

— Может быть, хотите покататься? У меня еще есть время.

Она словно читала его мысли.

— В самом деле можно?

— Конечно. Вдвоем даже легче, да и веселее. Только просто пассажиром на такой яхте быть нельзя. Придется помочь мне немного. Это не трудно, когда умеешь плавать. Сидите на своем месте у руля и крепко держите его. По моей команде будете поворачивать руль в нужную сторону, а сами всем корпусом отклоняться в противоположную. Ясно?

— Есть, капитан! — весело ответил он.

И вот уже белой чайкой взметнулся парус, хлопнул, наполнившись ветром, и яхта поплыла — полетела над заливом, словно легкая стремительная птица.

— Лево руля! — звонко и радостно крикнула девушка, а сама в этот миг грациозно перегнулась за правый борт, прочеркивая на воде ладонями пенистый бурун.

Набирая скорость, они неслись к центру залива.

Яхта выпрямилась. Девушка тоже. Но в глазах ее Олег увидел напряженное внимание. Вот она подняла левую руку, словно призывая своего напарника сосредоточиться, и в тот момент, когда изящный нос яхты пересек невидимую, но, вероятно, хорошо известную ей линию средины фарватера, девушка легким, почти неуловимым движением передвинула парус и, чуть перегнувшись на правый борт, отрывисто бросила:

— Право руля! Так держать!

Потом села на корму рядом с Олегом.

— Нравится?

Он только головой кивнул, сдерживая дыхание от охватившего его непонятного восторга.

— Это прелесть как хорошо, — захлопала в ладоши девушка. — Я к тому, что у нас еще две минуты отдыха, а потом очень крутой поворот. На сто восемьдесят градусов. В первый раз это очень трудно.

Лицо ее было оживлено, глаза светились радостью, веселым задором молодости, уверенности в себе.

— А вы тоже учитесь? — спросила она Олега.

— Нет, работаю.

Густые черные брови ее удивленно поднялись.

— А как же учеба? Не прошли по конкурсу?

Он объяснил, что работает в Институте кибернетики. Пара пушистых веерков-ресниц взметнулась вверх.

Язык не поворачивался сказать ей, что вот уже почти год, как он в институте заведует отделом теории движения и что месяц назад ему присвоена ученая степень кандидата математических наук. Олегу казалось — скажи он обо всем, как есть, и это сразу сделает его старым в ее глазах, что она…

— Право руля! — неожиданно раздалась над самым его ухом звонкая команда. — Еще право, до отказа!

Крыло паруса метнулось влево, затем вдруг повисло на мгновение, словно обессилев, и, оглушительно хлопнув, вновь наполнилось ветром. Корпус яхты резко накренился. Готовая каждую секунду перевернуться вверх килем, яхта почти лежала на боку.

— Лево руля!

На этот раз ее певучий грудной голос звучал откуда-то из воды. Самой девушки не было видно, только ноги ее, загорелые до шоколадной черноты, виднелись над бортом.

“Неужели опрокинемся?” — промелькнуло в голове. Упершись левой ногой в руль, Олег тоже навалился всем телом на приподнятый над водой правый борт и почувствовал: яхта выпрямляется. Не ожидая новой команды, он отвел рукоятку руля в среднее — нейтральное положение.

— А вы молодец, соображаете, — похвалила девушка, снова усаживаясь рядом с ним на корме.

Олег узнал, что ее зовут Таней.

Несколько раз промчались они из конца в конец залива, стараясь обогнать других яхтсменов, вступая в негласное соперничество с экипажами высших, чем их “Юлия”, классов.

После одного из очередных разворотов он робко попросил:

— Можно… вы на руль, а я на противовес? Только вот с парусом… Управлюсь ли? Никогда раньше не приходилось.

Таня обрадовалась:

— Конечно, попробуйте!

У него получилось. Дух захватывало от удивительного, ни с чем не сравнимого полета над волнами.

С причала спортивной базы “Буревестника” какой-то мужчина энергично махал им рукой.

— Ой, мамочки! — не то испуганно, не то изумленно воскликнула, всплеснув руками, Татьяна. — Это же Аксенов, мой тренер! Неужели уже десять?!

Когда они, погасив парус, подошли к причалу, оказалось не десять — половина первого.

Но Аксенов и не думал сердиться.

— Андрей Иванович, — приветливо протянул он руку Олегу. — Ну, Левина, поздравляю с удачей! Отличный подвижной балласт нашла! — подморгнув ей правым глазом, кивнул на Олега. — Только для твоей “Юлии” такой исполин, пожалуй, будет тяжеловат.

“Пошляк какой-то, — сердито подумал Олег, с неприязнью отдергивая руку. — И как только Таня может с ним работать”.

— Да вы, я вижу, салага в парусном спорте, — сразу став серьезным, сказал Аксенов. — Простите меня, пожалуйста. Совсем не думал вас обидеть. Да и слова эти — подвижной балласт — вовсе у нас не обидные. Это, если хотите, высшая похвала мастеру-паруснику. А у вас для первого раза просто сверхотлично получилось. Вы прирожденный парусник.

Стоя в сторонке, Таня чему-то загадочно улыбалась. Аксенов снова как-то непонятно подмигнул ей правым глазом и, встретив неприветливый взгляд Олега, дотронулся рукой до глаза.

— Это нервное.

Сказал просто, прямо посмотрев в глаза.

— А вы психолог, — с облегчением проговорил Олег.

— Нет, я тренер, — просто ответил Андрей Иванович. — И завтра же я займусь вами основательно. На занятия — ровно в десять, — добавил он строго, как давно решенное.

Олег никогда не опаздывал, не пропускал тренировки, хотя первое впечатление от них сразу вернуло его с небес на землю. Нет, парусный спорт вовсе не походил на бесконечный праздник. Это был прежде всего труд, Повседневный, упорный, бескомпромиссный, требующий не только большого физического напряжения, но и выдержки, настойчивости. И если в первые дни тренировок по разработанной Аксеновым программе — этой изнурительной, буквально каторжной работы усталость как-то компенсировалась одним присутствием Тани, ее звонким “так держать!”, то недели через три Олег просто перестал замечать в ней девушку.

Она стала товарищем, неотделимым от новой трудной, но увлекательной работы. Да, да! Татьяны-девушки, казалось, для него здесь, на воде, больше не было Был, в лучшем случае, просто товарищ, которому Олег вот уже месяц коротко и строго бросал по сто раз на день:

— Лево руля! Так держать!

Их легкую “Юлию” Аксенов давно заменил на тяжелого “Зевса” типа “дракон”, и однажды, в конце сентября, когда кончался уже взятый специально на этот месяц отпуск, Олег неожиданно понял, что это им ему и Татьяне, стоявшим на широкой верхней ступени пьедестала почета, вручают золотые медали и алые, с гербом майки чемпионов республики.

Руки свои, загорелые, мускулистые, крепкие, Таня почему-то прятала за спиной. Даже до медали своей не дотронулась. По дороге в раздевалку он неожиданно остановился.

— Покажи руки!

Таня виновато улыбнулась, отрицательно покачала головой.

— Ничего особенного, — протянула она ему руки. — Заживет. В первый раз, что ли…

Олег осторожно развернул ее ладони. Они кровоточили. Кожа на запястьях и выше, почти до локтей, была сорвана.

— Сейчас же в медпункт!

Дома он не находил себе места. Перед глазами все время были ее руки со следами, оставленными жесткими канатами.

“Собственно, почему мы должны на яхте все операции управления выполнять сами, своими руками? задал он вдруг себе вопрос и остановился как вкопанный в центре комнаты. — Ведь это так просто — пригласить на помощь тружеников киберов…”

Олег хорошо помнил, как подошел он тогда к столу, придвинул поближе стопку бумаги, взял в руку карандаш и стал набрасывать схему. “Сотня-другая магнитных реле, — подумалось ему тогда, — и столько же датчиков послушно выполнят команды. Панель с тумблерами — возлег руля. Просто и удобно. Рядом с рулем… аккумулятор питания или миниатюрный реактор, лучше водородный, здесь же, под сидением.

А в центре тяжести, у самой мачты, — механизмы-исполнители, собранные в компактный узел… Сиди, переключай тумблеры, впрягай киберишек в работу, и они мигом исполнят твою команду…”

Кое-что в рангоуте, правда, придется переделать. Добавится несколько блоков. Вместо управляющих канатов — стальные гибкие тросики с колечками фиксаторов, скажем, на каждые пять или десять сантиметров длины тросика. Можно изменить и сами паруса, сделать их из прочного тонкого пластика в виде заходящих один за другой длинных узких сегментов.

Выдержит ли только “Зевс” такую нагрузку? Датчики, киберы, электромагниты, стальные тросики, различные моторчики, блок автомата-исполнителя, реактор — все это добрую тонну потянет… А почему, собственно, “Зевс”? Почему не катамаран или даже тримаран?! Ведь если оглянуться на всю пройденную им парусную эпопею, если говорить со всей откровенностью, то нужно признаться хотя бы самому себе, что в душе он давно мечтает именно о таком корабле с его удивительными скоростными качествами и исключительной устойчивостью на воде, солидной грузоподъемностью, гондолой для отдыха и пусть с небольшой, но настоящей палубой.

Подойдя к видеофону, Олег набрал знакомый код.

Его сигнала, как видно, ждали: уже через несколько секунд на экране появилось изображение Тани.

— Как руки? — спросил он.

Девушка подняла руки, перебинтованные до локтей, и легонько потрясла ими над головой.

— Доктор сказал — до свадьбы заживет.

— А если серьезно?

— Больно, — опустила она глаза. — Тренироваться смогу теперь не раньше чем через месяц.

Она посмотрела на Олега, грустно улыбнулась.

— Целый месяц теперь не увидимся.

— То есть как? Почему не увидимся? — удивленно воскликнул он. — Завтра же пойдем побродить куда-нибудь! В парк, на Владимирскую горку, а еще лучше в театр попасть. Давно мечтаю посмотреть вместе с тобой что-нибудь в русской драме. Или ты против?

Но лицо девушки говорило совсем о другом.

— Что ты, конечно, не против! — качнула она головой. — Я очень люблю театр. Просто я думала…

Она вдруг смутилась и спрятала лицо в свои забинтованные руки.

— Что же ты думала, Танюша?

— Что тебя только яхты интересуют. Яхты и киберы. Больше ты ничего и никого не замечаешь…

Она как-то странно посмотрела на него.

Олегу стало жарко под ее взглядом. Жарко и радостно. Но он не был полностью уверен в мелькнувшей где-то в подсознании догадке и поэтому заговорил с нарочитой непринужденностью, пряча за нею свой страх ошибиться или — еще хуже — испугать то светлое, теплое, нежное, что увидел сейчас в ее глазах.

— Ты ошиблась, — весело рассмеявшись, сказал он. Правда, не совсем. Что ты скажешь, если мы поменяем нашего тяжелого “Зевса” на тримаран? Таня от удивления даже приподнялась с кресла. — На тримаран?!

Глаза ее смотрели на него с растерянностью.

— Так ведь с ним нам вдвоем ни за что не управиться, — явно волнуясь и стараясь скрыть это, медленно проговорила она. — Нужно будет вдвое, если не больше, увеличить команду, от нуля начинать все тренировки, заново отрабатывать координацию… И потом… Ты сам должен понять.

Даже на экране было видно, как загорелось ее лицо.

— Я все понимаю, Танюша, — серьезно ответил он. — И никто в наш экипаж больше we понадобится. И тяжело не будет. Справимся вдвоем. Нам помогут мои киберишки. А твои руки больше никогда не будут болеть!

Всю осень и зиму, с трудом выкраивая часы и минуты, Олег занимался расчетами, чертил схемы сложной электропроводки прямой и обратной связи, намечал точки установки кибернетических устройств, реле, датчиков. А когда после этого подсчитал количество команд, которые посредством тумблеров, установленных на общей панели управления, предстояло передавать кибернетическим устройствам — фиксаторам, датчикам, реле, удивленно поднял свои густые брови: их нужно было устанавливать не две-три сотни, а значительно больше.

Если, как он планировал, изготовить паруса из полосок пластика шириной в двадцать сантиметров и при этом учесть, что каждая полоска должна заходить за другую на семь сантиметров, то только на один грот потребуется 176 полосок, а значит и вдвое большее число реле. Но ведь на двухмачтовом тримаране будет, по крайней мере, семь парусов! Кроме главного — грота, грот-марсель, грот-трисель, бизань, крюйсель, кливер, бом-кливер. Да еще по парусу на каждом поплавке!

Было над чем подумать… К каждому реле, датчику, блоку нужно протянуть самостоятельную пару проводков, расположив их в общей схеме так, чтобы проходящие в них энергетические импульсы не влияли на соседние пары, не терлись, не рвались и по возможности даже не пересекались…

Нет, Олега не смущала сложность разработки схемы сетей потоков направляемой информации и ее энергообеспечения. Молодежь из отдела с удовольствием поможет разобраться во всем хозяйстве и смонтировать самую сложную схему команд управления. Не волновала и тяжесть пяти-шести тысяч кибернетических устройств. Десяти-двенадцатиметровый тримаран, каким его видел Олег, сможет спокойно принять до двадцати тонн груза, а вес экипажа из трех-четырех человек даже с месячным запасом продуктов и воды, с радиостанцией, телевизором, походной библиотекой, аквалангами, фотокиносъемочной и демонстрационной аппаратурой, с множеством других бытовых мелочей не потянет и пяти тонн. Досаду вызывало другое: он представил себе огромную панель с тысячами тумблеров-включателей и… протяжно свистнул.

Положим, если хорошо подумать, кое-что можно здесь упростить, но все равно меньше, чем в тысячу прямых команд, не вложиться. Хоть ЭВМ устанавливай!

Стоп! А почему бы и нет? Что мешает? Отчего, действительно, не установить на борту один из старых компьютеров, скажем, типа “МИР”? Машина малогабаритна, да и модернизировать ее частично можно, ввести дополнительно несколько блоков из миниатюрных электронно-акустических устройств. Электронно-вычислительная машина не только укажет наиболее оптимальный вариант работы всех систем корабля на данный отрезок времени, учитывая заданный курс и скорость, но и сама включит нужное реле, чтобы привести всю систему корабля в соответствие с заданным режимом работы.

И вдруг он вспомнил сектор детской кибернетики института, тихий голос Дегтева: “Может быть, именно ты научишь их самих выполнять свои собственные советы…”

Он сел за стол и углубился в расчеты.

Шуршал по бумаге фломастер. Падали на пол исписанные рядами цифр и формул листки. Иногда, скомкав очередной лист бумаги, он несколько минут сосредоточенно думал, потом поднимал с пола накопившиеся мятые комочки, аккуратно разглаживал их, старательно складывал один к другому, спокойно разрывал пополам и бросал в корзину.

Но вот один из листков, покрытый строгими рядами цифр и математических знаков, находит наконец свободное место в правом углу письменного стола. Еще через час рядом ложится второй…

Кажется, все…

— А ЭВМ мы сблокируем с системой кибернетических устройств. Назовем ее “Практикой”, — улыбнулся Олег.

…Дни стремительно набегали один за другой, загруженные до секунды, заполненные до краев неотложными, безотлагательными делами. Работа, работа, работа… Схемы, усложненные бесчисленными, все новыми и новыми источниками информации. Первое время их приходилось переделывать по два-три раза в неделю. Рулоны чертежей, которые надо было просматривать и подписывать все без исключения. Долгий и мучительный поиск оптимальной конструкции микрофотореле, без которых никак нельзя было обойтись.

Ему, конечно, помогали. Отдел заметно расширился.

В нем появились не просто новые специалисты: сюда были направлены светила в тех областях знаний, с которыми теперь постоянно координировали свою работу математики. В отдел теории движения пришли физики, энергетики, инженеры-конструкторы, электроники, врачи, психологи, картографы, механики, судостроители и многие другие специалисты. Больше того, когда правительство выделило институту для внедрения новой системы автоматического управления судами более десяти строящихся и закладываемых речных и морских кораблей различного водоизмещения и назначения, отдел теории движения стал, по сути, мозговым центром, координирующим штабом, головным отрядом, на который работали теперь не только подавляющее большинство отделов, секторов, лабораторий, экспериментальных мастерских и других подразделений своего института, но и многочисленные коллективы предприятий судостроения и электронной промышленности, их конструкторские бюро, проектные и научно-исследовательские институты.

Задача вышла за рамки одной проблемы, одного ведомства. Ее успешное и быстрое решение в масштабах страны обеспечивало огромный экономический эффект. По крайней мере, втрое мог увеличиться судооборот и вместе с тем не менее чем в пять раз уменьшиться состав экипажей.

Теперь Олегу было не до тренировок. Все личное потом, после… Пусть хотя бы первый корабль, оснащенный новой системой управления, сойдет на воду! Это ведь очень скоро! Еще каких-нибудь год-полтора, не больше…

Поздно вечером в конце мая ему позвонила по видеофону Таня. У нее стало какое-то другое лицо.

И глаза…

В театр они так и не сходили тогда. И даже позвонить ей ему всегда мешало что-то неотложное, срочное. А когда выдалась наконец свободная минута, то часы показывали далеко за полночь.

— Ты больше совсем не будешь приходить на тренировки? — спросила она, поздоровавшись.

— Что ты, Танюша, — обязательно буду, — убежденно и даже как-то испуганно ответил он.

— Когда? Через неделю или через месяц? Или уже в следующем году?

— Вот только освобожусь немного по работе…

Его пугал этот ее новый голос. Какой-то чужой, хрипловатый…

— Ты что, простудилась?… А как твои руки? — совсем не к месту вдруг спросил он, чтобы заполнить неловкую паузу.

Таня печально улыбнулась.

— За восемь месяцев даже новые отрасти могли бы… “Неужели действительно уже прошло восемь месяцев?” — с удивлением подумал он и все глядел, не мог оторвать взгляда от милого и дорогого ему лица.

— Нас посылают на практику в Забайкалье на все лето, — тихо сказала Таня. — Правда, Аксенов сказал, что в отношении меня он все это поломает, что нам тебе и мне — нужно готовиться к большой регате, которая обязательно будет во время фестиваля молодежи. Но если ты не хочешь… — Она запнулась и виновато посмотрела на него. — Прости, если не можешь из-за работы… То я лучше поеду на практику, — с усилием выдавила она из себя конец начатой фразы.

И вдруг без всякой связи спросила:

— А как твой сказочный тримаран?

И, не получив ответа, добавила, сдержанно улыбаясь:

— Я как-то рассказала о твоих фантазиях Аксенову, и представь, Андрей Иванович прямо загорелся… Может, не надо было ему говорить?

Олег снова тогда промолчал. Работы по созданию и внедрению блока управления движением корабля “ЭВМ-ПРАКТИКА” стали секретными. Временно, конечно. До проведения эксперимента, то есть до ходовых испытаний и получения первых, пусть даже самых приближенных результатов — научных, технических, экономических… Что он теперь мог сказать ей, Татьяне, из-за нежных, таких родных ему рук которой, собственно, и началось все…

Пробормотав что-то невнятное о детских мечтах, он спросил, когда начинается у них практика.

— Завтра утром улетаем в Красноярск с Бориспольского аэродрома. На аэродроме нужно быть в десять. Приходи проводить, если сможешь…

В голосе ее слышалась едва скрытая ирония.

А он действительно не смог ее тогда проводить. Из Николаева приехали судостроители, и начавшаяся в восемь утра “пятиминутка” окончилась только к одиннадцати часам.

С тоской посмотрев на темный экран видеофона, Олег поехал к деду. Не вдаваясь в подробности, скупо рассказал ему, что очень загружен работой, что из-за этого невольно обидел Таню и что ему очень неловко перед нею за эту нетактичность. Ведь они большие друзья…

— Да брось ты мне мозги засорять, — неожиданно рассердился Захар Карпович. — Тоже мне конспиратор! Интеллигента из себя корчит! “Большие друзья”, “нетактичность”, — передразнивая внука, размашисто ходил он по кабинету. — И откуда только трусость эта у тебя! Любишь девушку, так не распускай слюни, а скажи ей об этом. Она, видно, давно ждет, бедняжка…

Генерал подошел к видеофону, набрал код телеграфа.

— Иди, передавай телеграмму в Красноярск. Коротко и ясно: “Аэропорт. Пассажирский рейс “Киев-Красноярск”. Левиной Татьяне. Люблю, обнимаю, целую. Олег”.

“Как у него все просто”, — мелькнула у Олега мысль, но советом деда он поспешил воспользоваться немедленно. И уже через четыре часа в его кабинет в институт принесли ответ: “Очень рада. Спасибо. Целую. Таня”.

От сердца сразу отлегло. Наступила какая-то легкость и радость во всем. На работе на все находил время. Консультировал, проверял, торопил. Все спорилось, все горело в руках. Несколько раз после отъезда Тани он выезжал в командировки на разные судоверфи. И вдруг в средине июля неожиданный вызов в партком. Его приглашали срочно, немедленно.

Олег хорошо знал, что секретарь парткома — бывший полковник-артиллерист Кузьма Иванович Гаращенко — по характеру сродни его деду, и не стал задерживаться. Сложив в папку на всякий случай последние сводки о ходе выполнения графиков работ на закрепленных объектах, он спустился лифтом на первый этаж и, вскочив в свободную пассажирскую электротележку, на которых обычно сотрудники института передвигались по его довольно обширной территории, помчался к административному корпусу, расположенному в полутора километрах от отдела теории движения.

Он ожидал всего: каких угодно вопросов, любых заданий и поручений, какой угодно встречи, но только не этой.

Открыв дверь, Олег растерялся. За длинным столом, вокруг которого обычно сидели члены парткома, непринужденно, как добрые старые знакомые, беседовали Кузьма Иванович и… Аксенов.

— Входи, входи, — приветливо поднялся навстречу секретарь. — Присаживайся. Дело серьезное, без твоего участия его не решить… Мы тут, не трогая тебя временно, сами этим вопросом вместе с комсомолом и спортивным комитетом уже полтора месяца занимаемся.

Не хотели тебя от работы без нужды отрывать. А теперь, пожалуй, самое время, — загадочно улыбнулся он. — Собственно, темнить тут нечего. Сейчас сам все увидишь и поймешь. А позвал тебя сюда, в партком, чтобы без свидетелей сказать: за воплощение твоей мудреной идеи его вот, Андрея Ивановича, благодари прежде всего. Настырный, неугомонный человечище. Клещ просто. Я его еще по БАМу знаю. Там, где всего труднее, — Аксенов. И люди за ним валом валят. Доверяют.

И идеям, и делам, и самой необходимости впрягаться в эти дела, исполняя их со всей отдачей. Так было на самых ответственных участках строительства Байкало-Амурской магистрали. Ты уж мне поверь. А теперь здесь всех нас твоим тримараном заразил. Просто наваждение!

Он не спеша подошел к сейфу, трижды повернул ключ, открыл тяжелую дверцу.

— Вот, прочитай, — протянул Олегу фирменный бланк. — Это правительственная телеграмма. Из Москвы.

“Учитывая ваши пожелания, — совершенно растерявшись, буквально глотал составленные из больших букв строчки Олег, — всю важность скорейшего проведения предварительных ходовых испытаний блока “ЭВМ-практика” по упрощенной схеме в целях последующей координации и доработки новой системы, автоматического управления для морских и речных кораблей большого водоизмещения, разрешаем провести первые испытания на легком парусном судне типа “тримаран”, предложенный вами состав команды в количестве трех человек — Аксенова А.И., Левиной Т.А., Слюсаренко О.В. — утверждаем. Испытания рекомендуем провести в соответствии с предложенным вами графиком с 1 по 30 августа сего года в бассейне реки Днепр на участке Киев-Херсон с выходом в Черное море в районе Очаков-Одесса”.

— Так ведь его еще надо построить, Кузьма Иванович, — с трудом оторвав глаза от телеграммы, выдохнул из себя Олег.

— Этим мы и занимались почти полтора месяца, пока ты колесил по судоверфям, занимаясь переоснасткой будущих океанских и речных лайнеров, — усмехнулся Гаращенко. — Сегодня уже можно кое-что посмотреть. Поехали в наш бассейн, — поднялся он.

…Все началось на следующий день после отлета Тани. Не встретив Олега в Бориспольском аэропорту и не дозвонившись до него ни днем на работу, ни вечером домой, Андрей Иванович приехал в Институт кибернетики. Долго и безуспешно добивался он пропуска к Слюсаренко. Несколько раз подходил к окошку, терпеливо и настойчиво просил разрешения пройти в отдел, где работает его спортсмен, но ему неизменно вежливо отвечали, что Олег Викторович очень занят.

— Тогда дайте мне его домашний адрес. Уж там я его непременно застану хоть в полночь и от дела не оторву.

— Товарищ Слюсаренко недавно получил квартиру в Феофании, а без специального пропуска на территорию института вход категорически воспрещается, — все с той же убийственной вежливостью ответили ему из окошка.

— Что, мне в районный комитет партии жаловаться идти, что ли, — повысил голос Аксенов. — К простому парню, словно к почетному академику, пробиться нельзя!

— Не такой уж он и простой, — мило улыбнулась из окошка вежливая девушка. — Пока, правда, не академик, но скоро и академиком будет. А в райком — зачем же? Зайдите для начала в наш партком. Может, и помогут вам там. Это с улицы налево второй подъезд.

Окошко захлопнулось.

— Дела, — в недоумении протянул Андрей Иванович. — Тоже мне, юмористка… И не улыбнулась даже…

Он зашагал в партком.

Совершенно неожиданная и от этого еще более радостная и сердечная встреча со старым товарищем по строительству Байкало-Амурской магистрали подняла его настроение, но уже через несколько минут после первых объятий он понял, что Олег действительно очень занят. С удивлением узнал Андрей Иванович, что его прилежный ученик, замечательный “подвижный балласт” и отличный капитан тяжелого “Зевса”, завоевавший восемь месяцев назад “золото” и майку чемпиона республики, вдруг перестал ходить на тренировки вовсе не потому, что возгордился. У заведующего отделом Олега Викторовича Слюсаренко действительно очень важная и ответственная работа. Она занимает у него все время без остатка, и оторвать его от этой работы практически невозможно.

— Тебе по старой дружбе скажу, — доверительно нагнулся к Аксенову Кузьма Иванович. — Если у Олега Викторовича на практике получится то, что задумано и обосновано теоретически, а к тому идет, то яхты твои как реактивные самолеты по воде помчатся.

Аксенов внимательно слушал старого товарища. Он уже понял, что давешний Танин рассказ о мечте Олега создать сказочный тримаран — совсем не фантазия.

Кто их знает, этих теперешних двадцатилетних ученых, что там у них на уме… И еще твердо знал тренер Аксенов, что если поставить сегодня рядом физиков, математиков и поэтов, то вряд ли сразу точно определишь, в ком из них больше лирики и романтики. А такая девушка, как Таня, может любого математика под эту самую лирику подвести, вдохнуть романтику, заставить и самую невероятную мечту, самую фантастическую сказку обратить в быль.

И он мягко, но настойчиво стал убеждать старого друга в том, что нельзя убивать родившуюся мечту и бесконечно искушать такое прекрасное чувство, как любовь, нельзя выжимать из человека все соки без остатка, делать его рабом пусть даже любимой работы.

И потом, это самое главное, Олег — врожденный спортсмен-парусник. Его наметили включить в сборную Советского Союза на фестиваль молодежи, и разве плохо будет, если он со своей командой одержит победу в большой регате вокруг Южной Америки? А судя по всему, для этого есть возможности.

Тренер Аксенов был опытным педагогом. И он очень хорошо знал: чтобы его поняли, правильно восприняли его идею, надо не просто объяснить задачу и цель, нужно заинтересовать, зажечь, заразить ученика или слушателя этой идеей, сделать так, чтобы ее воплощение стало кровной потребностью того человека, которому он хочет ее привить.

— Ну что плохого будет, если оснащенный киберишками тримаран, — Аксенов запомнил это слово из рассказа Тани, — неделю-другую походит по Днепру? Вместе с Олегом и его командой, конечно… Для порядка и я мог бы с ними походить. Как тренер, — посмотрел он прямо в глаза Кузьме Ивановичу.

Но Гаращенко промолчал, пряча в уголках губ усмешку. И Аксенов, выждав минуту-другую, неторопливо продолжал, как бы размышляя вслух:

— Собрать тримаран в самом лучшем виде могли бы помочь члены нашей секции. Да и у вас в институте молодежь, наверное, охотно приняла бы участие в живом деле. После работы… А хлопцу такой отдых никак не помешает. Да и не отдых вовсе это будет, а ходовые испытания модели. Собрать его в нашем зимнем плавательном бассейне можно без всяких помех. Я договорюсь в обществе. Сейчас лето. Все тренировки на воздухе…

— Зачем же в вашем, — хрустнув косточками пальцев на руках, вдруг перебил его Кузьма Иванович. — У нас в институте и свой зимний бассейн имеется. Да еще какой!

Он обошел кресло, в котором сидел Аксенов, ласково обнял друга за плечи.

— Ох, и заноза же ты, Андрей. А ведь убедил. С какой стороны ни посмотри — убедил. Признаю, что и отдых Олегу Викторовичу нужен, — усевшись рядом с Аксеновым, серьезно, уже без улыбки говорил он, загибая на левой руке пальцы, — и что молодежи из его отдела практически на монтаже поработать полезно, и что участие в регате весьма почетно… А вот о ходовых испытаниях модели… Это, друг мой, уже не нашей компетенции вопрос. Тут не только с директором института советоваться надо, тут куда выше необходимо запрос на “добро” посылать. По сперва — к директору. Ты посиди здесь. Я сейчас.

Он возвратился в кабинет только через два часа. Трудно сказать, о чем говорили они с академиком. Но, судя по довольному лицу Гаращенко, разговор был удачным.

— Получили принципиальное согласие, — коротко сказал он поднявшемуся с кресла Аксенову. -Так что за тобой, Андрей Иванович, вернее за обществом “Буревестник” сам тримаран, его корпус вместе со всеми парусами. Корпус самый современный. Из пластика “А-16”. Он легче воды и прочнее высокомарочной стали. Если такого нет, давайте чертежи для форм. Так, пожалуй, даже лучше будет. Сразу внесем необходимые коррективы в конструкцию и через недельку отольем у нас. Монтаж всей начинки — в нашем бассейне. Им займется наша молодежь. Комитет комсомола выделил двадцать человек. В основном из отдела теории движения. Самого же Олега Викторовича пока отвлекать от работы не будем. Ему предстоят в ближайшее время две серьезных командировки. А когда основное будет сделано, приподнесем ему этот сюрприз.

Лицо Аксенова сияло. Он просто не находил слов, чтобы в полной мере выразить благодарность другу.

Но тот посмотрел на него строго и по-военному четко сказал:

— Чертежи парусника — завтра. Связь держать со мной или с комсоргом института Алексеем Скворцовым. Он работает ученым секретарем в отделе Олега Викторовича и в курсе всех его планов и разработок. В отделе кадров, вторая дверь налево от парткома, получи постоянный пропуск в институт. Там знают. И — до завтра, — протянул он Аксенову руку. — Через час у меня заседание парткома. Извини, но нужно еще кое-что подготовить.

Аксенов уже дошел до двери, когда Кузьма Иванович неожиданно снова окликнул его.

— Подожди, Андрей. Есть тут одно… деликатное дело, — после небольшой паузы нашел он наконец подходящее слово. — Оно, пожалуй, по твоей части… Ведь Таня Левина твоя ученица? — не то спрашивая, не то утверждая, произнес он, подойдя к другу и положив ему руку на плечо.

— Да, моя. Но она сейчас на университетской практике где-то в Забайкалье.

— В том-то и дело, дружище… Вызвать бы ее нужно оттуда. Через твой “Буревестник”, федерацию парусного спорта или еще как-нибудь… Для участия в ходовых испытаниях или просто для подготовки к фестивальной регате, — лукаво посмотрел он на Аксенова.

И пояснил уже вполне серьезно:

— Недавно дед Олега Викторовича ко мне наведывался. Бывший мой командир корпуса, а потом и командарм. Беспокоится старик. И, по-видимому, не без оснований. Поделился своими сомнениями, — вздохнул Кузьма Иванович. — Надо, говорит, помогать молодым семейную жизнь налаживать. Пора, мол, уже. Соображаешь? А Олег Викторович какой-то робкий в этом деле. Да и работа его совсем от девчонки отгородила.

— Я-то давно сообразил, — усмехнувшись, вдруг заморгал глазом Аксенов. — Очень рад буду, если все у них в этом смысле наладится. Пара-то какая! И ведь любят друг друга. Сегодня же оформлю вызов Татьяне.

…Олег увидел его сразу, как только, минуя душевые и раздевалку, они вошли в величественный зал бассейна. Его золотисто-оранжевый корпус слегка покачивался на воде, а белоснежные с голубым поплавки словно парили над водной поверхностью. Да и как было его не заметить, когда грот-мачта тримарана поднялась к самому своду бассейна — более чем вдвое выше девятиметрового трамплина для прыжков в воду.

— Корпус гондолы, как и поплавков, полностью отлит из пластика “А-16” толщиной в один сантиметр, деловито пояснял между тем Аксенов Олегу. — Сегменты парусных наборов, их у нас три комплекта — белый, красный и оранжевый — тоже изготовлены из него.

Только они в пять раз тоньше. Длина средней части судна от форштевня до кормы — пятнадцать метров. Каждого поплавка — восемнадцать. Ширина их, соответственно, три с половиной и один метр. Водоизмещение, таким образом, составило тридцать три тонны.

— А грузоподъемность?

— Десять тонн.

— Так мало? — поднял брови Олег. — Я ожидал большего…

— Совсем не мало, — усмехнулся Аксенов. — С запасом. Значительно больше, чем нужно для двухмесячного автономного плавания команды из трех-четырех человек.

— По моим расчетам выходило больше.

— Ты не учел металлический балласт, — спокойно пояснил Аксенов. — Для увеличения глубины центра тяжести, то есть для большей устойчивости судна, мы сделали металлический киль весом в две тонны. Кроме того, гондола оборудована ложным дном, где установлен свинцовый передвигающийся балансир весом пять тонн. Передвигаясь по команде электронно-вычислительной машины на специальных пазах от кормы к носу или наоборот, заняв оптимально выгодное положение, он почти полностью устраняет дифферент. На каждом поплавке, которые с помощью механических рук могут отходить от гондолы до восьми метров, также установлены автоматически передвигающиеся свинцовые балансиры весом по полторы тонны каждый. Помимо этого дополнительного груза, на обоих поплавках установлены водородные реакторы и моторы с запасом горючего, десятидневный запас продуктов и пресной воды, портативная рация, ракетница, спасательные костюмы, аптечка.

— А это для чего? — не понял Олег.

— Тримаран рассчитан на плавание в любых водах, ответил за Аксенова подошедший к ним Алексей Скворцов. — А в море или в океане всякое может случиться. При аварии, повреждении жилой части корабля экипаж может перебраться на любой из уцелевших поплавков и добраться до берега.

— Ты-то, Алеша, что здесь делаешь? — спросил Олег.

— Он у нас главный консультант по оснащению корабля автоматической системой управления движением на базе блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, — невозмутимо, как бы между прочим, ответил опешившему Олегу Аксенов.

— На основе ваших же расчетов, Олег Викторович, поспешил пояснить Скворцов. — Я нашел их у вас в столе, в папке с первоначальной рукописью выведенной формулы автоматического управления движением.

— Понятно, — тихо сказал Олег, и нотка обиды прозвучала в его голосе. — А парусную часть консультируете, как я понял, конечно, вы, Андрей Иванович?

Аксенов немного помедлил с ответом, глядя, как из гондолы тримарана на палубу поднимается маленькая стройная фигурка в голубом комбинезоне.

— Почему же только я, — улыбнулся ой, подмаргивая правым глазом. — Вот и Таня помогает, и еще несколько ребят из секции. А от института — двадцать пять человек. Работы тут много…

— Какая Таня? — с ударением на последнем слове перебил его Олег, перехватив взгляд Аксенова. — Она же на практике.

— Была, — усмехнулся тренер. — Когда утвердили проект тримарана и начали отливать корпус и сегменты парусов, вызвал ее сюда. Уже больше месяца в бассейне трудится. Даже домой ночевать не уходит, как и все они, — кивнул он на группу стоявших в стороне ребят.

— Месяц здесь и даже не позвонила, — растерялся Олег.

— Вы же по уши завязли в командировках, — вовремя вмешался в их разговор Гаращенко. — Да и беспокоить вас, отрывать от дела строго воспрещалось.

Олег бросил на него испытывающе-вопросительный взгляд.

— Шутите, Кузьма Иванович? Кто мог запретить?

— Директор института, тренер Аксенов и ваш покорный слуга, — наклонил голову парторг. — Для пользы дела. Чтобы не отвлекались от главного, — широким жестом показал он в сторону воды, и трудно было понять, о корабле идет речь или о девушке, все еще стоящей на палубе тримарана. — А потом, между нами, мужчинами, — наклонясь к самому уху Олега, тихо добавил Кузьма Иванович, — ты ведь и сам не без грешка. За десять месяцев и не вспомнил, не позвонил. Даже в Борисполь проводить времени не нашел. Деятель…

У Олега все закипело внутри. Он хотел ответить что-то резкое, колючее, но, увидев смеющиеся глаза секретаря парткома и лукавую улыбку тренера, как-то сразу обмяк, широко улыбнулся обоим и поднял руки.

— Сдаюсь. Спасибо вам огромное за все.

— Вот так-то лучше, — весело сказал Кузьма Иванович. — Я же тебе говорил, Андрей, что он умный и все поймет…

Все трое весело рассмеялись.

— Ну, а теперь, — серьезно посмотрев в глаза Олегу, тоном приказа произнес Гаращенко, — теперь — за дело! Две недели на доводку под твоим непосредственным наблюдением и прямым вмешательством, а с первого августа — на ходовые испытания. Думаю, ты лучше меня понимаешь, как важны нам результаты вашей будущей “прогулки”…

Эти две недели до августа были не только днями увлекательной работы, но и удивительных, прямо-таки гениальных открытий. Не его — ребят. Каждый искал и находил что-то оригинальное, вносил свою лепту в совершенствование тримарана, его экипировки. Ты вдумайся: Леля Яловенко предложила созданный ею миниатюрный прибор для ионизации, очистки и увлажнения воздуха в жилом кубрике и поддержания в нем постоянной заданной температуры. Этот своеобразный кондиционер использовал энергию водородного реактора, вентиляционную систему, забортную воду и несколько квадратных метров плотной фольги для тепловых экранов. Володя Аншин разработал автоматическую выдвижную лестницу-трап. Валя Рысакова придумала аварийные сбросы мгновенного действия для двух боковых резервуаров пресной воды. Над компактной расстановкой приборов и тумблеров пульта управления работали Виктор Лидохович, Светлана Воробьева и Володя Шнайдер. Видишь, как работали ребята? И это далеко не все! Лида Траневская и братья Слава и Вениамин Ипполитовы внесли ряд усовершенствований в довольно громоздкий опреснитель морской воды, после чего он стал настолько компактным, что почти незаметно вписался в камбузный уголок кубрика. Борис Бабаевский, Руслан Булгаков и Зина Ярошенко занимались планировкой сложного холодильного хозяйства. Двенадцать камер для хранения продуктов питания и питьевой воды, каждая объемом в кубический метр, они разместили в средней части гондолы над реактором, блоками машинной “памяти” и автоматами управления так удачно, что смогли выкроить по обоим их сторонам довольно широкое пространство для прохода вдоль бортов. Вот так, дорогой Олег Викторович. Что ты на это скажешь?

Олег только молча пожал плечами. А Гаращенко продолжал:

— Слушай дальше. Конец левого коридора упирался в дверцу, ведущую в рубку наблюдения и управления, а правого по совету Ляли Басовой был превращен в небольшую спальную каюту, где при необходимости на мягких откидных кроватях-полках очень удобно могли устроиться два человека. Кубрик корабля рассчитан на три спальных места…

Его рассказ все больше удивлял Олега. Да, что ни говори, славно поработали товарищи! И телевизор-рацию изобрели, поставили, и много другой необходимой аппаратуры. Гаращенко все называл и называл фамилии особо отличившихся изобретателей и рационализаторов, силами которых производилась внутренняя и наружная оснастка тримарана. Камбуз… Печь с тремя горелками и духовкой… Опреснитель воды, кипятильник и вытяжная вентиляционная установка… Библиотека и фильмотека… Кино- и фотосъемочная, аппаратура… Сложная парусная оснастка с кибернетическим управлением… Да разве все перечислишь!

Перед самым завершением работ всех удивил двенадцатилетний Сережа — сын Андрея Ивановича Аксенова.

— Зачем вы ставите габаритные огни? — с детской непосредственностью спросил он у занятого этой работой Володи Самургашьяна. — Модели кораблей мы давно покрываем фосфоресцирующим лаком. Видно за три километра…

Таня принесла два десятка электронно-магнитных пластинок и какой-то продолговатый черный прибор, напоминающий то ли школьный пенал, то ли микрофон.

— Это видеозаписи окружающего ландшафта нашей трассы, — сказала она Олегу, показывая пластинки, сложенные в коробочке. — Я взяла их в методкабинете на кафедре. Там вся природа — и флора, и фауна.

— А эта трубка? Она для озвучивания? — показал Олег на черный прибор.

— Секрет фирмы, капитан! — улыбнулась Олегу Таня. — И будущая мечта каждой запасливой хозяйки. Проверим в действии на Днепре, а затем и в море…

Потом было двадцать девять удивительных дней.

С заданной крейсерской скоростью, обгоняя пассажирские теплоходы, доверху груженные баржи и самоходки, речные трамваи, тримаран с безлюдной, как у летучего голландца, палубой не плыл, а парил над Днепром, тихонько пощелкивая датчиками и реле.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

…Тоннель, казалось, был бесконечным. Часы молодого кечуа на руке Роберто отсчитывали уже вторые сутки, а они с дедом все шли и шли под его высоким, слепяще-белым сводом, от яркого сияния которого начинали болеть и слезиться глаза.

Особенно трудно было Фредерико. Сказывались прожитые годы, четырнадцать дней тяжелого пути по каменистым и ледяным горным тропам, пережитое нервное потрясение от невиданной доселе картины грохочущего, полыхающего страшным огнем вулкана и стонущей, дрожащей от могучих толчков земли. А потом еще этот древний талисман аймара, открывающий подземные врата, и удивительный тоннель с сияющим, словно полуденное солнце, сводом.

Давало о себе знать и постоянное недоедание в пути, длительное отсутствие горячей пищи. Дрова у них кончились на восьмой день, а на почти пятикилометровой высоте, куда увела их тропа, только скалы и снег. И без того скудный запас пищи полностью иссяк еще за три дня до подхода к скале Ау. Последнюю лепешку они съели там, на тропе, уверенные, что, спустившись с крутизны на плато через день-другой, раздобудут что-нибудь съестное, наловят рыбы в водах озера Тотокуку и уж, конечно, найдут пищу в одном из храмов аймара. Жрецы храмов всегда получали богатые приношения за исполнение обрядов и щедрые пожертвования для могущественного солнцеликого Виракочи. Они никогда не отказывали паломникам, а тем более соплеменникам в крове и еде. Знали, что те отработают сторицей.

Но древние храмы навсегда исчезли в пучине озера. Видимо, разгневали жрецы своей жадностью солнцеликого Виракочу. А их теперешний путь, путь Роберто и Фредерико, был неведом, наверное, даже ему. Иначе он давно подал бы знак, помог найти еду и воду… Правда, аймара издавна терпеливо умеют переносить голод. Не сутки, а целых пять дней, даже неделю смогли бы еще Роберто и Фредерико продолжать свой путь и без пищи — ведь в конце концов когда-нибудь кончится этот тоннель! Но на помощь голоду пришел куда более страшный враг — жажда. С каждым часом оба они все больше теряли силы, все чаще останавливались и отдыхали в полуобморочном забытье, в тяжелой дреме, от вязких пут которой каждый раз все труднее было освободиться.

Сквозь давящую кошмарную дремоту им грезились искрящиеся водопады на склонах родного плато, талый снег предгорий, свежая вода в высоком кувшине на маленьком табурете сразу за порогом их дома. Они видели, с каким наслаждением пьют из этого старого кувшина прохладную, удивительно вкусную воду и Секстина, и Дийяда, и Мадлен. Но стоило поднести тонкое горлышко кувшина к пересохшим губам Фредерико или Роберто, как она застревала в.нем, не просачиваясь ни единой каплей, сколько ни трясли они перевернутый кувшин. И тогда они просыпались в липком холодном поту, приходили понемногу в себя от тяжелой дремоты, поднимались и снова шли вперед, все больше теряя последние граны надежды на спасение.

А тоннель был совершенно сухим. На идеально гладкой округлой его поверхности, словно выплавленной в гранитно-базальтовой толще, не просматривалось ни единой щелочки, ни малейшего намека на хоть какую-нибудь возможность проникновения влаги. Тысячи километров прошагал под землей за долгие годы работы на рудниках старый Фредерико, да и Роберто отмерял ногами порядочно подземных штолен, штреков, переходов, ходов. Но даже в самых сухих, самых жарких из них всегда можно было отыскать хотя бы камешек, хранящий граны драгоценной влаги, пососать, подержать его во рту, увлажнив хоть на несколько минут одубевший от жажды язык.

Ничего подобного тому, что увидели, с чем столкнулись они здесь, оба никогда не встречали. В верхней части высокого свода, строго по центру, бесконечной метровой полосой сиял странный светильник. Справа и слева от него гладкая поверхность стенок тоннеля до самого основания была словно отполирована искусным ювелиром. Она искрилась мириадами ярких вкраплений: блестками слюды, кварца, горного хрусталя и старый Фредерико мог в этом поклясться самому Виракоче — сиянием настоящих алмазов. Будто весенняя радуга, пестрели своды и стены тоннеля неповторимыми формами прожилок всех цветов и оттенков, сверкали, переливаясь, под ярким светом, отливали то вороненой сталью, то нежным серебром, то красной медью, то удивительной желтизны золотом.

Высота свода достигала метров пяти. Книзу тоннель округло сужался, образуя в основании две дорожки, каждая шириной метра по два. Точно посредине их разделял такой же бесконечный, как и сам тоннель, монолитный квадратный выступ темного цвета с глянцевато-бархатистой поверхностью высотой и шириной в полметра. Настил пола обоих дорожек был сделан из прочного литого материала серого цвета. Но он не был похож ни на асфальт, ни на бетон, хотя поверхность его была немного шероховата. Роберто иногда даже казалось, что пол пружинит у него под ногами, что он очень тоненький — как первый зимний ледок на реке. Порой ему чудилось, что под этим ледком журчит, переливаясь, вода. Каждый раз он порывался сказать об этом деду, но усилием воли сдерживал себя. Мало ли что могло ему померещиться… Такое не один раз случалось с ним и в шахте, когда совсем еще молодым пареньком, почти ребенком, толкал он вверх под уклон крутыми штреками тяжелые вагонетки с рудой. Подгибались от непосильного напряжения не окрепшие еще колени, градом катился по лицу и по всему телу пот, что-то непрестанно гудело в затуманенной голове.

Пить… Пить… Пить… Вот тогда-то и слышался ему сквозь дурманящий голову гул звонкий переливающийся голосок желанного ручья, веселая песня его нежных, ласкающих водных струй, что лились с камня на камень там, наверху, по скалистым отрогам гор, щедро рассыпая по сторонам свежесть хрустальных брызг.

Нет, нельзя желаемое выдавать за действительное, как бы этого ни хотелось. Никак нельзя будоражить сомнительным наваждением, а это ни что другое, как наваждение, — убеждал себя каждый раз Роберто, тревожить и без того вконец обессиленного старика. Дед опытнее, много опытнее его, Роберто, и уж если он молчит, если не слышит этого журчания, то нечего и ему лезть вперед со своими галлюцинациями.

Так и шли они вперед шаг за шагом, километр за километром, помогая один одному, поддерживая и ободряя друг друга. Но с каждым часом все короче становились их переходы, все длительней время отдыха и меньше в сердцах надежды на то, что увидят наконец желанный выход из этого сияющего кошмара.

Юноша давно обратил внимание, что по левой стороне тоннеля, примерно в километре друг от друга находились довольно глубокие ниши. Метра на полтора вдавались они у основания в стену тоннеля. Ширина каждой достигала, примерно, трех метров. В них свободно могли поместиться несколько человек. Ниши были облицованы чем-то белым, напоминающим мрамор. Но вряд ли здесь использовали естественный материал: белое совсем не походило на яркую текстуру сводов и стен самого тоннеля, выделялось своей инородностью. Кроме того, оно было цельным, без единого намека на соединяющий шов даже в прямых углах и с боков.

Наличие ниш само по себе казалось Роберто вполне естественным. В шахтах и на рудниках они устраивались в каждом тоннеле и даже в сравнительно коротких штольнях и штреках, в тех местах, где для перевозки грузов и руды использовался конный или электрический транспорт, чтобы люди при необходимости могли полностью освободить для него путь. Но пробежать четыреста-пятьсот метров, как это пришлось бы сделать здесь в случае, если транспорт застанет тебя посредине между двумя нишами, было бы не так-то легко, практически даже невозможно. Удобнее, пожалуй, просто перейти на другую дорожку, а если заняты окажутся обе одновременно, стать на разделяющий их выступ. Возможно, он именно для этого и предназначен… В самих же нишах Роберто несколько удивляло и даже настораживало то, что у каждой из них на центральной белоснежной стене были начертаны одни и те же непонятные знаки.

На уровне груди выделялись два серебристых, одинаковой формы прямоугольника размером около тридцати сантиметров в ширину и двадцати — в высоту.

Над левым прямоугольником — такой же серебристый усеченный конус. Его основание -примерно пятнадцать сантиметров, сечение в верхней части — пять, а высота — около тридцати сантиметров.

Конус над правым прямоугольником — несколько шире в основании и сечении, но почти наполовину меньший по высоте. На поверхности обоих конусов, словно яркие цветы на клумбе, множество пятнышек самых разных оттенков величиной в сентаво каждая. Роберто насчитал на левом конусе восемь рядов таких пятнышек — по пять в ряду, а на правом — десять рядов, по двенадцать пятнышек в каждом ряду.

В сечениях обоих конусов выделялись своей яркостью еще по три пятнышка размером с песо — синее, желтое и зеленое. А под ними, отделенные от тех, что расположены рядами, тонкой сиреневой полоской, — по одному красному, вдвое большего размера.

Несколько раз Роберто протягивал было руку, чтобы дотронуться, тихонько погладить эти веселые пестрые пятнышки, но врожденная осторожность индейца, обостренный, почти звериный инстинкт самосохранения брали верх. Больше всего его настораживал, — он и сам это хорошо понимал, — еще один серебристый знак, начертанный чуть повыше правого конуса. Он строгими своими линиями очень походил на привычный рисунок молнии, щиты с изображением которой вывешивали на руднике возле оголенных проводов, электрокабелей большого напряжения, на трансформаторных будках, возле силовых подстанций, аккумуляторных и электродизельных камер, у контактных проводов подземных и наземных электровозов, а также вблизи других источников электрического тока, опасных для жизни людей. Правда, верхняя часть знака оканчивалась не стрелой, а раздвоенными зубьями. Округлое же с одной стороны утолщение нижней части напоминало скорее лезвие мачете [13]. Серебристый знак пугал, сам собой отталкивал руку…

Нет, осторожность тут вовсе не помешает. Не исключено, что там, за белой облицовкой ниши, скрыта энергетическая установка, дающая ослепительно яркий свет тоннелю, открывающая ворота-скалы, обеспечивающая функционирование его мощных вентиляционных систем. Вон какой ласковый ветерок обдувает сейчас их усталые лица… Не сам же он то появляется вдруг, то пропадает бесследно, то снова возникает, трепетный, нежный, с едва уловимым, но до боли знакомым ароматом трав, цветов и свежей листвы после легкого летнего дождика.

Целый долгий час шли они к очередной нише. А когда достигли ее, то увидели на правой стороне тоннеля точно, такую же. На белом фоне ее облицовки четко выделялся другой, совершенно непонятный, ничего не напоминающий серебристый знак: на гладкой пластинке — восьмиугольная голубая звезда, сверкающая, словно настоящий бриллиант, и кто знает, о какой опасности предупреждает она…

Вперед! Только вперед! Там, впереди, пусть далеко, но все-таки должен быть конец тоннеля. Не может же он вести в никуда? Сколько еще шагать?

Воды… Хотя бы глоток воды!

Фредерико еле передвигает ноги. Из воспаленных, почти ничего не видящих глаз старика капля за каплей сочатся горько-соленые слезы и медленно скатываются по иссеченным морщинами щекам, падают на старенькое пончо, на серый пружинящий настил пола. Он бредет, ничего больше не замечая вокруг себя, и считает вслух шаги вслед за внуком:

— Десять… Сто… Пятьсот… Тысяча…

Тяжелый вздох. Слабое бормотание. Но слов разобрать нельзя.

Падает под ноги пустой мешок. Гремит в нем ненужный теперь котелок. Пить… Как хочется пить… Но даже сказать об этом внуку у него нет больше сил.

— Клянусь Ничончауком [14] девятой короной великого панчен-ламы [15] едва шевеля губами, шепчет Фредерико, в который уже раз опускаясь на дрожащие колени, — не иначе это злой мандинг завел нас сюда… Ты слышишь, Роберто? Это он, трижды проклятый мандинг, терзает наши измученные души, хочет вдоволь посмеяться над нами, похитить наши души, отнять у нас разум…

Дед с трудом поднялся на ноги, молитвенно поднял руки.

— О великий Виракоча! Могущественный и солнцеликий! — прохрипел задыхаясь. — Заклинаю тебя сияющим солнцем твоего лика, спаси нас от злых замыслов мандинга! Спаси от дурманящих чар! Сделай так, чтобы оглохли мои уши, чтобы не слышали они радостные всплески воды в этой мертвой и сухой каменной трубе, ведущей в мандингово пекло… Дьявол отнял уже у меня глаза, будь трижды проклято все, что его породило! Помоги же, Виракоча, сохранить нам хотя бы разум!

Последние силы покинули старика. Руки безвольно упали, он покачнулся и, потеряв сознание, повалился на пружинящее серое полотно дороги.

“Ручей! Ему тоже чудится журчание ручья!”

Эта мысль обожгла Роберто.

Склонившись над неподвижным телом Фредерико, Роберто приложил ухо к груди деда и услышал слабые удары сердца. И сейчас же острый слух его уловил другой тихий звук: здесь, у самого настила, ясно слышалось переливчатое журчание воды!

Как он мог сомневаться! Тоннель шел под уклон.

И как в каждом подобном тоннеле, под его настилом обязательно должен находиться дренаж, по которому стекает вода.

— Сейчас, дедушка, сейчас!

Теперь он знал, что делать. Положив под голову Фредерико свой мешок, расстегнув ему ворот рубахи, юноша схватил за отполированную рукоятку подарок Великого Белого Ирбиса, распрямился и со всего размаха ударил острым концом обушка по пружинящему настилу.

Удар… Еще удар… Еще!

Из-под обушка сыпятся искры. Настил дрожит, поддается. На его серой поверхности появляется светлая отметина, затем вторая, третья. Роберто бьет точно в одно место. Вот уже и откололся кусочек… Вот еще один! Кажется, в настиле появляется трещина.

Юноша вкладывает в очередной удар всю крепость своих мышц.

Он не сразу понял, что произошло. Неведомая, неотвратимая сила рванула у него из рук тяжелый обушок и подбросила вверх, к высокому своду. Что-то звякнуло там, сверкнуло яркой молнией, загрохотало оглушающе и раскатисто. Тоннель осветился оранжевым, а через несколько секунд — ярко-красным сиянием. Обушок упал на настил у противоположной стороны тоннеля, рядом с правой нишей. Роберто хотел перескочить через темный выступ, делящий настил тоннеля на две дорожки, чтобы поднять обушок, но все та же неведомая сила мягко толкнула его раз и другой, оттесняя к правой нише. От неожиданности он споткнулся о ноги деда и упал рядом с ним. А потом, перевалив на себя безжизненное тело, пополз к нише, уложил в ней Фредерико, положив ему под голову свое пончо, а сам встал, оглядываясь по сторонам, стараясь взять себя в руки, успокоиться, осознать, что происходит вокруг них.

Свет в тоннеле из красного превратился в темно-малиновый, потом — в фиолетовый. Собственно, это был уже даже не свет, а глубокие сумерки, сгущающиеся с каждой секундой. Словно стая голодных койотов, на непередаваемо высоких нотах где-то далеко завыли сирены. Оттуда же, из темно-фиолетового марева впереди, послышалось жуткое шипение. Вспыхнули, рассыпая искры, три зеленых выпученных глаза, и что-то огромное, грозное, непонятное стало быстро надвигаться на Роберто, заполняя собой все пространство тоннеля.

Юноша хотел выглянуть из-за ниши, чтобы получше рассмотреть приближающееся грозно шипящее страшилище, но все та же неведомая сила отодвинула его назад, в свободное пространство ниши, за невидимую грань боковой стены тоннеля.

Чудовище между тем приближалось, но шипение, издаваемое им, стало мягче. А когда его огромная светлая масса, заполнившая почти все пространство тоннеля, поравнялась с нишей, шипение прекратилось вовсе. И в тот же миг подземный тепловоз или электровоз, — Роберто уже понял, что это вовсе не живое существо и не сказочный огнедышащий змей, а пусть необычная, но все же машина, — плавно осел на темный выступ, разделяющий основание тоннеля и остановился, будто обхватив темный выступ с обеих сторон своими массивными округлыми боками.

Носовая сферическая часть машины с большим выпуклым стеклом впереди, окаймленным широким ободом, почти достигала свода. На ободе сверху и по бокам крепились три глаза-прожектора. Сзади, в средней части, сфера плавно переходила в удлиненную пятиметровую седловину, чтобы затем снова так же плавно подняться вверх и образовать вторую сферу, размер которой был, примерно, вдвое меньше первой. Среднюю часть седловины опоясывала ажурная решетка, напоминающая лестницу. Светлые даже в полутьме бока машины, сжимающие средний выступ тоннеля, почти касались настила, не оставляя места для прохода.

Роберто хотел было протянуть руку и пощупать, погладить эти глянцево-светлые бока, разделенные на метровые части поперечными полосами. Но именно в этот момент, как бы читая его мысли и угадывая намерения, зеленые глазницы прожекторов угрожающе зашевелились. Их лучи заметались по своду и настилу тоннеля, словно разыскивая что-то.

Инстинктивно юноша еще сильнее вжался в стену ниши, коснувшись затылком верхней части левого серебристого конуса. Он весь напрягся от волнения, видя, как зеленые лучи скрестились и замерли на той самой точке настила, которую он еще несколько секунд назад с отчаянием обреченного бил тяжелым обушком. Над этим местом призрачно колебались в зеленых лучах волны не то воздуха, не то пара, излучая теплоту, которая явственно ощущалась даже здесь, в глубине ниши.

Что-то щелкнуло и заурчало внутри машины. В боковой части передней сферы, почти напротив Роберто, открылось небольшое овальное отверстие, из которого стала медленно выползать металлическая рука. В передней части ее, словно живые, конвульсивно сжимались и разжимались шесть одинаково больших пальцев-захватов. Да и сама рука, вытягиваясь все больше, сгибалась в местах частых шарообразных утолщений, извивалась, опускаясь все ниже и ниже к нише.

С противоположной — невидимой стороны сферы показалась вторая точно такая же рука. Устрашающе шевеля крючковатыми пальцами, она потянулась прямо к нише…

Роберто зажмурился, представив на миг, как жадные крючковатые пальцы-клещи хватают его за горло, и непроизвольно дернул головой, снова ударившись о серебристый конус.

Что-то больно толкнуло его в спину. Он покачнулся, открыл глаза и увидел…

— О-о-го-го-о-о!

Ликующий крик аймара разнесся далеко по тоннелю. В один миг Роберто понял все: машина ремонтировала настил! Сама! Без чьей бы то ни было помощи!

Правая ее рука цепко держала своими крючковатыми пальцами гибкий шланг, тянувшийся от одного из боковых отсеков, крышка которого была приподнята, будто капот над мотором автомобиля. Вторая рука в том месте, где Роберто недавно стучал обушком, прижимала к настилу ровный тонкий квадрат серого цвета, напоминающий кусок шифера, каким крыли крыши своих домов богатые гачупины в долине. Из шланга, будто из крана вода, разбрызгивая фонтанчики зеленых искр, текло на настил голубоватое пламя. В его сиянии Роберто увидел, как из верхней части задней сферы машины к своду тоннеля потянулись еще две металлические руки. В крючковатых пальцах одной из них был зажат тонкий, похожий на карандаш, продолговатый золотистый предмет, за которым тянулся такой же тонкий темный шланг.

Секунда… Вторая… Третья… Сноп золотисто-белых искр фейерверком рассыпался под сводом. А еще через мгновение тоннель заискрился под ярким светом. Прекратился и поток голубого пламени из нижнего шланга. Дернувшись раз-другой, шланг медленно уполз обратно в свой отсек. Крышка отсека, напоминающая капот над мотором автомобиля, бесшумно закрылась за ним.

А затем спрятались, втянувшись в свои овальные окошки, все четыре руки-труженицы. Только розовел еще кусок раскаленного настила да поперек светильника легла тонкая, почти незаметная, темная полоска заваренного шва.

Все было по-прежнему, как несколько минут назад.

Все — и машина. Загадочная, безмолвная, она неподвижно стояла, загораживая своей светлой массой проход в тоннеле. Прожектора ее потухли. Обод вокруг переднего стекла и поперечные полоски на боках перестали фосфоресцировать.

Конечно, можно было, согнувшись, пройти вперед по одному из ее широких боков-отсеков. Но что делать дальше? Дед ведь так и не пришел до сих пор в сознание. А самое главное — им нужна вода…

Где, как добыть ее?… Хотя бы пару глоточков для деда.

Юноша вдруг почувствовал, что плечо его натолкнулось на какой-то жесткий выступ, которого раньше не было, он хорошо это помнил, на гладкой белоснежной поверхности ниши. Роберто посмотрел, что бы это могло быть, и замер в немом изумлении, не веря своим глазам. Вместо серебристого прямоугольника на белоснежной стене ниши темнело таких же размеров окошко. А на выдвинутой под ним полочке, — она-то, видимо, раскрываясь, и толкнула его в спину, — на полочке стояла… хрустальная, в чудесных узорах колба, наполненная прозрачной, чуть желтоватой жидкостью, на поверхности которой, пенясь, лопались мельчайшие пузырьки.

По телу Роберто волною прошел озноб. Плечи его вздрогнули. Кончиком шершавого языка он провел по пересохшим губам. К горлу снова подступила тошнота. Задрожали колени. Тело покрылось липкой испариной.

В глазах появились темные круги. Что-то зазвенело в отдалении, наполняя голову протяжным и печальным звоном.

“Что это? Мираж? Новая галлюцинация?… Неужели это спасение?!”

Дрожащими руками он дотронулся до колбы, ощутив с облегчением ее прохладную реальность. Потом осторожно взял колбу в обе руки, поднес к лицу. Знакомый с далекого детства аромат апельсинового сока с примесью чего-то еще неуловимого, но щекочуще приятного ударил ему в ноздри. Потеряв всякую осторожность, Роберто поднес горлышко колбы к пересохшим губам и жадно глотнул раз и другой чуть сладковатую и немного терпкую жидкость. Потом опомнился, вышел из ниши и уселся на бок машины. Он даже не заметил, что неведомая сила-охранительница теперь не препятствовала ему выйти за рамки ниши.

“Дать попить дедушке? Или подождать? Вдруг эта жидкость — яд?”

В нем опять заговорил осторожный индеец. Он глотнул из колбы еще, потом еще и еще раз, опорожнив хрустальный сосуд почти наполовину. Если его опасения окажутся верными, пусть лучше он погибнет первым.

По телу разлилась приятная истома. Легче и как-то яснее стала голова.

И вдруг Роберто пружинисто вскочил на ноги.

“Как тебе не стыдно, паршивый койот! — мысленно выругал он себя. — Хитришь, словно скаредный жрец у постели умирающего, стараясь выманить у его родных побольше песо за лечение и молитвы. Боишься, что не сможешь получить еще одну такую же полную колбу! Хочешь обмануть, перехитрить свою совесть, самого себя и наслаждаешься напитком, когда дед твой рядом умирает от жажды! Ну кто, кто додумался бы всыпать отраву в это ни с чем не сравнимое чудо?!”

Он решительно шагнул вперед, наклонился, осторожно приподнял голову Фредерико и тихонько вылил ему в рот все до последней капли. Затем встал, машинально поставил колбу на полочку и с изумлением увидел, как она мгновенно исчезла. Вместо темного окошка на стене ниши вновь таинственно поблескивал серебром все тот же прямоугольник.

Дед повернулся на бок, поджал ноги под себя. Щеки его порозовели, дыхание стало ровным. Обморок кончился. Теперь он крепко спал в своей привычной позе, иногда почмокивая губами и что-то бормоча сквозь сон. Роберто же напряженно, до боли в глазах, вглядывался в серебристый прямоугольник, в такой же сверкающий конус, напоминающий хрустальную колбу, усеянный рядами разноцветных пятнышек.

Теперь он твердо знал, что за левой серебристой пластинкой прямоугольника — их надежда на спасение, их жизнь. Надо непременно разгадать эту первую и, конечно же, не последнюю тайну сказочного и вместе с тем совершенно реального подземного царства. Иначе им ни за что не выбраться отсюда.

Он легонько провел ладонью сверху вниз по пестрому разноцветью и с радостью увидел, что одно из пятнышек — второе слева в верхнем ряду — вспыхнуло и засветилось яркой звездочкой. Но через мгновение оно так же неожиданно погасло.

Ничего, ровно ничего не произошло. Серебристый прямоугольник по-прежнему оставался на своем месте, хотя Роберто всем сердцем чувствовал, что разгадка его близка, что она совсем рядом.

Юноша хорошо понимал, что та, первая удача — результат счастливого стечения обстоятельств, неправдоподобно счастливой случайности. Он был совершенно уверен, что возможность получить из окошка хрустальную колбу, наполненную живительным, спасительным для них соком, связана с этими пестрыми пятнышками, с системой и последовательностью их подключения.

Но пятнышек было много, а какое за каким можно и нужно подключать, как это делать — об этом, пожалуй, узнаешь, только перепробовав все варианты.

И он испытает их все до одного, сколько бы их там ни было.

Впрочем, была еще одна возможность — воспроизвести, повторить свое поведение в нише в тот момент, когда к ней подходила ремонтная машина. Надежды на успех, конечно, мало, но все же… Попробовать, во всяком случае, надо.

Он встал спиной к белоснежной стене, потом прижался к левому серебристому прямоугольнику и, повернув голову, посмотрел назад. Плечи его достигали средних рядов пятнышек на конусе. Он сильно надавил на них спиной, но… ничего не изменилось.

Повернувшись, Роберто протянул руку и нажал на третье слева пятнышко в верхнем ряду, рядом с тем, что уже загоралось. И сейчас же оно тоже вспыхнуло, заискрилось радужно звездным светом и… погасло.

Роберто напряг память.

Он явственно представил себе, как зашевелились, закрутились в дикой пляске зеленые прожектора на машине, как прижался он всем телом к белой стене, стараясь вжаться в нее, стать невидимым, незаметным… Потом из передней сферы потянулась, щелкая крючковатыми пальцами, извивающаяся ищущая рука…

Ну конечно! Именно в этот миг он еще плотнее прижался к стене, коснулся головой до…

“До чего?”

Он понимал — это было очень важно, знать точно, куда в тот момент пришелся его легкий удар головой.

Став спиной к стене ниши, Роберто поднял руки на уровень затылка и, не убирая их, осторожно повернулся к нише лицом. Пальцы рук касались верхней части конуса, в срезе которого, окаймленном тонкими серыми полосками, находились три пятнышка величиной с песо — синее, желтое и зеленое. Не колеблясь, Роберто нажал среднее из них, и оно мгновенно откликнулось на призыв яркой вспышкой.

Но и на этот раз опять ничего не произошло. Серебристый прямоугольник упорно продолжал хранить свою тайну.

Роберто вновь стал спиной к белой стене. Опять медленно поднял обе руки на уровень затылка и тут же вспомнил, как вслед за первой металлической рукой с крючковатыми пальцами из машины стала выползать вторая…

В тот страшный миг, — это Роберто и сейчас видел и чувствовал, словно наяву, — в тот миг он зажмурил глаза и мысленно представил, как омерзительно щелкающие щупальцы хватают его за шею… И он снова, как тогда, непроизвольно отдернул назад голову. Затылок коснулся большого красного пятна под серой полоской среза. Юноша быстро повернулся и успел заметить красную вспышку.

Он хотел было вторично, теперь уже пальцем нажать на большое красное пятнышко, но именно в этот момент что-то щелкнуло там, за белоснежной стеной, словно взводимый курок старого кольта. Серебристый прямоугольник моментально разделился на две поперечные створки, исчезнувшие в невидимых пазах белой облицовки, а из основания образовавшегося темного окошка бесшумно выдвинулась полочка, на которой стояла уже знакомая Роберто колба. Только рисунок ее узора на хрустале был несколько иным, а жидкость внутри — совершенно прозрачна.

— О-о-го-го-о-о! — снова разнесся далеко по тоннелю ликующий крик.

Руки Роберто теперь не дрожали. Спокойно взяв колбу, он осушил ее до дна и восторженно причмокнул языком. В колбе была вода. Обыкновенная вода, чуть солоноватая, со слабым запахом хлорки.

Поставив пустую колбу на полочку, проследив и так и не углядев, как она исчезает, точно растворяется, в глубине темного окошка, Роберто повторил свои манипуляции с пятнышками, нажав при этом в первом верхнем ряду только на одно, второе слева.

В появившейся колбе оказалась обыкновенная ключевая вода с едва уловимым запахом хлора. Солоноватый привкус исчез.

Громкий, протяжный, исполненный неописуемой радости и счастья крик разбудил Фредерико.

— Что случилось, мой мальчик? — испуганно спросил он, приподнимаясь и протирая кулаком глаза. — Мне только что привиделось, что я испил божественной влаги и…

— Не привиделось, дедушка, нет! Вы действительно пили во сне волшебный нектар. Вот, пробуйте еще!

И Роберто протянул изумленному Фредерико хрустальный сосуд, наполненный ключевой водой.

— Пей, дедушка, пей сколько хочешь! Воды теперь у нас с тобой вдоволь.

Забрав у Фредерико пустую колбу, поставив ее на полочку, Роберто стал снова нажимать пальцами на пятнышки, и они послушно отвечали ему яркими вспышками. На этот раз он выбрал сначала первое во втором ряду и третье, зеленое, внутри среза. Надавив на большое красное, он ровно через пять секунд получил колбу, наполненную… крепким горячим кофе.

Время шло, а они все сидели у ниши, утоляя жажду, пробуя один напиток за другим.

Юноша теперь понимал, что ряды пятнышек — не что иное, как указатель выбора заказываемого напитка. А возможность выбора была очень солидной. Правда, первый ряд выдавал только воду: совершенно безвкусную, когда нажать первое слева в ряду пятнышко; ключевую с запахом хлорки — при одновременном нажатии первого и второго; чуть подсоленную.

Зато следующий ряд, помимо кофе, выдавал чай, какао, коровье и кокосовое молоко. Их можно было получить в любой пропорции.

Жидкость в колбах, получаемая при нажатии пятнышек третьего ряда, на вид казалась прозрачной, но ее никак нельзя было назвать водой. Она пузырилась, играла и была то горьковато-соленой, то солоновато-кислой, то с сильным запахом тухлых яиц или серы, то отдавала морскими водорослями или тиной.

Следующие два ряда пятнышек вызвали бурный восторг и у Роберто, и у Фредерико: в колбах был сок манго, апельсиновый, виноградный, лимонный, абрикосовый, яблочный, томатный, сливовый, гранатовый… Последняя кнопка справа в пятом ряду преподнесла еще один сюрприз: в колбе был кумыс! И все это великолепное разнообразие тоже можно было получить в любой смеси и пропорции. Ну, а последние три ряда пятнышек их и обрадовали, и удивили одновременно. При нажатии пятнышек шестого ряда в колбах выдавался бульон из мяса различных животных — говяжьего, бараньего, свиного, оленьего и еще какого-то; седьмого — колба издавала аромат вареной рыбы, а в восьмом ряду бульон был из птицы, хотя и трудно было определить, из какой. Тем не менее, приправленные специями, кореньями, травами, ароматные и питательные, они были все очень вкусны и наконец окончательно утолили жажду и частично голод обоих подземных пленников.

— Эх, хотя бы кусочек засохшей лепешки сюда! — сокрушался дед. — Посмотри, Роберто, у меня в мешке. Там на дне должен быть маленький сухарик. Берег его для тебя… Да и котелки достань. Оба. И флягу. Надо обязательно взять с собой и воды, и бульона в дорогу. Кто знает, встретим ли мы по пути еще один такой благодатный и щедрый родник…

Совет был дельным. Однако сколько Роберто ни искал, мешка деда, как и своего, найти не смог. Не было возле противоположной ниши и тяжелого обушка Великого Белого Ирбиса. Осознав наконец всю бесполезность дальнейших поисков, Роберто в растерянности остановился перед загадочной машиной.

“Может быть, ее ловкие руки просто убрали с дороги посторонние предметы и спрятали их?”

Юноша решительно поднялся на широкий боковой выступ, чтобы через выпуклое переднее стекло заглянуть вовнутрь машины. Взявшись за короткую круглую штангу, на которой крепился боковой прожектор, он осторожно наклонился, вытянул шею и… резко отпрянул в сторону.

Из-за толстого стекла огромными раскосыми глазами на него смотрел лохматый черноволосый человек, вернее, его голова с вытянутым вперед, необыкновенно длинным носом и большим, уродливо приплюснутым лбом.

Из-за тонких светлых стенок машины не доносилось ни звука. Загадочная, омертвевшая, она стояла все так же неподвижно, будто древняя скала Ау неподалеку от входа в пещеру, от которой начинался подземный тоннель. Если бы Роберто всего час-полтора назад своими глазами не видел ее в движении, он никогда не поверил бы, что машина может мчаться по тоннелю, словно разъяренный дракон, извергать пламя, вытягивать вверх и вперед свои руки-щупальцы.

Неужели за этими тонкими стенами кто-то есть? Тогда почему этот кто-то прячется от них, почему не выходит, не поможет им, не объяснит наконец, куда ведет этот бесконечный тоннель?

А может быть, он просто боится их?…

Роберто ждал почти час. Преодолев страх, он снова поднялся на боковой выступ и заглянул в выпуклое стекло машины. Он делал это медленно, осторожно.

И с такой же медлительной осторожностью навстречу ему выдвигалась за стеклом уродливо приплюснутая голова.

Странно, но теперь Роберто не испугало ее появление. Черты ее безобразного лица напоминали ему кого-то, хотя чем больше приближал юноша свое лицо к стеклу, тем шире, уродливее становилась голова за стеклом. Удлинялись зрачки застывших в напряжении глаз, искривлялся в гримасе огромный рот. Даже волосы, темные и гладкие, как у самого Роберто, изогнулись возле подбородка в причудливый ореол.

Юноша невольно дотронулся правой рукой до своих волос и с удивлением заметил, что уродина за стеклом одновременно сделала то же самое. И еще он заметил, что на запястье ее неправдоподобно широкой правой руки сверкнул циферблат часов. Таких же, как у него, Роберто. Только намного больших размеров. Секундная стрелка на циферблате двигалась справа налево. Робкая догадка затеплилась где-то в глубине сознания юноши. Он тут же проверил ее, закрыв сначала левый, а потом правый глаз и одновременно дважды высунув изо рта кончик языка.

Сомнений больше не осталось. Помахав рукой кому-то там, в машине, Роберто спрыгнул с выступа и тихонько засмеялся.

— Что там? — спросил его Фредерико.

Он лежал в нише на стареньком своем пончо в приятной полудремоте, почти успокоенный, отдохнувший и какой-то просветленный.

— Зеркало, — спокойно ответил внук. — Большое выгнутое зеркало и толстое выпуклое стекло. Вместе так искажают отражение, что самого себя узнать невозможно, — опять тихо засмеялся он.

— Ты достал из мешка котелки и флягу? — напомнил ему дед. — Пора бы нам двигаться дальше… Если верить преданиям, то тоннель этот ведет прямо к морю. А путь туда совсем неблизкий. От озера по прямой не меньше трехсот километров будет… Мы же с тобой за сутки и десятой его части не одолели. А с нас теперь спрос особый. Мы стали кем-то вроде печальных герольдов, — в раздумье проговорил он. — И страшную эту весть должны донести до всех людей…

— Кем, кем? — не понял Роберто.

— Герольд — это вестник, глашатай могущественного бога Христа, которому подчиняется даже сам великий солнцеликий Виракоча. Так учил меня монах Антонио… Теперь я понимаю, что он был прав. Этот бог подал нам знак о грозящей опасности. Он сделал нас герольдами, чтобы мы передали печальную весть людям… Пусть они все спокойно готовятся без страха перейти в мир иной, пусть замолят перед господом грехи свои…

Роберто не стал дальше слушать молитвенных причитаний деда. Он твердо знал, что дело тут вовсе не в боге, а в чем-то реально великом, подчиненном могучему разуму, что разум этот где-то совсем рядом и нужно как можно быстрее найти к нему путь. Возможно, еще не поздно, может быть, этот сильный и добрый разум поможет людям найти путь к спасению, сделать так, чтобы не разорвалась голубая земля на кусочки, не запылала огромным костром. В одном дед прав: надо спешить, надо двигаться вперед.

Самым тщательным образом он еще раз оглядел все вокруг.

“В самом деле, куда могли подеваться мешки? И обушок?…”

Он снова поднялся на широкий светлый выступ машины и пошел вдоль ее кузова, стараясь отыскать в нем хоть маленькую щелку. Возле ажурной решетки, опоясывающей седловину, Роберто остановился.

“Не забраться ли мне на верх седловины?… Что, если там находится входной люк, куда механические руки вполне могли забросить и оба мешочка, и обушок?…”

Юноша легко дотянулся до верхнего переплета ажурной решетки, ухватился за него руками, чтобы сильным рывком подтянуться и бросить тело вверх, на седловину, но совсем неожиданно для него решетка под его тяжестью вместе с частью стены кузова плавно пошла вниз, открывая довольно широкий проход. В то же мгновение внутри машина осветилась спокойным ровным светом. В лицо Роберто пахнуло влажным прохладным воздухом.

На внутренней площадке машины, сразу за входом, лежали оба их мешка и обушок.

Заглянув вовнутрь, справа от себя, в центре нижней части большой сферы Роберто увидел три кресла. Мягкие сидения каждого из них крепились к довольно толстым металлическим трубам, которые были как бы цельным нераздельным продолжением пола машины.

Перед креслами на наклонном столике-щите, почти полностью опоясывавшем нижнюю часть сферы, светились какие-то приборы. Стены сферы были гладкими и совершенно белыми. Но сквозь их стерильную белизну хорошо просматривался тоннель — сверкающие прожилки его стен, темный квадратный выступ, который плотно облегала нижними боковыми выступами машина, светящийся свод… Только сияние его здесь, в машине, не слепило глаза. Оно было как бы нарисованным, как и стены самого тоннеля, хотя четко передавался и рисунок, и цвет, и объем каждой детали.

Полупрозрачными изнутри были и боковые стены кузова, в центре которого стояла длинная тумба-столик, а за ней, с противоположной от входа стороны, такая же длинная тумба поменьше высотой, которая вполне могла служить дорожной постелью.

В малой сфере, как и в большой, перед столиком-щитом с приборами также стояли три мягкие кресла. Среднее было чуть выдвинуто вперед. Роберто сел в него. На столике прямо перед креслом среди кнопок и маленьких рычажков выделялся сравнительно большой рычаг, синяя рукоятка которого очень удобно уместилась в ладони юноши. А прямо перед правой ногой оказалась широкая педаль…

“Попробовать?…” — мелькнула мысль.

Но усилием воли он одолел искушение. Разве можно оставить деда одного? Ведь потяни он рычаг — и эта загадочная громадина вдруг возьмет да и умчится бог знает куда…

Он поднялся с кресла, пошел по машине к выходу. Увидев мешки, развязал один из них, достал обтянутую буйволовой кожей толстую глиняную флягу и оба металлических солдатских котелка с плотно закрывающимися крышками, неизвестно как и откуда попавшие четверть века назад в дом к Фредерико.

— Слава Виракоче! — радостным возгласом встретил его возвращение дед. — Я уже думал, не мандинг ли снова опутал тебя своими злыми чарами?

Вдвоем с Фредерико они быстро наполнили котелки холодной водой, а флягу — крепким горячим мясным бульоном. Роберто помог старику взобраться на широкий светлый выступ машины и буквально силой втолкнул его в открытый проход.

Они уселись в кресла малой сферы. Здесь, пожалуй, было как-то уютней. Да и путь их лежал вперед, туда, откуда примчалась в минуту смертельной опасности для них обоих эта загадочная машина. Возможно, именно там, впереди, находились те, кто послал ее устранить неисправность, вызванную грубой попыткой Роберто вскрыть настил пола, кто знает… Во всяком случае, позади них — Роберто был в этом совершенно уверен — остался только мертвый тоннель, что вел их в неизвестность под снежными вершинами Анд от такой же безжизненной пещеры у скалы Ау. Даже за стеной ниши — этого воистину благодатнейшего из живительных родников — даже там их страшную ненасытную жажду терпеливо утоляли автоматы. Пусть более совершенные, более исполнительные и точные, чем многочисленные их собратья, стоявшие в их шахтерском поселке вокруг асфальтированного пятачка для танцев и возле входа в административное здание рудника, но все-таки автоматы. Живых людей или очень похожих на них удивительных большеглазых существ, то печальное, то таинственно улыбающееся изображение одного из которых он много раз видел на светящейся торцевой части старинного амулета аймара ни в пройденном ими части тоннеля, ни за белыми нишами не было. Иначе они давно вышли бы из своих укрытий, чтобы помочь двум обессиленным, напуганным таинственностью происходящего, измученным голодом и жаждой путникам.

В том, что большеглазые существа были добры, Роберто не сомневался. Иначе они не стали бы предупреждать людей о грозящей Земле опасности…

Минута проходила за минутой. Всем существом своим ощущал Роберто на запястье левой руки ритмичный и неумолимо безостановочный ход часов молодого кечуа. Надо было на что-то решаться, но каждое новое движение секундной стрелки почему-то все больше сковывало его, вносило непонятное смятение в душу, заставляло то тревожно замирать, то учащенно стучать его сердце.

Он смотрел на многочисленные рычажки и кнопки на столике перед собой и силился осмыслить, догадаться наконец, какая же из них главная, самая нужная сейчас, могущая вдохнуть жизнь в эту изящную и сильную машину, помочь вывести их из каменной ловушки туда, где на чистом голубом небе светит ласковое солнце…

Слева от него в удобном кресле, свободно откинув большую седую голову на высокий мягкий подголовник, неподвижно застыл Фредерико, и сразу трудно было понять — сон это или голодный обморок сморил старика.

Нет, дед теперь ему не советчик. Все надо спокойно обдумать и решить самому за двоих… Решить и сделать. Пусть вся ответственность ляжет на него. И если, не дай бог, что-то случится с ними нехорошее, то виновным перед людьми будет он, молодой аймара, а не убеленный сединами старейшина рода.

Впрочем, какие люди? Кто узнает о них, об их роковой судьбе? Тайна гор уйдет вместе с ними, а помнить о них будут разве что мать с сестренками…

Как там им приходится теперь у чужих людей? Как хотелось бы их увидеть!

Нет, пропадать им нельзя. Люди земли, его мать и сестренки, друзья с рудника, все аймара, все кечуа, те далекие белые гринго из страны победившей свободы, братья освобожденной Кубы — все честные люди земли должны узнать о грозящей беде. Должны! И он не имеет права на ошибку…

Часы на руке — он видел это краем глаза, — отсчитали еще одну минуту. Обе большие стрелки — короткая и длинная — приближались к двенадцати. Вот уже тридцать долгих часов они в тоннеле. Пора что-то делать, пора.

Поднявшись с сидения, Роберто прошел на площадку, где оставил котелки, и плотно закрыл их, проверил зажимы крышек. Потом возвратился в малую сферу, снова уселся в кресло и, наклонившись немного вперед, правой рукой решительно взялся за большую синюю рукоятку. Нога легла на педаль. Сейчас он нажмет ее, потянет рукоятку к себе и… будь что будет!

“Смелее, смелее, парень!” — приказывал он себе, все сильнее нажимая на, синий рычаг. И вдруг резко отдернул руку. Синяя рукоятка не сдвинулась ни на миллиметр. И вместе с тем внутри машины что-то произошло.

Затаив дыхание, Роберто вслушивался в тишину. Да, он не ошибся… Ну конечно же! Вот оно! Опять!

Где-то совсем близко, на этот раз громче, снова зазвучала нежная, мягкая и вместе с тем волнующая мелодия. Неповторимые ритмы ее были ему знакомы. Он уже слышал их однажды… Совсем недавно. Только где?

И сразу же вспомнил — амулет! Амулет Тупак-Амару с добрым большеглазым существом на маленьком экране в торце золотистой пирамидки. Как он мог забыть о нем, открывшем им путь сюда, в это сверкающее подземелье!

Мгновение — и заветная пирамидка уже у него в руках. Да, он не ошибся: знакомые волнующие звуки исходят именно от нее.

— Здравствуй, таинственный незнакомец, — тихо прошептал юноша. — Как своевременно ты всегда идешь нам на помощь.

Повернув к лицу маленький экран, он застыл в изумлении и растерянности. Приветливая улыбка медленно сползала с его губ. Большеглазого человека не было на экране. Вместо него на голубом фоне четко выделялись какие-то рычаги и кнопки…

С напряжением Роберто всматривался в них. Мозг его лихорадочно работал в поисках решения новой непредвиденной задачи.

Что означали эти рычажки, эти бесчисленные разноцветные кнопки? Для чего они? Ну хотя бы вот эта синяя рукоятка?

И в ту же, секунду вздох облегчения вырвался у него из груди: рычажки и кнопки на экране были точно такими, как те, что находились прямо перед ним на чуть наклоненной плоскости столика-щита. Он хотел уже было снова ухватиться за синюю рукоятку, но изображение на экране почему-то ушло вправо от нее и, увеличив коричневый рычажок в нижнем ряду, замерло на нем, словно выжидая.

Роберто встрепенулся. Протянул руку, передвинул рычажок справа налево и одновременно со слабым щелчком услышал скользяще-лязгающий звук за спиной.

Оглянувшись, он увидел, что ажурная решетка, опоясывающая седловину машины, поднялась вверх, плотно закрыв полупрозрачной стенкой проход, которым они с Фредерико вошли сюда. Роберто повернул тот же рычажок вправо, и проход снова открылся. Опять влево — и с характерным лязгающим звуком часть боковой стены кузова снова послушно поднялась вверх, плотно закрыв входной люк.

Изображение на маленьком экране, между тем, передвинулось еще правее. Теперь в центре его была высокая желтая кнопка. Не раздумывая больше, юноша плавно надавил ее указательным пальцем правой руки. На столике-щите это, пожалуй, была единственная кнопка такого цвета.

По машине из конца в конец неслышно пробежал легкий ветерок. В малой сфере сразу как-то посвежело, воздух стал чистым и прохладным. Казалось, что его можно просто пить, и с каждым глотком его благодатная струя, наполняя легкие, все больше вызывала чувство необыкновенной приподнятости, ощущение легкости, полета. Пахло грозой, ароматом душистых трав, хвойным лесом предгорий, раздольем альпийских лугов…

Снова взглянув на торец золотистой пирамидки, Роберто увидел, что изображенные на нем рычажки и кнопки поплыли вниз, одновременно смещаясь влево. Вот уже и самый дальний от него — верхний ряд. Правый край его замыкает довольно большая зеленая кнопка. Она-то и попала точно в центр мерцающего экранчика. Чтобы дотянуться до нее, Роберто пришлось развернуть свое кресло вправо. Кнопка легко поддалась. Что-то мягко щелкнуло под ней, а кресло Роберто без всяких усилий с его стороны само развернулось в прежнее положение. И в этот миг белые стены полупрозрачной сферы окрасились голубизной. Все больше наполняясь сочностью и яркостью бескрайнего, освещенного солнцем, поднебесья, они одновременно стали как бы расширяться, отдаляться от Роберто и Фредерико.

Дрогнула и покачнулась сфера. Нет, не она!

Роберто почувствовал, что ноги его отделились от пола, и оба кресла, его и Фредерико, одновременно поплыли вверх, расширяя вокруг них сектор обзора. Теперь они как бы парили в воздухе под ярко-голубым небом, и все же в эти секунды Роберто еще знал и видел собственными глазами, что загадочная их машина стоит, как и раньше, на своем прежнем месте в тоннеле, ни на метр не отодвинувшись от ниши, безотказный автомат которой совсем недавно так щедро утолял их жажду.

Он еще раз хотел взглянуть на котелки и флягу — целы ли? — но в это время сферу вновь немного качнуло, накренило влево, и панорама, развернувшаяся прямо под ними, сразу же заставила его забыть и о котелках, и о фляге, и о самой машине, полностью завладев сначала его вниманием, а потом превратив его, Роберто, как бы в непосредственного участника последовавших удивительных — загадочных и вместе с тем понятных событий.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

“Юлия”, как назвала новый тримаран Таня в память об их первом паруснике, взяла старт от давно знакомого причала. Судно доставили туда на рассвете в сопровождении эскорта автомашин и мотоциклов службы безопасности.

— Ну, теперь у нас впереди простор, наконец-то отдохнем от провожатых, — не то в шутку, не то всерьез кивнул Олег Аксенову.

— Да, — согласно подморгнул глазом Андрей Иванович, — теперь вокруг нас не пять, пятьдесят или даже целых сто метров простора, а иногда и больше. От нас самих зависит, — словно специально подзадоривая Олега, добавил он, показывая рукой на выплывающие из утреннего тумана катера.

Их было восемь. Легкие, изящные и довольно вместительные — в каждом находилось по пять-шесть человек команды, — с мощными моторами ЦАГИ, они парами окружили тримаран с четырех сторон. В сопровождении этого почетного эскорта “Юлия” сказочным видением мчалась над гладью Днепра, унося свою команду все дальше и дальше к морю.

Днем яркой стремительной “Юлией” издали любовались пассажиры встречных теплоходов, рыбаки, пляжники. С причалов и речных вокзалов люди приветливо махали кораблю, паруса которого вдруг все разом изменяли свой угол без участия команды, которой не было даже видно на палубе, а то и вовсе исчезали вместе со снастями и мачтами.

Но странный корабль охранялся. Это было понятно и по флагам на корме каждого из сопровождавших его катеров, и по знакам служащих охраны завода, стоявших за их штурвалами. Люди воспринимали это как необходимую, вызванную интересами государства, меру и вполне довольствовались возможностью посмотреть на красавец корабль издали. Гораздо сложнее избежать нелепого столкновения с лодкой, катерком или любознательным пловцом становилось в сумерки и поздним вечером. Появлялось вдруг перед изумленными людьми светящееся чудо, выплывало из темноты, и каждому хотелось тогда увидеть его поближе, получше рассмотреть, потрогать руками. И гребли тогда к тримарану изо всех сил. Но вспыхивали на катерах мощные прожектора, а над рекой из динамиков звучало строгое:

— От фарватера вправо и влево! Идут испытания! Всем, всем, всем! К берегу!

Они начали ходовые испытания, определив тримарану первоначальную скорость в пять узлов. Но уже первые минуты плавания по основному руслу показали, что возможности “Юлии” гораздо выше. На фок-мачте сперва поднялся всего один парус, а через несколько секунд после того, как на фарватере в корму тримарана подул свежий фордевинд [16], почти половина его сегментов приняла положение “левентих” — то есть раскрылась, стала поперек, пропуская “лишний” для заданной скорости ветер вдоль своих плоскостей.

Олег увеличил показатель заданной скорости сперва до восьми, а затем и до десяти узлов, и лишь тогда только на обеих мачтах расцвел весь букет парусов белых, как крылья чайки, грота; алых, как на сказочной бригантине, топселя, стакселя и кливера; оранжевого, словно диск расплавленного солнца, бизаня.

Система управления кораблем в эти первые часы плавания работала безотказно. Получив от приборов наблюдения через их датчики информацию об очередном изменении окружающей ситуации — перемене ветра, ослаблении или увеличении силы его давления на паруса и всю надводную часть судна, учтя скорость течения, силу сопротивления волны, плотность воды, мгновенно установив оптимальный вариант смещения центра парусности и центра тяжести, блок “ЭВМ-ПРАКТИКА” в доли секунды давал команду на необходимые поправки и изменения, одновременно подключал в слаженную синхронную работу десятки и сотни кибернетических устройств, приспособлений, микродвигателей, автоматических приводов. Судно послушно, быстро откликалось на эти команды, разворачивало под нужным углом паруса, фиксируя их в наиболее благоприятном на данный момент положении. И только на поплавках даже десятиметровые мачты недвижимо покоились в своих пазах. Они пока были не нужны.

— Полную силу эоловых движителей “Юлии” опробуем в море, — мягко, но настойчиво остановил Олега Аксенов, когда тот хотел еще на несколько делений передвинуть вверх фиксатор заданной скорости. Здесь, на фарватере Днепра, сильное превышение скорости парусника по сравнению с привычной для окружающих может привести к беде. Сам видишь, — кивнул он на водную гладь, — любопытных много. Ну откуда им знать, что скорость у нашей “Юлии”, как у крылатого “Метеора”? — снова показал он рукой на Днепр, по сверкающей глади которого мчался встречный корабль на подводных крыльях.

Огромная серебристая торпеда стремительно летела над водой, оставляя за собой пенистый бурун и высокую волну, почти поперек пересекающую русло Днепра от одного его берега к другому. Все, что плыло в этот миг по реке — лодки, катера, баржи, речные трамваи, — что неминуемо должно было соприкоснуться с возникшим вдруг воистину “девятым валом”, торопливо разворачивалось, становясь носом к волне. Все, кроме тримарана.

“Юлия” не изменила курса. Что-то защелкало в ее электронной начинке, где-то далеко тонко запели невидимые моторчики, и в тот же миг задняя штанга, держащая левый поплавок, вытянулась на восемь метров вперед — до отказа, а передняя — на пять метров. Сам же поплавок, накренившись на полных девяносто градусов на правый борт, нацелился прямо в набегавшую волну тяжелым килем. И эта в секунды созданная искусственная преграда не только защитила тримаран от удара, но и мгновенно сломала, погасила волну. Средняя часть судна и правый поплавок спокойно прошли над ее остатками.

— Здорово! — невольно вырвалось у восхищенной Татьяны. — Правда, Андрей Иванович?

Аксенов не ответил, думая о чем-то своем, молча глядя на маленькие лодочки, что совсем рядом под их килем ловко скакали с волны на волну, не то в шутку, не то всерьез грозя веслами и сжатыми кулаками промчавшейся мимо серебристой сигаре. И вдруг его словно что-то толкнуло.

— Послушай, Олег Викторович, — в первый раз назвал он своего ученика по имени-отчеству, — нельзя ли такую штуку придумать, чтобы “Юлия” останавливалась сама при нежелательной встрече, а точнее — при угрозе столкновения с человеком, лодкой, бревном или, скажем, с льдиной, словом, с тем, что держится над водой, на ее поверхности и неожиданно попадает в опасную зону перед судном?

— И не только на поверхности, — вмешалась в разговор Таня. — Под водой возле киля тоже. Чтоб какой-нибудь увлекшийся аквалангист-подводник не получил удар в голову.

— Пусть и под водой, — охотно согласился Андрей Иванович. — Главное, чтобы судно могло мгновенно остановиться или изменить курс, чтобы не случилось по нашему недосмотру и людскому неведению какой беды.

Олег согласно кивнул головой.

— Я вас понял, Андрей Иванович. И тебя, Танюша, тоже, — улыбнулся он ей, давая улыбкой понять, что случай с увлекшимся аквалангистом и удар в голову легким килем первой “Юлии” он помнит очень хорошо. — Я согласен с вами обоими. Не только можно, но и нужно, обязательно нужно усилить безопасность движения тримарана, как для экипажа, так и для окружающих. Непременно сделаем это, когда вернемся домой.

Часами сидели они все вместе в рубке наблюдения, что на метр возвышалась над палубой впереди фок-мачты. Ее прозрачный пластиковый купол, защищенный от солнца тонкой зеркальной пленкой, позволял любоваться красотой проплывающих мимо берегов, ясным безоблачным небом, в котором то плавно парили за кормой корабля, то стрелой уносились в голубую высь белые чайки.

Деловито перемигивались крохотные лампочки в маленьких каютах-глазках на широкой панели ручного щита управления и контроля, а внизу, под рубкой, в зеленых пластиковых ящиках, установленных по центру носовой и средней части гондолы, выполняя команды ЭВМ, щелкали послушные реле и фиксаторы и сразу же, синхронно подчиняясь им, начинали работать механизмы блока “ПРАКТИКА” — включались реостаты, плавно двигались тросы и тросики, вращались колесики блоков, срабатывали микроэлектромагниты, а затем разворачивались паруса, подставляя свои плоскости ветру.

Здесь, на Днепре, они не рискнули сразу полностью отдать управление судном автоматам. Берега реки часто изгибались, ее фарватер каждую сотню метров менял направление, что на первых порах требовало постоянного вмешательства человека в управление кораблем.

На “Юлии” их было два, а если точнее, то даже три вида. Весельные, которые всерьез в расчет не брались, парусные, подчиняющиеся силе ветра, и механические, приходящие в движение от трех моторов, расположенных в кормовой части гондолы и поплавков. Соединенные со всей автоматизированной системой управления блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, они имели самостоятельные источники питания, запасы которого были рассчитаны на три тысячи километров пути. Энергия же малогабаритных водородных реакторов гондолы и поплавков была в основном рассчитана для обеспечения работы механизмов системы управления и жизнеобеспечения, хотя при необходимости ее вполне бы хватило для работы всех моторов.

— Выйдем в море, — в который уже раз мечтательно повторял Аксенов, и глаза его начинали как-то по-особому блестеть, — опробуем одновременно мощь всех движителей. Думаю, узлов до тридцати выжмем из этой посудинки… Как считаешь, капитан? — спрашивал он Олега, и в голосе его слышалась нотка мечтательности, неодолимого желания во что бы то ни стало добиться почти нереального. — Там простор, крепкий ветер… Часами курс менять не надо. Всем тогда личного времени хватит. И почитать, и поразмыслить можно, и фильм хороший посмотреть, и рыбку половить. Ты иди пока, отдыхай, — отправлял он Олега в кубрик, где в это время готовила ужин Таня. — Ночью-то тебе больше бодрствовать придется. Я могу ненароком и буй проворонить, — он настойчиво выпроводил Олега из рубки наблюдения, чтобы дать молодежи возможность побыть вдвоем.

Отношения между Таней и Олегом в эти первые дни на тримаране, как ни странно, вдруг усложнились. В ее привычную манеру общения с ним как-то сами собой вкрались нотки почтительности. В какой-то степени оправдались первоначальные опасения Олега: несколько раз еще там, в зимнем бассейне Института кибернетики, в период оснащения тримарана она неожиданно для самой себя называла его по имени и отчеству или вдруг, робея, запинаясь, отвечала на его обычные вопросы, словно спрашивал ее не Олег, а старый университетский профессор. Ей почему-то было неловко от того, что совсем еще недавно — каких-нибудь десять месяцев назад — она запросто командовала этим замечательным парнем, с мнением которого и тогда уже считались видные ученые, руководители предприятий и министерств.

Тем не менее она любила, — уже это-то Таня хорошо знала, — любила, вернее продолжала любить именно того, ее Олега, вынырнувшего так неожиданно в самом центре Русановского залива. Сейчас, на Днепре, он был почти такой же, каким узнала и полюбила она его минувшим летом. Полюбила сразу и навсегда, безраздельно соединив мысленно свою жизнь с его жизнью.

Здесь, на тримаране, это снова был ее Олежка веселый, сильный, жизнерадостный парень, полный энергии и мальчишеского задора, отчаянно смелый и покоряюще робкий.

Но именно здесь, на скользящем по темной глади Днепра тримаране, она впервые увидела его за работой. Нет, таким она никогда не знала его. Это был совершенно другой парень — сосредоточенный, отрешенный от всего окружающего, полностью ушедший в себя, в свои расчеты.

…Темнота за бортом с каждой минутой становилась все гуще. Они подходили к широкой прорези в пересекающей Днепр многокилометровой дамбе, за которой открывался рукотворный простор Кременчугского моря.

Поставив на столик тарелки с едой, Таня увлеченно рассказывала Олегу об этом изумительном уголке Украины — крае Шевченко и Чайковского, декабристов и Пушкина. И вдруг поняла — Олег не слушает ее. Смотрел куда-то в сторону, нервно комкая листок бумаги. Из аккуратной стопки на полочке над столом он взял второй лист, быстро стал писать что-то, смешно шевеля губами.

Таня замолкла, тихо уселась в уголке — в противоположной от входа стороне кубрика. Машинально листая странички попавшего под руку журнала, она время от времени робко поглядывала на Олега. Может, ей лучше выйти из кубрика?

Но он вдруг стремительно поднялся, широко и радостно улыбнулся ей.

— Так что ты рассказывала о Пушкине? Ну ладно, потом доскажешь. И поужинаем немного позже, — посмотрел он на полные тарелки. — А теперь пошли в рубку наблюдения. Андрей Иванович, наверное, заждался.

В рубке сразу торопливо защелкал тумблерами.

Плавно развернул “Юлию” от фарватера к берегу, затем и вовсе застопорил ее ход.

— Андрей Иванович, передайте катерам сопровождения, — ничего не объясняя, тихо попросил Аксенова, сделаем остановку на полтора часа. Отдохнем, мол, перед морем.

И, услышав через минуту, что на катерах их поняли и не возражают, наконец пояснил:

— Будем на ходу внедрять ваше предложение. Иначе, чего доброго, действительно возможна авария. Вон какая длинная громадина впереди, — кивнул он на чернеющую дамбу.

Нажав на какую-то кнопку, Олег легко приподнял прозрачный купол. Свежий влажный ветер ворвался в рубку. С берега пахнуло дымком. Над отлогим невидимым левым берегом поднимался большой красноватый диск луны, светлый след от которого протянулся через широкую гладь воды.

— Прошли бы, пожалуй, сегодня. Светло-то как, нарушил тишину Аксенов. — Впрочем, пусть ребята передохнут часок. Видишь, как жируют. Для них это большая радость. Сам таким был, помню.

Четыре катера уткнулись носами в довольно крутой правый берег. Остальные, образовав полукруг в сотне метров от берега, противоборствовали течению почти неслышными двигателями. Их мощные прожектора освещали подходы к берегу и часть суши. В их свете было хорошо видно, как с катеров у берега прыгали в воду крепкие загорелые ребята. Всплески воды, смех, веселая возня. Кто-то на берегу уже развел яркий костер.

— Лет десять назад, — повернулся к Аксенову Олег, — отдыхал я неподалеку отсюда в пионерском лагере возле Сосновки. На берегу Кременчугского моря, у самой воды. Хорошо помню: август, жарища, а ночью от воды туман на берег ползет. Как молоко, в метре ничего не видно! Так что попробуем, друзья, усилить наше надводное и подводное зрение дополнительными локаторами. Есть у нас они в запасе. Подключим их к ЭВМ, — протянул он Аксенову заполненный еще в кубрике ровными строчками цифр и математических знаков листок бумаги, — а уж она быстро сориентируется обходить препятствие или дать немедленную команду “стоп!”. Для этого нам много времени не понадобится. За какой-нибудь час управимся. Может, чуть больше.

Он рукой провел по лбу.

Таня удивленно подняла брови, посмотрела на тренера. Но и Аксенов явно ничего не понимал. Правый глаз его учащенно моргал, на лице появилась растерянность.

А Олег, повысив голос, чтобы заглушить шум катерных двигателей, которые в этот момент менялись местами, говорил раздельно, чуть торжественно:

— Команде тримарана “Юлия” следует немедленно покинуть корабль на двадцать минут для омовения своих бренных тел в священных водах Борисфена! Форма одежды — купальная.

Быстро скинув с себя рубашку, он первым бросился из рубки на палубу, и уже через несколько секунд за бортом раздался сильный всплеск воды.

Они точно вложились в рассчитанное Олегом время. Ровно в полночь “Юлия” вошла в Кременчугское море, а еще через полтора часа справа медленно проплыли редкие ночные огни Черкасс.

Над куполом рубки алмазная россыпь мириадов звезд. Справа и слева — густая чернота. Где-то далеко впереди красные и зеленые точки огней монотонно раскачивающихся на волне буев, ограничивающих широкий фарватер. Судно неслышно скользит по темной глади, описывая замысловатые кривые, подставляя невесть откуда появившемуся бейдевинду [17] то левый, то правый борт. К доносящемуся в рубку приглушенному шуму моторов сопровождающих катеров давно привыкли. Их почти не слышно, как не слышно ударов собственного сердца. Они не отвлекают больше, как в первые часы плавания, не мешают смотреть вокруг на серебрящиеся под луной далекие берега, думать и слушать Таню, музыку ее голоса.

Скорость — двенадцать узлов. Олег позволил себе здесь, на рукотворном море, увеличить ее на четыре километра в час. Ведь ширина водной глади до самого Светловодска тридцать-сорок километров. Правда, рельеф дна довольно капризный, но это поближе к берегу, километра за три от обозначенного светлячками огней фарватера. Да и осадка даже гондолы тримарана не достигает метра. Кроме того, у них теперь за сторожей локаторы. Впереди же по прямой — сто двадцать километров водного простора, то есть около шести часов относительно спокойного пути.

Олег задумчиво смотрит то на далекие светлячки буев впереди, то на яркое отражение “Юлии” в темных водах Днепра. Многокрасочное, живое, оно переливается в мелкой ряби волн. В рубке не ощущается даже легкой качки, и чудится, будто не плывут они вовсе, а летят над рекой на могучих невидимых крыльях.

Сладко посапывает в своем кресле Аксенов. Намаялся за день, переволновался, да и ночь накануне старта совсем не спал. Но в кубрик идти не захотел. Сказал, что здесь ему лучше.

— Тут пока подремлю. Море — не шутка, хоть и пресное и даже такое вот малое… Под рукой сразу буду, если что не так.

Татьяна, как всегда увлеченно, рассказывает об интересном случае, который произошел с дедом ее однокурсницы Тамары Узленко в ее родной Каменке, что неподалеку от Черкасс. В 1919 году во время пожара в усадьбе Раевских и Давыдовых он нашел и принес домой красивую шпагу. Опасаясь родительской трепки, спрятал ее в соломе крыши. Много лет спустя Борис Узленко, уже отец семейства, приехал погостить домой. В бывшей усадьбе теперь был музей декабристов, Пушкина и Чайковского, которые часто бывали здесь. И вспомнился ему вдруг остро отточенный клинок… Голос Татьяны мягкий и звонкий — заслушаешься. Словно песня горного ручейка: то звенит нежными колокольчиками, то почти замирает в певучем переливе.

— Шпага декабриста Василия Львовича Давыдова, продолжала она, — оказалась на том же месте, куда спрятал ее четыре десятилетия назад шустрый мальчишка. Потемнело золото эфеса, ржавчиной покрылся клинок, но инициалы “В.Л.Д.” были четко видны. Хорошо потрудились над ней реставраторы. Теперь она экспонат каменского музея — такая же, какой была почти два столетия назад в руках отважного защитника Отчизны в дни Бородинской битвы.

Таня смолкла, а перед глазами Олега все еще сверкал чудесный стальной клинок, виделась крепкая рука, сжимавшая золоченый эфес…

Внезапный толчок насторожил Олега. Корпус тримарана чуть заметно дрожал. На контрольном щите справа быстрой морзянкой перемигиваются три красные и одна зеленая точки: включен двигатель, винт работает на задний ход с замедлением. В центре пульта управления на щите электронно-вычислительной машины — каскад зеленых огоньков. Значит, все паруса погашены. Новые предупреждающие локаторы дали команду экстренного торможения.

Что случилось? Неужели они сбились с курса? Или впереди какое-то препятствие? Но тогда что это? И где катера сопровождения? Почему-то не слышно привычного гула их двигателей.

Он решительно оторвал взгляд от приборов на панели пульта управления и контроля. Зачем-то приподнялся на носки и стал напряженно вглядываться в ночную тьму за прозрачным куполом рубки.

Прошла секунда, вторая, третья, но Олег все еще не мог ничего понять. Ни впереди, ни по бокам, ни сзади ни единого огонька. На воде нет привычного отражения “Юлии”, а над куполом рубки — ни одной звездочки.

“Ага, туман… Просто сильный туман”, — наконец с облегчением догадался он.

И сразу же отметил в памяти, что для мгновенной ориентации вахтенного в подобной ситуации необходимо установить на пульте управления и контроля обзорный телеэкран, а точнее — два экрана, которые в нужный момент фиксировали бы данные надводного и подводного локаторов, обнаруживших препятствие, давали бы его силуэт или хотя бы контур. Не во всем, далеко не во всем можно полагаться даже на самую совершенную технику. Иногда и свой глаз требуется. Так сказать, визуальное наблюдение. Хотя бы для собственного успокоения.

Совсем рядом низко забасил гудок явно большого корабля, напоминая чем-то рев моторов стартующего самолета. Не успел Олег еще додумать мелькнувшую мысль о необходимости как-то усилить звукоизоляцию, как то ли от рева гудка, то ли от наступившей затем густой и липкой тишины проснулись Андрей Иванович и Татьяна.

— Что такое? — еще не вполне очнувшись от сна, спросил Аксенов.

— Туман, — спокойно ответил Олег. — Кругом ничего не видно.

Он снова взглянул на панель управления и контроля. Не верилось, но часы-индикатор показывали, что после включения двигателя по аварийному сигналу прошло всего двенадцать секунд. Сколько же вопросов мысленно он успел задать себе за это время! Сколько передумать вариантов, предположить причин!

Плавно нажав на одну из кнопок, Олег перевел двигатель на холостой ход.

— Как видите, Андрей Иванович, потрудились мы с вами не зря, и можно с полным основанием сказать, что неплохо. Система обеспечения безопасности от внешних препятствий сработала четко. Только вот что привело ее в действие, пока не знаю…

— А ты освети этого крикуна сигнальным прожектором с грот-мачты, — предложила Таня.

“Спасибо, умница, — мысленно похвалил девушку Олег. — И как это я сам забыл о нем? Вот растяпа!” выругал он сам себя и нажал нужную кнопку. — Шпаги, декабристы, Бородинское поле… Разве до этого сейчас… И кресло в рубке для вахтенного — неуместная роскошь, баловство. Вахтенному — жесткий стул. Даже не стул, а просто табурет. Без спинки. А всего лучше вахту нести стоя. Как Аксенов…”

Ярко-голубой луч пробил верхние рваные хлопья тумана. Метрах в пятнадцати от тримарана, прямо по курсу высился борт огромной самоходной баржи, грузно осевшей в воду.

— СТ-35, — прочла Таня надпись над капитанским мостиком. — Доверху груженная углем.

— А почему не рудой? — отозвался Аксенов.

— Руда не блестит. А уголек сверкает в лучах прожектора.

— Будем помалу обходить баржу справа, — сказал Олег, давая самый малый двигателю. -А потом поищем наш эскорт. Налаживайте с ними радиосвязь, Андрей Иванович. А ты, Танюша, бегом на палубу с ракетницей. Стреляй каждую минуту в порядке, как условились: белую, красную, зеленую.

— Есть, капитан! — звонко откликнулась девушка и бросилась выполнять команду.

Баржу обошли быстро. А еще минут через сорок собрались вокруг “Юлии” катера сопровождения. Но их командир подполковник Гарькавый, поднявшись в рубку управления тримарана, стал возражать против дальнейшего плавания в тумане.

— Я отвечаю за вашу безопасность и не допущу ничем не оправданного риска, — строго глядя на Олега, говорил он. — Вы и так чуть не врезались в баржу. Чудо спасло. И от нас скрылись. Не хотелось бы, но, видно, придется подать рапорт по начальству.

— Да брось ты, подполковник, петушиться, — неожиданно резко перебил его Аксенов. — И горло свое не надрывай, тут не глухие. Тоже мне, “чудо спасло”! Не чудо, а точный математический расчет. Э-лек-трони-ка! — подчеркнуто растянул он по слогам последнее слово. — И добавил немного погодя уже спокойнее: — В рапорте своем не забудь указать, что нарушил приказ и потерял охраняемый объект.

Подполковник смутился, пытался что-то возразить, но Аксенов отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

— Видел я таких, как вы. Так и норовите малейшую инициативу в грех возвести. Но здесь другие правила. Здесь экспериментируют… Понимать это, батенька, надо. Олег Викторович Слюсаренко — ученый, руководитель проекта, ему и выбирать режим движения и меру риска. А твое дело не о безопасности нашей пектись в процессе самих испытаний, а сопровождать с целью ограждения от нежелательных контактов. Так, кажется, в вашей инструкции записано? Копия то у меня в столике лежит… А если боитесь снова потерять нас в тумане, то этой беде легко помочь. Давайте с головного катера к “Юлии” конец подлиннее. Метров этак на тридцать. А свою команду друг за дружкой — цугом. Включите прожекторы, да поплотнее задрайте люки, а то волна ненароком зальет. И почаще давайте свои сирены.

— А потянет она? — с сомнением спросил Гарькавый. — Сразу все восемь?

— Кто? “Юлия”? Да она, если надо, десяток барж поведет! Не зря же, в самом деле, ее такой эскорт сопровождает.

Они шли час за часом в сплошном молоке тумана без парусов, полностью доверившись электронике и автоматам, со скоростью сначала десять, а потом двенадцать узлов в час. Паруса в этой ситуации снижали маневренность, да и работу реактора с двигателем тоже надо было проверить.

“Юлия” не подвела. Несмотря на тайные опасения Аксенова, судно без всяких дополнительных усилий потянуло за собой катера. Шкала расхода аварийного запаса горючего стояла на нуле. При такой скорости мотору вполне хватало энергии водородного реактора.

Уверенно обходил тримаран и неподвижно стоящие, совершенно невидимые в тумане даже в лучах сигнального прожектора корабли. Завидев приближающуюся волну света и услышав довольно мощный голос двигателя “Юлии”, их вахтенные давали тревожные частые гудки, в ответ на которые с катеров раздавался дружный рев сирен. Таня морщилась — сирены ее раздражали.

— Ты бы шла в кубрик, девочка, — ласково посоветовал ей Аксенов. — Там их меньше слышно. Да и спать удобней в постели.

Девушка послушно поднялась с кресла и пошла отдыхать. Это было часа два назад, и с того времени Аксенов, словно влитой, неподвижно стоял у пульта управления, а Олег, склонившись над освещенным штурманским столиком, торопливо делал записи в вахтенном журнале. Все шло хорошо. Олег не забыл отметить, какие усовершенствования внес экипаж в систему автоматического управления судном.

Подумав немного, в конце дописал: “Особых происшествий нет. Экипаж чувствует себя нормально”.

Закрыв журнал, он отправил Аксенова отдыхать в кубрик, пообещав непременно разбудить его в шесть утра, а сам занял его место у пульта управления.

Где-то впереди, чуть левее по курсу, на ночном небе стали появляться фиолетовые просветы. Туман с каждой минутой тяжелел и, оседая густой плотной массой, низко разливался над поверхностью воды, все плотнее прижимаясь к ее еще невидимой глади, все дальше и дальше открывая светлеющий горизонт. Двумя ровными цепочками уходили вдаль красные и белые пирамидки буев. Путь впереди был совершенно свободен.

“Самое время попробовать”, — подумал Олег. Минуту-другую он еще колебался, но желание все сильнее овладевало им.

“Не спеши, делай все обдуманно”, — мысленно приказал он себе, а потом повторил эту фразу вслух и поднес к губам микрофон рации, настроенной на приемники сопровождающих катеров — рацию ближней связи, как называли они ее между собой.

— Товарищ Гарькавый, как самочувствие? — нарочито равнодушным голосом спросил у командира группы катеров.

Подполковник прокашлялся и бодрым голосом четко отрапортовал:

— У нас все нормально. Ночная вахта прошла спокойно. Половина команды отдыхает.

На ведущем катере зачем-то продули микрофон, а затем как-то нерешительно и чуть тише Гарькавый произнес:

— Ветровое стекло у нас малость заливает, Олег Викторович, уж больно крутая идет за вами волна. Может быть, пора…

— Вас понял хорошо. Через минуту примите конец. А потом постарайтесь не отстать.

Снизив ход до восьми узлов, Слюсаренко выскочил на корму и, помахав руками кому-то едва различимому там, на катере, с завидной ловкостью отдал конец и быстро вернулся в рубку.

Встав у пульта, он положил руку на рукоятку фиксатора скорости и начал постепенно передвигать ее все выше и выше. Вслед за его рукой на табло все выше поднималась алая полоска, фиксируя почти синхронное выполнение команды: 25… 30… 35 узлов в час.

Легко рассекая воду, оставляя за собой высокий пенистый бурун, судно стремительно неслось вперед. Где-то далеко позади остались катера сопровождения. Их уже не было видно. Корпус тримарана почти не вибрировал. Неслышно работал реактор. Только водопад брызг победно стучал в прозрачный купол да ветер весело посвистывал в снастях, которые Олег так и не убрал в пазы.

Но что это? Какая-то белая точка появилась на горизонте. С каждой минутой она увеличивалась, росла прямо на глазах.

Вот уже видны красно-зеленые вспышки речного кода.

Корабль? Шагнув влево, Слюсаренко заглянул в глазок стереотрубы. Прямо по курсу навстречу “Юлии” мчался огромный метеор.

Встречный корабль снова дважды подал сигналы речного кода: “Ухожу вправо. Делай, как я!”

Олег хотел было вручную отсемафорить необходимый ответ, но вовремя спохватился. На табло пульта управления дублировались красные и зеленые огоньки сигнальных прожекторов: “Вас понял. Беру вправо”.

Олег облегченно вздохнул. Электроника работала четко. Просто капитан встречного корабля, как видно, хорошо знал расписание, в виду чего был удивлен неожиданной встречей и поторопился дать сигнал бог весть откуда появившемуся судну.

Тримаран очертил на воде плавный эллипс.

“Юрий Гагарин”, — едва успел прочитать Олег на борту вихрем пролетевшего мимо корабля.

Часы-индикатор показывали ровно 05.30 утра. А мозг его уже настойчиво сверлила “крамольная” мысль о Том, смогла ли бы “Юлия” догнать его… Пожалуй, да… А перегнать?

Руки Олега в этот миг уже щелкали тумблерами на панели “курс”.

Тримаран описывал еще плавную дугу разворота, а Олег нажатием нескольких кнопок уже упрятал в пазы ненужные сейчас мачты и снасти и в тот момент, когда “Юлия” легла на заданный курс, включил двигатели обоих поплавков.

Корабль рванулся вперед. Передняя часть его корпуса и поплавков поднялась высоко над водой, почти до середины обнажив все три киля.

45… 49… 57… 60 узлов в час. Контрольное табло информировало, что тяжелые подвижные балансиры поплавков и гондолы ушли в крайнее переднее положение. Такого Олег не ожидал. Позднее он запишет в бортовом журнале:

“Проведены испытания одновременно трех водородных реакторов, а также механических движителей и двигателей на форсированном режиме. Результаты значительно превзошли ожидаемые. Достигнута скорость шестьдесят узлов. Считаю возможным ее дальнейшее увеличение при обязательном одновременном утяжелении носовой части, киля и подвижных балансиров.

Следует отметить отличную работу проектировщиков, коллективы предприятий, изготовившие реакторы и двигатели, группу комсомольцев и специалистов-кибернетиков, блестяще выполнивших очень сложный монтаж всех узлов и схем механической части тримарана”.

Это будет потом. А сейчас он, словно зачарованный, смотрел, как их судно, четко подав необходимые световые сигналы речного кода, легко обошло метеор справа, как быстро отстал он, как появились на несколько мгновений в зоне видимости, а потом промелькнули и исчезли за кормой катера их эскорта.

Через пять минут, не снижая бешеной скорости, он снова развернул тримаран и мчался теперь навстречу восходящему солнцу. Единственное, что где-то далеко в подсознании все настойчивее беспокоило его в эти захватывающие минуты стремительного полета по сверкающей в солнечных лучах воде, была интуитивно возникшая боязнь того, что корабль оторвется от речного зеркала. Тогда неизбежна катастрофа…

Олег стал плавно поворачивать рукоятку фиксатора скорости и одновременно отключил двигатели поплавков.

— Правильно, капитан. Суть вполне ясна. Дальше рисковать не нужно.

— Андрей Иванович? Вы видели?

— Я здесь уже двадцать пять минут. Могу засвидетельствовать перед Государственной комиссией — испытания проведены отлично!

Он помолчал немного, как бы осмысливая увиденное, и, как всегда, сделал неожиданное свое заключение:

— При крепком попутном ветре носовой дифферент можно частично уменьшить за счет давления ветра на паруса. Но этот вариант мы опробуем в Черном море.

Снижая скорость, они приближались к “Юрию Гагарину”. Метеор стоял. Его, как казалось теперь, грузное тело, до половины погруженное в воду, неуклюже покачивалось на волнах. Пассажиры и команда во главе с капитаном высыпали на маленькую верхнюю палубу, на узкий трап, что шел по центру крыши, тесно набились в переходе возле выхода. Люди улыбались, махали руками, косынками, шляпами, что-то кричали.

Тесной группой неподалеку от “Юрия Гагарина” перевалились с волны на волну катера эскорта. Но вот они все сразу взревели моторами и быстро заняли свои привычные места вокруг тримарана.

— Я Гарькавый, — раздалось в динамике рации. — Он был взволнован — это сразу почувствовал Слюсаренко, вслушиваясь в голос подполковника. — У каждой службы свои заботы, как вы знаете, — сказал тихо. — Я прошу вас в дальнейшем более четко информировать группу сопровождения о своих намерениях. И если у нас не всегда хватит необходимой скорости, то часть наших товарищей может уйти вперед, чтобы освободить фарватер и избежать ненужных, в первую очередь вам, последствий от подобных встреч. Думаю, они еще проявят себя. У меня на этот счет острый нюх.

— Вас понял. Будут приняты меры для избежание подобных ситуаций, товарищ Гарькавый, — ответил Олег. — До Светловодска идем под парусами. Скорость — двенадцать узлов. Во время шлюзования прошу на “Юлию”. Вместе обсудим возможные и приемлемые в дальнейшем варианты движения и ходовых испытаний.

Олег отключил рацию, вытер рукой вспотевший лоб.

Потом устало опустился в кресло возле штурманского столика и придвинули себе бортовой журнал.

— Здесь, пожалуй, он прав, — мягко сказал Аксенов. — Тут мы действительно не додумали. Хорошо хоть то, что это единственный промах за трудную и в общем удачно минувшую вахту. Иди отдыхай. Шлюзование примерно через три часа.

Приняв освежающий душ, Олег тихонько, чтобы не разбудить Татьяну, вошел в полутемный кубрик. Задраенные наглухо иллюминаторы не пропускали дневного света и только в левом углу от входа над столиком с телевизором-видеофоном и рацией дальней связи едва мерцала аварийка. Он прошел в самый конец кубрика, тихонько нагнулся над Таниной постелью, чтобы достать в шкафчике над нею полотенце. Нащупав в темноте ручку от дверцы шкафчика, хотел уже потянуть ее к себе, но вдруг замер, не смея поверить в реальность происходящего, едва сдерживая рвущийся из груди радостный вскрик.

Две теплые руки мягко обняли его за плечи. Совсем рядом с его лицом блеснули искристые глаза. И милый Танин голос, прерываясь от волнения, едва слышно выдохнул:

— Я так люблю тебя, Олежек, так люблю!

Он нашел горячие влажные губы, прошептавшие эти слова. Олег целовал их, замирая от счастья, гладил руками ее шелковистые, коротко остриженные волосы и все шептал:

— Повтори, повтори еще раз, что ты сказала…

И Таня с радостью повторяла:

— Люблю… Очень люблю!… Навсегда. На всю жизнь…

Казалось, время остановилось для обоих. Они то замолкали в нежных объятьях, переполненные любовью друг к другу, то говорили и говорили, как будто спеша высказать все, что накопилось в сердцах за долгие дни взаимного ожидания. Вспоминали их первую “Юлию”, утонувший в Русановском заливе акваланг.

— Я отведу ему самое почетное место в нашем доме, — улыбаясь, горячо говорил Олег. — Пусть все видят виновника нашего счастья, пусть знают, что это не просто два газовых баллона и набор резиновых и хромированных трубок, а самая дорогая наша реликвия. Если б не он, вряд ли судьба свела бы нас вместе…

— Тогда и “Юлию” надо поместить в нашем доме.

— Боюсь, не хватит места! — смеялась Татьяна. — Акваланг был только хорошим поводом, а настоящая наша сводня — маленькая наша яхта…

— Согласен, пусть будет и “Юлия”! — засмеялся Олег. — Мы повесим на стене над аквалангом большую ее фотографию в роскошной раме.

— Ты сдержал свое слово, милый, — ерошила девушка ему все еще мокрые после душа волосы. — Я сначала думала — сказка. А выходит — быль. Чудесная сказка-быль. И новая фантастическая “Юлия”, и ты, Олежек, и наша любовь…

Теперь уже она целовала его. Ласково, нежно, долго.

— А ведь мы так и не побывали с тобой тогда в русской драме, — вдруг вспомнила она. — И ты, наверное, всегда будешь уходить от меня вот так, надолго. Уходить, оставаться где-то с самим собой, со своими формулами и киберами…

— Что ты, Танюша, — замотал головой Олег. — У нас с тобой будет множество общих дел. Мы всегда будем делать их вместе! А в театр обязательно пойдем в первый же день, как только вернемся в Киев. И в русскую драму, и в оперный, и в музкомедию.

— Нет, — звонко рассмеялась она. — В первый же день мы пойдем к родителям — твоим и моим. Расскажем им все, попросим совета и их согласия.

— И к дедушке, — радостно подхватил Олег.

Протяжный и резкий звонок неожиданно прозвучал в кубрике. Настойчивый, требовательный. Аксенов срочно звал в рубку управления. Олег и Таня бросились туда.

— Гарькавый-то провидцем оказался, — тревожно моргая глазом, встретил их Андрей Иванович. — Поговорите с ним, — кивнул он на микрофон рации ближней связи.

Олег поднес к губам микрофон, спросил, что случилось.

— Час назад я на предельной скорости пошел вперед, — живо откликнувшись, проговорил Гарькавый. — Так, на всякий случай. Хотел сам проверить, не аукнется ли нам эта бурная встреча с “Юрием Гагариным”. И — как в воду глядел! Не иначе капитан метеора или кто-нибудь из команды передали о нашей встрече по рации. Кому же еще… И вот, извольте: возле шлюза настоящее столпотворение! На набережной весь город собрался, яблоку негде упасть. Благо выходной день! А на воде сотни лодок и катеров. Все встречают летающий тримаран. Даже лозунги успели написать. Вот, извольте: “Привет покорителям водного космоса!” Или еще: “Речным судам — скорость воздушных лайнеров!”. Просто напасть какая-то.

Он замолчал, потом тихо спросил:

— Что будем делать, Олег Викторович?

В голосе звучала растерянность.

Олег передвинул рукоятку фиксатора скорости в положение “стоп”. Потом посмотрел на Андрея Ивановича, на Таню и широко улыбнулся.

— Этой беде можно помочь, — спокойно сказал в микрофон. — Не волнуйтесь, постараемся все уладить.

— Часть катеров уходит вам навстречу, — с нотками все той же растерянности откликнулся подполковник. Может быть, задержать их?

— Не нужно. Передайте своим, чтобы все подошли к “Юлии”. Заберу у вас человек шесть-семь. Пусть будут в форме. А остальные пойдут к шлюзу на своих катерах. Вы оставайтесь у плотины.

Он несколько секунд помолчал, обдумывая в деталях дальнейшие действия. Потом снова решительно заговорил в микрофон:

— Переключите рацию на запасную волну. Слышите меня? Очень хорошо! Теперь слушайте дальше: тримаран в Светловодск не придет. Ушел обратно в Киев. Так и передайте начальнику шлюзовой службы Кременчугской гидроэлектростанции. Да так, чтобы побольше людей об этом узнало. А ваши десять катеров и один вспомогательный буксир идут дальше, в Днепропетровск. Встречайте всех нас минут через двадцать возле шлюза. Девять катеров и вспомогательно-ремонтный буксир. Как поняли меня?

— Понял правильно, — откликнулся подполковник. Вместо тримарана с сопровождающими катерами идут три отдельных марана, — весело скаламбурил и потом по-флотски четко повторил: — Есть встречать у шлюза девять катеров и ремонтно-вспомогательный буксир для дальнейшего следования вместе со мной в Днепропетровск!

Аксенов давно все понял. Он уже на корме. Ловко принимает и крепит концы, подаваемые с подплывающих катеров эскорта. Татьяна успела одеть спортивный костюм. И Олегу принесла такую же летнюю “олимпийку”.

— Оденься, офицеры идут.

В рубку один за другим поднялись два капитана и пять лейтенантов. Подтянутые, крепкие, рослые, они с трудом разместились в маленьком помещении и выжидающе смотрели на Олега.

— Даю вводную, — начал он привычными словами своего деда. (Захар Карпович часто именно таким способом пояснял внуку непонятные для него ситуации). Условный противник в засаде ожидает корабль типа тримаран. Наша задача — перехитрить его, пройти на виду неузнанными. — Он усмехнулся и продолжал по-деловому: — Возможности выполнения этой задачи следующие: поплавки отделяются от гондолы тримарана и превращаются в самостоятельные катера. На каждый нужно по два человека, кроме командира. Это позволит исключить всякие сомнения “противника” и одновременно даст возможность с полной нагрузкой провести ходовые испытания автономного плавания каждого из поплавков и гондолы. Палубы, думаю, следовало бы закамуфлировать — прикрыть брезентом.

Первый — правый поплавок поведет заслуженный тренер СССР Андрей Иванович Аксенов, второй — мастер спорта Татьяна Александровна Левина. Оба отлично знают систему управления как тримарана в целом, так и отдельных его частей.

Офицеры с изумлением смотрели, как после нескольких прикосновений пальцев Олега к тумблерам и кнопкам пульта управления на палубе исчезли мачты и вся оснастка. Еще одно движение — и за борт откуда-то с боков “Юлии” с шумом хлынули потоки воды. Корабль слегка качнулся и как бы приподнялся над гладью реки.

— Без поплавков гондола частично теряет ходовые качества, — пояснил офицерам Олег. — Аварийным сбросом я выпустил две тонны воды. Потом доберем. Это значительно улучшит устойчивость судна, сделает из гондолы тримарана вполне надежный вспомогательный буксир. Рубку и возможно большую часть палубы, как и на поплавках, прошу закрыть брезентом. Разбросайте поверх его бухты канаты, какие-нибудь громоздкие запасные части, весла, ящики. И выделите на палубу двух человек. В комбинезонах механиков и форменных фуражках. Пусть сидят там, курят.

Он минуту помолчал.

— Пойдем кильватерным строем за одним из катеров охраны. Замыкающим — новый буксир. Скорость предельно возможная для катеров.

Через четыре минуты они уже мчались вперед, оставляя за собой широкий пенный след. Не вызвав никаких подозрений, разминулись с многочисленной флотилией катеров и взятых на буксир лодок, спешащих встретить “летающий” тримаран. Вслед за катером Гарькавого без всяких помех вошли в ожидающий их открытый шлюз, а еще через двадцать минут, уже в нижнем бьефе, двинулись дальше, строго соблюдая принятый раньше четкий кильватерный порядок.

И только далеко за Кременчугом, в пятнадцати километрах от устья Ворсклы, выбрав глубоко ушедший в берег полноводный и пустынный залив, увел Олег туда весь отряд и объявил восьмичасовый привал.

— Здесь будет наш отдых. С ухой, шашлыками, кинофильмом и соревнованиями по волейболу, — сойдя на берег, сказал он во всеуслышание Гарькавому и добавил, стараясь быть как можно более серьезным: — Свободные от наряда по кухне и не имеющие намерений вступить в олимпийскую сборную по волейболу могут сразу же уйти в тень и приступить к сдаче экзамена на пожарника…

Шутку приняли дружным смехом, но уходить в тень деревьев никто не захотел. Два катера остались дежурить у входа в залив. Для всех других участников этой своеобразной экспедиции нашлось дело на берегу. Одни собирали валежник, другие разводили костер, третьи натягивали между деревьев волейбольную сетку. Нашлись и охотники порыбачить. Благо крючки любители всегда имели при себе. А у кое-кого был и спиннинг. Только бы рыба хорошо ловилась.

Место было раздольное, красивое. Широкая луговина занимала все подходы к заливу, а метрах в полтораста от берега начинался чудесный смешанный лес — молодые ели, березы, дубы, клены, ольха, ясень. Лес был негустой, с зелеными полянками, ягодниками, орешником. Кругом весело щебетали птицы. Справа по заливу луговина уступала место камышовым зарослям, откуда то и дело взлетали дикие утки. Камыш вплотную подступал к лесу, сливаясь с ним в единый зеленый массив.

Всю прелесть этого первозданного уголка уже успел оценить прапорщик Юрий Макашев, пока одевал свой белоснежный поварской халат и отлично накрахмаленный высокий колпак. Несколько полноватый для своих тридцати лет, он не без труда вытащил из кладовки в катере-камбузе медный котел и теперь подвешивал его на железной треноге над костром. Холеные длинные усы его сердито топорщились. Трехведерный котел был довольно тяжеловат даже для его мощных бицепсов, довольно заметных под легкой курткой, которую он не хотел испачкать преждевременно.

Привычным жестом пригладив усы, Юрий подозвал к себе на помощь двух ребят.

— Куртку жалко, — пояснил им. — Дорога-то длинная, а постирать и покрахмалить практически негде. Вы уж подвесьте его, окаянного, а я пойду взгляну, как там рыбка наклевывается.

Он отошел на несколько шагов, но, встретив ребят с валежником, нахмурил брови и повысил голос:

— Что это вы за сырость несете? Не могли найти ничего другого? Посуше, посуше давайте, чтобы огонька было побольше, а копоти и дыма — поменьше! А этот сырой хлам выбросьте! Сучья сухие на деревьях обламывайте. Вон их сколько! И для костра хорошо, и для леса польза. А от этого гнилья только дым коромыслом. Нам он сейчас ни к чему. Комаров теперь нет.

Команда “Юлии” быстро собрала тримаран в единое целое. Олег занялся опробованием отдельных узлов корабля. Аксенов с помощью специального шланга-насоса заполнял опустевшие резервуары днепровской водой, предварительно пропуская ее через портативную установку, служащую одновременно и фильтром, и хлоратором.

— Нельзя ли чистенькой водички для ухи набрать? — спросил Юрий у стоящего на палубе со шлангом в руках тренера.

— Можно даже готовый кипяток, — весело ответила за Андрея Ивановича Таня, выглянув из открытого иллюминатора. — Сейчас спущу вам трап.

Макашев подошел поближе к носу судна, готовясь принять обычные катерные сходни, и вдруг с удивлением увидел, как из боковой части палубы, почти посередине левого борта, поползла широкая серая лента, превращаясь у него на глазах в высокие ступени, похожие на эскалатор метро.

“Одна… Две-Три… Семь… Десять…” — механически считал он.

С обеих сторон ив центре под лестницей, — это хорошо видел Юрий, — через пазы в угловых роликах проходили три тонких троса, которые, видимо, и преобразовывали ленту в лестницу, фиксируя ее сегменты в нужном положении.

Вот уже первый из них, стоящий не под прямым, как все остальные, а под острым к поверхности углом и напоминающий большой гребень, легко вошел своими острыми зубьями в береговой грунт, а следующая за ним горизонтальная площадка ступеньки плотно легла на берег. Движение ленты прекратилось.

— Прошу, — довольная замешательством прапорщика, улыбалась Таня. — Вот вам и кипяток, — поставила она на верхнюю ступеньку белое эмалированное ведро, над которым клубился густой пар. -Может быть, еще надо?

Макашев поднялся на самый верх, взялся за ручку ведра.

— Если вас не затруднит. У нас трехведерный котел.

— Приходите прямо в кубрик. Это как раз напротив внутреннего трапа.

Юрий пришел сразу же. Таня успела достать из центрального холодильника, расположенного над блоками “памяти” ЭВМ между двумя боковыми проходами, объемистый бидон из пищевого пластика, где в уксусе, приправленная специями, второй день лежала баранина, порезанная на куски.

— Это на шашлыки, — сказала Таня. — Бидон увесистый, думаю, хватит на всех.

Макашев только улыбнулся, чуть дотронувшись до усов кончиками пальцев.

— Вот только шампуров у меня всего двенадцать, вздохнув, пожаловалась девушка. — Никак не предполагали, что нас столько окажется.

— Эка беда, право, — весело откликнулся Юрий. — Нет шампуров — будут шомпола. У меня их для чистки оружия добрых два десятка припасено. В самый раз подойдут. А для солдата это даже романтично. Ведь раньше, говорят, для такого дела ими и пользовались в походах.

Пока наполнялось кипятком ведро, обрадованная Таня вынимала из холодильника и шкафчиков над кухонным столом свежие ярко-красные помидоры, зелень, консервированные фрукты, лук, зеленые, в мелких росинках, будто только что с грядки, нежинские огурчики, различные соусы и горчицу в тюбиках с пестрыми этикетками.

— Шашлыки обжарим в электрошкафу. Это очень быстро. А вкусные и сочные будут — не хуже, чем на кавказском мангале, — оживленно говорила Таня, выкладывая продукты на стол. — Только помогите мне нанизать их на шампуры. Да и ваши шомпола принесите. Их, наверняка, еще почистить надо, прокипятить. А я вам рыбу потом помогу разделывать. У меня это очень быстро получается. Много уже ребята наловили?

— Пока только два окунька и одну красноперку… Да вы не волнуйтесь! — поймал Макашев разочарованный взгляд Тани. — До вечера еще далеко, наловят.

В крайнем случае консервы откроем. Есть у меня в запасе “Уха рыбацкая”. Добавим к свежей рыбке, никто и не догадается, что ушица из баночек.

— Ну уж нет! — решительно выпрямилась Таня. — Есть на Днепре консервированную уху? Да нас просто все засмеют!

Она достала из холодильника две плоские коробки с кубиками концентрата куриного бульона, открыла и высыпала их содержимое в наполненное кипятком ведро. Потом нагнулась, вынула из столика какой-то темно-серый пластиковый предмет. Удлиненным конусом он напоминал микрофон, каким раньше часто пользовались артисты эстрады. Сходство это еще больше усиливал темный шнур, выходящий из более тонкой части конуса. На свободном конце его была укреплена небольшая плоская коробочка с двумя десятками маленьких кнопок, похожая на миниатюрный пульт дистанционного управления приемником или телевизором.

В шкафчике над застланной постелью, закрытой занавесью, Таня взяла аккуратный метровый рулон чего-то тонко сплетенного, напоминающего волейбольную сетку. Как оказалось, это был бредень.

— Пошли, — наконец сказала она Макашеву. — Гарантирую настоящую “архиерейскую” уху. Из свежей рыбы. Берите пару ведер и несколько помощников.

Юрий пожал плечами.

Они двинулись вправо вдоль берега залива, где над камышами беспечно кружились утки. Метрах в двухстах от стоянки тримарана Таня решительно сбросила с себя “олимпийку” и вошла в воду, держа в руке загадочный “микрофон”.

— Разверните бредень и станьте с ним под прямым углом к берегу, — негромко сказала она, стоя уже по горло в воде.

Потом с силой бросила “микрофон” далеко вперед, на всю длину шнура. Минуту поколдовав над кнопками коробочки, девушка застыла, прижав указательный палец левой руки к губам, требуя тишины и внимания.

Предупреждение было понято. Двое парней и две девушки-радистки молча застыли, кто по колено, кто по грудь в воде.

Прошло около пяти минут. Таня стала медленно, без единого всплеска пятиться к берегу, тихонько подтягивая за собой шнур. Вот она уже на берегу. Осторожными плавными движениями правой руки девушка тянет шнур к берегу и аккуратно сматывает его на левую руку в маленькую бухту. А на зеркальной поверхности залива, в том месте, где должен находиться “микрофон”, появляются странные пузырьки. С каждым взмахом руки девушки их становится все больше, и трудно понять-то ли дождь хлещет с чистого неба в это место, то ли неведомо отчего закипает здесь вода.

А она уже просто бурлит. На ее поверхности то и дело мелькают то темные глянцевые спинки, то рыбьи носы, то хвосты. И вся эта бурлящая, клокочущая волна с каждой секундой ближе и ближе подкатывается к берегу. До него осталось всего пять, нет, уже только три, даже два метра.

Таня больше не тянет к себе шнур.

“Окружайте!” — руками показывает она ребятам, держащим бредень. А тем — палец в рот не клади — мгновенно соображают, что к чему. Споро и точно они заводят бредень. Двое, что по краям, уже в метре от берега. Двое других в трех метрах от него.

— Быстро! Рывком! — азартно кричит Таня и спешит на помощь четверке.

Макашев вслед за ней хватается за тонкую сеть.

И вот уже тяжелый кошель, дружно подхваченный шестью парами рук, на берегу. Он весь переливается, трепещет, как живой, бьется о песок.

— Девочки, бегом давайте ведра! — восторженно командует Макашев. — Несите еще два ведра!

Рыбы много. Тут и несколько судаков, и шесть больших, каждая по полметра, щук с позеленевшей чешуей. Ловят воздух широко раскрытыми ртами серебристые лещи, выскальзывают из рук и скачут, изгибаясь, к воде по траве и песку радужные красавцы окуни, колют пальцы щетинистыми иглами плавников непослушные ерши.

— Мелочь в воду! Пусть подрастает — на обратном пути выловим, -звонко смеется Таня и швыряет одну за другой подальше от берега скользких трепещущих рыбешек.

Тяжело нагруженные богатым уловом, мокрые, веселые, довольные идут ребята к костру, где кипит в казане сдобренная концентратом вода. Аромат от нее разносится далеко.

— Ох и вкуснятина будет! — замечает один из парней. — Да еще с такой добавочкой! — легко поднимает он над головой ведро, доверху наполненное все еще трепещущей рыбой.

Обед прошел, что называется, на славу. Все дружно благодарили Таню, девушек-радисток и, конечно же, Юрия Макашева, довольно поглаживавшего свои усы.

— А что, Олег Викторович про кино в шутку или всерьез говорил? — спросил Юрий у Тани, когда после обеда все было убрано, почищено, вымыто, насухо вытерто и расставлено по местам.

— Почему же в шутку? — подняла брови Таня. — Он никогда зря ничего не обещает. К тому же на “Юлии” хорошая фильмотека.

Она поднялась со ступеньки выдвижного трапа, на которую присела было передохнуть.

— Сейчас принесу вам список фильмов, чтобы ребята выбрали, какой больше по душе.

Пока она ходила в кубрик, Макашев оставался на палубе тримарана. Не спеша достал сигарету, размял ее, прикурил от изящной газовой зажигалки.

Из верхнего люка показалась Таня.

— Вот, — протянула ему стопку аккуратно сложенных небольших карточек. — Тут не только названия, но и год выпуска, и основная тема, фамилии авторов сценария, композитора, имена героев и ведущих артистов.

Взяв в руки стопку, Макашев присвистнул.

— Ого! “Чапаев”, “Тринадцать”, “Волга-Волга”, “Судьба человека”, “Солдаты свободы”, “Поднятая целина”, “Ленин в Октябре”, “Хождение по мукам”, “Карнавальная ночь”… — читал он вслух, перекладывая тонкие плотные карточки. — Да тут около сотни фильмов! Где же вы храните такую пропасть кинопленки?

— Это элементарно, — с некоторым вызовом сказала Таня. — Так сказать, наука для быта трудящихся.

Макашев слушал с интересом объяснение Тани. Оказывается, каждый фильм записан на магнитную пластинку размером со спичечную коробку. Пластинка вставляется в специальную “читающую” приставку телевизора, который оборудован и проекционно-преобразующим устройством. Сам приемник телевизора размером в том Большой Советской Энциклопедии. Собран по схеме на плавающих и жидких кристаллах с применением электронно-акустических устройств, и его отраженный экран можно спроецировать просто в воздухе и довольно больших размеров -не меньше, чем в кинотеатре.

— Вот здорово! — удивился Юрий. Казалось, он не находил слов, чтобы выразить свое изумление и восхищение. — Может, вам нужна какая-то моя помощь для наладки аппаратуры, вы скажите, и я все сделаю.

— Пока нет, — ответила Таня. — Дело в том, что Олег Викторович использует приемник телевизора во время телерадиосвязи с Киевом как видеофон. А ровно в шестнадцать, то есть через семь минут, — взглянула девушка на свои крохотные часики, — у нас очередной сеанс связи. Это ненадолго, — успокоила она прапорщика, заметив досаду на его лице. — Через тридцать минут мы будем смотреть кино. Вот только какой фильм?

— Чудесно! — явно обрадованный, воскликнул Юрий. — Пойду посоветуюсь с ребятами. Впрочем, это можно сделать и позднее. Время есть. Пожалуй, сначала следует дочистить котел. Видите, куда я его оттащил, — показал он рукой в сторону места, где они ловили рыбу. — Чтобы сажа невзначай к “Юлии” или к нашим красавцам катерам не пристала. Хлопцы часа два на них флотский блеск наводили.

И он быстрым шагом устремился вдоль берега к котлу, раскуривая на ходу сигарету.

В кубрике, куда вошла Татьяна, все было готово к радиотелеразговору. Олег и Андрей Иванович сидели в левом углу возле столика с аппаратурой дальней связи, как ее называли в противоположность ближней — с катерами эскорта. Плоский экран телевизора светился радужной сеткой.

— Подсаживайся ближе, Танюша, — пододвинулся Олег, освобождая девушке место. — Ты у нас сегодня просто добрая волшебница. Устала, наверное? Да тут и спрашивать нечего. Конечно, пришлось тебе потрудиться. Еще бы, такую ораву накормить!

— И вовсе я не устала, — улыбнулась девушка Олегу. — Ни столечки, — показала она кончик своего маленького мизинца. — Мне ведь и ребята, и девушки помогали. Особенно полненький такой, в белом халате. Макашев. А вот как звать, не знаю. Сам не сказал, а спросить было неудобно.

— Юра его зовут, — отозвался Аксенов. — Разбитной малый. Только перед начальством вьюном крутится, лебезит да на ребят покрикивает. Не люблю таких.

— Служба у него такая, интендантская, — примирительно сказал Олег. — Дедушка говорил — самая трудная и в мирное, и в военное время. Всех надо обуть, одеть, накормить, обеспечить оружием, боеприпасами, куревом, иголками, нитками, карандашами и еще бог знает чем. Вставай раньше всех, ложись — последним… В вечном наряде вне очереди. И как ни старайся, всегда первый виноват.

— Ну уж так и первый! — воскликнул Аксенов и хотел что-то добавить, но тут в динамиках прозвучало:

— Внимание! Московское время шестнадцать часов. В эфире — Центр связи и информации. Как слышите и видите нас? Прием.

В тот же миг на экране возникло изображение знакомой комнаты. К удивлению экипажа “Юлии” это была не переговорная Центра. За длинным столом заседаний парткома сидели не только Кузьма Иванович Гаращенко и Алексей Скворцов, встречи с которыми в эфире они ожидали. Здесь же находились директор института, его заместители, заведующий спецотделом и какой-то незнакомый Олегу человек. Лица у всех были озабоченные.

Аксенов узнал Василия Ерофеевича Балашова. У него он познакомился с подполковником Гарькавым, получил напутственный инструктаж о необходимости соблюдать бдительность и в сложной ситуации сделать все возможное для безопасности Олега Викторовича Слюсаренко в первую очередь. Андрей Иванович решил, что присутствие Балашова на первом сеансе телерадиосвязи — чистая формальность. Ничего не сказав Олегу о своей осведомленности относительно личности и весьма высокого поста этого человека, он только тихонько хмыкнул про себя и приготовился слушать.

Слюсаренко четко доложил о событиях за прошедшие тридцать четыре часа. Академик молча делал пометки толстым карандашом в хорошо знакомой всем в институте голубой объемистой тетради. Не перебивал.

— Мы тут с Андреем Ивановичем проанализировали, — тем временем говорил Олег, — и предлагаем следующее.

Он изложил суть предложения, которое сводилось к тому, что во время эксплуатации механических двигателей и движителей нужно вместо кливера и бом-кливера [18] на усиленной фор-брам-штанге [19] поднимать жесткий пластиковый, желательно прозрачный, парус новой конструкции — острым фиксированным углом вперед с обязательным учетом момента обтекаемости.

Разрезая воздух, он защитит остальные паруса, особенно фок-мачты, от его встречного сопротивления, вызванного скоростью движения, и даст возможность парусам “поймать” настоящий, свой ветер.

Конечно, сидящие там, в Центре связи и информации, понимали, о чем говорил Олег, — он в этом был уверен и продолжал:

— Наполненные ветром паруса усилят общее давление на переднюю часть тримарана, прижмут все три его носа к воде, что в свою очередь позволит увеличить обороты винтов двигателей и довести скорость судна примерно до ста узлов в час или использовать его мощь как скоростного буксира для судов водоизмещением до тридцати тысяч тонн. Я так считаю.

Олег взял с полки подготовленный чертеж нового паруса и листок с рассчитанными новыми данными движения, а также с исходными данными параметров нового паруса.

— Нам бы хотелось, чтобы его срочно изготовили и самолетом доставили в Херсон или Ильичевск. Надо проверить реальность наших предположений в море. Думаю, ошибки нет, — доказывал Слюсаренко.

— Хорошо, Олег Викторович, мы обсудим это чуть позднее, — перебил его академик. — А сейчас с вами хочет поговорить Василий Ерофеевич Балашов. Он хочет кое-что вам сказать и просит вашего внимания.

Олег удивленно поднял брови, посмотрел на Аксенова. Но тот совершенно спокойно встретил его взгляд. Даже чуть улыбнулся и подбадривающе кивнул головой. Весь экран в это время заполнило, наплывая, изображение Балашова. Кончики его губ чуть дрогнули.

— Здравствуйте, товарищи, — тихо молвил он, и Олег тут же увеличил громкость звука в динамиках. Прежде чем начать наш разговор, прошу вас, Татьяна Александровна, и вас, Андрей Иванович, проверить, нет ли возле “Юлии” кого-нибудь, кто мог бы нас услышать.

Через минуту оба вернулись в кубрик и Аксенов доложил, что ни с суши, ни с воды поблизости никого нет. Два катера патрулируют вход в залив. Остальные люди из команды сопровождения отдыхают после обеда в тени деревьев, до которых от воды метров полтораста-двести.

— Хорошо, — отозвался Балашов. — Теперь о деле. Я не намерен вас пугать, но в последние сутки возникли определенные трудности, вернее, сложности, которые мы вольно или невольно связываем с проведением государственных испытаний “Юлии”.

Он вскинул голову с седыми висками, провел кончиками пальцев по лбу и внимательно посмотрел на сидящих в кубрике удивительно молодыми, карими, с искринкой глазами.

— Вчера в семнадцать ноль-ноль и сегодня в шесть часов двенадцать минут утра наша служба радиоконтроля перехватила три зашифрованные одним и тем же кодом радиограммы. Их расшифровали только полтора часа назад. Текст первой…

Балашов наклонился, взял в руку какой-то листок и медленно прочитал, называя с каким-то особым ударением знаки, разделяющие отдельные слова и целые фразы:

“Ваша догадка подтвердилась точка Объект ведет государственные испытания нового технического оснащения флота точка Управляется автоматически центрального пульта точка Предлагаю уничтожить вместе командой точка”.

— Так ведь о том, что проводятся государственные испытания, с катеров через мегафоны на весь Днепр кричали! — не удержавшись и всплеснув руками, воскликнула Таня.

Василий Ерофеевич помолчал, словно давая время команде “Юлии” до конца осмыслить и как следует продумать услышанное. Потом не спеша продолжал:

— Место передачи этой радиограммы, как и расшифрованного ответа на нее, нам установить не удалось. Ответ был очень коротким, — поднес он поближе к глазам второй бланк.

“Продолжайте наблюдение точка Сообщайте все точка Мелочей нет точка”.

ГЛАВА ПЯТАЯ

…Они стремительно неслись над землей на высоте птичьего полета. Ветер, настоящий ветер свежей упругой струёй бил ему в лицо, теребил ворот рубахи, ерошил волосы, и Роберто то и дело откидывал их со лба привычным движением руки.

Внизу, под ними, цвели сады. Они протянулись огромным массивом от горизонта к горизонту с запада на восток и с севера на юг, отражаясь неповторимой, чуть голубоватой белизной снежных равнин, розовея багрянцем заката, или тонули в нежных изумрудно золотистых переливах долин, а то и просто взметались пестрой радугой на холмы и горные кряжи.

Роберто нисколько не удивляло ни обилие ярких красок, ни сам бесконечный и сказочно прекрасный этот сад, свежую зелень и красочное разноцветье которого то и дело прорезали широкие, серебрящиеся на солнце каналы, причудливые изгибы речушек, озер и искусственных водоемов. Роберто уже ЗНАЛ, что летит над зоной садов и отдыха, что так и должно быть, что зона эта простирается огромной заповедной полосой, на сотни километров, к югу и северу, вдоль всего экватора опоясывая планету.

В той зоне не было ни одного города. Земляне жили здесь, как правило, семьями, выбрав на время отдыха уединенный домик, либо поселившись в просторной секции одного из оазисов здоровья, изумительные дворцы которых высились в самых чудесных уголках зоны.

Особенно много было их на океанских и морских побережьях. В одночасье здесь могло разместиться все население планеты, хотя до этого, конечно, никогда не доходило.

Разработанный и утвержденный Советом Земли еще много веков назад, Регламент предусматривал ежегодную свободу выбора времени и продолжительности отдыха только для девяти из каждого десятка работоспособных. Один из них в этот год не имел права на отдых. Случалось такое не чаще пяти-шести раз в жизни, продолжительность которой достигала, как правило, ста двадцати лет. И все были согласны с мудростью тех, кто много веков назад разрабатывал и утверждал Регламент Справедливости Землян. Десять процентов трудового населения (возраст до двадцати пяти и после восьмидесяти лет не брался в расчет) на теперешнем этапе экономического развития разумной цивилизации, населяющей планету, вполне могли обеспечить жизненное и культурное благосостояние всех остальных. Но следует сказать, что за многие века и даже тысячелетия не было случая, чтобы число работающих даже в самые благоприятные для отдыха месяцы составляло менее пятидесяти процентов. Роберто ЗНАЛ, что для всех без исключения землян труд был не только осознанной необходимостью. Он стал их насущной потребностью, их счастьем, их наслаждением, делом их жизни.

В большинстве своем они не были однолюбами, на всю жизнь привязанными незримыми нитями к какой-либо одной работе, хотя первые свои двадцать пять лет готовили себя именно к ней, выбранной из многих еще в годы детских грез и надежд. Но, освоив ее в совершенстве, отдавая ей свое время, накопленный опыт и приобретенные знания, каждый из землян уже в более зрелые годы мог в силу общественной необходимости, в результате новых научных открытий и технических достижений, развития культуры и искусства увлечься и овладеть второй, третьей и даже четвертой профессией, постичь ее в совершенстве и затем отдавать всего себя безраздельно там, где это было наиболее нужно обществу, где его знания и устремления могли проявить себя наилучшим образом.

Логически Роберто уже хорошо ОСОЗНАЛ всю радость трудового порыва, притягательную силу творчества, огромную гордость от сознания достигнутой в результате упорной работы цели. Но до конца осмыслить величие тех далеких землян, наделенных невиданной им раньше способностью любить труд во всех его проявлениях, ему помогла случайно подслушанная беседа. И хотя Роберто ЗНАЛ, что видит сейчас Землю и ее хозяев, какими они были почти несколько миллионов лет назад, он прекрасно ПОНИМАЛ мелодично-певучий язык этой пары, что сидела под тентом просторной террасы за соседним столиком справа от него.

Внизу под ними ласково плескалось море. Широкая светлая полоса песчаного берега до самой террасы была заполнена загорелыми землянами. Но еще больше их было в море, откуда доносились звонкий смех, разноголосый щебет ребятишек, затеявших очередную возню с добродушными дельфинами.

Однако Вион не замечал окружающего веселья, приподнято-радостной обстановки отдыха и покоя. Мысли его, видимо, блуждали где-то далеко, большие глаза заволокла фиолетовая дымка печали и беспокойства. Он почти не притрагивался к еде, вяло ковырял двузубой вилкой в широкой хрустальной чаше, бока которой напоминали усеченный конус.

Вот он легонько отодвинул чашу, соединил вилку и округлый нож в испугавшее когда-то Роберто подобие предупреждающей молнии, положил сверху на чашу и виновато посмотрел в глаза жене.

Анона приподняла веки, и в глубине ее глаз вспыхнул оранжевый огонек недоумения и легкой растерянности.

— Тебе нездоровится, милый?

В голосе ее звучала тревога.

— Что ты, родная, я совершенно здоров. Пойду принесу тебе сок манго. Или ты хочешь что-нибудь другое?

— Нет, дорогой, манго вполне подойдет. Только, пожалуйста, холодный. А ребятам принеси мороженого. С подслащенным соком граната и лесными орешками. Я им еще утром обещала.

Вион кивнул головой и, взяв со стола все четыре чаши, — дети давно уже поели и убежали к воде смотреть на возню старших ребятишек с дельфинами, — пошел в глубь террасы к белоснежной стене пищевого дозатора.

Анона проводила его долгим внимательным взглядом. Огромные, будто бездонные озера, глаза ее светились нежностью и покоем. И пока она, выгнув лебединую шею, смотрела вслед мужу, Роберто украдкой любовался молодой землянкой.

Стройная, грациозная, элегантная в своем серебристо-белом хитоне, украшенном на высокой груди двумя гроздьями сверкающих рубинов (Знаки Материнства) и затянутом в тонкой талии вместо привычного повседневного рабочего пояса нитью розового жемчуга, она была очень женственна и красива. Смуглая кожа лица и наполовину оголенных рук выдавала в ней южанку, а тонкие золотистые перья, уложенные в замысловатый убор над высоким лбом, красноречиво говорили, что генетическая ветвь одного из ее родителей берет начало от родовых общин севера.

Это вовсе не было модой — жениться или выходить замуж за друга с иного континента или полушария.

Это было Законом Согласия, священные строки которого появились на Земле задолго до принятия Регламента Справедливости. Может быть, именно этот священный закон больше всего способствовал тому, что та, далекая Земля не знала разрушительных войн и кровавых междуусобиц. Никогда.

Впрочем, кто может нынче со всей достоверностью и полной уверенностью ответить на этот вопрос.

Обоснованно за это можно поручиться только о периоде, охватывающем последние триста веков — тридцать тысяч лет, что минули после принятия Регламента Справедливости землян. Но ведь перед этим были страшные годы Всеобщего пожара и скорби, а еще задолго до них земляне подошли к высшей цивилизации. Еще тогда они создали машины, способные летать над Землей и бороздить просторы и глубины Океана, исследовать соседние планеты, прокладывать глубокие трансконтинентальные тоннели. Они научились синтезировать белок, расщеплять атом, получать искусственные продукты питания, усваиваемость организмом, калорийность и вкусовые качества которых не уступали натуральным.

Обо всем этом последующие поколения узнали из торопливых записей умирающих в медленной, но неотвратимой агонии сведущих в науке и технике соплеменников, а также из тех немногих микрограмм, которые случайно уцелели в карманах, папках и дорожных саквояжах оставшихся в живых землян.

Катастрофа разразилась неожиданно. Причины ее достоверно неизвестны и поныне. Одна из научных гипотез, которую принято считать наиболее правдоподобной, предполагает, что тогда на Солнце произошел небывалой мощности взрыв, протуберанцы которого своим чудовищно вытянутым крылом “лизнули” околоземное пространство в непосредственной близости от атмосферной оболочки.

Другая гипотеза предполагала возможность мощной атаки планеты внеземными варварами. Третья концентрировала внимание на том, что очагов взрывов и Всеобщего пожара было несколько, и по этой гипотезе не исключался случайный мощный взрыв одной из главных баз ядерного оружия с последующей за ним мгновенной цепной реакцией на других его базах и складах. Именно этим объяснялась высокая радиоактивность почти во всех точках планеты.

Впрочем, об этой, последней, гипотезе знали очень немногие из землян. Те, кто создавал и возглавлял затем Совет Земли, делали все возможное, чтобы в новом возрожденном мире, гармония которого восстанавливалась с огромными трудностями, чтобы в этом, восставшем из пепла и мук, мире, не существовало даже понятия о возможности войн или междуусобиц, о необходимости защищаться или нападать, производить или хранить, накапливая какое бы то ни было оружие для уничтожения себе подобных.

Свидетелей катастрофы, то есть тех, кто непосредственно видел ее источник, не осталось. Они погибли сразу. Мужчины, женщины, старики, дети. Без малого все, кто был на поверхности планеты. Даже за тысячи километров от эпицентров невиданной мощности взрывов, прогремевших почти одновременно в семи местах — на территории Северной Америки, Африки, Азии и Европы. Из десятимиллиардного населения Земли уцелело не больше двадцати миллионов. Из каждой тысячи — только двое. Но и эти, оставшиеся в живых, в подавляющем большинстве своем были обречены. Катастрофа застала их на работе — в шахтах и рудниках, на строительстве подземных и подводных сооружений, в поездах и подземных вокзалах трансконтинентальных тоннелей и городского подземного транспорта, на подводных кораблях и в других местах, куда не прорвался испепеляющий жар. Но большинство из тех, кто даже глубоко под землей спасся от взрывной волны и огня, подверглись смертельному облучению.

Радиация была всесильной. Она проникла под землю и под воду, за толщу бетонных и стальных перекрытий. Смертоносные невидимые лучи в зависимости от расстояния до их источника в момент взрывов пронзили землю на глубину от пятидесяти до тысячи метров. Вот почему практически здоровых, не зараженных лучевой болезнью, на планете после трагедии оказалось только около двухсот семидесяти тысяч в основном шахтеры Австралии и Южной. Америки, а также пассажиры и персонал межконтинентальных и далеко удаленных от взрывов городских подземных дорог. Остальные, пожилые и совсем молодые, умерли — кто раньше, кто позже — в течение двух десятилетий после катастрофы. Но все они, особенно ученые и специалисты, проявили недюжинное мужество, отдавая последние силы огромной, воистину титанической работе по восстановлению и упорядочению веками накопленных знаний, их систематизации, а также по обучению тех немногих, кто должен был продолжать, развивать и совершенствовать жизнь на земле. И не просто жизнь, а жизнь Разума.

Часть научных работников и астронавтов во время катастрофы находилась на Луне, Марсе, Изиде. Эта последняя планета вращалась вокруг солнца почти на той же орбите, что и Земля. Но находилась она с противоположной стороны светила, земляне никогда не видели ее на небосводе. Обнаружена она была путем математических расчетов, подтвержденных визуальными наблюдениями первых астронавтов, ступивших на поверхность Марса.

Все восемь межпланетных кораблей, на борту которых было около тысячи двухсот землян, через пять месяцев после катастрофы вернулись на Землю. Все они — астронавты, физики, биологи и другие специалисты, составлявшие колонии землян на Луне и ближайших планетах, были очень встревожены внезапным грозным молчанием станций связи и наведения, а также непонятными багряными вспышками, охватывавшими оболочку голубой их родины в течение восьми дней и ночей.

Но уже в верхних слоях атмосферы и при посадке на Землю все они получили такую дозу облучения, что не смогли даже открыть люки своих космических кораблей, которые стоят теперь на бывших космодромах гигантскими памятниками мужества, верности долгу, беспредельной преданности своему народу.

То были трудные годы. Тысячи, миллионы квадратных километров пустыни. Высохшие реки и озера. Пронизанная на сотни метров смертоносными лучами безжизненная и опасная поверхность морей и океанов.

Пепел и черная пыль на месте городов и селений. Оплавленный базальт и гранит горных вершин. Даже в Южной Америке и Австралии, которые находились далеко от эпицентров катастрофы, начала чахнуть растительность, массами гибли животные. Долгих двенадцать лет земля не хотела родить, а засеваемые в нее весною зерна и высаженные овощи, с огромным трудом выкроенные из все больше скудеющих пригодных армейских и государственных стратегических аварийных и неприкосновенных запасов, сохранившихся местами в подземных хранилищах, чернели, превращаясь в труху. На учете была каждая банка консервов, каждый грамм муки и риса, каждая луковица и вобла, каждый глоток чистой воды.

Чудо спасло тогда от голодной смерти оставшихся живыми землян. Чудо в виде трех подземных экспериментальных заводов по производству искусственных продуктов питания, волею случая смонтированных Институтом синтеза в старой, давно не эксплуатируемой подземке одного из бурно развивающихся городов южноамериканского континента. Здесь же, в глубоко заложенных когда-то тоннелях и бывших подземных депо были сконцентрированы значительные запасы угля, сланцев, торфа, нефти, древесины, сена, хлопка и другого исходного сырья для получения синтетических жиров, сахара, клетчатки, различных витаминов, глюкозы, гемоглобина и производных от них продуктов питания.

В это тяжелое время особо привилегированное положение занимали женщины, способные дать здоровое потомство. К ним относились бережней и внимательней, чем к больным и даже к новорожденным. Им запрещалось только одно — произвольно выбирать отцов для своих детей.

Ученые установили уже давно, что новорожденные крепче, выносливее, восприимчивей к умственному развитию тем больше, чем дальше кровная близость их родителей. Вот тогда-то и появился на свет Закон Согласия. Подразумевалось согласие на брак здоровой пары Совета Земли.

Однако в само понятие согласия вкладывался и другой смысл: оно служило залогом укрепления взаимопонимания и дружбы между землянами разных материков, роднило и сближало их, устраняя тем самым в основе своей взаимную неприязнь, вражду, недоверие. Земляне всех племен, народов и континентов становились братьями не только по духу и разуму, но и по крови.

С тех пор минуло триста веков. Из нескольких Десятков тысяч уцелевших выросла новая могучая общеземная цивилизация — гармоничное общество братьев и сестер по разуму и духу. Но традиции времен Закона Согласия остались, и, следуя старому обычаю, а возможно — и просто инстинкту материнства, современные девушки снова и снова искали себе друга жизни в той точке планеты, которая была далека от места их собственного рождения.

…Вион возвратился к столу с подносом, на котором стояли две узорчатые хрустальные колбы со светлым пахучим соком манго и два запотевших серебряных стаканчика с высокими пирамидками мороженого.

Тотчас прибежали дети — мальчик и девочка — шумные, подвижные, веселые, мокрые, перепачканные песком.

Мать заставила их пойти сполоснуться под душем, и пока они с наслаждением ели мороженое, пирамидки которого были щедро сдобрены орешками, засахаренным миндалем и цукатами, пока возбужденно, перебивая друг друга, рассказывали родителям о забавных проделках хитренького и миленького дельфина, Вион с улыбкой поглядывал на них и по глоточку тянул свой манго. Однако по краям глаз его все еще не разошлись фиолетовые блики печали, а может быть, даже тревоги.

Когда дети снова убежали к морю, Анона пересела в свободное кресло поближе к мужу.

— Тебя все-таки что-то гнетет, дорогой? — ласково провела она ладонью по его затылку, покрытому шелковистыми волосами.

У мужской половины землян не было, как у женщин, тонких красочных перьев на голове. Их широкий и высокий лоб с гладкой, словно отполированной кожей — светлой, темной, желтой или красноватой — был совершенно лишен растительности. Только затылок и виски прикрывали плотные светло-серые шелковистые пряди, да и они с годами редели, обнажая угловатый череп.

— Должен тебе признаться, Анона, — медленно, с явным усилием заговорил он, пряча за нарочитой медлительностью свое смущение, — должен сказать… Я сегодня после второго завтрака одевал обитон…

Роберто отлично ЗНАЛ, что обитон — это широкий браслет, который земляне в период работы днем и ночью, не снимая, носят на правой руке. Усиленные в миллионы раз концентратом энергии, находящейся в небольшой ампуле браслета, биотоки головного мозга его владельца через направленную антенну рабочего пояса передаются в Центр Разума планеты, откуда его хозяин может получить практически любую информацию.

Энергии обитона вполне хватало для приема мощных радиоволн информационных ретрансляторов Центра Разума, однако для передачи своих собственных мыслей и вопросов владельцам обитонов нужно было использовать энергию и направляющую антенну своего рабочего пояса.

Как правило, обитон обеспечивал постоянную связь землянина с его наставником, членами Совета Земли, группой товарищей по работе, занятых вместе с ним решением какой-либо очередной глобальной проблемы развития, а также с членами его семьи, друзьями, родными и близкими. Поле антенны рабочего пояса было настолько мощным, что давало возможность обмениваться мыслями с коллегами и родными на огромном расстоянии в пределах Земли и освоенных секторов солнечной системы.

Однако в период отдыха, который всегда проходил в кругу семьи, рабочий пояс и обитон полагалось по Регламенту снимать, оставляя в одном из своих служебных кабинетов или в специально отведенных для этого помещениях. Вион, естественно, снял хоть и не громоздкий, но все же несколько стесняющий рабочий пояс, а про обитон в хлопотливые часы сдачи дел и подготовки к отъезду просто забыл. В регистрационном пункте перед зоной отдыха ему указали на эту оплошность. Он тогда извинился, вполне искренне сославшись на усталость и занятость. Сразу же сняв браслет, спрятал его в дорожный саквояж, почти неделю не вспоминал о нем, и вот сегодня утром…

— Понимаешь, мне вдруг очень захотелось узнать, как продвигаются у нас дела с направленной мегаантенной… Сейчас это, пожалуй, самая важная проблема нашего бюро. И не только нашего. Ее решения ждут астрофизики, астронавты и многие другие ведущие службы Земли. Не случайно уже третий год над ней работают вместе со своими группами четырнадцать только моих ведущих конструкторов — самые грамотные и опытные специалисты.

Судя по тонкой платиновой пластинке на груди Виона, украшенной двумя Большими Алмазами и крупным нежно-розовым воробьевитом, он был одним из главных конструкторов планеты. А Большая Голубая Корундовая Звезда на темной муаровой ленте, сверкавшая над пластинкой, говорила, что Вион — сподвижник Совета Земли. В тот период ему исполнилось только сорок два года — возраст бурного расцвета и подъема всех творческих сил. Причем Совету Земли, как и многим землянам вообще, было хорошо известно, что по степени умственного и духовного развития Вион во многом значительно опередил своих сверстников.

— И ты, конечно, решил, что они без тебя не справятся? — с ноткой едва уловимой иронии спросила она. — А ведь именно ты где-то писал, что недоверие к товарищам — самая большая обида для них.

Она замолчала, словно подыскивая нужные, более убедительные слова, пряча в уголках губ не то печальную, не то лукавую улыбку. Вион тоже молчал. Глаза его были почти закрыты, и трудно было понять сейчас его эмоциональное состояние.

Роберто в эту минуту показалось, что он давно, очень давно знает этого мудрого землянина, что уже встречался с ним в той, другой жизни… Он невольно оглянулся назад и сквозь прозрачные стены машины снова увидел знакомый тоннель и белоснежную нишу. Видение было мгновенным, потому что нежный голос Аноны звал его назад, на террасу.

На этот раз она подошла к волнующему их обоих вопросу с другой стороны.

— Вот уже два года, как мы с тобой не отдыхали. Дети так соскучились по морю… И даже не в них дело. Они свое наверстают. Отдых в первую очередь необходим тебе, о чем принято специальное решение Совета Земли… И потом, я ведь отвечаю перед Советом за твое здоровье!

Это была не фраза. Ее устами говорила женщина-мать, жена, подруга, отвечающая за здоровье и условия жизни своего избранника перед обществом и перед собственным любящим сердцем.

— Но я не могу спокойно отдыхать, когда у товарищей не ладится работа, — мягко возразил он. — А без рабочего пояса, ты это хорошо знаешь, у меня нет возможности передать им отсюда свои соображения. Я же их слышу отлично. Все они чем-то встревожены. Именно поэтому я должен вернуться. Я нужен там… И это очень важно не столько для меня и даже не для моих коллег, сколько для всех нас, землян.

Он помолчал немного, опустив веки, мучительно думая: сказать ей все или не сказать. Потом тяжело вздохнул и, не вдаваясь в подробности, закончил:

— Трижды за эту неделю пытались мои ребята получить отраженный сигнал от созвездий Дельфин, Пегас, Лира, Кассиопея, Дева, Персей, Геркулес, Дракон, Лебедь — наиболее видимых круглый год даже невооруженным глазом. Два года назад экспериментально нам это удавалось. Но отраженный луч был очень слабым, едва уловимым. Тогда мы сконструировали мегаантенну, площадь направляющего и принимающего радиоэллипса которой превышает триста тысяч квадратных километров. Это позволяет нам, используя антиэнергию пропорциональной обратимости, направить радиолазерный луч с большой точностью практически в любую точку метагалактики и почти мгновенно получить его отражение во всех спектрах.

Но эксперимент уже трижды не удался. Все теоретические расчеты сомнения не вызывают. Товарищи искали ошибку в конструкции, но глобальная проверка показала абсолютную точность всех параметров эллиптического центра поля мегаантенны, создаваемого на основе сотен автономных взаимосвязанных магнитносиловых полей. Метод же использования антиэнергии пропорциональной обратимости, увеличивающий мощность и скорость посылаемого импульса или даже какой-либо массы в миллиарды раз, вообще не подлежит сомнению. Мы пользуемся им уже больше пятидесяти лет. На его принципе действуют все наши рабочие пояса, сотни и тысячи различных агрегатов, машин, механизмов, космические корабли, энергоплазменные каналы. Даже школьники здесь не допускают ошибок. Следовательно, причина в другом. И мне кажется… я нашел эту причину.

— И она требует твоего немедленного возвращения?

Глаза ее стали строги и внимательны.

— Да, — кивнул он головой. — Дело в том, что лучу новой мегаантенны, как видно, мешает пробиться к созвездиям противостоящее поле огромной мощности. Вероятно, это какой-то барьер, в котором наш луч просто гаснет, вязнет. Там, в далеких глубинах метагалактики, совсем иные представления о времени и расстояниях… И вот мне вдруг подумалось сегодня утром, ты пойми, другого объяснения пока я просто не нахожу, мне подумалось… А что, если где-то в середине этого светового пути или даже значительно ближе к нашей планете встала какая-то неизвестная нам преграда? Два года назад ее не было. Сейчас она существует.

Не исключено, что свет далеких созвездий идет к нам уже отрезанным, отсеченным от своих источников. Пройдет какое-то время, и он иссякнет вовсе. Небо станет черным, пустым, беззвездным. Но это не самое худшее… Хорошо, если эта преграда — тело, облако, газовая туманность или еще неведомо что. Хорошо, если оно просто пройдет между нами и другими звездными мирами, промелькнет как эпизод, как затмение Солнца или Луны. А если оно движется прямо на нас? Тогда землянам не избежать новой трагедии.

Он спокойно посмотрел на нее глазами синими, словно весеннее море. И, наверное, только сам он знал, чего стоило ему это показное спокойствие.

— Пусть я ошибаюсь. Пусть гипотеза моя, основанная пока только на логических домыслах, окажется несостоятельной. Я буду очень рад этому. Но в конструкторских расчетах мегаантенны мы ошибиться не могли. Удача, нет, я не так выразился, расчетное завершение эксперимента позволило бы нам завершить важнейшую работу — осуществить наконец телеобзор не только созвездий любой из галактик, но и их отдельных планет, обеспечить практически полную безопасность дальних космических полетов, невообразимо сократить их время, добиться практически мгновенного обмена информацией не только с нашими посланцами, но и со всеми разумными цивилизациями вселенной.

Он долго молчал, потрясенный собственными логическими выводами. Потом поднялся. Глаза его, выражая решимость, вдруг посуровели.

— Я должен немедленно поделиться своими размышлениями с астрофизиками, сподвижниками Совета Земли. Ну и, конечно же, обязан еще раз лично проверить состояние конструкций, размещение силовых линий и полей мегаантенны.

— Ты с детьми оставайся здесь, — повернулся он к жене после некоторого раздумья, и Роберто заметил, что лицо его стало совсем другим — просветлевшим и одухотворенным. — Да, да, вы должны остаться здесь. Наши малыши ничем не провинились, чтобы лишать их моря и садов. Да и тебе…

Анона приподнялась с кресла. Глаза ее расширились.

— Ты хочешь поехать один? — с легкой дрожью в голосе спросила она. -А кто же будет ухаживать за тобой? Кто станет следить за твоим Регламентом?

Я ведь знаю тебя: уже завтра ты забудешь про сон и пищу… И потом, кто проследит за режимом работы “Аэпика” [20]? Разве Совет Земли уже отстранил меня от этих обязанностей? Вы слышите, дети, — повернулась она к подбежавшим в ту минуту ребятам, — папа хочет уехать работать без нас.

Мальчик проворно взобрался на колени Виона.

— Этого не может быть, — с детской непосредственностью уверенно молвил он. — Кто же будет подавать ему бумагу, карандаш, линейки, чертежные перья? Ему ведь их целая пропасть нужна каждый день;

— И цветочки свежие в -водичку каждый день нужно ставить, — поддержала брата девочка.

— Без нас он просто не сможет работать. Ведь его робот Вион-ду пока только учится, — подытожил сын.

— Значит, возвращаемся все вместе? Я тоже так подумала. Но как же тогда море и отдых?. — с подчеркнутой серьезностью в голосе и лукавыми золотистыми искринками в глазах спросила мать.

— Возвращаемся все вместе! Работа всегда важнее, — рассудительно сказал мальчик. — А море? Так вы нам выпросите дельфиненка для домашнего бассейна. Вот и будет почти совсем как на море! Хорошо?

— Непременно выпросим, — усмехнулся Вион, и большие глаза засветились от радости.

…Полет продолжался. Полоса зоны садов и отдыха сменилась тысячекилометровым поясом зоны плодородия и заповедников. Они облетели сначала с запада на восток ее северный участок, а затем, воспользовавшись трансконтинентальным тоннелем, прорезающим на многокилометровой глубине толщу Земли и соединяющим Северную Америку с Южной, двинулись в обратном направлении. Их прозрачная авиетка неслышно парила в воздухе, давая возможность осмотреть каждую мелочь, а потом вдруг стремительно уносилась вперед.

Под ними были то сверкающий простор океана, то необозримые даже с высоты поля пшеницы и ржи, плантации риса, кукурузы, сахарной свеклы и сахарного тростника, бахчевых и картофеля, овощных и технических культур.

В многокилометровых загонах паслись стада домашних животных, в огромных по площади вольерах-заповедниках вольготно чувствовали себя дикие звери и птицы.

Больше всего Роберто поражала культура земледелия и животноводства. На полях и фермах почти не было видно землян. Зато повсюду высились башни автоматических поливальных установок, птицефабрики, животноводческие фермы с бесконечными рядами коровников, свинарников, конюшен, кошар, крытых загонов и помещений для многих других животных и домашних птиц.

Каждые несколько километров земельные массивы рассекал широкий полноводный канал, от которого в разные стороны густо ветвились рукава и рукавчики. Вся работа по выращиванию урожая, который тут, как правило, собирали два-три раза в год, по откорму скота, переработке пищевого и технического, растительного и животного сырья выполнялась машинами с радиопрограммным управлением. Считанные работники со специальных пунктов, оборудованных быстродействующими телерадиоэлектронными контрольно-советующими машинами лишь проверяли параметры работ и модуль отклонения от заданной программы посевных и уборочных агрегатов, саморегулирующихся элеваторов, откормочных автоматов и заводских комплексов.

Кроме них, на каждом региональном участке зоны работали комплексные бригады специалистов — агрономов, ветеринарных врачей и зоотехников, механиков, наладчиков оборудования и сельхозтехники, ремонтников, метеорологов. Как понял Роберто, функции этих и других специалистов были иными, чем в наши дни. Метеоролог, к примеру, не “предсказывал” погоду, а с помощью техники создавал необходимые погодные условия на данный момент обработки почвы или роста урожая.

Работающие в зоне плодородия и заповедников, а их насчитывалось, и это тоже ЗНАЛ Роберто, около одного процента от общего количества населения планеты, жили либо здесь же, в комфортабельных виллах вместе со своими родными и близкими, либо в городах, куда они добирались в считанные минуты после дежурства в своих авиетках или капсулах.

Все оценивается и познается в сравнении. Уже первые шаги по зоне труда позволили Роберто прийти к заключению, что виденное ими до сих пор в двух предыдущих зонах всего-навсего подсобный двор огромного современного рудника, не больше, не меньше, как утлая халупа бедняка-арендатора рядом с величественно помпезным дворцом богатого ранчеро.

Не успели они и на сотню километров отдалиться от зоны плодородия и заповедников, как в воздухе стало тесно из-за сотен летательных аппаратов самых разнообразных конструкций и назначения. Прозрачные двухместные авиетки, тяжелые грузовые летающие поезда, легкие быстрокрылые дальеты, созданные специально для перевозки детей, молниеносные рабочие капсулы…

С большим трудом укладывалось в сознание Роберто, что капсула — не что иное, как тончайший слой спрессованного… воздуха, получаемый с помощью двух противоположных силовых полей огромной мощности. Образовать вокруг себя такой защитный барьер простым нажатием кнопок мог любой землянин, носящий рабочий пояс. Капсуле можно было придать форму невидимого облегающего скафандра, способного повторять малейшие движения землянина. Ей можно было придать любой цвет, сделать ее жесткой и просторной шарообразной, каплевидной, кубической, цилиндрической или любой другой формы. Это позволяло в случае необходимости взять с собой не только многотонный груз, но и других землян, не имеющих рабочего пояса.

Основное место в широкой задней части рабочего пояса занимал микродвигатель, развивающий скорость полета землянина до 7,9 километра в секунду, что позволяло выходить на околоземную орбиту. Рабочие пояса высшей категории — их носили сподвижники Совета

Земли и астронавты — позволяли в короткое время довести скорость полета до шестидесяти километров в секунду. Этого требовали условия работы на дальних планетах солнечной системы. Ведь оторваться от орбиты Юпитера, к примеру, из-за огромной массы можно только достигнув скорости 59,7 километра в секунду.

Роберто ЗНАЛ, что астронавты для работы в космосе и на соседних планетах солнечной системы отправляются в огромных ракетах-лабораториях, где условия жизни были не хуже, чем в дворцах оазисов здоровья. ЗНАЛ он и то, что к услугам других работающих землян есть десятки и даже сотни различных транспортных средств, мощных и надежных машин. Но каждый из них всегда носил рабочий пояс, гарантирующий полную безопасность труженика в любых рабочих ситуациях.

В компактных газырях пояса помещались голубые искрящиеся шарики концентрированной антиэнергии пропорциональной обратимости, обеспечивающие не только работу двигателя практически на весь период трудовой жизни его владельца; но и при необходимости стимулирующие возрастание силы и энергии самого землянина.

Небольшое искривление структуры воздуха между силовыми полями капсулы-скафандра делало невидимым в ней и землянина, и все находящееся рядом с ним. Посредством энергии рабочего пояса внутри капсулы поддерживалось нормальное земное давление и углекисло-кислородный обмен. Она ограждала от лютого космического холода и сверхвысоких температур, при которых мгновенно превращались в пар многие земные элементы. Она надежно защищала от радиации и довольно крупных метеоритов, от случайного взрыва, шахтного обвала, горных лавин и извержений вулканов. Энергия пояса питала, обитон, обеспечивая надежную прямую звуковую и мысленную связь с родными, близкими, товарищами по работе. А хранящиеся в газырях рабочего пояса запасы таблеток пищевого стимулятора гарантировали длительное жизнеобеспечение клеток организма без обычного потребления пищи и воды.

В газырях пояса хранилось несколько весьма полезных вещей, выполненных в миниатюрном варианте портативный “Аэпик”, речевой дешифратор, набор микропластинок Великой Энциклопедии Землян, баллончик с запасом жидкой голубой плазмы (что это такое, читатель узнает чуть позже), различные инструменты. В рабочих поясах высшей категории — у членов дальних космических экспедиций, сподвижников Совета Земли, астронавтов, шахтеров, строителей к передней части пояса крепился небольшой прожектор, луч которого, используя все тот же концентрат антиэнергии пропорциональной обратимости, мог высечь, а точнее — выпарить довольно широкий проход-тоннель в скальном грунте любой толщины и прочности, мог разрезать самый крепкий металл…

Нужно ли говорить, что каждому землянину с детства внушалось, что к рабочему поясу следует относиться очень бережно, аккуратно и экономно расходовать драгоценное содержимое газырей, не злоупотреблять без особой надобности его титанической мощью.

Многое уже знал и понимал Роберто. Одновременно со зрительным изображением исторического прошлого планеты, эволюции одной из первых ее развитых цивилизаций округлый экран малой сферы “ремонтной” машины, которую по теперешним понятиям и представлениям, скорее можно, было бы назвать машиной времени или машиной познания, — этот экран излучал биотоки. Особенность их состояла в том, что они закреплялись в свободных клетках головного мозга, материализуясь в память и знания.

Не удивительно, что Роберто ЗНАЛ больше, чем видел на сферическом экране. Он понимал звонкий певучий язык тех далеких землян, свободно разбирался в их взаимоотношениях, истории, законах и эволюции общественного развития. И все же его изумляли, а иногда и просто потрясали своей необычайностью, неправдоподобностью, сказочностью детали увиденного. Роберто все больше поражал созидательный размах творчества землян, которые своим упорным трудом преображали планету, делали условия жизни на ней день ото дня краше.

Его восхищали и рациональный, основанный на взаимной любви и духовной близости образ жизни миллионов семей, и огромная широта и глубина знаний каждого землянина, исключительная забота о физическом и нравственном воспитании подрастающего поколения, и общественное устройство, ведущая роль в котором принадлежала Совету Земли.

Тысяча его сподвижников, каждый из которых — знающий в совершенстве свое дело, опытный специалист в одной из важнейших областей знаний, избирались всеобщим референдумом планеты сроком на восемь лет. Причем регламент предусматривал, что быть. избранным в Совет вторично можно было лишь пропустив один срок избрания.

Больше всего волновали и восхищали воображение Роберто конкретные технические достижения, материальное воплощение гениальных теоретических разработок и научных открытий того времени. И это вполне естественно, так как по сути Роберто был еще ребенок — юноша, для которого гораздо важнее всяких теоретических знаний было непосредственное видение практического воплощения теории — чтобы руками потрогать можно было — в удивительные вещи, сооружения, машины.

Вот и сейчас с нескрываемым восторгом смотрел он туда, вниз, где под ними в сотне метров от земли мощные тягачи-аэробусы везли бесконечные составы огромных, тяжело груженных рудой платформ.

Невидимыми рельсами для них служили направленные силовые лучи, по которым тонкими журчащими струйками (это их звуки ввели не так давно в заблуждение Роберто и Фредерико) переливались каскады материализованной антиэнергии пропорциональной обратимости.

Вокруг ее потоков создавались невидимые силовые поля огромной мощности. Их толщина была ничтожно мала, а плоскости могли быть любых размеров и геометрических построений — от высоких стен и куполов, ограждающих заповедники диких животных и птиц, до различной формы тоннелей. Один из них и был проложен над землей. Он начинался у крупного месторождения циркония где-то на юго-востоке Европы и, пересекая по прямой материк и просторы Атлантики, упирался в центр металлургии у отрогов Кордильер на североамериканском континенте, так богатых железной рудой и другими металлами. Этот огромный тоннель-мост крутой дугой поднимался над Землей на многие десятки километров, а потом так же круто опускался к Земле и последние километры в непосредственной близости от заводов шел над ней почти горизонтально.

Нет, аварии и столкновения были здесь исключены. Действие силовых линий такого поля, особенно в качестве транспортной артерии грузов особо важного назначения, заблаговременно предупреждало и предотвращало малейшую возможность столкновения с ним. Его силы не только мягко отталкивали летящие, двигающиеся и падающие предметы любой массы, не только гасили их скорость, но и изменяли направление их движения. Внешний — барьерный мениск как бы подхватывал инородный предмет — будь то авиетка, обломок падающей скалы или стремительная ракета, заставлял обойти стороной невидимую силовую конструкцию или вовсе уйти от нее.

Подобные силовые тоннели, стены, купола и другие конструкции можно было с помощью установочного регулятора возводить сплошными, совершенно непроницаемыми для дождя, мелкой измороси, пыли и даже потоков воздуха или же — решетчатыми, как поддерживающие строительные леса, или сетчатыми — открытыми для циркуляции воздушных потоков, но недоступными для проникновения самых мелких насекомых. Такими же свойствами обладали капсулы-скафандры землян, в которые они облачались в сложных или особо опасных условиях труда.

Источником образования силовых полей служила постоянно активная, или концентрированная антиэнергия пропорциональной обратимости. Получали ее преобразуя энергию ядерного распада, прямо использовать которую земляне так и не научились.

Первый этап преобразования давал сжиженные потоки антиэнергии. Циркулируя в тончайших трубках-капиллярах, оставленных при искусственном наплаве в серых корундовых либо полупрозрачных рубиновых и сапфировых блоках, которые имели огромную стойкость к воздействию самых агрессивных элементов и их соединений, жидкая антиэнергия под воздействием импульсной бомбардировки ядрами кислорода выделяла полученную энергию. Она, в свою очередь, преобразовывалась с помощью специальных направляющих устройств в силовые поля и бесперебойно питала роторные и другие, в основном стационарные двигатели.

Однако циркуляция потока жидкой антиэнергии предусматривала полный законченный кругооборот со всем набором коммуникационной аппаратуры и несущих ее конструкций. От источника, представлявшего собой резервуар тем большей емкости, чем длиннее протяженность коммуникаций, антиэнергия поступала по замкнутому кругу капилляров обратно к источнику. Отсюда возникло и название — “антиэнергия обратимости”.

Израсходованная жидкая антиэнергия должна была все время пополняться из резервуара, емкость которого вместе со всем необходимым оборудованием и сапфировыми блоками были мало транспортабельны из-за своей громоздкости и немалого веса.

Тем не менее, в условиях стационарного использования — на шахтах, железных дорогах, подземных и наземных трассах, на заводах и фабриках, в жилых домах и административных зданиях, на улицах городов, в оазисах здоровья и во многих других местах новый вид энергии получил самое широкое применение.

Именно на ее основе было организовано энергетическое обеспечение тоннеля, в который попали Роберто и Фредерико. Каналы обратного потока антиэнергии здесь были выполнены в виде светильников, укрепленных в центре свода тоннеля. Обушок Роберто, отброшенный потоком высвобожденных энергочастиц из настила, невольно разрушенного юношей, совершенно случайно попал в один из очень немногих стыков сияющих, словно солнце, сапфировых блоков.

И все же для самостоятельно перемещающихся в условиях бездорожья машин и агрегатов, для летательных аппаратов большинства систем, а тем более для работы в космосе и на других планетах эта схема энергообеспечения не подходила. Нужно было искать какой-то выход из положения. И его в конце концов нашли…

Новую, концентрированную антиэнергию пропорциональной обратимости открыли значительно позднее, всего за семьдесят лет до увиденных Роберто событий. Изготовление ее обходилось в сотни раз дороже, но зато она была очень надежна и удобна в эксплуатации, хорошо консервировалась и, что самое главное, ее можно было отделить от источника образования.

Как пакет с завтраком, как бутылку с водой, концентрат антиэнергии можно было носить или возить с собой в газырях рабочих поясов, а также в более крупных контейнерах как своеобразные и очень мощные аккумуляторы.

Получали его из жидкой антиэнергии обратимости в специальных реакторах-преобразователях под давлением в несколько миллионов атмосфер. Получались почти невесомые и сравнительно небольшие -три-четыре сантиметра в диаметре — голубые шарики, искрящиеся на воздухе, свободно плавающие в нем, напоминающие шаровые молнии, однако более темные по цвету, с хорошо просматривающейся переливающейся массой.

В вакууме, упакованные в газыри рабочих поясов или более объемные герметичные контейнеры машин и агрегатов, они не искрились. На воздухе же происходило. окисление, при котором как бы испарялся продукт окисления — так называемые “безвольные” или “инертные” антиэнергочастицы. Однако те же частицы, импульсивно направленные в пучок лучей рабочего лазера с помощью обычного микромагнетопульсатора, мгновенно “оживали”. Они обретали невиданной мощности ускорение и передавали его светопотокам лазера, скорость которых, в свою очередь, мгновенно возрастала до сказочной величины в тридцать один триллион километров в секунду, то есть в один парсек [21]. Причем частоту импульсов можно было при желании или необходимости увеличить и уменьшить в несколько раз.

И все-таки основное достоинство нового источника энергии заключалось в том, что выпущенная в пространство лазерным потоком антиэнергия не исчезала полностью, а достигнув определенной точки на заданном расстоянии (что делалось посредством специального ограничителя) или отразившись от массы какого-либо космического объекта, возвращалась в том же луче обратно с пропорционально удвоенной скоростью. Этому своему свойству она обязана и названием — “пропорционально обратимая”. Расход концентрата в силу пропорционального возврата частиц антиэнергии был сравнительно небольшим. Достаточно сказать, что один голубой шарик обеспечивал годовую потребность в энергии всех потребляющих ее приборов, приспособлений, двигателя, обитона, инструментов и систем жизнеобеспечения рабочего пояса при их одновременной максимальной нагрузке. А в его газырях хранилось два десятка голубых шариков — количество вполне достаточное на всю активную трудовую жизнь землянина.

Создаваемое вокруг луча энергетическое силовое поле было исключительно мощным и устойчивым. Именно оно — плоское, выпуклое, вогнутое, квадратное либо искривленное в любую другую геометрическую фигуру, служило невидимым, но надежным покрытием тысячекилометровых дорог поднебесья, а в данном случае прочным воздушным мостом-тоннелем, по которому так легко и быстро двигались составы с РУДОЙ.

Силовые линии поля позволяли после несложных расчетов на быстром и точном миниатюрном “географическом” блоке “Аэпика” размером со спичечную коробку рассчитать кратчайшую орбитальную траекторию между двумя заданными точками Земли или околоземного космического пространства. Ориентируясь по этим линиям, могли передвигаться автомобили и воздушные поезда, межконтинентальные ракеты и другие летательные аппараты, а также сами земляне, облаченные в свои замечательные скафандры-капсулы.

…Роберто не мог оторвать взгляд от проносящихся под ними воздушных составов, от широчайших автострад, по которым мчались удивительной формы и расцветки энергомобили.

Под авиеткой снова сверкнуло море, а потом… Потом у парня просто дух захватило от восторга.

У самого моря ярким неповторимым цветком открывался огромный город — утопающий в зелени парков, с широкими улицами и величественными площадями, с устремленными к солнцу, неповторимыми по своим очертаниям зданиями, напоминающими фантастические дворцы из сказок такого далекого теперь детства.

Взаимосвязь и взаимообусловленность его архитектурных решений и окружающего ландшафта, искусство построения каждого здания и их комплексов, их архитектура и архитектоника были настолько совершенными и гармоничными, что впервые за время своего зрительного и эмоционального пребывания здесь, в этом бесконечно далеком мире, Роберто охватило чувство доброй зависти к тем далеким землянам. Он мысленно сожалел, что не родился, не жил в этом сказочно прекрасном городе.

…Вот он уже сам идет по широким проспектам, пересекает площадь, обрамленную ансамблем неповторимых в изумительном своеобразии зданий-дворцов, украшенных ажурными башнями и шпилями, каждый из которых увенчан дивным цветком, сверкающими звездами, макетами ракет и космических кораблей, удивительными птицами и драконами.

В центре площади — самое величественное здание Совета Земли. Его высокая полусфера, опирающаяся на триста шестьдесят сорокаметровых бериллиевых колонн, облицованных нежно-изумрудным малахитом и синим, словно бескрайнее небо лазуритом, выполнена из сверкающего белого нефрита.

В дни заседаний Совета Земли в огромном круглом зале, расположенном на трехсотметровой высоте в верхней части полусферы, свободно размещается двести тысяч землян. Здесь же, в подземных этажах, за многометровой толщей базальтовых скал и специальных железобетонных перекрытий, усиленных тройными силовыми оградительными полями постоянного действия, находится Цент Разума планеты.

От главного его входа к морю, пересекая величественную площадь, тянется километровая Аллея Сподвижников Труда. Справа и слева от нее среди вечнозеленых деревьев и пирамидального лавра на высоких постаментах, облицованных светло-розовой парчовой яшмой, навечно застыли скульптурные изображения тех, кто за последние триста веков внес особый вклад в развитие науки и техники, культуры и искусства землян. И каждая из тысяч установленных здесь скульптур — беломраморная, отлитая из бронзы, стали, ситала, бериллия, золота, серебра или платины, наплавленная из сапфира или выплавленная лазером из огромного, синтетически выращенного кристалла алмаза, сама по себе была произведением искусства в высшем его проявлении, отражала достижения науки и культуры своего века.

В задней части каждого постамента вмонтирован экран. Включив его и усевшись на скамеечку, можно посмотреть объемно-стереоскопический кинофильм о Сподвижнике Труда, понять суть подвига, совершенного им, увидеть героя в подлинных условиях его времени, если его жизнь прошла даже очень давно.

Не все Сподвижники Труда, памятники которым здесь установлены, ушли из жизни. Возвышались в этой аллее величественные монументы и тем, кто почти полвека назад отправился на первых межзвездных кораблях, в пустоту вселенной на поиски братьев по разуму, и некоторым другим ученым, инженерам, конструкторам, физикам, художникам слова, изумительным актерам, певцам, музыкантам, мастерам кисти и резца…

У самого моря — Пантеон Великих, над строгим черно-белым прямоугольником которого в глубокой скорби застыла огромная статуя Матери-Земли, отлитая из белоснежного сверхтвердого пластика. Руки ее воздеты к небу. В правой на ладони — десятиметровая алмазная звезда. Днем она сверкает, словно второе солнце. Ночью освещает весь город спокойным лунным светом.

И звезда, и сама статуя скорбящей Матери-Земли память о жертвах Великого пожара.

А в Пантеоне спят вечным сном в хрустальных саркофагах девять самых достойных из землян. Трое из них — сподвижники первого Совета Земли, авторы Регламента Справедливости Землян. Остальные шесть — ученые.

Могучий разум одного из них укротил энергию ядерного распада и раскрыл тайну лазерного луча. Второй — впервые практически осуществил синтез белка и проник в самое сокровенное его взаимодействие с нуклеиновыми кислотами, что позволило в последние годы начать работу над созданием биологических роботов. Третий первым в истории землян проложил дорогу в космос. Четвертый открыл жидкую антиэнергию обратимости. Пятый создал стимулятор здоровья — вакцину, которая прививается теперь каждому новорожденному и на протяжении всей жизни охраняет клетки организма от проникновения болезненных микробов. Гений и упорство шестого дали землянам все сильный голубой шарик — концентрат антиэнергии пропорциональной обратимости, а потом с его помощью несколько антиэлементов и их соединений…

Здесь же, в специальных залах Пантеона, в анабиозных ваннах крепко спят родные и близкие тех, кто пять десятилетий назад улетел на разведку далеких галактик в поисках братьев по разуму. Ритм жизнедеятельности их организмов замедлен ровно в тысячу раз. За сто двадцать пять лет сна в анабиозных ваннах они “постареют” всего на сорок пять дней. Сделано это было для того, чтобы вернувшиеся на Землю астронавты не почувствовали себя полностью одинокими, чтобы в трудном, своем пути они знали и верили, что их ждут, очень ждут на Земле. И не просто земляне, а их родные и близкие — родители, мужья и жены, дети, друзья. Ведь до ближайшей к солнечной системе звезды альфы Центавра-четыре с лишним световых года.

Даже за такое “короткое” время полета космического корабля, развивающего скорость, почти равную скорости света, — а именно на таких кораблях и отправилась в глубины космоса первая звездная эскадра землян, даже за этот срок на Земле пройдет несколько десятилетий… А ведь нужно еще время на исследование планет, на общение с возможными внеземными цивилизациями, на возвращение…

Спящие в анабиозных ваннах Пантеона Великих не должны были отстать от научно-технического прогресса и развития уровня культуры своего века. Каждые пять лет их пробуждают на неделю-другую, знакомят с главными земными новостями. Они встречаются с близкими, в быстрых авиетках облетают планету.

Роберто и Фредерико побывали во многих музеях города. С изумлением рассматривал молодой аймара искусно воссозданных в натуральную величину гигантских черепах и архозавров, ихтиозавров и динозавров — рогатых и панцирных, травоядных и хищных, исчезнувших с лица Земли одни двадцать пять, другие — более ста миллионов лет назад. Но еще больше поразили Роберто музеи науки, техники и технологии производства. Здесь были собраны и демонстрировались в действии образцы машин, станков, механизмов, инструментов, агрегатов, служивших до сих пор землянам. От простейших ветровых, паровых и турбинных двигателей, от первого термоядерного реактора, работающего на смеси дейтерия с тритием, от громоздких рудоплавильных печей и разнообразных механических станков до современных универсальных автоматических заводов и фабрик, всех видов рабочих поясов, приемников и передатчиков биотоков мозга. Здесь были установки по производству антиэнергии и образцы систем получения из нее энергии и силовых полей, совершенные радиотелескопы, с помощью которых можно решать сложнейшие задачи радиоастрономии — исследовать ядра галактик, улавливать волны реликтового излучения, открывать новые формы проявления энергии. И первые космические корабли, промышленные комплексы по изготовлению антиэлементов, их соединений и удивительных изделий из них.

Эти новые соединения земных элементов, обладающие невиданными доселе свойствами, земляне научились получать совсем недавно — лет шестьдесят-семьдесят назад. Первым этапом их создания было преодоление барьера несовместимости — разработка промышленной технологии, позволяющей смешивать и соединять в любой пропорции все известные в природе металлы и другие элементы. Достигалось это, как понял Роберто, с помощью электронного луча, который превращал предварительно нагретый до кипения металл или другой элемент в облако пара.

Направленные потоки пара различных элементов — так называемые молекулярные или атомарные их пучки — соединились в определенной заданной пропорции, образуя новые вещества — сплавы и соединения. Они были не в десятки; — в сотни и тысячу раз тверже и пластичнее обычных металлов. Не боялись сверхвысоких и сверхнизких температур, механического, силового, кислотного, щелочного и любого другого воздействия.

Полученным паром, смешанным в определенной пропорции, сперва обволакивали различные готовые детали и конструкции. В результате на них образовывалась защитная пленка нового соединения толщиной не более сотни ангстрем, то есть в несколько атомов. Но это был только первый шаг.

Вторым этапом стал процесс воздействия на пленку, а точнее — на смешанное в нужной пропорции облако паров составляющих его элементов — направленным потоком частиц антиэнергии, в результате чего новое вещество получало химические и физические свойства, которые не укладывались ни в какие ранее известные характеристики, параметры, технические понятия к представления. Пары широко распространенного на Земле кремния, к примеру, смешанные с парами корунда, золота, титана и циркония в определенной пропорции давали непрозрачный, сплав ярко-желтого цвета с легким зеленоватым отливом. Тонкая пленка из этого сплава, затвердев, выдерживала температуру во много тысяч градусов и обладала прочностью, которую невозможно было определить имеющимися приборами и другими средствами.

Первоначальный удельный вес нового сплава составлял 15,6 грамма. Сто квадратных метров его толщиной в сто ангстрем в цельном монолитном виде заняли бы объем в один кубический сантиметр и весили бы, таким образом, именно 15,6 грамма. Но под воздействием потока антиэнергии пропорциональной обратимости смешанные пары элементов резко меняли свои свойства. Удельный вес нового соединения становился во столько же раз меньше веса воды, во сколько в обычных условиях он был больше его. Иаденно поэтому земляне стали называть такие соединения или отдельные элементы антисоединениями и антиэлементами.

Промышленная установка по производству антиэлементов и их соединений давала возможность за одни сутки превратить в пар и обработать до тонны металла и других элементов. Этого было вполне достаточно для всей планеты, хотя на один квадратный километр пленки из антисоединений расходовалось как максимум всего 226 килограммов металла, а с примесью других элементов и того меньше. На квадратный километр пленки из известного уже Роберто соединения расходовалось всего 156 килограммов составляющих его металлов и элементов.

В этот миг юношу озарила догадка и он с глубоким уважением взглянул на золотистую пирамидку, которую все еще держал в руке. Посмотрел и встретился глазами с… Вионом! Да, да! С тем самым человеком, а вернее — с несколько похожим на человека существом с огромными глазами, которое в последние два дня все чаще улыбалось ему с маленького голубого экрана в торце пирамидки. Удивительно, что он не узнал его сразу.

Странная мысль мелькнула у него: “Как мог попасть Вион — замечательный, чудесный, но такой далекий Вион на этот, сегодняшний, экран?”

Естественный и простой этот вопрос на несколько мгновений озадачил парня, но, подняв голову, он как-то сразу забыл о сути вопроса. События на экране малой сферы требовали внимания и сосредоточенности.

И он снова углубился в восприятие рассказа о том, как протекает третий-последний этап изготовления деталей из новых антисоединений. Вначале Роберто казалось, что он вряд ли поймет всю сложность этого процесса, но оказалось, что процесс этот, как и все гениальное, совершенно прост.

До сих пор земляне покрывали пленкой из антисоединений готовые металлические детали. Теперь же, образовав на детали пленку, они выплавляли из нее металл через специально оставленные отверстия. С помощью электродов. Весь до последней капли. В результате получались необыкновенно легкие полые детали, формы, конструкции. Отверстия потом заделывали и обдавали теми же парами. Именно из этого сплава были сделаны огромные сегменты обшивки, сваренные потом в единое целое с помощью жидкой антиэнергетической плазмы, а также детали двигателей, реакторов и других узлов звездных космических кораблей. Все больше изделий из различных соединений антиэлементов с каждым годом находили применение в промышленности, строительстве, авиации и приборостроении, радиотехнике, астронавтике, физике, химии и, конечно, в быту.

Здесь же, в одном из музеев современной техники, Роберто увидел такую же машину, в какой они сидели теперь с дедом. Сидели и смотрели этот удивительный, фантастический фильм. Правда, смотрел только Роберто, а дед его Фредерико, видимо, переутомившийся от всего пережитого, от всех потрясений последних дней, спокойно спал в своем кресле.

До чего же проста была эта машина в управлении! Легким переводом вперед большой синей рукоятки включались насосы воздушной подушки. А когда машина слегка приподнималась над корундовым настилом и черным направляющим выступом, отлитым из прочного пластика, издавая при этом характерный шипящий звук, нужно было нажать ногой педаль. Она постепенно включала в работу роторный индикаторный двигатель, работающий за счет энергии, которая исходила от потоков жидкой антиэнергии обратимости. Каскады последней пульсировали в капиллярах тонкого корундового настила и в сапфировых светильниках тоннеля. Все остальные тумблеры и кнопки, расположенные на пульте, были чисто вспомогательного назначения — для включения в действие инструмента, различных агрегатов и механизмов, приборов, необходимых при выполнении ремонтных и целого ряда других работ, связанных с обеспечением оптимального режима функционирования многочисленных служб головного тоннеля и его вспомогательных помещений. Многогранным этим оборудованием машины можно было управлять как непосредственно в рубке, то есть в одной из двух сфер, так и дистанционно — на расстоянии, с какого-либо узла связи, наблюдая за состоянием тоннеля и работой механических рук машины через телеэкраны широкого обзора, вмонтированные в лобовой части обеих сфер.

“Но кто же тогда так. быстро, точно и уверенно управлял работой этой замечательной машины всего несколько часов назад?” — недоуменно спрашивал у себя Роберто, стараясь всеми силами сконцентрировать эту свою. мысль на чем-то очень важном для него и Фредерико.

— Где же он, добрый гений, спасший их от неминуемой смерти, почему он не показывается?

И опять — в который уже раз! — события на экране малой сферы отвлекли его внимание от собственных раздумий и вопросов. А там, у далеких землян, в их удивительно гармоничном и прекрасном мире, произошли разительные перемены. В поведении и поступках землян, даже в выражении их лиц появилась затаенная тревога, бросающаяся в глаза скованность и даже растерянность. То в том, то в другом месте слышал Роберто одну и ту же настораживающую фразу, произносимую шепотом, с затаенной дрожью в голосе: “Логическая гипотеза Виона…” После нее на лицах землян появлялись жесткие складки тревоги и озабоченности, а огромные их глаза заполнялись фиолетовым цветом печали и беспокойства. Казалось, что-то роковое, страшное и неотвратимое застывает в этих глазах.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Балашов повернулся к сидящим за столом там, в парткоме, как бы приглашая их более внимательно послушать то, что он скажет, принять активное участие в разговоре.

— Должен сказать, товарищи, что за последние два месяца служба радиоконтроля не только республики, но и всей страны ничего подобного в эфире не обнаруживала. Когда мне сообщили об этом, то вполне серьезно спросили, не учебный ли это тест, переданный сверху для усиления бдительности или для контроля, не спят ли связисты. Неуместная эта успокоенность и ухарское благодушие, пожалуй, были главной причиной того, что специальные службы сразу не взяли пеленг. Однако после второй радиограммы на той же волне были введены в действие мощные радиогониометры [22] во многих точках республики. Сегодня утром четыре из них перехватили новую радиограмму. Вот ее содержание: “Объект оснащен мощным двигателем и принципиально. новой системой управления сегментными пластиковыми парусами точка Источник энергии двигателя не ясен точка Обладает скоростью свыше ста километров час точка Способен буксировать суда большей тоннажности точка Поплавки и гондола могут двигаться самостоятельно каждый точка Свободно ориентируется темноте запятая густом тумане точка Проникнуть объект невозможно точка Специальная защита мгновенно реагирует появление любых посторонних предметов вблизи объекта на поверхности и под водой точка”.

Последовала минутная пауза. Объектив телекамеры медленно скользил по лицам всех, кто находился в комнате парткома. Взгляд каждого устремлен сюда, в кубрик тримарана. И в каждом взгляде — тревога, беспокойство и озабоченность о судьбе экспедиции и ее участников.

— Самое неприятное, — наконец нарушил молчание Балашов, — что передача велась из района Днепра, неподалеку от Светловодска. Причем передатчик, это установлено точно, двигался вниз по реке. Ответа на радиограмму не последовало.

— Но в это время в данном районе — вниз шли только мы, довольно далеко оторвавшись от всех других судов, которые стояли из-за тумана, — тихо произнес Аксенов. — Мы — это значит “Юлия” и катера сопровождения… Потом, ближе к шести утра, навстречу нам плыли рейсовый метеор “Юрий Гагарин” и несколько десятков катеров и лодок. Ничего другого мы не заметили. А вниз шли только мы. Все товарищи могут это подтвердить.

. — Это, пожалуй, меняет дело, — поднялся и сразу же снова сел на свое место Балашов. — Мы все время предполагали, что за вами скрытно шел какой-то “чужак”…

— Нет, — решительно возразил Олег. — Ровно в пять утра мы выбрались все вместе из тумана, буксируя восемь катеров сопровождения. А потом, начиная с пяти часов двадцати минут, “Юлия” со скоростью тридцать пять узлов шла одна впереди в течение получаса, оставив далеко позади эскорт. Ровно в пять тридцать произошла первая встреча с “Юрием Гагариным”. Еще десять минут ушло на то, чтобы развернуться, перегнать его, а затем повернуть обратно. Здесь мы и соединились с нашими отставшими катерами.

— В шесть часов утра мы поплыли дальше уже под парусами, — дополнил рассказ Олега Андрей Иванович. — Пошли со скоростью двенадцать узлов. Это можно проверить по контрольной криптограмме полученных ЭВМ команд, а также по фиксируемым данным их исполнения, где одновременно отмечаются время и координаты местонахождения судна. А в шесть пятнадцать на полной скорости ушел вперед катер подполковника Гарькавого. Ни одного, как вы говорите, “чужака” за нами не шло. Погода была отличная, видимость днем по зеркалу моря на семь-восемь километров. Я стоял вахту и, безусловно, обратил бы внимание на любое не наше судно, даже на обычную лодку. Такие визуально наблюдаемые предметы всегда очень помогают психологически стоять трудную утреннюю вахту, и не заметить их просто невозможно.

— Да, скорости совпадают, — будто рассуждая вслух, проговорил Балашов. — Передача шла одну минуту. Началась она в точке с координатами 49 градусов 10 минут 30 секунд северной широты и 32 градуса 46 минут 7 секунд восточной долготы. А через минуту пеленг изменился. Примерно на одну минуту двадцать секунд к востоку и на двадцать шесть секунд к югу… Сомнений нет, передатчик работал на одном из катеров сопровождения, — твердо заключил Балашов.

Несколько секунд он сосредоточенно смотрел на лежащие перед ним бумаги, потом поднял голову и тихо попросил:

— Татьяна Александровна, пригласите в кубрик подполковника Гарькавого. Только очень спокойно… Просто к Олегу Викторовичу, — добавил он. И когда девушка вышла из кубрика, сказал, обращаясь и к тем, кто остался, и ко всем сидящим за длинным столом в парткоме: — Гарькавого я знаю лично много лет. И отца его знал. Он геройски погиб в первые месяцы войны под Ленинградом. Пограничным полком командовал. Сын — в него, хоть и педант по характеру. В общем, тут все в порядке… А вот кто из его подчиненных… Сразу не определишь. Ясно, что не первогодок. Матерый. Может быть… временно прервем испытания?

В кубрике зашевелились, запротестовали. Олега и Аксенова поддержал Кузьма Иванович Гаращенко.

— Польза ходовых испытаний несомненна, — твердо сказал он. -Чей-то интерес к ним это только подтверждает. Их, безусловно, нужно продолжать. Тут двух мнений и быть не может, тем более, что уже первые дни позволили обнаружить некоторые недоработки. А вот команду сопровождения, на мой взгляд, целесообразно бы полностью заменить. И немедленно. Но, конечно, под каким-нибудь благовидным предлогом.

— Согласен, — отозвался директор.

Балашов подозвал кого-то, невидимого на экране. Нагнувшись, что-то шепотом сказал. Было слышно, как в парткоме дважды тонко скрипнула дверь.

— Вы хотели что-нибудь уточнить, Олег Викторович?

В кубрик вошел Гарькавый. Он шагнул было вперед, к столу, но, увидев на экране свое начальство, нерешительно остановился, вытянулся и замер у порога.

— Это я тебя позвал, Семен Тарасович. Есть тут несколько важных вопросов. Ты подойди ближе, садись.

Подполковник сделал несколько шагов вперед, однако садиться не стал. Стоял и внимательно смотрел на генерала, ожидая вопросов.

— Ты своих людей всех хорошо знаешь? — спросил Балашов. — Я имею в виду офицеров.

— Троих — отлично. Это мои люди Работаю с ними уже много лет. Да и предыдущая их жизнь, до работы в отделе, известна мне во всех подробностях. Остальные семь офицеров, включая прапорщика, переданы мне из хозяйства майора Корецкого. Исполнительны. Дело знают. Отличные пловцы. Правда, сам майор прибыл в управление недавно и, естественно, всех своих людей знать хорошо не может…

— Да-а, — неопределенно протянул генерал, в раздумье глядя на бумаги перед собой. — Тут, понимаешь, Семен Тарасович, сверху приказ пришел — передать дальнейшее сопровождение “Юлии” новому составу охраны… Людей сегодня из Москвы прислали. Я их вертолетами к вам сейчас направил. Будут, — взглянул он на, запястье левой руки, — часа через полтора. Так что ты своих спокойно собери всех вместе, занятия по уставу с ними проведи или разбор выполнения операции за последние сутки. Но чтобы все до одного были у тебя перед глазами. Головой за это отвечаешь, понял? Приказа о возвращении не оглашай до прибытия вертолетов. Катера передашь капитану Николаю Степановичу Головченко.

— Слушаюсь, есть передать. Есть передать катера капитану Головченко, — тихим, сдавленным голосом произнес подполковник.

Лицо его побледнело. На гладком высоком лбу выступила испарина. Он сделал еще шаг вперед, отдал честь и попросил разрешения задать вопрос. Балашов кивнул.

— Мне тоже… отбыть обратно, или как? — едва слышно спросил Гарькавый. -Я понимаю, Василий Ерофеевич, что-то случилось непредвиденное. Могу узнать, что именно? Или мне теперь тоже больше не доверяют?

Балашов пристально посмотрел на него. Потом молча поднялся из-за стола, сделал несколько шагов по кабинету. Вернувшись к своему креслу, он открыто, в глаза, посмотрел на подполковника.

— В отряде враг, Семен Тарасович. Предполагаю — среди, офицеров. Ты можешь остаться, — спокойным голосом проговорил он. — И те трое твоих людей. Рацию дальней связи не выключать. И смотреть в оба.

Лицо подполковника просияло.

— Есть! — радостно отрапортовал он и тихо добавил: — Спасибо за доверие, Василий Ерофеевич.

Послушать Танину лекцию о развитии космонавтики, а после нее посмотреть кинофильм семидесятых годов “Укрощение огня” — о Генеральном конструкторе первых советских космических кораблей Сергее Павловиче Королеве — собрались охотно. Уселись прямо на траве в тени деревьев, окружив Татьяну тесным кольцом. Собрался весь отряд. Не было только прапорщика Юрия Макашева.

— Ужин для команды готовит, — доложил Гарькавому посланный за прапорщиком солдат. — К началу фильма обещал управиться с закладкой и прийти.

— Добро, — с видимым безразличием ответил подполковник.

Несколько минут, опершись плечом о ствол старой ольхи, он стоя слушал девушку, рассказ которой сразу захватил слушателей, а потом отошел от ольхи и легким быстрым шагом направился к берегу, намереваясь подняться на катер, большую часть которого занимал камбуз.

Но на полпути ему встретился Аксенов.

— Скорее на “Юлию”, подполковник! Вас Василий Ерофеевич вызывает. Есть какие-то новости.

Балашов был предельно краток. На этот раз он говорил из своего служебного кабинета.

— Десять минут назад перехвачены еще две радиограммы. Первая передана без шифра — способом быстродействия. Передача велась точно с места вашего расположения, и именно это помогло очень скоро найти ключ к расшифровке. На вашем пеленге сейчас сосредоточено внимание всей нашей радиослужбы по всем возможным диапазонам. Видимо, враг почуял опасность и даже слышал, наш недавний разговор. Вот что он передает: “Предыдущие радиограммы перехвачены и расшифрованы точка Команда объекта предупреждена своим центром и органами госбезопасности точка Согласовываются решительные контрмеры точка Опасаюсь своего и вашего провала точка Государственные испытания будут продолжены точка Имею отснятую пленку жилой части внутренних помещений объекта запятая магнитную запись радиотелепереговоров экипажа Центром и зампредом госкомитета безопасности запятая полученную аппаратом направленного прослушивания точка Еще есть время уничтожить объект точка Жду немедленных указаний точка”.

— Ответ резидента был таким же поспешным и предельно кратким, — продолжал Балашов: — “Немедленно уходите точка. За доставку указанных материалов премия пятьдесят тысяч точка”.

Установлено, что эта радиограмма передана из центральной части Киева.

— В последние тридцать минут, — сразу отозвался подполковник Гарькавый, — вести передачу отсюда мог только один человек. Это прапорщик Юрий Макашев. Какие бы то ни были сомнения исключены. Разрешите обезвредить, Василий Ерофеевич?

— Приступайте, Семен Тарасович. Только не обезвредить, а взять! Захватить живым. А мы займемся его непосредственным начальником…

Гарькавый быстро покинул “Юлию” и направился прямо к плавучему камбузу. Он шел спокойным, размеренным шагом, обдумывая на ходу возможные варианты быстрого и бескровного захвата врага.

“Это хорошо, что иду один, — мысленно рассуждал он. — Не спугну преждевременно. Главное в нашем деле — спокойствие. В походке, в движениях, в выражении лица, в речи, — внушал он себе, все больше замедляя шаг. — Иду снять пробу или посмотреть закладку ужина. Это моя прямая обязанность в походе. Потом пошлю его за кем-нибудь из своих ребят. Ну, а там…”

Его мысли неожиданно прервал нарастающий гул моторов. Над заливом показались вертолеты. Два из них стали снижаться прямо над водой перед входом в залив, остальные направились к их стоянке, охватывая ее полукольцом.

“Шесть машин, — успел отметить про себя подполковник. — Теперь они, пожалуй, и ни к чему”, — и тут же увидел, как катер-камбуз, до которого оставалось не больше десятка шагов, вдруг рванулся с места, поднимая крутую волну.

— Сто-о-ой! — во весь голос закричал Гарькавый, бросаясь к своему катеру. — Сто-о-й, мерзавец!

Он сразу включил прямую передачу и перескочил поднятую прапорщиком волну, стараясь отрезать врага от выхода из залива. Нажатие гашетки — и серия белых и красных ракет взлетела в небо — сигнал боевой тревоги. Резкий звук сирены громкого боя поднял над водой стаи испуганных птиц.

Но враг и не думал покидать залив. Выиграв еще несколько очень важных для него секунд, катер-камбуз стремительно мчался по кратчайшей хорде к дальнему противоположному берегу залива, покрытого густыми зарослями высокого ярко-зеленого камыша и рассеченного многочисленными рукавами и рукавчиками широкого устья безымянной речки. За его кормой неожиданно взметнулся широкий шлейф дымовой завесы.

…Вслед за Гарькавым к выходу из кубрика “Юлии” поспешил Аксенов.

— Я в рубку управления, — спохватившись, повернулся он в дверях к Олегу. — Всякое сейчас может случиться… Прошу тебя, Олег Викторович, немедленно покинуть, борт “Юлии”. Можешь даже не переодеваться.

Он снова вошел в кубрик, плотно задраил оба иллюминатора. Стал в ожидании на пороге.

— Поторопись, Олег!

— Но ведь…

— Не возражай. Это разумная необходимость, наконец, приказ.

— Чей?

— Мой! Центра! Если хочешь — партии! Сейчас не время спорить. Вы с Татьяной сами же нарекли меня парторгом экипажа. И наставником. Так изволь подчиняться сообразно сложившейся ситуации. Так надо, — твердо и непререкаемо закончил он.

Глаза его в упор, не моргая, смотрели на Олега.

И было в них нечто такое, что Слюсаренко больше не стал спорить. Захватив со стола чертежи и расчеты нового паруса, он направился к выходу.

Подождав, пока Олег спустится на берег, Андрей Иванович убрал лестницу, плотно задраил верхний входной люк и быстро прошел в рубку.

Над заливом нарастал гул моторов. В небе появилась целая эскадрилья вертолетов. Окинув быстрым взглядом водную гладь, Аксенов увидел, как в ста метрах от “Юлии” оторвались от берега и, набирая скорость, стремительно помчались один за, другим два катера. В чистом, без облачка, небе яркими звездами рассыпались белые и алые ракеты.

“Как гвоздики”, — почему-то подумал в этот момент Андрей Иванович, но тревожный, ошеломляюще высокий вой сирены громкого боя мгновенно вернул его к действительности.

“Это же боевая тревога!” — спохватился он.

Дав задний ход, Аксенов молниеносно развернул тримаран и бросил его вдогонку за уходящими катерами. Над первым из них повис султан густого черного дыма, разливаясь широкой устойчивой полосой по воде.

Второй катер на какое-то время исчез в нем, потом выскочил с правой — наветренной стороны и, догнав первый, пошел рядом, борт о борт, то и дело подпрыгивая на волнах. На носу его показалась фигура Гарькавого. Ловко перескочив на корму первого катера, подполковник ударом ноги сбил за борт все еще дымившую шашку и, выхватив пистолет, исчез в кабине.

В этот момент что-то словно рвануло “Юлию”. Застопорив на какую-то долю секунды ход, тримаран резко изменил курс, пошел влево, в темную дымную полосу. Когда, повинуясь командам Аксенова, он выскочил наконец опять на подветренную сторону, Андрей Иванович снова увидел на корме замедлявшего ход катера машущего руками Гарькавого.

— …есь… е-е-т! — кричал подполковник, стараясь перекрыть своим сильным голосом шум мотора, и в тот же миг оглушительный взрыв потряс воздух.

Аксенов увидел, как на месте первого катера высоко в небо взметнулось необычно яркое, несмотря на ясный солнечный день, голубовато-белое пламя. Клубы пара, потоки воды, искореженные остатки катера — все перемешалось в этом хаотичном, страшном ливне.

…Прочитав ответную радиограмму шефа, Макашев как-то сразу успокоился. Казимир, как всегда, был прав. Рисковать жизнью без пользы не стоит. Взорви он это суденышко — построят новое, еще получше “Юлии”.

Но самому ему после взрыва при теперешней ситуации не выбраться, не уйти. Нет даже одного шанса из ста. Слишком уж много собралось тут крепко натренированного народа, чтобы таких, как он, живьем брать… А доставив добытые с огромным трудом, с явной опасностью для жизни (Казимир несомненно это засвидетельствует, ведь ему и самому сейчас не сладко — дай бог ноги унести из Киева!) фотопленку и магнитную запись, он не только сразу через пару ступенек поднимется по служебной лестнице, но и удвоит счет в банке. Обещанные в премию доллары — не миф. Хозяева щедро платят за хорошую работу. Можно будет тогда и давнишнюю мечту о собственном уютном бунгало осуществить, и родителей там пристроить. Маются на скудной пенсии отца старички. Не скопили на черный день ни гроша. Широко жили, когда могли работать на хозяев, не откладывали на старость. Все надеялись свои маетки вернуть… Он умнее. Он давно понимает, что ни маетков, ни фольварков своих им уже не видать никогда, если даже и осталось теперь от них что-нибудь… А вот насолить подлым хлопам за хороший куш он может и должен. Пусть помнят грязные свиньи, что есть еще на земле настоящие сыны великой Речи Посполитой! И каждую такую работу здесь, в совдепии, он и дальше будет выполнять со всем рвением, решительностью и отвагой, на какие только способен! Хозяева не могут упрекнуть его в малодушии. Он честно зарабатывает свой хлеб. И отец его, и покойный дед — граф Волдимар Опатовский могут гордиться им, его работой разведчика.

Ведь и в этот, третий, раз здесь все сделано отлично. Им как-то сразу несказанно повезло. И ему, и шефу. Удачно проскользнули темной штормовой ночью через восточную морскую границу. Все было рассчитано специалистами со знанием дела, с научной точностью и обоснованностью — направление и скорость ветра, непроглядная темень, температура воздуха, время… Оторвавшись в нейтральных водах от рыбацкого сейнера, они поднялись на добрую тысячу метров над морем и ровно через три часа приземлились в тридцати километрах от берега, неподалеку от маленькой станции-как раз на пятидесятой параллели. А с первыми лучами солнца след их, как считали оба, и вовсе окончательно затерялся.

Теперь ищи, не ищи — все равно не найдешь…

А еще через час-два возвращающиеся с удачной весенней путины рыбаки, немного подгулявшие на радостях у своего товарища, живущего в небольшом поселке, что в трех километрах от станции, спокойно уселись в местный рабочий поезд, следующий из Ванино в Комсомольск-на-Амуре. Там они за день побывали в бане и парикмахерской, обновили свой довольно потрепанный гардероб, заменили рыбацкие жестяные сундучки на довольно элегантные чемоданы и вечерним поездом отправились в Хабаровск.

Весьма правдоподобно огорчившись отсутствием свободных мест в хабаровской гостинице, два командированных инженера-строителя из Красноярска, специализирующиеся на монтаже уникального теплового оборудования, на что, обычно, уходит у них никак не меньше месяца, вызвали явное сочувствие сердобольной горничной, которая и взяла их к себе на квартиру, “пока освободятся места”.

Три дня они отдыхали. Бродили по городу вместе и поодиночке, старательно наблюдая, нет ли “хвоста”.

Ходили в кино и театр, заглянули на базар, в магазины. Дома вели себя скромно, угощая хозяйку тортом “Сказка”, и, не скупясь на похвалы, пили ароматный чай, который она заваривала.

В субботу квартиранты дождались наконец свободного номера. Правда, не в городской гостинице, а в квартире для приезжих специалистов строительного треста, но очень хороший.

— Даже министры в нем жили. И не один раз, — пояснил гостеприимной хозяйке старший из “инженеров”. — Так что вы уж не обессудьте, мы переберемся туда. Неудобно как-то вас стеснять. Это же не на деньдва, на целый месяц. И спасибо вам огромное.

Он вынул деньги, подал ей…

— Это вам за хлопоты.

— Так много? — искренне удивилась хозяйка, глядя на хрустящие десятки.

— Какое же тут много, — ответил “инженер”, положив деньги на край стола. — В гостинице за “люкс” вдвое больше насчитали бы. А у вас мы ничуть не хуже отдохнули.

Вечером того же дня два “геолога-отпускника” заняли места в мягком вагоне пассажирского экспресса “Хабаровск-Москва”.

И здесь им опять повезло. Когда колеса состава застучали наконец по рельсам, в купе вошли двое военных с одинаковыми портфелями в руках, в одинаковых плащах-накидках, в зеленых фуражках пограничников. Высокий худощавый майор и немного грузноватый для своих лет прапорщик. Оба приподнято возбужденные, раскрасневшиеся, довольные жизнью, собой и веселыми проводами, которые устроили им на вокзале хабаровские друзья.

Да и как им было не радоваться! Из этакой вот глуши, где целых пять лет службы прошло среди пустынных сопок, где на сто километров окрест знаешь кличку каждого дворового пса, откуда не только невесты — любящие многодетные жены уезжают в первую же неделю, и вдруг — в Киев! В город юношеской мечты, город-сад, где древние храмы гармонично сочетаются с зеленью парков и садов, с великолепием современных зданий — театров, дворцов культуры; спортивных комплексов, а величественные холмы Правобережья с неоглядной заднепровской далью…

— Нет, Юра, это надо вспрыснуть как следует! Только в поезде мужикам и отдохнуть, и встряхнуться можно. Пойдем, дорогой, в вагон-ресторан, пока не набежало туда нашего брата полным-полнешенько. Он шестой от нашего, я заметил. А билеты ребята и без нас проводнику отдадут. И постель получат, если нам, грешным, задержаться придется.

Майор порылся в карманах и положил на столик проездные документы.

— Мы до Куйбышева. Хочу Юрке Тольятти и Жигули показать — места моей молодости. Там службу в органах начинал. Оттуда и на Сахалин попал. Жаль, что родные не дожили до этого дня. Умерли и мать, и отец. Оба в один год… Юра вот тоже без родных. И холостяки мы оба. Погуляем со старыми дружками пару дней. Вот сюрпризик-то для них будет! Ушицы волжской отведаем — сейчас самое время. Пивка настоящего жигулевского попьем. Нигде на свете такого нет! С девушками над Волгой посидим. Мечта! — усмехнулся он, кивнув на прапорщика. — Может, и приглянется Юре какая. Тогда женю. Честное слово, женю парня. Солидности-то у него хоть отбавляй… Да ты не смущайся, а то я сам женюсь! — звонко расхохотался он. — В общем как успеем за два дня. А потом самолетом прямо в Киев.

Он уже открыл дверь в купе, но вдруг снова повернулся к “геологам”, дружелюбно улыбаясь.

— Извините, не представился. Корецкий. Никита Фролович. Прошу в дороге без церемоний звать просто Никитой. Мы ведь, наверное, одногодки, — окинул он взглядом Казимира.

— Пожалуй, — согласился шеф. — Только внешность часто бывает обманчивой. — Я родился в сорок пятом… Кожухов, — поднялся он со своего места, протягивая руку. — Николай Тимофеевич. Геолог. Руководитель поисковой партии.

— Ого! — выразил свое восхищение майор. — Так я на целых десять лет моложе вас. А я в душе, честно говоря, думал, что вы помоложе меня года на три. — Вслед за ним склонил чубатую голову прапорщик.

— Юрий Макашев.

— Волдимар Опатовский. Геолог.

Это вырвалось произвольно, само собой. Шеф метнул в его сторону быстрый взгляд.

И как все-таки его тогда угораздило? От шляхетской гордости? Или от лютой ненависти к этим самодовольным хамам в офицерских мундирах? Скорее — последнее. Что знают они о Киеве, об Украине, где его, Волдимара, деды и прадеды владели тысячами десятин земли, роскошными маетками и фольварками, домами, сахарными и спиртовыми заводами, вершили судьбами и распоряжались жизнью бесчисленных своих хлопов!

…Он быстро разобрал рацию, неслышно опустил ее детали в воду. За ним последовал и портативный магнитофон, и прибор направленного прослушивания. Пленку и магнитную запись аккуратно сложил в герметичную капсулу, надежно закрыл и спрятал ее на груди. Потом достал из личного чемоданчика плоский пакет — мину большой разрушительной силы и мощного термодействия. Положил ее возле двигателя. На всякий случай разыскал в кабине дымовую шашку. Отнес на корму.

“Уходить надо по дну залива, — решил он. — К зарослям камыша. Это далековато, но зато надежно. Сразу не хватятся там искать, тем более что всем доподлинно известно, что на катерах нет ни единого акваланга или облегченного водолазного прибора. Их и действительно нет, но зато есть большой медный котел. Перевернутый кверху дном, надвинутый аккуратно на голову, он вполне сойдет за малый водолазный колокол, даст возможность дышать под водой минут пятнадцать, а его медная тяжесть не позволит всплыть преждевременно.

Идти надо строго на северо-запад, — отметив направление, передвинул он на запястье светящийся диск компаса с водонепроницаемым корпусом. Да, Казимир будет очень доволен, — пощупал он еще раз капсулу на груди. — Ведь это наша общая победа. Ему, конечно, перепадет от хозяев побольше… Тогда, в поезде, он был тоже доволен. Никак не отреагировал на явный мой промах. Даже несколько подбадривающих слов сказал”.

— После института за три года парень первый раз в отпуск выбрался. Да еще и с солидной премией. Нашел кое-что приличное на трудной дальневосточной земле, пояснил прапорщику.

Улыбаясь каким-то своим мыслям, Казимир, как только майор и прапорщик вышли тогда из купе, сразу засуетился, быстро раскрыл свой чемодан и стал доставать из него, ставя поочередно на столик баночку сардин, маслины, кусок балыка, лимоны, бутылку “Боржоми”, свертки со всякой снедью.

— Двое до Куйбышева, двое до Москвы, — весело сказал он проводнику, отдавая билеты. — Чайку нам всем, батя, сварганьте покрепче. Да и сами по свободе приходите, — щелкнул пальцем в шею за подбородком. — А в Куйбышев мы когда прибываем?

— Через три ночи — двадцать четвертого мая в четыре утра по московскому или в шесть по местному времени. Постель всем нести?

— Зачем же нести? Вот парень помоложе заберет. У вас ведь и так хлопот хватает, — протянул шеф ему пятерку. — А ты, батя, как управишься, непременно заходи. Мы долго спать не будем. Сдачи, дружок, не надо…

В двенадцатом часу ночи проводник, передав дежурство напарнику, побывал в гостях у приветливых пассажиров.

Все четверо были в дорожных спортивных костюмах, все моложавые, крепкие, мускулистые.

Пили душистый крепкий чай, шутили, смеялись, рассказывали, как водится, анекдоты. Двое из четырех были военными. Он видел на вешалках кители. Но кто — поди разбери. Все три дня до Куйбышева ехали душа в душу. Завтракать и обедать ходили вместе в вагон-ресторан. А ужинали у себя. Пили. Но без перебора. Крепкие ребята, не слюнтяи какие-нибудь, что после стакана вина шум на весь вагон поднимают…

Так, примерно, должен был он отвечать на вопросы следователей днем двадцать четвертого мая. В этот день на рассвете двое из четырех за час до Куйбышева пришли к проводнику за билетами. Уже с вещами. В широких плащах-накидках. Дождь в окна тогда хлестал.

Вот и одели люди плащи. Что ж тут такого. Да, да. Плащи энти и штатские, и военные носят. А в каком звании они были — кто ж его знает. Под плащем-то не видно… Позавтракали плотно. И его, знамо дело, угостили. Совестливые. Старых людей уважают. А тех двоих, что остались, просили не беспокоить. Им-то до Москвы ехать. Пусть, дескать, себе отдыхают спокойно после позднего ужина.

Да, он пил из своей кружки. А они прямо из фляжки. По очереди… Двое других до Москвы не доехали. Видно, вышли где-нибудь раньше. Мало ли что взбредет в голову отпускникам. Они и билеты свои не взяли. Зачем им? Чай не в командировку, отчитываться не надо…

Следов они с Казимиром не оставили. Времени было достаточно. Уже к двум часам ночи обезображенные до неузнаваемости кислотой, совершенно раздетые, трупы майора и прапорщика были выброшены за окно.

Их одежду и немногие вещи они с Казимиром унесли с собой. Казик еще в первый день за обедом в вагоне-ресторане исподволь сумел выяснить, что свой основной багаж оба отправили в одном контейнере малой скоростью прямо в Киев. Отыскал он среди документов и квитанцию на его получение. Стаканы с остатками отравленного вина, бутылки, недоеденные бутерброды, окурки — все полетело за окно. Потом тщательно протерли тампонами каждый сантиметр купе.

Из Куйбышева улетели первым рейсом. В Киеве неожиданно легко устроились в чудесной гостинице с загадочным названием “Лыбедь”, расположенной почти напротив агентства “Аэрофлота”, куда прямо с Бориспольского аэродрома привез их автобус. И тут же, неподалеку от гостиницы, разыскали военный универмаг. Ровно в четырнадцать часов в новых, с иголочки, мундирах, свежевыбритые, подтянутые, они пошли на прием к начальнику управления кадров.

— Похвально, очень похвально, товарищи, — тепло приветствовал он их, бегло заглянув в документы. — Мы вас, признаться, дня через четыре, не раньше, ждали. Вы там, на Сахалине, чем больше занимались, Никита Фролович?

— Морским транспортом, товарищ полковник. Корабли. Катера. Рыбацкие сейнеры. В основном — поиск контрабанды. За пять лет всего три стоящих случая… Прапорщик Макашев служил вместе со мной.

— Не скромничайте, Никита Фролович. Наслышаны о вашей знаменитой интуиции, умноженной на научный подход. Да и о подвигах прапорщика у нас уже многие знают. Рад сообщить вам первый, что за последнюю вашу операцию вы оба награждены орденами Красной Звезды. Завтра Указ в газетах будет опубликован. Поздравляю, — сердечно пожал обоим руки и стал в сторону, подтянутый, торжественно строгий, словно ожидая от них чего-то.

Прошла секунда, другая, и вдруг оба вспомнили, поняли, чего от них ждет седоватый полковник с несколькими рядами орденских ленточек на левой стороне груди. Сделав шаг вперед и застыв по стойке “смирно”, оба четко произнесли:

— Служим Советскому Союзу!

Полковник снова усадил их в кресла.

— Нечто аналогичное нашли мы для вас и у себя. Мне поручили передать вам, товарищ майор, чтобы вы принимали водно-транспортный отдел. По субординации начальником его должен быть подполковник, но я уверен, что это звание вы получите очень скоро. Изучайте, пока лоции Днепра, Десны, Дуная, Южного Буга, Черноморского и Азовского бассейнов. Начальство наше сейчас в отпуске. Будет через восемнадцать дней. Тогда и награды вам вручат. Это в компетенции председателя комитета. А заместитель две недели с английской правительственной делегацией будет занят. Так что знакомьтесь пока спокойно с людьми, с Киевом. Осваивайтесь на новом месте. В вашем подчинении четырнадцать офицеров. Прапорщика Макашева оставьте в своем отделе.

— Да, — вспомнил он что-то и немного смутился. — Вы не против два-три месяца, пока сдадут наш новый дом, пожить вместе в одной квартире? Вы ведь оба холостяки… Вот и отлично! Ордер сегодня же можете получить в общем отделе.

…Он не помнил, что послужило толчком. То ли рев моторов повисших над заливом вертолетов, то ли неторопливо подходивший к катеру Гарькавый. Возможно, просто не выдержали нервы, а может быть, где-то далеко в подсознании уже сформулировалась четкая мысль о том, что теперь ему скрытно не уйти даже под воду, и мгновенно вслед за этой мыслью, теперь уже не подсознательной, а вполне определенной сработала защитная реакция — его реакция, много раз спасавшая в самых безвыходных, казалось, ситуациях: он машинально включил двигатель. Затем, увидев поданный с катера ракетами сигнал боевой тревоги, точным заученным движением одним ударом разбил капсулу дымовой шашки,

Путь к спасению найден! Единственный, один-единственный путь! Теперь все зависело от него, от его ловкости, от силы его натренированных мускулов, здоровья и выносливости легких, от его мужества и воли. Не обольщайтесь напрасными надеждами, дорогие “товарищи”, уже сам-то он себя никогда не подведет!

Направив катер к противоположному берегу залива, схватив обеими руками тяжелый котел, он уже свесил за борт ноги, готовясь соскользнуть с кормы в воду под прикрытием черного шлейфа. И тут злорадная звериная ухмылка разорвала в дикой гримасе его рот.

“Погодите, я устрою вам прощальный салют!”

Перегнувшись, Волдимар дотянулся рукой до плоского пакета. Включил часовой механизм.

“Минуту? Пожалуй, мало… Полторы будет в самый раз!”

И камнем ушел под воду.

Со страшным ревом что-то пронеслось справа от него.

“Катер Гарькавого”, — мелькнула догадка.

Он сделал несколько шагов вперед, но возникшая неожиданно под водой волна чуть не сбила его с ног. Почти рядом с ним, уклоняясь влево, мелькнул белый поплавок “Юлии”, напоминающий брюхо огромной акулы. Он взглянул на светящийся кружок компаса и пошел вправо, строго на северо-запад. Вот уже позади семьдесят шагов, девяносто… Где-то слева — оглушительный грохот. Страшно заломило в ушах, сдавило железными тисками грудь. Вперед, только вперед! Иначе — конец…

Он больше не считал шагов, чтобы не тратить на это последние силы, которые предательски покидали его. Воздух кончился. Наступало удушье. Еще шаг, еще хотя бы шаг…

Зеленые и желтые круги плывут перед глазами. Страшной тяжестью давит на руки котел. Он отбросил этот ненужный теперь кусок металла, и вдруг что-то упругое уткнулось ему в грудь. Камыш! Он дошел, он спасен!

…За окном стояла глубокая морозная ночь. Феофания спала, тускло мерцая редкими и ослабленными в этот поздний час огнями уличных фонарей. Олег зябко поежился, тихонько подошел к столу. Достав из пачки сигарету, старательно размял ее, а потом прикурил от изящной электрозажигалки.

Курить он начал в тот первый по-настоящему трудный в его жизни августовский день. До позднего вечера искали они тогда на берегу залива и в его водах то, что могло остаться после взрыва от катера и двух людей. Собрали в одно место рваные куски обшивки, оплывшие в страшном жару детали механизмов двигателя, спекшиеся бухты запасных тросов, разорванные, с обугленным содержимым банки консервов, прогоревшие остатки того, что было раньше кастрюлями, бачками, котелками, мисками, поварешками. Вблизи берега нашли пистолет подполковника Гарькавого с разорванной рукояткой. Видимо, в обойме от жара взорвались патроны. Однако ничего, что напоминало бы останки людей, обнаружено не было. И только утром следующего дня в ста двадцати метрах от места взрыва солдаты нашли в траве обугленный предмет, напоминающий кисть левой руки с часами на стальном браслете. Оплывшие стрелки показывали одну минуту шестого. Часы принадлежали подполковнику Гарькавому.

…Они уже совсем было собрались проложить свой путь к морю, когда Аксенов неожиданно вспомнил о медном казане, в котором варилась уха. Вещь большая, тяжелая, далеко отлететь не могла, а ее не нашли ни на берегу, ни на дне залива. Таня припомнила, что “прапорщик” после обеда чистил казан метрах в двухстах от “Юлии” с правой стороны от ее стоянки, если смотреть с берега на залив. Но и там казана тоже не оказалось. Больше того, нашелся солдат, который перед самой лекцией лично помогал Макашеву поднять казан на катер-камбуз.

Снова начались поиски. Через три часа специальный вертолет доставил более чувствительные приборы, и к двум часам дня третьего августа целый и невредимый казан был найден в шестистах метрах от места взрыва неподалеку от берега, у самой кромки камышовых зарослей. А под водой у берега — возле стоянки катера-камбуза — обнаружили детали рации, портативного магнитофона и еще какого-то прибора, назначение которого сразу не определили. На шкале рации враг второпях забыл даже передвинуть указатель волны, на которой работал в последний раз.

Вспомнив о неожиданном торможении “Юлии” во время преследования двух катеров, Аксенов вместе с Олегом тщательно проверили криптограмму автоматической записи команд и их исполнения системой управления корабля. Все сходилось: в шестнадцать часов пятьдесят девять минут тридцать секунд — за полторы минуты до взрыва — тримаран, предупреждая столкновение с чем-то или, скорее, с кем-то под водой, застопорил ход и резко изменил курс влево точно против того места, где обнаружили казан. До берега по прямой здесь было всего около двухсот метров.

Стало ясно — враг ушел. Почти сутки назад. Искать, преследовать его было делом не их компетенции. У них была своя, очень ответственная задача, и они поплыли дальше в сопровождении теперь уже шести кораблей эскорта. Катер подполковника Гарькавого взрывом выбросило на берег. Он требовал основательного ремонта.

Когда нашли обгорелый остаток кисти левой руки подполковника и эксперты осторожно стали снимать с нее стальной браслетик с часами, Олег отвернулся и даже отошел на несколько шагов в сторону, стараясь скрыть от окружающих внутреннюю боль и охватившую его дрожь. Кто-то из офицеров протянул ему тогда начатую пачку сигарет “Прима”.

— Покурите, Олег Викторович, помогает…

С тех пор он нет-нет да и выкурит сигарету. И всегда при этом видится ему просиявшее лицо Семена Тарасовича, слышатся тихо произнесенные им слова:

“Спасибо за доверие, товарищ генерал”.

Состав отряда сопровождения остался прежним. Возглавил его капитан первого ранга Николай Степанович Головченко-человек опытный, хорошо знающий свое дело и вместе с тем очень общительный, большой знаток искусства и страстный любитель музыки.

Один из динамиков дальней связи по рекомендации Василия Ерофеевича Балашова установили в рубке управления. Связь с Центром не отключалась теперь ни на секунду в любое время суток, И еще — исчезла, перестала существовать “Юлия”. Подняв паруса, утром четвертого августа из безымянного залива на широкий простор Днепра вышел тримаран “Семен Гарькавый”.

В Херсоне их ждал новый, как его назвал Аксенов, “острый” парус, заказанный четыре дня назад. Его детали подвезли на электротележке буквально через несколько минут, как только они пришвартовались возле выдвинутой на несколько метров в воду части гранитного парапета набережной, за которым на высоком постаменте гордо расправлял паруса бронзовый фрегат “Слава Екатерины”-памятник первому русскому кораблю, построенному на Черном море почти два с половиной века назад.

Целый день все трое напряженно работали. К семи часам вечера, когда наконец был закончен монтаж нового паруса и его включили в единую систему блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, на центральной набережной, как раз против их стоянки, собралась довольно большая толпа. Но ни один человек, кроме вездесущих мальчишек, не обращал внимания на стоящие у парапета беспарусный тримаран и несколько катеров — кого здесь этим удивишь. Все нетерпеливо смотрели вправо — на широкий разлив Днепра. С каждой минутой людей становилось все больше.

— Видимо, кого-то ждут, — сказал Аксенов, в который уже раз посмотрев в иллюминатор. -Корабль, наверное, какой-нибудь.

Они втроем только что поужинали в кубрике и теперь с явным удовольствием ели сочный холодный арбуз, купленный Таней еще утром и пролежавший до этого времени в холодильнике.

— Конечно, встречают какое-то судно, — согласился с Андреем Ивановичем Олег. — Наверное, с дальнего плавания. Тут ведь большой морской порт, ремонтные доки. Вы не отвлекайтесь понапрасну, увидим, когда подойдет, а то арбуз провороните… Вот спасибо Тане за эту вкуснятину. Прелесть просто! Давно не ел и не видел такого великана. Впрочем, чему удивляться, потянулся он за очередным куском, -Херсон на Украине ко всему прочему — отдельная арбузная республика. Не мешало бы захватить с собой десяточек таких красавцев.

Толпа на набережной заволновалась. Как бы подтверждая их предположение, на берегу послышались возгласы:

— Идет!

— Где? Где же? Я ничего не вижу!

— Да вот же, правее! Видите белое, вроде большой чайки у самой воды.

— Да, да, спасибо, теперь вижу! Ну конечно ето он! Команда “Семена Гарькавого” быстро поднялась на палубу.

Взглянув на речной простор, за которым угадывалось море, увидев распростертые уже высоко над поверхностью воды белые паруса довольно большого корабля, Андрей Иванович почему-то сразу заволновался, занервничал, выдавая это редкое свое состояние сбивчивой скороговоркой, при которой мысли его значительно обгоняли слова, а сами слова наскакивали одно на другое, и тогда из слов его понять что-нибудь было совершенно невозможно.

— Это же… Ну конечно! Я ведь знал… Как только не понял сразу! Здесь же постоянная стоянка. У “Славы Екатерины”… Это ведь “Друг”, — теребил он рукав рубашки Олега. — Знаменитый наш “Друг”!

Аксенов посмотрел на Олега и понял, что тот ничего не разобрал. Он нахмурился, сузил глаза, напрягся всем телом, а потом, как-то сразу расслабившись, улыбнулся и спокойно сказал:

— Это, Олег Викторович, знаменитый учебный парусный барк “Друг”, принадлежащий Херсонскому мореходному училищу, на котором много лет назад я проходил курсантом практику, а потом несколько лет служил.

Двухмачтовый барк тем временем все четче вырисовывался на фоне совсем еще светлого неба. Он походил на диковинную многокрылую птицу, плавно льнущую правым боком к волне. Крохотные фигурки матросов едва различались в белом оперении парусов.

— Вы знаете, — повернулся Андрей Иванович к Олегу и Тане, — когда-то очень давно, вас обоих тогда, пожалуй, еще и не было на свете, капитаном на “Друге” был Владимир Васильев. Замечательный человечище!

И какой моряк! В любой порт мира он всегда входил под парусами, без лоцмана и буксира. Это было у него вопросом чести. Так вот, Владимир Васильев оставил после себя изречение, которое стало крылатым среди моряков.

Аксенов на короткое время задумался, неотрывно глядя на приближающийся барк, потом опустил веки и тихо произнес:

— Если управление судном с механическим двигателем есть профессия, то управление парусным кораблем есть искусство.

Один из двух молодых офицеров, стоявших на корме соседнего с тримараном катера сопровождения, повернулся к Аксенову и, нарушив наступившую вдруг тишину, неожиданно спросил:

— Скажите откровенно, Андрей Иванович, для чего он сегодня нужен, парусный флот? И в чем, собственно, отличие жизни под парусами от жизни на море под парами или, скажем, под звуки мощных современных турбин?

Аксенов ответил не сразу. Он помолчал минуту, собираясь с мыслями, стараясь найти определение поточнее.

— Отличие, говорите вы? Как вам объяснить попроще?… Вот, представьте, начинается шторм. На современном теплоходе или военном корабле все свободные от вахты укрываются в помещениях. На них начинает работать судовая система жизнеобеспечения. А на паруснике в шторм одна команда: “Все наверх!”

— И, конечно, чтобы выполнить эту команду…

— Ее, молодой человек, прежде всего нужно уметь выполнить, — перебил Аксенов. — Представьте себя на мачте, на высоте современного двадцатиэтажного дома. Причем мачта эта раскачивается так, что реи едва не касаются воды… Вы, надеюсь, понимаете, что есть элементарный человеческий страх, который хоть и называют в последнее время более приемлемым набором слов, то бишь — “инстинктом самосохранения”, но который, тем не менее, в определенных ситуациях все-таки нужно преодолеть. Не мешает еще и уметь кое-что… На “Друге”, к примеру, да, да, на этом самом, что сейчас приближается, это самое “кое-что”, — сделал он ударение на последних словах, — почти две тысячи квадратных метров парусов, которые нужно перевести в требуемое положение — поставить, убрать или развернуть под другим углом буквально в считанные минуты. И здесь от умения, ловкости, бесстрашия одного моряка часто зависит жизнь всего экипажа.

Андрей Иванович вдруг замолк, устало провел ладонью по глазам, пригладил серебрящиеся, коротко подстриженные волосы.

— Но зачем же в наше время этот ничем не оправданный риск? — пожав плечами, не унимался молодой моряк. — Да и экономически такие корабли вряд ли рентабельны…

— Ну, это вы уж совсем напрасно так спешите с выводами, — усмехнулся Аксенов. — Я на ваше последнее замечание отвечу несколько позже. Что же касается риска, то, по-моему, именно он, этот самый риск, и двигает вперед наши познания о матушке-земле и вообще о вселенной. А паруснику в этом смысле сама природа уготовила необычную судьбу. Он поставлен на стыке двух стихий — ветра и моря. Именно их столкновение и есть главное для его жизни. Адмирал Нахимов в свое время говаривал, что самовар-с, — это он так называл появившиеся в то время пароходы, — самовар-с — весьма полезное изобретение человеческого гения. Но не приложу ума, — подчеркивал великий флотоводец, — как воспитывать на них находчивость и смелость моряков… Моряк парусного флота, молодой человек — это моряк вдвойне.

— Я понимаю, — улыбнулся офицер. — Вы до мозга костей романтик, безнадежно влюбленный в свои паруса, и вас тут не переубедишь. Но давайте отбросим на минуту личное — влюбленность, эксцентричность, романтизм, индивидуальные наклонности, пусть даже самые утонченные. Давайте позовем на помощь логику и, учтя фактор технического и научного прогресса, беспристрастно и не кривя душой ответим все же на заданный раньше вопрос — нужно ли в наши дни быть “моряком вдвойне”, нужно ли учиться риску, готовить себя к несуществующим теперь на флоте трудностям?

— Не думаю, что романтизм — порок, который следует немедленно искоренять, — пристально вглядываясь в надвигающуюся громаду “Друга”, спокойно ответил Аксенов. — Это во-первых. Что же касается трудностей службы на флоте, то они есть и теперь и будут, несомненно, еще очень долго. И создаем их не мы. Не помогает избавиться от них даже самая современная предупреждающая, -сделал он ударение на слове, служба погоды. Уклониться от неожиданного шторма, урагана, тайфуна, обойти их стороной пока порой бывает невозможно. А раз так — моряк должен постоянно быть в своей высшей физической и нравственной форме. Как хирург, как проходчик в особо опасном забое, как летчик-испытатель, как космонавт. От его знаний и умения, от навыков и сноровки зависит безопасность грузов, пассажиров, всего корабля. Вот почему он должен обладать недюжинными мужеством и отвагой, физической силой и ловкостью, помноженными на знания, опыт и железную волю, то есть быть моряком вдвойне.

Я, можно сказать, моряк от рождения. Помню, как двенадцатилетнего меня отливом унесло на шлюпке без весел в открытое море. Отец, бывалый моряк, и тот встревожился не на шутку. Старший брат побежал к соседу за ключами от катера. А отец мечется по берегу, кричит: “Держись, сынок!” Я в ответ ему: “Держусь!” А земля все дальше и дальше от меня, почти совсем уже не видно из лодки. И за что держаться — не знаю… Бывает, даже очень опытные мореходы перед грозной стихией моря теряются. А парусный флот как бы закладывает в человека запас прочности.

Нет, как ни хороши, как ни надежны современные корабли, а парус не сказал еще своего последнего слова, — многозначительно подмигнул Аксенов Олегу и Тане. — На мой взгляд, он вообще у нас на планете бессмертен И первозданный белый цвет его, если хотите, символ нравственной чистоты.

Да, тут, конечно, не обойти вопроса об экономической целесообразности применения парусников. Я бы мог кое-что сказать и об этом, но тут, скорее, по твоей части, Олег Викторович.

— Что же, постараюсь дополнить вас, Андрей Иванович, хоть и не уверен, что смогу сделать это с вашей прямо-таки заражающей убежденностью. Впрочем, деловые качества парусных кораблей говорят сами за себя, — живо откликнулся Олег. — Не случайно же не так давно Гамбургский университет, к примеру, разработал проект парусного судна грузоподъемностью двадцать пять тысяч тонн. И сразу им очень заинтересовались американские бизнесмены от моря. Аналогичной работой и не без успеха занимается международная океанографическая организация в Майами. Они выпустили на просторы морей несколько моделей так называемых “Дайна-шип” — крупных парусников водоизмещением двадцать-тридцать тысяч тонн и весьма успешно их эксплуатируют, получая довольно высокие дивиденды. А Вильгельм Пролс из Любека — автор шестимачтового грузового барка с парусами общей площадью около десяти тысяч квадратных метров — в пять раз больше, чем на нашем “Друге”. Представляете, какая громадина! И хотя на фоне нынешних дизельных и турбовинтовых гигантов даже эти корабли выглядят чуть ли не игрушечными, следует помнить их главную сущность: в движение парусники приводит не рождаемая специально, а чисто природная энергия — обыкновенный ветер. Что же касается скорости передвижения — так есть множество и не очень срочных грузов. Ко всему не следует забывать и о таком важном аспекте, как чистота окружающей нас среды — воздуха, побережья и самого моря. Так что не будем спешить с прогнозами.

— Ну как? — с усмешкой повернулся Аксенов к молодому офицеру. — Убеждает вас в чем-то эта маленькая лекция?

— Да я ничего… — несколько смущенно проговорил тот.

На “Друге” тем временем убрали паруса, но он еще продолжал двигаться против течения реки, плавно, с каким-то неповторимым изяществом останавливаясь точно на отведенном ему много лет назад месте.

— Отдать концы! Якоря опустить! — раздалась, усиленная мощными динамиками, команда.

Стоявший плечо к плечу с Аксеновым Олег почувствовал, как вздрогнул вдруг Андрей Иванович, резко подался вперед на этот голос.

— Винденко? Саша Винденко?! Ну конечно же, он!

— Кто? — не понял Олег.

— Александр Павлович Винденко, капитан “Друга”, — ответил Андрей Иванович и, глубоко вздохнув, добавил: — Старый мой приятель. Мы с ним еще в семьдесят…

Он замолчал, моргая глазами, пристально глядя, как по парадному трапу прямо в горячие объятия родных и близких один за другим сходят на берег моряки.

Садилось солнце, заливая золотом спокойную гладь воды. Метались суматошные чайки, крича о чем-то своем. Редела постепенно на набережной нарядная толпа.

— Он что, и тогда был капитаном? В семидесятых? А вы? Кем вы служили на “Друге”, Андрей Иванович? — спрашивала Татьяна и, не получив ответа, задала еще один вопрос: — Должно быть, он уже очень старый?

Аксенов удивленно посмотрел на нее.

— Винденко? Старый? Что ты, девочка! Да он всего на каких-то тринадцать лет старше меня! Значит, теперь ему… шестьдесят.

Андрей Иванович удивленно присвистнул, задумчиво посмотрел на Таню, потом на Олега.

— Поди ж ты, шестьдесят… И как они быстро мелькают, эти годы. Выходит, Сашко уже сорок лет на флоте, да еще с гаком. И почти тридцать из них-капитаном на “Друге”. Вот золотое времечко-то как бежит!

— А вы, Андрей Иванович, долго вместе с ним плавали? — допытывалась Таня.

— Порядком, — уклонился от прямого ответа Аксенов.

— Почему же ушли? — в свою очередь спросил Олег.

— Так получилось… — отвел он глаза в сторону. — По здоровью списали.

Олег хотел еще что-то спросить, но динамики рации подали сигнал вызова. Он торопливо спустился в кубрик. За ним — Аксенов и Таня. Видеофон не светился. Чей-то незнакомый голос настойчиво, видимо, уже не первый раз, спрашивал:

— На “Гарькавом”, как слышите нас?

— Слышу хорошо, — откликнулся Олег. — Кто на связи?

— Есть! — радостно воскликнул кто-то. — Есть “Семен Гарькавый”, товарищ капитан!

И уже другой голос, спокойный, уверенный, прозвучал в тесноватом кубрике трймарана:

— Говорит капитан учебного парусного барка “Друг” Александр Винденко. Вашу волну получили из Центра. Хотелось бы познакомиться поближе и…

Голос в динамиках на мгновение смолк, а потом с какой-то реально ощутимой теплотой капитан спросил:

— Андрюша Аксенов на борту?

— Да, Александр Павлович, я здесь, — ответил вместо Олега Аксенов. — Очень рад слышать тебя…

Через пять минут все трое входили в капитанский салон “Друга”. В нем было явно тесновато от многочисленных призов, завоеванных на международных соревнованиях, и памятных сувениров, напоминающих о дружеских встречах в различных портах мира. Массивные серебряные с позолотой кубки, чеканные блюда, чаши, изумительной работы хрустальные и фарфоровые вазы, филигранные модели различных парусников и других кораблей, уникальный барометр, золотые и серебряные медали, почетные дипломы и грамоты, пестрый шелк сотен вымпелов, большой красноватый камень с мыса Горн — самого коварного места для мореплавателей — и, пожалуй, один из самых почетных трофеев, завоеванных в международных регатах.

— Не удивляйтесь, что их так много, — отпустив наконец из крепких объятий Аксенова, сказал капитан. Ведь это почти за два десятка лет. Впервые “Друг” участвовал в международных соревнованиях в 1974 году. Тогда мы и одержали первую победу. Правда, дистанция была сравнительно небольшой. А вот регата “Парус-76” вас, пожалуй, должна больше заинтересовать. Правда, Андрюша? — снова потянулся он к Аксенову.

— Да, — кивнул тот головой, — девять тысяч миль через Атлантику — не шуточки… Но я — то уже не участвовал в этом марафоне.

— Но если бы не ты… Понимаете, — повернулся Александр Павлович к Олегу и Тане, — еще до старта той регаты, на подходе к Плимуту у нас неожиданно сломался бом-брам-рей на грот-мачте. На борту, конечно, был запасной рей, но по всем канонам поменять его можно только в заводских условиях. А до старта оставалось всего каких-то три дня…

Аксенов делал капитану какие-то знаки.

— Ты уж погоди, беглец, дай выведу тебя на чистую воду, — усмехнулся Александр Павлович. — Так вот, решили мы провести временный ремонт, как говорится, просто в дороге, на ходу, не сбавляя скорости. А море, надо сказать, волновалось тогда довольно прилично под крепким, хоть и ровным, ветром.

Александр Павлович подошел к отделанному перламутром столику, на котором под прозрачным колпаком из плексигласа стояла серебряная модель “Друга”. Сняв колпак, подозвал к себе Олега и Таню.

— Вот сюда, — показал он на самую верхушку грот-мачты, — на сорокапятиметровую высоту, поднялись в тот памятный день четверо. Мой второй помощник Андрей Аксенов, боцман Сергей Зайчиков и матросы курсанты-выпускники Борис Стеблич и Виталий Попов. Эти двое уже давно капитаны океанских лайнеров… Да, так вот. Почти четыре часа работала тогда отважная четверка там, на самом верху, постоянно страхуя друг друга. Повреждение исправили. Но когда начали спускаться по грот-брам-стеньге, неожиданная крутая волна высоко подняла нос корабля, резко накренив мачты. Оба молодых матроса сорвались и один за другим полетели вниз. Трагедия казалась неотвратимой. Они могли разбиться не только о палубу, но и о воду. Однако Аксенов не растерялся. Он успел подставить падающим курсантам свое тело… По брам-стеньге Андрей Иванович спускался вторым вслед за боцманом и сумел задержать их падение. Потом он даже самостоятельно спустился на палубу, проявив исключительную выдержку, собрав в кулак всю волю, чтобы не напугать уже достаточно сильно и без того психологически травмированных матросов. Уже на палубе выяснилось: у Аксенова двойной перелом бедра. А потом, при детальном обследовании в плимутском госпитале, был установлен еще более суровый диагноз: трещина позвоночника, тяжелая контузия головы. Из Плимута самолетом отправили мы его домой. Знаю, семь месяцев лежал он в больнице. А когда мы вернулись, его и след простыл.

Капитан, подняв брови, смотрел на Аксенова. Спросил:

— Куда ты тогда исчез, Андрей?

— После болезни врачи на флот вернуться не дали. Поехал строить Байкало-Амурскую магистраль. Восемь лет там трудился. Окреп. А теперь вот ребят тренирую. Почти в норму вошел. Может быть, еще и флоту послужу…

— Флоту, Андрюша, ты уже служишь. А вот я, считай, свое отплавал, — со скрытой грустью в голосе сказал Винденко. — Крутану еще разок с новым пополнением вокруг шарика и — на покой. В наставники… береговые. За кормой-то, пожалуй, уже с добрый миллион миль набралось. Пора и другим дать возможность себя в полную силу на мостике показать…

Он говорил спокойно, неторопливо. Но голос все-таки выдавал его внутреннее волнение. Олегу слышалась в нем неодолимая печаль. И еще — гордость. Большая гордость за прожитые годы. Да и как ему было не гордиться! Пятнадцать тысяч курсантов разных мореходных училищ страны за время его капитанства прошли практику на “Друге”. Прошли его, винденковскую, выучку азбуки морского мужества, моральной чистоты, законов морского товарищества. Здесь обрели они свои крылья… Позади суровые баталии во время крупнейших соревнований, десятки больших и малых побед в единоборстве с морской стихией, сотни интересных встреч почти во всех портах мира.

И еще подумалось Олегу о том, что тесноватый парусник, на котором не так уж много комфорта и не всегда хватает пресной воды даже для питья, вот уже сорок лет, по сути, даже не второй, а самый что ни есть первый родной дом капитана Винденко, его судьба, его жизнь…

— А в большой фестивальной регате на этот раз “Друг” будет участвовать? — спросила капитана Таня.

— Нет. В ней должны быть представлены спортсмены от делегаций ста двадцати двух государств-участников, а большие парусники сейчас есть только в тридцати странах. Так что предпочтение будет отдано более легким яхтам. Таким, как ваш “Семен Гарькавый”.

— Очень просим осмотреть его, Александр Павлович, — пригласил капитана Олег.

Винденко охотно согласился.

— Наслышан о нем немало. Но лучше, как говорится, раз увидеть, чем сто раз услышать.

…Гостя на тримаране интересовало все, каждая мелочь. Есть ли, к примеру, опреснитель морской воды. Что находится в холодильных камерах и каков их общий объем. Тяговая мощность водородных реакторов. Запас грузоподъемности. Есть ли на борту хотя бы маленький бластер.

— В океане без оружия нельзя. Иной раз такая касаточка из глубин выскочит — только держись! А иллюминацию надо убрать. И с корпуса, и с парусов. Свет, словно магнит, притягивает разных морских жителей. Встреча же с какой-нибудь рыбой-пилой, скатом или гигантским кальмаром не всегда желательна.

Он надолго застыл у пульта управления. Внимательно всматривался в приборы и табло, читал надписи у тумблеров и кнопок. Потом поднял глаза на Олега.

— Можно?

Получив утвердительный ответ, включил головной реактор.

— Теперь курс, так? А потом?

— Движители. И скорость. В пределах возможного.

— А какой же максимально допустимый предел? — вопросительно взглянул на Олега.

— Под парусами шли до четырнадцати узлов по реке с напряженным потоком движения судов. Думаю, на открытой воде дотянем до двадцати. На одних же двигателях достигли скорости шестьдесят узлов. На-г деемся, что при одновременном использовании скорости ветра и моторов при оптимальной ситуации выжмем около ста миль в час. Расчеты подтверждают такую возможность.

Несколько секунд Александр Павлович молчал, как бы взвешивая и осмысливая услышанное. Потом спросил:

— Что вы подразумеваете под оптимальностью?

— Попутный или хотя бы боковой ветер. Тогда парусные и механические движители дадут сообща максимальную скорость.

— До ста миль?

Александр Павлович с сомнением покачал головой. По лицу его скользнула едва заметная улыбка.

— Погоди, не ухмыляйся, — вмешался Аксенов. — У нас свои резоны.

— Даже стальные мачты не выдержат такой нагрузки, — спокойно возразил капитан. — А паруса будут просто гасить скорость, достигнутую с помощью механических движителей. Если до этого вы просто не перевернетесь.

Сказал — словно приговор вынес. Точный. Неотвратимый.

— Наши мачты выдержат, — упрямо возразил Аксенов. — Математически доказано. А она, математика, как известно, штука точная. Никогда не обманывает. Это тебе, Саша, не служба прогнозов погоды.

И столько гордой уверенности, непреклонной убежденности было в голосе Андрея Ивановича, что Винденко невольно улыбнулся еще шире, Трудно было определить, что вызвало эту улыбку — сам Аксенов с его взъерошенным видом или предполагаемая возможность пройти на тримаране, пусть даже в самых идеальных условиях, с такой головокружительной, неправдоподобной, нереальной скоростью.

Аксенов же, наоборот, стал еще более серьезным. Правый глаз его часто заморгал.

— Чего зубы-то скалишь? Ты послушай сперва, разберись, а потом уже выноси свой приговор и смейся, сколько душе твоей неверящей будет угодно!

И рассказал коротко об идее “острого” паруса.

— Это что-то вроде большого ветрового стекла на мотоцикле. Только е математически рассчитанной обтекаемостью, — добавил в конце.

Глаза Винденко загорелись.

— Пробовали?

— Нет, завтра с выходом в море собираемся.

— А сегодня нельзя?

Александр Павлович весь напрягся, ожидая ответа.

— До устья двадцать пять километров. Дует устойчивый северный галфвинд [23]. Еще довольно светло, — торопливо говорил он, словно на счетах откладывал.

И, посмотрев в глаза Олегу, с мальчишеской непосредственностью откровенно закончил:

— Уж очень хочется самому увидеть, как все это в реальности получится!

Олег и Аксенов переглянулись. Прочитав одобрение в сразу повеселевших глазах Андрея Ивановича, Слюсаренко поднес к губам микрофон ближней радиосвязи и попросил к аппарату Головченко.

— Николай Степанович, мы хотим нашему гостю показать себя в движении. Отойдем минут на пятнадцать-двадцать. До выхода в море и обратно. Вы не тревожьтесь, отдыхайте спокойно.

И потом уже Александру Павловичу:

— Прошу вас следить за курсом.

— Есть, капитан!

Глаза Винденко заблестели еще сильнее.

— А вы, Андрей Иванович, подстраховывайте аппаратуру кодовой сигнализации.

Аксенов отодвинулся вправо, к стереотрубе. В его глазах прыгали веселые чертики.

— Таня, убери лестницу. Плотно задрай входной люк и иллюминаторы в кубрике.

Услышав наконец Танино “Сделано, капитан!”, Олег защелкал тумблерами. Мгновенно поднялись из своих скрытых гнезд высокие мачты. Распустились, вспыхнули, словно цветки, развернулись, ловя ветер, послушные паруса. Быстро стал отдаляться берег. Тримаран уверенно пошел к фарватеру Днепра, а потом, подчиняясь команде гостя, легко развернулся и взял курс на два румба левее строго западного направления.

Еще один легкий щелчок — включены лопасти основного механического движителя. Через пятнадцать секунд табло показало скорость сорок узлов. Но сам тримаран уже просто выскакивал из воды. Все три его подвижных балансира до отказа ушли вперед, однако даже эти восемь тонн нагрузки не помогали: паруса, потеряв ветер, гасили скорость.

Винденко многозначительно и выжидающе смотрел на молодого капитана. “Вот видишь, салажонок, — как будто говорил его выразительный взгляд, — я же предупреждал…”.

И тогда Олег поднял острый парус.

Тримаран резко качнуло. Нос его вспенил воду. Рубку окатило волной. Замигали на пульте лампочки. Защелкали одновременно десятки реле. Волчками закрутились барабаны “памяти” ЭВМ. А еще через несколько секунд суета в электронном хозяйстве прекратилась. Красная полоса на табло скорости уверенно поползла вверх и вскоре остановилась у заданной отметки.

Тримаран плавно скользил по воде со скоростью шестьдесят узлов в час. Только тяжелые балансиры его стояли теперь на обычных, нейтральных местах, а реакторы поплавков не работали.

Плавно подняв рукоятку указателя скорости еще на десять узлов, Олег посмотрел на гостя.

— Сколько до моря, Александр Павлович?

— Двенадцать километров. Да и само море вначале — зеркальный паркет. Можно пробовать, капитан.

Он уважительно подчеркнул интонацией голоса последнее слово.

Слюсаренко включил двигатели поплавков и поднял рукоятку фиксатора скорости до отметки “100”. Дальше делений не было.

Что-то протяжно запело там, наверху. В рубке напряженно молчали. А красная полоса на табло уверенно поднималась и через сорок пять секунд полностью заполнила выделенное ей на пульте место.

— Вот и море, — тихо сказал Винденко. — Теперь можно разворачиваться обратно. Суть ясна. — Он вздохнул.

Пока тримаран, повинуясь команде, описывал по заливу широкую дугу, Олег перевел указатель курса на автоматическую память обратного движения. И тут же отметил время по индикатору. Он показывал двадцать один час пятьдесят две минуты тридцать секунд. А ровно в двадцать два часа тримаран сам замедлил ход, плавно остановился у выступа парапета центральной набережной, неподалеку от бронзового фрегата и совсем близко от знаменитого барка “Друг”, опустил паруса и убрал в пазы высокие мачты.

— Судя по времени, не меньше ста шести миль в час, — с нескрываемым торжеством воскликнул Аксенов.

— Да-а, — в тон ему весело крякнул капитан Винденко. — На таком и я еще с добрый десяток годков поутюжил бы водицу! И соленую, и пресную. Не плавание — полет! Мечта!

Он широко улыбнулся, обнял Аксенова за плечи.

— Математика! — отозвался тот многозначительно и громко расхохотался. Весело, заразительно, от души.

Ни Олег, ни Таня никогда не видели его таким веселым.

— А ты знаешь, Андрей, я сначала было засомневался, — крутнул головой Винденко. — Рассказали мне из Центра немного про вашу электронную начинку, а мне вдруг вспомнился печальный случай с французским мореходом по имени Коло. В четвертой всемирной атлантической регате яхтсменов-одиночек этот продубленный ветрами и соленой водой моряк по праву занял первое место. А вот потом его, бедолагу, тщеславные боссы и высокие гонорары с толку сбили.

И Александр Павлович рассказал, как ангажировал чемпиона на очередную, пятую регату спортсменов-одиночек владелец крупных ресторанов и он же специалист по организации туристических путешествий некий Тригано. Накануне за солидную сумму он построил и выпустил в океан невиданную доселе четырехмачтовую яхту “Клуб Медитеранен”. Ее водоизмещение составляло двести пятьдесят тонн, а длина семьдесят два метра.

Конечно, управлять такой махиной одному человеку было бы не под силу. Но хозяин яхты убедил моряка, что победа ему гарантирована. На судне были установлены электрические приводы, ставящие и убирающие паруса. Спутниковая система связи обеспечивала информацией из специального вычислительного центра о наиболее приемлемом курсе, прогнозах погоды и прочими нужными и полезными сведениями. От него же, от Коло, за крупное вознаграждение требовалось только ЕГО громкое спортивное имя да умение нажимать кнопки… Но имя не помогло. “Клуб Медитеранен”, до отказа набитый электроникой, не мог выиграть поединок с океаном.

— Вот я, грешным делом, и подумал, а не сродни ли ваш тримаран той заморской посудине? Когда мы пришли в Херсон и стали рядом с вами, у меня даже и в мыслях не было, что этот гномик и есть будущее нашего флота. Как три века назад маленький ботик Петра Первого.

Таня пригласила гостя в кубрик.

— Прошу отведать наш хлеб-соль.

— Можно, — весело блестя глазами, согласился Александр Павлович. — И даже шампанское можно. Пусть и не официальный, а ведь мировой рекорд только что установили. Двести километров по воде в час еще никто не ходил под парусами. Поздравляю! Как говорится, взят вами на абордаж, — крепко пожал он каждому руку. — И очень рад этому. Ну, а для остальных любопытствующих просто скажем, что выпили за встречу со старым другом, за возвращение в родной город, за успешное продолжение вашего плавания, семь футов вам под киль, моряки!

Олег снова раскурил погасшую сигарету. Ему приятны были эти воспоминания, но что-то тревожило его, что-то важное ускользало из памяти, хотя и было только что совсем рядом.

И вдруг он понял: Винденко! Да, да! Александр Павлович Винденко! Именно он — и никто другой! — должен стать первым “пассажиром” тримарана во время Регаты Свободы, раз уж нельзя включить в состав команды Андрея Ивановича Аксенова. А четвертым в экипаж можно зачислить Сережу Аксенова. И Таня довольна будет.

Он посмотрел на светлеющее небо за окном, а сам видел Таню, ее сияющие глаза, манящие, зовущие, как бескрайние просторы моря.

…Три дня после памятной встречи с “Другом” они во всех направлениях на разных режимах бороздили стокилометровый Белозерский залив. Потом от Очакова под. пару сами, без двигателей пошли к Одессе. Заглянули в Ильичевск, дошли до устья Дуная и вернулись к акватории Одесского порта. А оттуда, получив резрешение Центра, на форсированном режиме за три часа семь минут обогнули Крымский полуостров и стали за Таманской косой на Керченском рейде, ожидая свой безнадежно отставший эскорт.

Здесь, на море, их сопровождали теперь три быстрых сторожевика, но и заблаговременно предупрежденные о предстоящем броске, они пришли в Керчь только через четыре с половиной часа. Некоторое время над их стоянкой, сменяя друг друга, то кружили, то неподвижно зависали военные вертолеты. А потом вдруг по оба борта вынырнули из глубины две темные субмарины с высокими рубками, на которых рядом с алыми звездами белели номера “8” и “9”. Вынырнули и застыли метрах в тридцати каждая, невесомо покачиваясь на легкой волне. Люки их приоткрылись, но на узкие палубы никто не вышел. Только перископы, развернувшись, выпучили на тримаран свои бесстрашные глазницы.

Правда, через минуту-другую приветливо кашлянула рация ближней связи:

— На “Гарькавом”, как слышите нас? Назовите условный код и отзыв. Пароль — “БАМ”.

И после ответа доложили:

— Мы ваши соседи. Шли впереди, а потом от Севастополя — за вами. Восхищены. Поздравляем! И гордимся. За всех нас… Отдыхайте спокойно. Мы — рядом.

Люки захлопнулись. Огромные темные сигары исчезли с поверхности моря. И только появляющиеся изредка головки перископов говорили об их присутствии.

Весь обратный путь они прошли под парусами. Программа Государственных ходовых испытаний была выполнена полностью. Сделаны и необходимые выводы. Часть их уже передана в Центр. Теперь можно было немного отдохнуть-полюбоваться красотой крымских берегов, уделить внимание рыбной ловле, почитать, посмотреть телевизор или просто понежиться под солнцем, окунаясь время от времени в ласкающую теплынь воды.

Погода стояла отличная. И только под Евпаторией экипаж “Семена Гарькавого” получил первое за все дни плавания штормовое предупреждение.

— До десяти баллов. Южный циклон, — подтвердил по рации ближней связи Головченко. — Может быть, тримарану на время шторма лучше укрыться в ближайшем порту или бухте?

— До десяти? — с какой-то особой интонацией в голосе переспросил Олег капитана первого ранга. — Так ведь это просто отлично! Именно то, чего нам не хватало все время, чего мы столько дней ждали, — отключив рацию, говорил он, весело поглядывая на товарищей. — Я уже, по правде сказать, и надежду всякую потерял на встречу со штормом. А он — вот он, пожалуйста!

Олег занял место у пульта. Взглянул на лазурь безоблачного неба и зеркально синюю гладь воды. Потом посмотрел на приборы прогноза погоды. Они предвещали почти полный штиль и ясное небо. По всем источникам информации “розы ветров” пока не предвиделось. Но все трое знали — ошибки не могло быть, Где-то в центре моря уже нарастала непогода. С огромной скоростью массы воздуха перемещались с юга на север, превращая поверхность моря в грозные атакующие армады тяжелых волн. Просто приборы тримарана еще не улавливали изменений в атмосфере.

— Как, Андрей Иванович, будем ждать или пойдем “на вы”?

Аксенов ответил сразу, без колебаний, как будто бы давно ждал именно этого вопроса:

— Поворачиваем строго на юг. Пойдем под парусами.

Олег кивнул, защелкал тумблерами.

— Всем одеть спасательные жилеты, — распорядился он. — Андрей Иванович, проверьте, чтоб ничего лишнего на палубе не было, задрайте люк, а потом помогите Тане закрыть иллюминаторы и закрепить все в кубрике. Кстати, пусть она чайку покрепче приготовит. С лимоном. А вы свяжитесь с Центром. Передайте наше решение и постарайтесь получить согласие. А я пока переговорю с капитаном Головченко.

“Семен Гарькавый” плавно разворачивался к югу.

Все паруса его, кроме острого, были подняты, но скорость едва достигала четырех миль — ветра почти не было.

В рубку поднялся Аксенов. Алый из эластичного расширяющегося пластика жилет плотно облегал его фигуру. У широкого штормового пояса — ракетница.

За спиной — капсула сжатого воздуха, компактный пакет с неприкосновенным запасом питания и тонизирующим напитком, хорошо утоляющим жажду. На груди — такая же компактная рация и малый аккумулятор.

На голове — прозрачный шлем с прожектором. В случае надобности он герметично закрывается. Миниатюрный компрессор, вмонтированный в верхнюю коническую часть шлема, будет все время подзаряжать капсулу со сжатым воздухом, отделяя его от воды, а специальный клапан в жилете — конденсировать и выпускать накопленную углекислоту. В холодное время года можно одеть и специальные брюки-колготы. Энергии аккумулятора хватит на обогрев всего костюма в течение трех суток. Специальный лак, которым покрыта его поверхность, медленно растворяясь в воде, издает специфический запах, отгоняющий акул.

— Прямо космонавт! — широкой улыбкой встретил появление Андрея Ивановича молодой капитан.

— Иди и ты экипируйся скорее. Да чайку выпей, пока можно. А то видишь, что делается, — кивнул тот головой в сторону пульта управления. — Скоро и впрямь все “розы” к нам.

Показатель атмосферного давления резко падал прямо на глазах. На горизонте вырастала темная гряда туч, широким фронтом охватывая небо, оттесняя его синеву к северу. Легкий сперва, левый бейдевинд [24] крепчал с каждой секундой. Тримаран, словно обрадовавшись, весело заскользил по спокойной еще воде лавировкой, все чаще меняя галс.

— Что сказали в Центре?

— Диспетчер подтвердил штормовое предупреждение, но Кузьма Иванович без всяких оговорок дал “добро” на встречу со штормом. Он хорошо нас понимает. Просил только без нужды не рисковать, своевременно включить двигатели.

Когда через несколько минут Олег вместе с Таней вернулся в рубку, спокойное недавно море нельзя было узнать. Высокие сердитые волны, пенясь и ревя, нахлестывались одна на другую, заливали палубу, и “Семен Гарькавый” то взлетал на самый гребень одной из них, то стремительно проваливался вниз, в клокочущую бездну.

Но боковой качки не ощущалось. Не было и крена, хотя тримаран все чаще менял галс. Оба поплавка “Семена Гарькавого” почти вплотную придвинули свои носы к носу центральной гондолы, а корма каждого из них на три метра отступила от среднего корпуса судна. Образовалась геометрическая фигура — почти строгий острый треугольник, вершина которого одну за другой уверенно разрезала наседающие волны.

А стихия и не думала угомониться. Все круче вздымались волны. Казалось, их свинцовая тяжесть во что бы то ни стало стремится вдавить тримаран в потемневшую воду. На помощь обезумевшим волнам, их бессильной злобе поспешило не менее грозное небо. Засверкав каскадом ослепительных молний, оглушительно загрохотав, оно обрушило на маленький кораблик потоки воды, застучало по его палубе, парусам, рубке крупным градом.

— Сейчас бы под воду нырнуть, как в дождик на пляже, — неожиданно проговорила Татьяна. — Хотя бы на полметра…

— В такой шторм полметра, пожалуй, маловато будет, — живо откликнулся Андрей Иванович. — Метра бы этак на три-четыре, тогда любые волны не страшны… А идея у Татьяны — хоть куда! Не грех и прислушаться к голосу масс, товарищ руководитель проекта.

— Три-четыре метра тоже маловато будет, — разочаровал их Олег. — Приборы показывают высоту волны пятнадцать метров.

— Сколько? — не поверил Аксенов.

Он подошел к пульту и, наклонившись к самому щиту, стал внимательно всматриваться в показатели приборов и табло.

— Пятнадцать метров, — повторил Олег, отпив. из фляжки глоток чаю и показав рукой на прибор в правом нижнем углу пульта управления.

Андрей Иванович недоверчиво хмыкнул.

— Что-то случилось с электроникой, не иначе, — с явной тревогой в голосе проговорил он. — Ты только посмотри, Олег Викторович, ведь показатель скорости тоже шалит. Поднялся за шестьдесят узлов. Чушь какая-то…

— Я поднял ручку фиксатора скорости на максимальную отметку, — спокойно ответил Олег и тут же пояснил: — Электроника “Семена Гарькавого”, как и его механическая часть, добросовестно выполняет поставленную задачу — в условиях шторма добиться под парусами, которым, как вы знаете, не угрожает набухание и утяжеление от воды, максимально возможной скорости.

— Но тогда за бортом не шторм, а настоящий ураган!

— Скорее всего, так оно и есть. И мы попали в самый его центр. Прямо в чашечку “розы ветров”.

В эту секунду что-то фыркнуло и завизжало под рубкой. “Семен Гарькавый” вздыбился, словно норовистый конь, задирая все выше треугольник своего носа. Паруса и мачты мгновенно исчезли в пазах, а свинцовые балансиры рванулись в крайнее переднее положение.

— Резко переменился ветер, не иначе, — констатировал Аксенов.

— Нет, Андрей Иванович, мы попали в полосу соприкосновения двух встречных волн. Гребень ее достигает высоты двадцатиэтажного дома. Сейчас и правда лучше всего под воду бы нырнуть! — говорил он, всеми силами стараясь в то же время удержать равновесие.

Следующее столкновение двух встречных волн было значительно слабее. Из пазов вытянулись мачты. Тримаран расцвел всеми парусами. Прямо в корму ему дул крепкий и ровный ветер. Но Олег поставил фиксатор скорости на нулевую отметку.

— Хватит. Так и в Турцию недолго заплыть, — показал он Аксенову на шкалу координат.

Аксенов удивленно присвистнул: тримаран находился в самом центре Черного моря — координаты показывали сорок два градуса пятьдесят минут северной широты и тридцать три градуса восточной долготы.

Скоро ураган утих, уносясь дальше на север — к Одессе и Крыму, а здесь снова выглянуло солнце, под слепящими лучами которого заискрилась живым серебром спокойная морская гладь.

Кораблей сопровождения не было видно, но Головченко подтвердил координаты, уточненные по радиопеленгатору двумя сторожевиками.

— Как самочувствие? Как выдержал ураган “Гарькавый”? — перебил разговор знакомый голос Кузьмы Ивановича. — Немедленно двигайтесь на соединение с кораблями сопровождения, а то к вам “на помощь” уже идут два эсминца под турецкими флагами…

— Я не шучу, — подчеркнуто строго проговорил он. — Даже сигнал SOS на точку ваших координат передан в эфир. Так что разворачивайтесь на север. Включайте все двигатели.

Олег не стал ждать повторения команды. Описав довольно широкую дугу, снова став против ветра, который рвался теперь в образовавшуюся атмосферную пустоту, “Семен Гарькавый” со скоростью восемьдесят миль в час помчался строго на север.

В рубку заглянула Таня.

— Мы вполне успеем позавтракать, а скорее всего — пообедать, — сказала она. — У меня все уже на столе.

В приоткрытые иллюминаторы кубрика врывался свежий ветер. “Семен Гарькавый” уверенно преодолевал километры. С завидным аппетитом все трое уписывали за обе щеки жаркое с овощами, приправленное зеленью и перцем.

— Грузинская кухня, — с гордостью похвалила Таня. — Жалко, что чурека нет. Зато на десерт — херсонский арбуз! Остался у меня еще один. Самый большой.

— В Херсоне не мешает пополнить запасы. Сережка очень их уважает, — усмехаясь говорил Аксенов, разрезая своим кортиком хрустящую корку почти пудового великана.

Минут двадцать они наслаждались отличным арбузом, но не одолели даже половины.

— Спасибо, Танюша, — поднялся из-за стола Олег. — Я в рубку. Надо посмотреть, где там наш эскорт. Аксенов направился следом за ним.

— Выходит, — сказал он, усаживаясь в свое кресло справа по борту, — выходит, за три часа сорок минут мы под парусами прошли на юг двести двадцать километров, показав среднюю скорость тридцать две мили в час…

— Не совсем так, Андрей Иванович, — с веселой улыбкой возразил ему Олег. — Мы шли против ветра. Приборы зафиксировали сто четырнадцать перемен галса. Таким образом, с учетом лавировки наш “Гарькавый” за это время фактически прошел двести тридцать четыре мили, преодолевая в среднем за час расстояние почти в сто тридцать километров или, точнее, ровно в шестьдесят четыре мили. Как видите, электроника не шалила. Она и на этот раз оказалась на высоте, не подвела ни нас, ни саму идею.

Аксенов обнял его за плечи.

— Пойду упакую как следует наши доспехи. Думаю, что на “Гарькавом” они не понадобятся. Вот только научить бы его нырять в бурю. Хоть на несколько минут. А?

Поздно вечером, когда в сопровождении эскорта сторожевиков они вошли в хорошо знакомый Белозерский залив и, миновав Очаков, взяли курс к устью Днепра, Олег писал в бортовом журнале:

“24 августа. 2 часа ночи.

Сегодня корпус тримарана, а с ним и оснастка, и вся система управления кораблем успешно выдержали проверку штормом, который затем перешел в сильнейший ураган. Он продолжался более трех часов. Подсистемы жизнеобеспечения, курса, плавучести, как и все другие, работали в сложных условиях безупречно…

Обдумав предложение Татьяны Левиной и Андрея Ивановича Аксенова, считаю вполне возможным и даже целесообразным в подсистеме жизнеобеспечения корабля и экипажа в период сильного шторма или урагана предусмотреть возможность временного непродолжительного погружения судна под воду на сравнительно небольшую глубину. Убрав паруса и мачты, корабль может переждать непогоду под водой в течение нескольких часов, а затем продолжить путь намеченным курсом.

Предварительные расчеты показывают, что корпус тримарана выдержит давление воды на глубине до двадцати метров, если увеличить толщину, корпуса на два миллиметра. Это ни в коей мере не отразится на ходовых качествах тримарана и его грузоподъемности.

Для забора балластной воды и размещения компактных установок ее продувки можно использовать свободное пространство между килем и ложным дном гондолы и поплавков…”

В Херсон они пришли рано утром. У знакомого парапета было пусто. “Друг” уже отправился с новой командой “вокруг шарика”, и они прошли мимо бронзового фрегата не останавливаясь.

Их старый эскорт из шести катеров сменил сторожевики на ходу. Надо было спешить: погода ухудшалась, дул порывистый боковой ветер, да и встречное течение Днепра требовало и внимания, и времени, а у них впереди осталось всего пять дней.

Тихим вечером 29 августа они проходили Канев.

В том месте, где среди деревьев на крутом правом берегу Днепра высилась фигура Тараса Григорьевича Шевченко, Таня, как всегда неожиданно, попросила:

— Давайте поднимемся на Тарасову гору.

И добавила совсем тихо:

— Я была здесь еще совсем маленькой…

Олег молча развернул тримаран влево, и через минуту, погасив паруса, судно причалило к месту, где когда-то давно была старая пристань. Вековые деревья обрамляли асфальтированное шоссе, опоясывающее гору, но Олег и Таня, не сговариваясь, свернули с асфальта и, помогая друг другу, стали подниматься вверх крутой тропинкой, проложенной прямо по горе, среди пышной зелени разросшихся деревьев и кустов. Держась за руки, они вышли на площадку перед памятником. Долго молча стояли у священной могилы, вглядываясь в знакомые с детства черты поднявшегося высоко над Днепром поэта.

Справа, за памятником, разрослась ореховая роща. Каждое дерево с глянцевыми, омытыми недавним дождем листьями и крупными, еще зелеными плодами много лет назад было посажено самыми знатными гостями Тарасовой горы.

В одной из ближайших аллей, куда уже забрались сумерки, Таня и Олег увидели скамейку. Она стояла под широкими развесистыми кронами между двумя довольно толстыми гладкими стволами. Таблички сообщали, что деревья эти в октябре 1962 года посадили Космонавт-2 Герман Степанович Титов и Космонавт-4 Павел Романович Попович.

Они присели на скамейку, откинувшись в удобный овал скруглой спинки. Олег осторожно обнял девушку, а она потянулась к нему вся, положила голову на грудь и, вздохнув о чем-то своем, невысказанном и непонятно волнующем, закрыла глаза.

Одна за другой летели минуты. Снизу, от реки, тянуло влажной свежестью. Таня зябко повела плечами, подняла голову. Губы их встретились в нежном поцелуе.

— Завтра прямо с “Гарькавого” мы пойдем во Дворец, — прошептал Олег. — И уже через полгода ты станешь моей же…

Ока засмеялась и закрыла ему рот ладонью.

— С “Гарькавого” мы в первую очередь отправимся домой, -тихо сказала Таня. -Надо же привести себя в человеческий вид, отмыть от соли эти кудри…

Руки ее осторожно, едва касаясь, заскользили по его все еще жестким от морской воды волосам, по темным загорелым щекам, обвились вокруг шеи.

Оба молчали. Неизведанное волнение — возвышенное и могущественное — с только что пробудившейся, но уже неодолимой силой поднималось в них. В нем росла, ширилась, заполняя до краев все его “я”, радость любви к ней, радость желания ее, а в ней — волнами пронизывало каждую клеточку огромное счастье ощущения его любви, его радости.

Внизу неожиданно вспыхнул и очертил небосвод яркий, голубовато-белый луч прожектора.

— Нам пора, Танюша, — тихо сказал Олег, вставая.

Она молча кивнула, поднялась, взяла его за руку.

По той же крутой тропинке они быстро спустились к Днепру.

Олег сам отстоял эту последнюю ночную вахту.

С первыми проблесками зари его сменил Аксенов.

— Иди, отдохни часик, — чуть подмаргивая глазом, сказал он. — Завтра трудный день. Да не разбуди Татьяну. В кубрике темно. Она только к утру уснула, когда я выключил аварийку. А то все ворочалась.

…Да, Таня ждала Олега, ждала страстно, как может ждать горячо любящая девушка, давшая себе клятву всю жизнь быть рядом со своим избранником, никогда не расставаться с ним в своих мыслях и чувствах, всю жизнь отдать для него и его любимого дела, теперь уже ставшего и ее делом… Эта ночь была их ночью, когда оба они как будто поднялись, взлетели высоко над всем миром в изумительном упоении радости и счастья.

Андрей Иванович оказался прав. Тот день, их первый с Таней день, выдался действительно трудным., Но и последующие за ним дни и даже месяцы оказались не легче. Работа не оставляла ни секунды времени для личных дел.

Результаты ходовых испытаний тримарана позволили перейти к переоснащёнию не только всех строящихся кораблей, но и тех, которые подлежали капитальному ремонту. По разработанному Институтом кибернетики генеральному графику реконструкции флота в течение четырех лет новые системы управления движением морских и речных судов планировалось установить на всех кораблях флотов. Это было трудное, но необходимое дело. Оно требовало особого внимания и, конечно же, больших усилий и материальных затрат.

Теперь в каждой республике закладывались новые производства, в срочном порядке реконструировались и переоснащались сотни действующих заводов и цехов. Перестраивались целые отрасли промышленности.

Молодого ученого, уже не кандидата, а доктора наук, назначили членом Государственной приемной комиссии этого нового хозяйственного комплекса страны, в который одно за другим включались судостроительные и обеспечивающие предприятия стран социалистического содружества.

За короткое время Олегу довелось десятки раз из края в край пересечь огромные просторы Родины, побывать на верфях Болгарии, Югославии, Польши, Румынии, Германской Демократической Республики…

Отдел теории движения с начала нового года был преобразован во Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-технологический институт теории и практики движения. Его директором стал Олег Викторович Слюсаренко. Но странное дело: чем больше работы было сделано, чем больше трудностей преодолено, тем все больше и больше возникало новых проблем и нерешенных вопросов.

В те редкие дни, когда усталый, вконец измотанный очередной командировкой, Олег возвращался к себе на семнадцатый этаж, его неизменно дома встречала Таня. Радостная, сияющая, всем существом своим излучая тепло и нежность, она помогала ему раздеться и отправляла принять освежающий душ, а сама, весело напевая, накрывала на кухне стол, каждый раз удивляя Олега каким-нибудь новым, изумительно вкусным блюдом, отказаться от которого при всей усталости не было никакой возможности. Каждый такой его приезд был праздником для них двоих.

— И как это ты чувствуешь, когда я должен прибыть в нашу чудесную гавань? — снова и снова допытывался он у нее, уплетая вкусные блюда, поблескивая полными радости глазами.

Таня загадочно отмалчивалась, пряча в уголках губ улыбку. Ну к чему ему знать, что последние четыре месяца она ежедневно сразу после лекций в университете приезжала в Феофанию и шла в бассейн, где под руководством Алексея Скворцова и Андрея Ивановича Аксенова тщательно оснащался новый тримаран. Она теперь на память знала каждую схему многочисленных электронных подсистем сложного комплекса управления и жизнеобеспечения корабля и экипажа, до винтика изучила реактор и механическую часть, четко представляла принципы работы электронно-вычислительной машины, знала, сколько в нее заложено алгоритмов, что содержит ее “память” и какой именно узел блока “ЭВМ-ПРАКТИКА” должен реагировать на очередную внешнюю информацию или команду с пульта управления. Больше того, в случае необходимости она могла самостоятельно найти и исправить повреждение в любой подсистеме электронного либо механического блока, в каждом узле корабля. Скворцов радовался и удивлялся одновременно.

— Что она, врожденный математик, что ли? — спросил он как-то у Аксенова. — Как Олег Викторович?

— Нет, — заморгав глазом, ответил Андрей Иванович. — Просто она очень любит Олега и всем сердцем стремится понять то, что составляет существо жизни любимого.

От Кузьмы Ивановича Гаращенко и девушек-операторов из центра связи ВНИИ и ПТИ теории и практики движения Таня всегда знала о местопребывании Олега, о том, когда он должен быть дома. И тогда бросала все, мчалась в магазины и, заглянув в толстую кулинарную книгу, готовила к его возвращению что-нибудь необычное, чтобы ему непременно понравилось.

В их “чудесную гавань”, как называл теперь свою квартиру Олег, она приходила ежедневно. Даже когда его не было в Киеве. Кормила рыбок в аквариуме, поливала цветы, протирала от пыли мебель. И все это под магнитолу, внимательно вслушиваясь то в английскую, то в испанскую речь. Она хорошо говорила по-английски, а узнав от Аксенова о возможном участии в фестивальной регате вокруг Южной Америки, стала усиленно заниматься испанским. Ей охотно помогала в этом Леля Яловенко — маленькая черноглазая девушка — молодой инженер одной из лабораторий института, принимавшая активное участие в оснащении нового тримарана. В детстве вместе с родителями она шесть лет пережила на Кубе и прекрасно знала этот живой и экспрессивный язык.

Каждый час, проведенный вместе с Олегом, для Тани был праздником, несказанным счастьем. С радостью дарила она ему свою любовь, свои нежность и ласку. Но когда он пытался говорить о свадьбе, необходимости узаконить наконец их отношения, Таня уклонялась от прямого ответа, упорно переводила разговор на другое.

В новогоднюю ночь, когда они пришли к нему от Захара Карповича, Олег снова заговорил о свадьбе.

— Вот вернулись мы вроде бы как все люди — от друзей и родных домой, а в парадном, наверное, трусила, боялась кого-нибудь из знакомых встретить, чтобы чего плохого не заподозрили.

— Не надо, родной, — закрыла она ему рот ладонью. Разве тебе время думать об этом! Завтра все нормальные люди, как ты говоришь, отдыхают, а тебе — в Польшу лететь на целую неделю. А потом всего один день дома и — снова самолет. Принимать новый завод в Мурманске. А ты говоришь…

— Мне стыдно перед твоими родителями. Словно я у них что-то взял без спроса… А как дед на нас сегодня смотрел! У меня мурашки по коже забегали. Хоть сквозь землю провались!

— Да знает, знает Захар Карпович все давно! Все до капельки! И мама моя, и отец, и твои родители. Все я им рассказала. И знают, и понимают, что не до свадьбы нам сейчас…

— Как знают? — изумленно смотрел он на нее. — Знают и ничего не…

Он замолчал, не находя нужных слов, и только глядел на нее во все глаза, потрясенный ее мужественным самоотречением.

— Все знают. И никакого плохого умысла не усматривают. И нисколечки я не трусила в парадном. Это все твое воображение. Если ты не против, то я завтра же к тебе насовсем переберусь.

Она усадила его на диван. Села рядом.

— Ну, представь себе, милый, пойдем мы завтра во Дворец с заявлением. Назначат там свадьбу на определенное число через три или даже через четыре месяца. А потом вдруг выяснится, что тебе именно в этот день надо непременно быть в Белграде или, скажем, в Ванино на Дальнем Востоке. Что тогда?

Он растерянно моргал глазами. Совсем как Аксенов.

— Тогда будет целая гора неприятностей, — словно учитель школьнику, пояснила она ему. — Во Дворце страшный переполох. И то подумать! Небывалый в наше время случай: жених не явился на собственную свадьбу из-за какой-то там командировки. Причина по нынешним временам явно неуважительная… Невеста, конечно, в слезах! Дед твой — во гневе великом. На глаза ему потом и попадаться не смей — он ведь такие оплошности по-своему понимает и судит. Новое разрешение на брак — не раньше чем через год. Таков закон…

Глядя на растерянное его лицо, она рассмеялась.

— Кажется, мой благородный рыцарь начал наконец соображать, что к чему. Ну разве не просто нам подождать, пока спустят на воду первые экспериментальные корабли? Тогда можно будет выбрать ближайший свободный денек и отправиться в Москву. С родными, свидетелями и даже с друзьями. Там, в Центральном Дворце, можно будет в один день все оформить. Там все разрешено, все предусмотрено. А еще лучше…

Она на минуту умолкла, с веселой искринкой в загадочно блестевших глазах посмотрела на него.

— Еще лучше, дорогой, на фестивале… Прямо в Гаване! Я всем сердцем чувствую, что мы с тобой туда попадем. И на следующий день после свадьбы — изумительное двухмесячное путешествие вокруг Южной Америки! Миллионы невест всего мира будут мне завидовать!

Олег усмехнулся, отошел от окна, в которое уже заглядывал новый день. Пора было будить Таню, его милую любимую Таню! Она ведь еще ничего не знала о телеграмме из Комитета по делам физкультуры и спорта и о ночном звонке из Москвы Андрея Ивановича. Всю ночь она спокойно проспала в соседней комнате.

Да, интуиция не подвела ее. Они едут на Остров Свободы! И накануне старта регаты скрепят свой союз в столице Кубы. А на следующий день ровно в десять часов утра под орудийные раскаты отправятся из лазурной бухты Сантьяго-де-Куба в свое удивительное свадебное путешествие протяженностью в одиннадцать тысяч триста сорок морских миль. И нужно ли сомневаться, что их новый маленький корабль “Семен Гарькавый” первым войдет в бухту Гаваны накануне открытия фестиваля.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Логическая гипотеза Виона… Эти три магические слова и скрытое за ними страшное в своей невероятности содержание быстро облетели все уголки планеты.

И сразу же как-то пусто стало на широких улицах и площадях, в музеях и концертных залах. Странная тишина поселилась в пунктах питания и обмена изделий широкого потребления, где можно было просто взять приглянувшийся костюм или накидку, новое украшение, головной убор или туфли, без суеты обменять на новую износившуюся или устаревшую модель одежды и обуви, получить вещи из современных материалов.

Теперь землян словно подменили. Они совершенно перестали интересоваться личным гардеробом, менее старательно ухаживали за своей внешностью. Наступил какой-то всеобщий транс, покорная отрешенность и подавленность. С каждым часом все большее число землян покидало оазисы здоровья. Безлюдными становились спортивные площадки, художественные мастерские, бассейны, сады и парки. Смолкло даже привычно оживленное щебетание детей: как-то сразу они стали серьезнее и взрослее.

Трое суток заседал Совет Земли. И все время днем и ночью лучи лазера рассекали короткими импульсами поднебесье, методически прощупывая каждый сектор вселенной. А через семь дней после первого сообщения Виона Главный Астрофизик планеты Саон-Иос доложил Совету Земли, что логическая гипотеза Главного Конструктора о возможном появлении в северной от Земли части космического пространства огромного инородного тела полностью подтвердилась.

Большой зал заседаний Совета Земли и величественная площадь, в центре которой высилось его здание, были до отказа заполнены землянами. Казалось, все население планеты собралось в этот день в центре столицы. Но в зале Совета и на площади стояла мертвая тишина. Затаив дыхание, взрослые, старики, дети внимательно вслушивались в слова и мысли Саон-Иоса.

— Направленные лазерные лучи с ускоряющими импульсами антиэнергии пропорциональной обратимости, — тихо, со спокойным достоинством говорил он, отразились, как и предполагал Вион, от всех звезд южной части северной карты небосвода — в созвездиях Центавра, Паруса, Кормы, Большого Пса, Феникса, Журавля, Южной Короны, Скорпиона…

Саон-Иос, как недавно и Вион, и Анона, и все другие земляне, произносил, конечно, совершенно иные названия. Но под воздействием биотоков малой сферы машины Роберто воспринимал их своим разумом, как нечто знакомое и понятное ему еще со школы, известное пусть даже неведомо откуда, но воспринимаемое его разумом именно в том аспекте, в том понимании значения называемых предметов и явлений, в каком они были доступны людям. Именно сегодняшним людям, а не далеким землянам.

— Однако даже самая южная звезда Спина в созвездии Девы, — продолжал между тем все так же спокойно Саон-Иос, — звезда первой величины — не дала отраженного сигнала. То же самое явление имело место во всех северных созвездиях, начиная от Полярной звезды Малой Медведицы в самой северной части небосвода и кончая созвездиями, туманностями и целыми галактиками, расположенными над северной частью планеты под углом от нуля до минус пятнадцати градусов. Посланные в тех направлениях тысячи импульсов не дали эффекта обратимости. Заряд энергии при этом расходовался без малейшего остатка.

Трехдневные непрерывные исследования позволили нам установить относительно точное расстояние до этого препятствия, которое, по нашему предварительному заключению, представляет собой огромных размеров туманность, состоящую из античастиц неизвестного происхождения и состава. Она находится от солнечной системы на расстоянии примерно четырнадцать световых лет. Причем…

Он сделал паузу, давая слушателям возможность уяснить сказанное им и одновременно подчеркивая особую значимость того, что он намерен сообщить в дальнейшем.

— Причем нами установлено, — повысил он голос, — что Поглощающая, как уже нарекли открытую Вионом туманность наши астрофизики, за трое суток преодолела расстояние в шестьдесят семь миллиардов километров. Это означает, что скорость ее почти равна световой. А проведенные измерения отклонений ее центра от условной оси “Земля-Поглощающая” и “Поглощающая-Солнце” в настоящее время со всей определенностью позволяет заключить, что движение массы Поглощающей направлено в сторону солнечной системы.

По залу и площади прокатилась легкая волна. Но уже через несколько секунд все снова замерли, напряженно вглядываясь в маленькую фигурку, все еще стоявшую на возвышении в центре огромного круглого зала Совета.

Саон-Иос понял и поднял правую руку.

— Да, — ответил он на немой вопрос многотысячной аудитории, и глаза его сверкнули цветом вороненой стали. — Да, мы тоже сперва предполагали, что орбиты Поглощающей и солнечной системы не пересекутся. Однако электронные машины Центра Разума трижды подтвердили обратное. Встреча неизбежна. Она произойдет через четырнадцать земных лет. И нет никакой надежды на то, что Поглощающая промахнется. Слишком велики ее размеры. Они равны малым галактикам. Обращенная к нам плоскость туманности достигает в поперечнике пятьдесят миллиардов километров, что более чем в четыре раза превышает диаметр орбиты самой дальней нашей планеты — Плутона… Поглощающая накроет нас, словно сачок бабочку.

Мертвая тишина была ему ответом.

Саон-Иос обвел взглядом зал. Глаза его смотрели несколько секунд все так же строго, тускло поблескивая чернотой. Но вот центр их стал сереть, отсвечивать серебром. Он снова решительно поднял руку.

— Вчера вечером нам удалось наконец связаться с космическими кораблями, которые в соответствии с разработанной программой полета достигли в эти дни центральной части созвездия Центавра. События сами по себе, как вы понимаете, чрезвычайно радостные.

Я имею в виду и достижение и осуществление цели полета, и установление мгновенной обратной связи, — не удержавшись, с гордостью сказал он, чуть улыбнувшись при этом краешком губ. — Однако дело не в этом. По сообщению командира космической эскадры Глеона экипажи чувствуют себя хорошо. К сожалению, ни на одной из планет этой звездной системы пока не обнаружено не только братьев по разуму, но даже признаков зарождающейся жизни. Они облетели на близком расстоянии уже сто сорок шесть планет, исследовали каждую космическими радиозондами. Облет планет продолжается. Экипажи не теряют оптимизма и надежды. Ведь и в солнечной системе из десяти планет только на нашей голубой зародился и развился разум и всего на трех вместе с ней обнаружена жизнь… В последние месяцы экипажи кораблей несколько озадачены последовательным исчезновением целого ряда созвездий. Они предполагают, что их свет заслонило какое-то инородное тело, скорее всего туманность, которая, как они сообщили; закрыла почти все созвездия в северной части этого района, имея в виду положение Полярной звезды по отношению к Земле.

Вы, безусловно, все уже сами хорошо поняли, что через четыре-четыре с половиной года в центральной части северного полушария нашего ночного неба тоже не будет просматриваться ни одной звезды. Они “погаснут”. Но и это не столь важно, — провел рукой по липу сверху вниз, как бы собираясь с мыслями, Саон-Иос. — Самое главное для нас теперь — как можно точнее установить природу античастиц Поглощающей. Командир эскадры и все наши отважные астронавты после беседы с нами это тоже хорошо понимают. И они просят… — голос Саон-Иоса вдруг прервался, а потом стал звонким и торжественным, — просят разрешить им продолжить полет в направлении Поглощающей, чтобы подойти к ней ближе, изучить ее состав, уточнить размеры, скорость и орбиту…

Снова по залу и площади пронеслась едва уловимая волна. На Большой Стене зала, представляющей собой огромный экран-индикатор, отражающий сигналы, получаемые Центром Разума через обитоны от всех взрослых землян, миллиарды светлячков почти одновременно стали переливаться то темно-сиреневыми вспышками восхищения, то коричневыми с красным отливом — гордости.

Саон-Иос опять поднял руку.

— Последние наши достижения и открытия в области использования концентрированной антиэнергии пропорциональной обратимости в направленном лазерном луче и созданная недавно группой инженеров Главного Конструктора Виона под его непосредственным контролем направляемая мегаантенна, — все так же звонко и торжественно продолжал он, — дают нам возможность послать в сторону Поглощающей или вернуть на Землю наши космические корабли в кольцевом тоннеле из силовых полей лазерного луча, ускоренного антиэнергией наших воистину всесильных голубых шариков со скоростью… один парсек в секунду!

Зал тихонько ахнул от изумления, и вслед за этим тысячекратным вздохом белым режущим светом вспыхнула Большая Стена.

— Мы договорились с астронавтами, что в случае принятия их предложения Советом Земли четыре корабля сразу же повернут к родной планете, а остальные два двинутся выполнять это ответственное и очень опасное задание. Для достижения космическими кораблями, с их значительной массой и ограниченными биологическими возможностями членов экипажей, такой огромной скорости, о которой я вам только что сказал, то есть на ускорение и последующее затем замедление скорости, потребуется по два земных месяца. Сам же полет от созвездия Центавра к Земле после разгона займет 1,31463 секунды, а к Поглощающей при условии соблюдения необходимой безопасности и учитывая ее собственную, почти световую встречную скорость всего 2,02831 секунды. При таком повороте событий первая группа кораблей вернется на Землю через четыре месяца, а вторая — через восемь, так как его кораблям придется дважды набирать и гасить скорость.

Он посмотрел в притихший зал. В глазах всех присутствующих были напряженное внимание и трудно скрываемая тревога.

— На обеспечение всей операции, — спокойно продолжал Главный Астрофизик, — за восемь месяцев будут израсходованы почти все запасы концентрата антиэнергии пропорциональной обратимости с учетом и тех, которые будут за эти месяцы произведены на существующих установках, и тех, что хранятся в газырях наших рабочих поясов и в запасных контейнерах ко всем без исключения двигателям и энергетическим установкам, если, конечно; производство концентрата не будет в самом срочном порядке резко увеличено.

Он опять умолк на секунду-другую, а потом четко, без лишних комментариев, закончил:

— Учитывая все это, группа астрофизиков Совета Земли, как и группа конструкторов Виона, тем не менее считают целесообразным просить сподвижников Совета принять именно такое решение.

В полной тишине он сошел с возвышенности и, пройдя к своему креслу, сел в него, а потом снова поднялся во весь свой богатырский рост и застыл стоя, сверкая стальным блеском огромных глаз, всем своим видом давая понять, что его голос — решительно “за”.

Рядом с ним поднялся Вион, а еще через несколько секунд в секторе сподвижников зала заседаний Совета Земли стояли все до единого. И без информации Центра Разума было очевидно, что сподвижники Совета Земли приняли предложение Саон-Иоса и Виона единогласно.

А Большая Стена в ответ вспыхнула от края до края розовыми отблесками одобрения.

Их было ровно тысяча, наделенных недюжинным умом землян, каждый — с огромной силой воли, неукротимым темпераментом, целеустремленностью, энергией и любящим сердцем. Каждый — непревзойденный специалист в своей области науки, техники, культуры и одновременно отлично разбирающийся в широком диапазоне наук — от извечной, как сама жизнь, медицины до ультрасовременных астрофизики, радиоэлектроники, химии, космонавтики, умеющий обобщать и объединять их в главной проблеме, над которой работал.

И каждый из них, как никто другой на планете, ясно представлял себе всю глубину огромной опасности, грозящей Земле и ее десятимиллиардному населению, наделенному высшим разумом, которого, возможно, больше нет ни в одном из уголков необъятной вселенной.

Голосуя за полет двух кораблей к Поглощающей туманности, они ждали от него ответа на самый волнующий вопрос: грозит ли встреча Поглощающей и солнечной системы гибелью для последней или для жизни на трех из десяти ее планет.

Прилетевшие через четыре месяца астронавты, конечно, не могли ответить на этот вопрос. Они восхищались новыми открытиями землян, с которыми расстались более пятидесяти лет назад, несказанно радовались встрече с пробужденными от анабиоза родными и близкими, поражались объему работ, выполненных на планете только за последние четыре месяца.

А сделано в этот короткий промежуток времени было действительно очень много. Ежемесячно строились, оснащались оборудованием и вводились в действие пять реакторов ядерного распада и столько же новых мощных установок для получения антиэнергии обратимости и ее концентрата. Все трудоспособное население, даже старики и несовершеннолетние, включились в новый напряженный трудовой ритм. Одни пополнили бригады по производству концентрата антиэнергии, запасы которого все-таки заметно уменьшились. Другие были заняты на очень трудоемкой работе по изготовлению рабочих поясов высшей категории с тем, чтобы их хватило на каждого взрослого землянина. Третьи усилили сельскохозяйственные бригады, добиваясь получения двух-трех максимально высоких урожаев в год, выращивая ускоренными темпами поголовье скота и птицы для создания многолетних — стратегических запасов продуктов питания.

Круглосуточно на полную мощность работали консервные заводы, предприятия по производству синтетических продуктов, таблеток пищевого стимулятора и вакцины стимулятора здоровья. Глубоко под горными хребтами и океанскими впадинами сооружались тоннели и огромные залы-хранилища, пункты питания, жилищные отсеки, энергостанции, просторные многокилометровые вольеры для домашних и диких животных и птиц, резервуары пресной воды, сжиженного кислорода, азота. Даже для гумуса — плодородной части почвенного покрова — создавались специальные хранилища.

Совет Земли разработал два варианта мер спасения. Первый из них основывался на предположении, что Поглощающая, создав при столкновении с атмосферой Земли ударную волну огромной силы и очень высокой температуры — от десяти до двадцати пяти тысяч градусов, — что вообще-то почти неизбежно в подобных космических ситуациях, уничтожит земную атмосферу или ее остатки (планировалось значительную часть атмосферы в сжиженном состоянии законсервировать в подземных хранилищах) и, опалив поверхность планеты, пройдет мимо, не причинив ей глобальных разрушений.

В таком случае последствия этого страшного столкновения можно было бы десять-пятнадцать лет пережить глубоко под землей, а потом восстановить атмосферу, почвенный покров, растительный и животный мир.

Второй вариант исходил из самого худшего — возможности полного разрушения планеты при столкновении с туманностью или настолько мощного ее облучения радиоактивными или какими-то другими неизвестными античастицами, после которого жизнь на Земле замрет на многие столетия или даже тысячелетия, если Земля при этом не будет разрушена полностью.

В таком случае земляне должны были покинуть планету. Все. На космических кораблях. С тем, чтобы найти среди далеких галактик новую, пригодную для жизни.

На создание эскадры космических кораблей, способных принять на борт население Земли, времени, по расчетам специалистов, было достаточно. Проект такого корабля, рассчитанного на сто миллионов пассажиров, поочередно исполняющих функции управления и обслуживания, а также работу различных производств во время, возможно, очень длительного полета, был уже разработан. Больше того, на одном из высокогорных плато Южной Америки, в самом центре Анд полным ходом шел монтаж его оболочки, представляющей собой шар диаметром тридцать километров с наружным подвижным, вращающимся по двум осям, полукилометровым, квадратным в сечении, “поясом”. На нем предполагалось с двух сторон установить по десять тысяч анигиляторов. Каждый из них развивал тяговое усилие в один миллиард тонн. Этой мощности с более чем двухкратным запасом хватало, чтобы поднять огромную — в пять триллионов тонн — массу полностью снаряженного корабля вместе с его пассажирами.

С трепетным волнением смотрел Роберто на экран.

Он сразу узнал и крутые склоны заснеженных Анд, и несколько грубоватые очертания скалы Ау у входа в теперешнюю пещеру, в которой тогда, много тысячелетий назад, размещались огромные огнедышащие машины. Увидел он и трехкилометровой глубины чашу будущего озера Тотокуку — там, внизу, под скалой, с базальтового дна которой поднималась и уходила высоко в небо уже готовая нижняя полусфера гигантского шара.

Первый корабль межзвездной эскадры собирали и оснащали с удивительной быстротой, стремясь испытать на этой первой модели наиболее благоприятные принципы и методы Организации работ, применяемую технику и технологию.

Оболочка межзвездного гиганта состояла из ста одного слоя уже известного Реберто золотисто-зеленоватого сплава, а число внутренних этажей корабля — его перекрытий — приближалось к семистам пятидесяти.

Каждый слой оболочки разделяло расстояние в десять сантиметров. А в образовавшиеся между слоями пустоты по многочисленным невидимым силовым желобам, клокоча и взрываясь необыкновенной красоты фейерверком разноцветных огненных брызг, беспрерывно текли широкие расплавленные потоки.

Роберто ЗНАЛ, что это чистые металлы и другие, тоже чистые, элементы, которых в то время на Земле было известно сто тридцать шесть. От обычных, довольно широко распространенных в природе — железа, кремния, свинца, марганца, олова, алюминия, меди, цинка, серы, асбеста, калия, кальция, ртути-до таких редких, как осмий, титан, платина, золото, серебро, цирконий, вольфрам, ванадий, тантал, ниобий, рубидий, цезий, литий, гафний, рений, германий, церий, скандий, итрий, уран, радий, торий… Все они в жидком и совершенно чистом виде заполняли либо по одной или несколько промежуточных пустот целиком, либо несколько исключительно редких элементов заполняли вместе одну пустоту по определенным сегментам оболочки.

Делалось это не только и даже не столько для ее укрепления, сколько из желания взять с собой в неведомое минимальный запас известных и изученных землянами элементов материи, которые в будущем могут понадобиться не только для производства энергии и необходимых предметов обихода в полете, но и для обеспечения первых лет жизни в далеком неизведанном мире.

Снизу вверх по оси будущего корабля возводилась тридцатикилометровая труба диаметром пятьсот метров. Верхняя ее часть должна была стать центром управления корабля, а вся она — сверху донизу — главной коммуникационной артерией, в которой предстояло разместить энергетические, воздушные, водопроводные, транспортные и многие другие головные жизнеобеспечивающие каналы.

Перпендикулярно к этой трубе на различном расстоянии друг от друга монтировались перекрытия внутренних этажей корабля. Верхний и нижний — высотой по три километра каждый — отводились под воду. Первый для пресной, второй — для морской воды. Последняя одновременно служила и средой обитания океанской флоры и фауны, а также местом нахождения различного типа морских кораблей подводного и надводного флота и, наконец, местом отдыха землян, обустроенного многокилометровыми пляжами и дворцами здоровья на специально оборудованной для этой цели стометровой прибрежной полосе песков и галечника.

Два самых больших по площади центральных этажа высотой по пятьсот метров каждый предназначались для размещения жилых многоэтажных зданий. Главная их, стоэтажная часть вплотную примыкала к оболочке корабля. Каждые сто метров по периметру перпендикулярно от нее отходило двухсотметровое ответвление шириной в двадцать метров. Между ответвлениями, таким образом, выделялся внутренний двор шириной в восемьдесят метров. Каждые пять этажей устраивалось дворовое перекрытие, на котором высаживались деревья и кустарники, оборудовались спортивные площадки. Наружная полоса перекрытия, являющаяся как бы продолжением двора уже за зданием шириной пятьдесят метров, отводилась под дорожные и другие коммуникации, лесные и садовые посадки.

Архитектура жилых помещений была предельно скромна. Все в ней подчинялось условиям полета, ограниченными возможностями корабля в смысле объема и планировки зданий, их наружного и внутреннего оформления. Вместе с тем каждому пассажиру, будь то взрослый или ребенок, предназначалась отдельная комната размером пять на пять метров и высотой три метра. Из таких комнат или их комбинаций, рассчитанных на семью, и составлялись жилые здания.

Четырьмя двухсотпятидесятиметровыми террасами уступами по сто, семьдесят пять, пятьдесят и двадцать пять этажей каждый спускались они от оболочки корабля в сторону его центра. Широкие кровли каждой его террасы и в этом случае служили для устройства зеленых лесных массивов. Во дворах вдоль каждого этажа шла терраса десятиметровой ширины, на которой также обязательно пестрели клумбы и газоны, пышно разрастались кусты роз, жасмина, оливков, различных ягод. Этими террасами можно было спуститься во двор, пройти в раздаточный пункт питания, плавательный бассейн, клуб, к подъемным лифтам и в отделение связи, откуда можно поговорить с друзьями и близкими, которые находятся на других космических кораблях.

Все квартиры в домах, каждая из которых была рассчитана для жизни, как минимум, двух человек семейных или просто товарищей, подруг, близких имели аварийное автономное обеспечение водой, дыхательной смесью, концентратом антиэнергии, запасом продуктов и таблеток пищевого стимулятора, рассчитанных на десять лет.

Жилые помещения обоих этажей могли вместить по пятьдесят миллионов землян, то есть всех его пассажиров. Однако предполагалось, что в период полета до семидесяти миллионов землян в соответствии с установленной очередностью будут находиться в анабиозных ваннах, огромные залы для которых оборудовались под нижним городским этажом.

Как и на Земле, работу всех систем космического межгалактического корабля, его многочисленных бытовых и технических служб, энергостанций, заводов, фабрик, станций фильтрации воздуха и очистки воды, уход за полями, лесами, садами, животноводческими фермами и дикими животными в вольерах, непосредственное управление самим кораблем вполне могли обеспечить десять процентов его населения. Большую же часть бодрствующих составят дети и молодежь, которую надо будет растить, воспитывать, учить, передавая им обширные знания, прививая любовь к труду, научным изысканиям, развивая в них чувство прекрасного, передавая огромное культурное наследие, накопленное многими поколениями, помогая выбрать жизненную дорогу, воспитывая из каждого молодого землянина специалиста высокого класса.

Жилой массив должен был занять только километровую полосу у оболочки космического корабля. Остальную часть площади, отведенной под город, — вся она на каждом из двух городских этажей составляла семьдесят тысяч гектаров, — занимали лесополосы, парки и сады, среди которых размещались административные здания и различные общественные сооружения — школы, высшие учебные заведения, театры и концертные залы, спортивные комплексы, библиотеки, научно-исследовательские институты, конструкторские бюро и лаборатории.

Следующие (над и под городскими) два этажа высотой по двести пятьдесят метров каждый отводились под места отдыха. Среди садов и парков, лесов и рощ, на берегах озер и речушек планировалось воздвигнуть дворцы здоровья, заново построенные либо перенесенные на корабль из зоны садов и отдыха.

Некоторые земляне, особенно сильно любящие природу, унаследовавшие эту любовь от многих поколений своих пращуров — хлебопашцев и животноводов, — привыкли к жизни в сельской местности в своих уютных домиках-коттеджах, среди огородов и садов, в окружении домашних животных и птиц. Поэтому еще четыре этажа — по два сверху и снизу от центральной части корабля, — высотой по сто двадцать пять метров каждый, оборудовались именно такими домами вместе с постройками для разной живности. Полосы таких участков, — на каждом из четырех этажей их было по пятьдесят тысяч, — разделялись лесными массивами, с зелеными опушками, заливными лугами, реками и озерами. Здесь водилась пернатая дичь, различные животные. На каждом таком участке могла с достаточными удобствами жить семья из десяти-пятнадцати человек.

Пять пустот между слоями оболочки корабля заполнялись сжиженным кислородом, столько же — азотом. Однако, помимо этого, кислороду отводился еще и километровой высоты этаж над морем. Учитывалось, что кислород при дыхании превращался в углекислый газ, в то время как вдыхаемый азот сохранял при выдохе свои свойства. Его запасов пополнять не было необходимости, а запас кислорода нужно было пополнять постоянно. Зеленые насаждения корабля обеспечивали кислородный обмен даже с двойным избытком, но в стадиях их жизни, как известно, есть периоды, когда они сбрасывают свой пожелтевший зеленый убор и временно прекращают газообмен до появления новой зеленой кроны. Именно на такие периоды, продолжительность которых при космических полетах не была определена и изучена с достаточной научной точностью, и предназначался такой значительный запас сжиженного кислорода.

Под верхним резервуаром пресной воды тоже в километровом по высоте отсеке предполагалось разместить малые космические корабли, транспортные и разведывательные ракеты, тягачи-аэробусы вместе с грузовыми платформами, авиетки, воздушные и космические подъемные краны, многие другие летательные аппараты самого различного назначения.

Двести этажей высотой по десять метров каждый отводились под склады многолетнего аварийного запаса продуктов питания, одежды и обуви, предметов широкого потребления и хозяйственного назначения. Четыреста этажей высотой по двадцать пять метров занимали поля пшеницы, ржи, ячменя, кукурузы, маиса, бобовых, плантации сахарной свеклы и тростника, риса и картофеля, хлопчатника и льна, подсолнуха и оливков, различных овощных и бахчевых культур, фруктовые сады и виноградники, участки для выращивания ценных кормовых и лекарственных трав, многих технических культур. Здесь же размещались животноводческие фермы, птицефабрики, а также элеваторы и автоматические предприятия по переработке всего этого разнообразия продуктов земледелия и животноводства.

Учитывая возможность получения двух-трех урожаев в год и благоприятные условия для прироста поголовья животных и птиц, всего этого было вполне достаточно для полного обеспечения стомиллионного населения корабля естественными продуктами питания и сырьем для производства одежды и обуви. Но около семидесяти процентов пассажиров в пути будет постоянно пребывать в состоянии анабиоза, при котором расход питательных веществ сокращается в сотни раз. Поэтому большую часть производимых продуктов планировалось направлять в переработку для изготовления пищевого стимулятора, каждый грамм которого концентрировал миллион калорий, заключенных в перерабатываемых продуктах. Постоянно растущий запас пищевого стимулятора мог очень понадобиться в дальнейшем, если принять во внимание то обстоятельство, что продолжительность пути в просторах метагалактики не была известна, а население корабля будет увеличиваться. И за счет рождаемости, и ввиду того, что смертность землян во время полета, как предполагалось, будет небольшой. Эти же факторы принимались во внимание при сооружении на первый взгляд излишних жилых помещений.

Роберто обратил внимание на то, что под метровым слоем гумуса, то есть собранного на Земле плодородного чернозема, на корабле, как правило, укладывался метровый слой спондиловых, бокситных, поташных или других ценных глин, а под ними — трехметровый слой коксующегося угля, известняка, богатого кремнием песка, мела, глыбы мрамора и гранита, угольный сланец, апатит и многие другие полезные ископаемые, в числе которых были даже концентрированные грязи лечебных месторождений.

В ста этажах высотой по тридцать-семьдесят метров каждый разместились производственные подразделения, в числе которых были и огромные энергетические агрегаты, начиная от установок ядерного распада, комплексов по выработке антиэнергии обратимости и ее концентрата и кончая сложнейшими машинами поэлементного разложения, мощными установками для выработки из паров различных земных элементов сверхпрочных агрессивно- и температуростойких антисоединений, и простейшие фабрики и заводы чисто бытового назначения.

Правда, часть этих этажей была отведена под резервуары технологических газов — азота, аргона, гелия, метана, углекислоты, водорода и других, а также для различных спиртов, нефти и нефтепродуктов, кислот и щелочей. Кроме того, здесь же в законсервированном виде хранилось в качестве эталонов по несколько экземпляров отдельных агрегатов и узлов различных станков, моторов, машин, приборов, инструментов и всевозможного оборудования, а также редкие и редчайшие элементы в чистом виде, в руде, в различных сплавах с уже изученными свойствами.

На всех уровнях корабля оборудовалось еще тридцать этажей высотой по сто метров. Предназначались они под естественные фабрики и лаборатории кислорода, то есть под леса, рощи, кустарники, насчитывающие около четырехсот различных пород.

На одном из этажей этой группы было даже устроено торфяное болото с осокой, кустиками клюквы и морошки — со всей его довольно разнообразной флорой и фауной, включая лягушек, змей, жаб, белых аистов, уток, надоедливых мошек и комаров. Ведь в природе все гармонично, экологически слажено…

Роберто знал, что из общей площади всех этажей строящегося межзвездного космического корабля, составляющей около двадцати шести миллионов гектаров, примерно десять миллионов отводилось под леса, парки, сады и другие зеленые насаждения. Таким образом, в среднем на одного землянина их приходилось по одной десятой гектара. Но если учесть, что большая часть землян на корабле во время полета будет находиться в состоянии анабиоза, при котором кислородный обмен сокращается в сотни раз, то фактически на каждого из бодрствующих будет приходиться почти по трети гектара зеленых насаждений, что вдвое превышало земные условия.

Таким по замыслу должен был стать этот удивительный первенец межгалактической космической эскадры. Таким он и рос на высокогорном плато. Именно здесь понял Роберто, откуда берутся бесконечные реки расплавленных чистых элементов материи.

Он наконец увидел в действии мощные самоходные установки поэлементного разложения — УПР-1 и УПР-2.

Первые из них работали в недрах Земли, прокладывая в ее глубинах себе путь в форме тоннеля большого диаметра, либо выпаривая с одного места в толщах крепкой породы огромные подземные залы. Их затем предполагалось использовать под склады, резервуары воды и воздуха, вольеры для домашних и диких животных, подземные заводы и фабрики, леса и поля, жилые помещения.

Порода любой категории прочности выпаривалась с помощью теплового луча, дальность действия которого регулировалась и достигала при необходимости трех километров. На всем этом расстоянии выпаривание проходило со скоростью один сантиметр в секунду при диаметре луча в шесть метров и пропорционально уменьшалось или увеличивалось при уменьшении или увеличении диаметра луча, а точнее — пропорционально покрываемой им площади выработок.

Образующиеся в процессе облучения пары втягивались в так называемые поэлементные ловушки-установки, где быстро охлаждались и концентрировались в специальных конденсаторах. Доведенный до жидкого или кипящего состояния, каждый элемент отдельно по силовым каналам направлялся к строящемуся кораблю или, охлажденный полностью, — на склады готовой продукции.

Самоходка УПР-2 проделывала примерно такую же операцию с морской водой, направляя полученную дистиллированную воду в подземные резервуары либо в оросительные системы, а извлеченные из нее ценные металлы и другие элементы — непосредственно на строящийся корабль или на склад. Одна такая установка за час могла переработать до ста тысяч кубометров морской воды, что позволяло получить сорок килограммов одного только чистого золота, то есть почти тонну в сутки. А ведь этого благородного металла в морской моде содержится очень мало по сравнению с другими элементами, растворенными в ней.

Работы продвигались в стремительном темпе. Но по подсчетам специалистов шестимесячный срок, который понадобился на полное завершение строительно-монтажных работ и оснащение межзвездного великана, ни в коей мере не устраивал землян. Ведь чтобы дать жизнь всем его будущим братьям, понадобилось бы почти пятьдесят лет. А их в запасе оставалось практически в четыре раза меньше, если даже попытаться сжать на две-три недели достигнутый темп работ.

Возвратившиеся на Землю два последние космические корабля не принесли землянам ничего утешительного, хотя их экипажи совершили неслыханный героический подвиг. Они подтвердили рассчитанные восемь месяцев назад орбиту и скорость Поглощающей туманности, ее направление. В процессе исследований они установили также очень незначительное замедление скорости движения туманности. Однако их первоначальные прикидки, с исключительной точностью несколько раз проверенные в Центре Разума, снова и снова говорили о том, что встреча Поглощающей туманности и солнечной системы неизбежна, что до нее осталось тринадцать лет и семь месяцев и что через несколько миллионов лет такая встреча может повториться.

Астронавты установили не только размеры туманности, но и ее форму, представляющую собой гигантский диск, который постепенно увеличивается в размерах. Была установлена и пропорциональная зависимость этого увеличения с замедлением скорости движения туманности. Однако самого главного задания — определить природу Поглощающей, ее химический состав — они выполнить не смогли. Имеющиеся приборы, проведенный с риском для жизни экипажей спектральный анализ на очень близком расстоянии от туманности, не позволили уловить какое-нибудь хотя бы одно из известных землянам излучений или установить элементный состав. Особенно настораживало отсутствие в массе Поглощающей частиц водорода или хотя бы его производных — дейтерия и трития, входящих в состав подавляющего большинства изученных звезд, галактик и туманностей.

Командир эскадры Глеон при единодушном согласии и одобрении экипажей обоих кораблей вторично пошел на смертельный риск. Приблизившись к Поглощающей на очень близкое расстояние, астронавты бомбардировали ее электронами лазерного луча, установив при этом, что загадочная непроницаемо темная масса туманности охотно впитывает его энергию. Она буквально втягивала ее в себя. Причем в точках соприкосновения туманности с лучом наблюдалось едва уловимое свечение. Причины возникновения его установить имеющимися в распоряжении астронавтов средствами так и не удалось. Тайна осталась нераскрытой.

Было здесь над чем подумать астрофизикам. Никто их не подгонял. Изучайте, наблюдайте, разбирайтесь. Но решение, принятое Советом Земли восемь месяцев назад, остается в силе. В действие вступает второй вариант: как это ни прискорбно, земляне должны покинуть родную планету. Это необходимо сделать не позднее, чем через тринадцать лет. Их космическая, а точнее — межгалактическая эскадра возьмет курс к созвездию Скорпиона — огромному треугольнику с яркой красной звездой Антарес, где не исключено наличие планет с экологическими условиями, полностью или частично пригодными для жизни землян.

В самом срочном порядке были оборудованы еще три строительно-монтажные площадки. Одна — неподалеку от первой, на тихоокеанском побережье. Вторая — в Сибири, основание которой стало впоследствии дном озера Байкал. Третья — на севере Европы, неподалеку от Балтийского моря. Каждые пять с половиной-шесть месяцев в небо планеты уходили четыре межзвездных космических корабля. Их выводили на орбиту с удалением от поверхности Земли ровно в десять тысяч километров, и они становились временными искусственными спутниками Земли, ожидали там своего часа и остальные корабли будущей межгалактической армады.

Экипаж каждого корабля вначале насчитывал пятьсот тысяч землян. Его состав ежемесячно полностью обновлялся для того, чтобы за годы подготовки к дальнему межзвездному полету около пяти миллиардов землян, то есть почти все взрослое трудоспособное население планеты, имели полное представление об условиях жизни и работы на космическом корабле, который должен был стать их домом на многие годы. Ведь скорость его полета не могла превысить световую, а применить направленный лазерный луч в данном случае земляне не могли: лучом надо было управлять с одной стационарной точки, беспрерывно корректируя частоту его импульсов с учетом предварительного программирования давно и точно определенных координат местонахождения Земли во вселенной. Всего этого, к сожалению, пока невозможно было добиться при условиях пребывания источника луча в космическом полете.

Вместе с тем месячная стажировка на космическом корабле была для землян своеобразным отпуском — отдыхом от напряженного труда на планете, интенсивность которого возрастала с каждым днем.

Вокруг Земли на орбите крейсировало уже пятьдесят межзвездных космических кораблей, когда впервые за несколько лет снова в полном составе собрался Совет Земли. Его сподвижники все эти годы трудились самостоятельно в соответствии с пунктами единого плана, разработанного и утвержденного шесть лет назад.

Однако обсуждаемый теперь вопрос был чрезвычайно важным: кончался восьмилетний срок полномочий сподвижников Совета Земли, и нужно было сообща принять решение либо о новом референдуме и выборах, либо, исходя из сложившихся чрезвычайных обстоятельств, о продлении полномочий нынешнего состава Совета, что также было предусмотрено Регламентом.

Большинство еще до начала заседаний высказывалось именно за этот, второй вариант.

Подводя итог многочисленным предложениям с трибуны огромного пустого зала, где на этот раз находились только сподвижники Совета Земли, Главный Астрофизик Саон-Иос от их и от своего имени произнес фразу, которая впоследствии стала крылатой:

— Да, срок наших полномочий истекает, — ровным голосом произнес он. — Но сейчас, и это знает каждый землянин, настал суровый час испытаний и самоотречений. У всех нас, землян, даже у подростков, у юношей и стариков нет больше личного времени. Каждый его час, каждая секунда принадлежат и отдаются обществу. Во имя исполнения его единой воли, его жизненно важной задачи. И мы не можем, не имеем права терять эти часы и секунды на неизбежный в данном случае так называемый период сдачи и принятий полномочий, заведомо зная, что на это уйдет не меньше месяца. Мы не можем позволить себе такой роскоши. Мы должны сказать: “Нет! Тысячу раз — Нет!” — Саон-Иос решительно поднял над головой правую руку. — Когда всадник переплывает бурную реку, он лошади не меняет!

Главный Астрофизик шел к своему месту под одобрительными взглядами товарищей, в розовом отсвете их глаз и все более усиливающегося сияния Большой Стены.

На трибуну поднялся Главный Врач.

— Мне понятен, коллеги, ваш патриотизм, — сказал он, — высокое чувство долга, нравственная чистота, сознательность, самоотверженность. Но кому, как не мне, больше других известно, что многие из нас очень устали за эти трудные годы напряженной работы. Просто с ног валятся. И не лучше ли будет, если на смену уставшим придут свежие силы? Прошу обратить особое внимание, что когда я говорю “будет лучше”, то подразумеваю не нас с вами, а все общество, все десять миллиардов землян.

В огромном зале застыла тишина. Совет слушал. Напряженно слушал одних и других. И вместе с ними внимательно ловили каждое слово, каждую мысль, каждый новый довод выступавших все земляне. Только Большая Стена теперь никак не откликалась на все новые и новые аргументы сторон. Потому что одним весьма основательным доводам противопоставлялись другие, еще более веские, более обоснованные. Каждое новое, противоречащее предыдущему, предложение было настолько убедительно, что у него сразу же находилось много сторонников. Но чем больше выступающих сходило с центрального возвышения, тем труднее становилось сподвижникам Совета Земли отдать предпочтение мнению кого-либо из выступавших. Кроме того, каждый землянин хорошо знал положение Регламента Справедливости о том, что Совет Земли не должен не учитывать мнения даже одного сподвижника. Необходимо либо переубедить его, либо считаться с ним. Это усугубляло создавшуюся ситуацию. Казалось, что сподвижники Совета Земли впервые зашли в тупик, из которого невозможно найти выход.

Так продолжалось несколько часов — до тех пор, пока на трибуну не поднялся Вион.

В стальных глазах его можно было прочитать саму решительность и зрелый ум.

Тишина в зале стала еще гуще. Было отчетливо слышно, как поскрипывают в такт шагам подошвы его грубых рабочих ботинок.

— Я считаю правомочными оба варианта, — тихо начал он, как только взошел на трибуну. — Больше того, думаю, что будет весьма целесообразным провести выборы сподвижников Совета Земли двойного обновленного состава, оставив при этом все полномочия за прежним, то есть за нашим составом.

— В самом деле, — помолчав секунду-другую, продолжал Главный Конструктор, с удовлетворением отмечая, как одобрительно порозовели глаза у большинства его слушателей. — Через семь с половиной лет мы должны покинуть планету. К тому времени снова окончится срок полномочий вновь избранных теперь сподвижников. Не будем же мы тогда проводить референдум в космосе. Там нужна высшая дисциплина и организованность, беспрекословное подчинение воле командиров и ведущих специалистов кораблей — членов их Советов. Вполне понятно, что их не должно быть много. Тридцать, на мой взгляд, будет в самый раз. А вновь избранные уже теперь в состав сегодняшнего Совета Земли и будущих Советов межзвездных космических кораблей уже на теперешнем этапе и нам облегчат работу, и сами подучатся выполнять сложные, многогранные и далеко не легкие, а порой даже очень трудные и весьма ответственные обязанности сподвижника, а тем более — члена Совета межзвездного корабля.

Вион еще не кончил говорить, а все присутствующие в зале уже стояли, высоко подняв над головой правую руку. И сейчас же ярко вспыхнула миллиардами розовых точек одобрения Большая Стена огромного зала.

Это все земляне с помощью своих обитонов снова передали в Центр Разума решительное единодушное “за”. И это было уже не просто решение Совета Земли, а полное и горячее одобрение всеобщего Референдума планеты.

Однако Вион не покинул трибуну. Молча вглядывался он с возвышения в лица сподвижников, и зал постепенно затихал под его пристальным взглядом. Все снова уселись на свои места, ожидая, что еще скажет им Главный Конструктор.

А он начал неторопливо, исподволь подводя товарищей к сути своих мыслей, обдумывая не только каждое слово, но и интонацию.

— Вот уже больше шести лет все мы, включая стариков и детей, добросовестно трудимся над выполнением разработанной до мельчайших деталей программы спасения нашей цивилизации, программы защиты и спасения Разума от грозящей ему неведомой опасности. Лично я принимал самое непосредственное участие в ее разработке, убежденный в своей правоте, в необходимости выполнения каждого из ее разделов и пунктов, голосовал за ее утверждение и теперь год за годом делаю все, что в моих силах, для скрупулезно точного ее выполнения. Сегодня в стадии завершения уже добрая половина намеченного. Но чем больше мы с вами делаем, дорогие друзья, тем больше сомнений закрадывается в мое сердце…

Он обвел зал глазами, заполненными радужными вспышками волнения, окруженными фиолетовой каймой печали и беспокойства.

— Правильно ли мы поступаем, так безжалостно оголяя Землю — колыбель нашу, мать нашего Разума, может быть, единственно гуманного Разума во вселенной?

Вион сделал долгую паузу, вглядываясь в лица сподвижников, в их глаза, надеясь увидеть в них отголосок собственных мыслей, мучительных раздумий и тревог. Но сидящие в зале пока, видимо, не понимали, его опасений. В их пожелтевших глазах он увидел только беспредельное внимание. И тогда Вион заговорил более резко, более прямолинейно.

— Порой у меня создается впечатление, что осуществление своего плана мы проводим недозволенными, я бы сказал, даже варварскими приемами и методами.

Мы изо дня в день, забыв о чувствах меры и ответственности перед будущим, грузим на свои межзвездные космические корабли все подряд — не только то, что сможет помочь нам в долгом, может быть, очень долгом пути среди необъятных просторов метагалактики, но и то, явная потребность в чем пока не определена. Выражаясь фигурально, мы берем с собою не только личные вещи — созданные нами машины, агрегаты, энергетические установки, жилые и административные здания, памятники истории и культуры, предметы бытового обихода, продукты питания, но и то, из чего все это изготавливают — металлы и другие элементы земной материи в чистом виде, воду и воздух планеты, ее животный и растительный мир. Мы берем все без разбора. Даже то, из чего получаются эти, уже исходные материалы, и наконец то, что еще не является предметом нашего потребления на современном этапе развития, а только, возможно, потенциально, где-то в отдаленном будущем станет на службу землянам. Иными словами, мы начисто оголяем планету, которая нас взрастила, грабим ее, превращаем в нищенку… Кто дал нам на это право?

Он замолчал на минуту, вглядываясь уже не в желто-внимательные, а побелевшие от изумления глаза товарищей, до которых, кажется, начал доходить смысл сказанного.

— Как все вы знаете, — продолжал он уже тише, — проектом предусмотрено снять с поверхности Земли и погрузить на корабли весь плодородящий слой — гумус, на образование каждого сантиметра которого ушли столетия. В десять специальных дополнительных кораблей-автоматов, размеры которых ничуть не меньше пассажирских, будет в сжиженном состоянии закачана добрая половина атмосферы!

По залу прошелестел шепоток. Но Вион поднял руку, требуя внимания.

— Я догадываюсь, что вы мне ответите сейчас. Но не спешите, повремените с вопросами еще несколько минут. Дайте мне высказаться до конца. И в первую очередь продумайте два весьма вероятных варианта в судьбе планеты.

Что если в силу каких-либо неизвестных нам сейчас благоприятных факторов ожидаемая катастрофа не разразится совсем или коснется нашей планеты только частично?

В зале снова воцарилась мертвая тишина.

— На сколько же тысячелетий или даже миллионов лет мы сознательно отбросим эволюцию развития Разума пусть не на единственной, но все же на одной, как мне кажется, из очень и очень немногих планет метагалактики, где он может, — мы это твердо знаем! — развиваться весьма успешно?!

Ни один из сподвижников уже не сидел на своем месте. Все они, словно загипнотизированные страшными картинами собственного воображения, в глубоком молчании сгрудились возле трибуны, напряженно ловя каждое слово Виона. А он продолжал бросать в пустоту зала слова, заставляя в тревоге забиться сердце не только каждого из этой тысячи, но и всех других — все десять миллиардов землян, стоящих за ними вне стен этого зала.

— На каком основании мы полностью отбросили ту часть первого варианта плана самоспасения, которая предусматривала работы по обустройству глубоко в недрах Земли складов, резервуаров воды и воздуха, семенных фондов, плодородящего земельного покрова, долговременных подземных вольеров для устройства там садов, лесов, размещения домашних и диких животных и птиц? Ведь для того, чтобы природа сама смогла воссоздать все это на голом месте, все сегодняшнее многообразие растительного и животного мира, понадобится сотни миллионов, а возможно, и миллиарды лет. Разве это гуманно? Разве к этому зовут нас разум, логика, законы общественного развития?

Я предлагаю, — совсем другим — тихим, проникновенным голосом сказал Вион, машинально подняв правую руку, — предлагаю в одном из горных тоннелей самого глубокого заложения создать надежно защищенный подземный музей истории развития нашей цивилизации — ее науки, техники, культуры, всех других аспектов знаний, достигнутых нами на разных уровнях и периодах общественно-социального развития. В нем необходимо разместить как минимум по два-три экземпляра созданных нами станков, машин, агрегатов, поточных линий, автоматических цехов и заводов, энергосистем, летательных аппаратов, подводных, надводных и подземных кораблей, различных механизмов и приборов, наших рабочих поясов и создаваемых с их помощью капсул, оборудование систем и средств связи, комплекты всех блоков Центра Разума, установок поэлементного разложения — словом, все, чего мы достигли в процессе длительного периода своего развития.

Каждый из экспонатов следует снабдить необходимым для работы сырьем и материалами, а также специальными фильмами, с предельной четкостью объясняющими его назначение, устройство, принципы работы, систему управления, энергообеспечение, исходное сырье для его изготовления, чертежи деталей, этапы их производства и сборки, наладки и пуска.

Согласен, друзья, это очень трудоемкая работа. Это, по сути, строительство и оснащение еще одного или даже двух межзвездных космических кораблей. Но поступить иначе мы просто не имеем права.

После столкновения Земли с Поглощающей может пройти несколько лет, веков или даже тысячелетий, но в нужный момент специальные автоматы откроют воздушные резервуары, и планета наша вновь засверкает голубизной, ее долины и горы, спеченные солнечным жаром и космическим холодом, вновь обретут защитную броню живительного кислорода, щедрое солнце согреет воздушную оболочку и тогда снова можно будет покрыть окаменевшую поверхность планеты плодородным гумусом, воссоздать удивительные леса, сады, луга, а затем, когда снова зашумят зеленой листвой пышные кроны деревьев, нальются колосом раздольные нивы — тогда можно будет открыть вольеры, пробудить от анабиоза животных, птиц, насекомых и выпустить их на волю, в это чудесное неповторимое раздолье. И опять забурлит на планете жизнь, потянутся от тьмы к свету ростки могучего Разума…

— Погоди, Вион! — прервал взволнованную речь Главного Конструктора Саон-Иос.

Вплотную подойдя к трибуне, ухватившись за ее края огромными руками, он впился взглядом в заполненные беспредельной верой глаза Виона.

— Погоди! Не надо больше объяснять, убеждать, требовать! В принципе мы все здесь полностью согласны с тобой. И не только мы, все земляне в этом едины, кивнул он на мгновенно порозовевшую Большую Стену. — Но ответь нам, пожалуйста, всего на один вопрос. Их, правда, можно задать множество, но суть у каждого одна: кто включит в нужный момент автоматы? Кто определит этот момент с оптимальной точностью? Кто возделает землю и засеет ее? Кто взрастит леса и луга, откроет подземные вольеры, включит насосы для перекачки воды, чтобы заполнить высохшие реки и озера, кто пробудит от анабиоза животный мир? Кто?

— Мне понятны твои волнения, Саон-Иос, — тихо отозвался Вион. -До вчерашнего дня они тоже были постоянными спутниками моих раздумий… Но вчера вечером, когда я пришел к себе в дом, вместо Аноны и детей меня встретил Вион-ду, весьма толково объяснив, что жена и ребята трудятся в вечернюю смену и вернутся с работы только после полуночи, но что он, Вион-ду, с удовольствием организует Учителю поздний обед и, если нужно, развлечет его…

Роберто знал, что Вион-ду — искусственный биологический робот-двойник Главного Конструктора — один из тысячи роботов первой экспериментальной партии, созданной восемь лет назад. Их судьба решалась на первом закрытом заседании Совета Земли нового созыва, сподвижником которого был избран Вион. Решение по поводу первой тысячи биологических роботов было принято простое: выращенные искусственным путем биологические субстанции, главную основу каждой из которых составляло серое мозговое вещество, — почти точная, только несколько увеличенная копия мозга землянина, — эти субстанции еще ничем себя не проявили. Они были в зачаточном, хотя и готовом к развитию, состоянии, представляя собой чистый, нетронутый, подготовленный к эксперименту материал. Результаты этого первого научного поиска трудно было предопределить, хотя авторы и возлагали на него большие надежды. Поэтому эксперимент решили продолжить, не разглашая широко его первых шагов и результатов. Учитывая, что жизнеобеспечивающей мозг субстанции с помощью отражающе-копировальной аппаратуры можно было придать практически любую внешнюю форму, согласились превратить эту тысячу субстанций в копии сподвижников Совета Земли и отдать их на обучение своим же прототипам. Им присвоили имена будущих учителей с короткой приставкой “ду”, что означало “дублирующий”.

— Вы, конечно, понимаете, — усмехнувшись в первый раз за весь этот трудный день. продолжал Вион, что в последние годы я не мог уделить достаточно внимания своему воспитаннику, как и все вы, вероятно, своим. Вполне естественно, что представление мое о нем ко вчерашнему вечеру оставалось примерно таким же, как и шесть-семь лет назад, когда он, несмотря на солидный рост и вполне развитые мышцы, походил скорее на двухлетнего мальчишку-почемучку. Правда, я тогда довольно основательно потрудился, составляя программу его обучения. В ней были, конечно, общие разделы культуры, истории, литературы, музыки, искусства. Но главное место все же занимала техника, эволюция развития научно-технической и конструкторской мысли. Именно после ознакомления его с этой подробной программой я с семьей уехал в зону садов и отдыха. А потом… Потом — смертельная угроза Земле и ее обитателям, борьба с нею захватила все мои помыслы, забрала все мое время. Иногда я встречался с учеником, от случая к случаю, — а они выдавались все реже, — отвечал на его вопросы. Потом я научил его пользоваться справочной Центра Разума, фонотекой, библиотеками, справочными Центра Связи, подарил ему обитон и малый рабочий пояс… Пожалуй, именно на этом и кончились мои педагогические функции. Просто некогда стало уделять ему хоть крупицу внимания. Последние три года я видел его дома только мельком, хотя должен признаться, что вчера меня ничуть не удивило ни то, что Вион-ду очень проворно и со вкусом накрыл стол к ужину, ни то, с каким профессиональным мастерством подавал кушанья. Он даже не расплескал мой любимый манго…

Не когда после ужина Вион-ду предложил развлечь меня партией в шахматы, а затем без особых трудов выиграл, поставив оригинальный и прямо-таки красивый мат моему мамонту, я посмотрел на него повнимательней. После третьего проигрыша мне стало все абсолютно ясно: проморгал парня, выпустил из-под контроля, не выполнил задания Совета Земли. А сам он, оставленный без руководства или хотя бы элементарного присмотра, заполнил подавляющее большинство свободных клеток своего мозга теорией и практикой шахмат.

Мне было очень стыдно. И тогда с робкой надеждой я спросил его, чем еще он мог бы развлечь меня.

Вион-ду спокойно ответил, что при желании Учителя он мог бы спеть или сыграть на каком-нибудь музыкальном инструменте, почитать стихи или отрывки из любимых моих повестей, поэм, романов, пьес.

Все еще терзаемый сомнениями и угрызениями совести, я заказал по каналу прямой доставки несколько различных музыкальных инструментов и уже через десять минут после этого оказался в удивительном мире чарующих звуков и прекрасных мелодий. Вион-ду одинаково виртуозно играл на каждом из них, а голос его звучал то редчайшим по силе басом, то восхитительным тенором, то неповторимым, никогда не слыханным мною до вчерашнего вечера, сопрано… Он знает на память множество стихов, целые поэмы и даже книги.

Я несколько успокоился. Как говорится, у меня отлегло от сердца: ведь и такое направление умственного развития очень нужно обществу. Пусть из-за моей невнимательности не получился конструктор, зато будет отличный педагог-музыковед и исполнитель… И все же где-то внутри нарастала обида на самого себя — какого потенциального помощника потерял!

Осторожно, намеками стал я выяснять у него — знает ли, кто он есть в действительности и какова главная задача его деятельности и функционирования в нашей социально-экологической системе.

Он четко ответил, что Вион-ду — биологический робот серии 1-1000 за номером 42, призванный концентрировать в себе знания и опыт своего Учителя — Главного Конструктора планеты Земля. Рост-210 сантиметров. Вес — 100 килограммов. Заложенная долгота биологического функционирования субстанции — 5000 лет…

И тогда я, не скрывая горечи, упрекнул его в том, что он, пусть даже не сознательно, подвел своего Учителя, загрузив миллиарды клеток памяти центрального мозга субстанции теорией шахмат, музыкой, историей, литературой — пусть даже очень нужными землянам, но весьма далекими от проблем конструирования знаний.

Однако мой ученик решительно возразил, заявив, что главную свою задачу — задачу, поставленную семь лет назад перед ним Учителем, он практически уже выполнил полностью. Вот почему теперь, как он выразился, в свободные часы, наряду с музыкой, историей, литературой, искусством, шахматами и другими предметами “для души” он завершает изучение в рамках подготовки специалистов высшей категории таких аспектов науки, как химия, биология, астрофизика, медицина, геология, астронавтика, земная топография, экология и некоторых других. На прошлой неделе, к примеру, он штудировал юриспруденцию, основой которой на планете, как известно, является Регламент Справедливости. Что же касается загруженности клеток мозга, то по шкале Леграна — создателя искусственного биологического мозга и питающей его субстанции-носителя она составляет пока, — заявил мой ученик, — только семнадцать процентов.

Нужно ли объяснять, — в полной тишине, подсвеченной желтым огнем внимания Большой Стены и тысячи пар широко раскрытых глаз сподвижников, продолжал Главный Конструктор, — что в течение последующих трех часов — всего времени, которое у меня оставалось до начала сегодняшнего нашего заседания, я экзаменовал его со всей строгостью, пристрастием и даже предвзятостью. Но, объективности ради, должен сказать, подчеркиваю, что в этом величайшая заслуга Главного Биолога Леграна, — как инженер-конструктор Вион-ду стоит на голову выше своего номинального учителя.

Я это подчеркиваю потому, — обвел Вион глазами застывших в напряженном внимании товарищей, — что учился-то он практически самостоятельно. Тем отраднее, что как конструктор Вион-ду, без всякого сомнения, знает все, что знаю я… Но самое важное заключается в том, что он знает значительно больше. Овладев сложнейшими теоретическими познаниями в области физики, математики, экономики, химии, биологии, астрономии и других ведущих наук, прекрасно ориентируясь в законах общественного развития, изучив технику и технологию производства и приобретя практические навыки управления большей частью технических средств, сложнейших технологических, химических и энергетических процессов, сочетая все это с глубокими знаниями экономики и материально-энергетического потенциала планеты, он научился логически обобщать все многообразие этой гаммы знаний, выбирая при решении какой-либо задачи самый оптимальный вариант, учитывая при этом последствия принятых решений в глобальном масштабе — для всех сфер развития общества. Он называет это системным подходом и убедительно доказал его неоспоримые преимущества на примере выявления некоторых существенных ошибок при разработке проекта мегаантенны, ее поисково-принимающего зеркала. Но об этом — после. Уж тут вы поверьте мне на слово. Что же касается главного…

Вион поднял было правую руку, но все еще стоящий у трибуны Главный Астрофизик неожиданно перебил его:

— Почему же твой “ду” не помог тебе раньше?

— Все очень просто, дорогой Саон. Он ответил, что его об этом не спрашивали… Думаю, что Саон-Иос-ду ответит тебе то же самое. Так они запрограммированы. Все, вся тысяча. Ими надо управлять, четко координировать и направлять поток их логического мышления, показывать им цель поисков или исследований, ставя каждый раз конкретную задачу. Это неоспоримо. Пока шли прения по вопросу о выборах, я достаточно убедился в этом по данным, запрошенным в Центре Разума. Да и Легран здесь. Он, безусловно, подтвердит мои заключения. Вот почему, учитывая все это, я предлагаю…

Вион вскинул вверх руку, но голос его потонул в буре давно не звучавших в этом зале аплодисментов. Сподвижники поняли его с полуслова. Поняли и все другие земляне, о чем красноречиво говорила Большая Стена.

И вдруг разом наступила тишина. Рядом с Вионом на возвышении возле трибуны стояли еще трое — Главный Биолог, Главный Астрофизик и Главный Математик. Каждый из них в знак своего несогласия поднял вверх левую руку.

— Вместе со всеми мы горячо приветствуем и одобряем твою идею, Вион, — от имени троих заговорил Легран. — Мы полностью согласны с тем, что ее осуществление — это не только разумное проявление нашей гуманности, здравого смысла и доброй воли. Это просто объективная необходимость, наконец, обязанность землян, наш священный долг. И очень хорошо будет, когда в нужный, оптимально выверенный день и час наши разумные копии прервут свой сон, чтобы воскресить Землю, дать ей новую жизнь, напоить ее водой, одеть в защитную и живительную атмосферную оболочку, наполнить ветром, снова покрыть лесами, садами и парками, пробудить к жизни усыпленных в вольерах животных и птиц — от гигантских мамонтов и носорогов до милых сердцу удодов, соловьев и кузнечиков. И пусть потом снова заснут наши “ду” на тысячи, а возможно, и на миллионы лет, чтобы в конце концов передать когда-то будущим братьям по разуму все, что знает и умеет сегодня наша цивилизация.

Нет слов, это прекрасная идея! Но скажи нам, Вион, кто практически осуществит ее? Кто разбудит от анабиоза в нужный момент субстанции наших биологических роботов? Кто определит день и час их пробуждения? Чью внешнюю форму примут пробужденные? Кто поставит перед ними задачу? Кто наконец направит в нужное русло их энергию, волю, разум с тем, чтобы их деятельность способствовала осуществлению миссии возрождения Земли и Разума на ней?

Главный Конструктор поднял руку.

— Есть четкий ответ и на этот, пожалуй, самый трудный вопрос. Только прежде чем вы услышите его, я прошу всех присутствующих снять свои обитоны и отключить от зала заседаний все каналы связи с внешним миром и с Центром Разума…

Это была крайняя мера. Но каждый сподвижник Совета Земли имел на нее право. Роберто твердо ЗНАЛ это, и его не удивило, когда что-то щелкнуло там, в зале заседаний. Роберто еще увидел, как все сподвижники сняли с рук свои обитоны, отключили от энергетических систем рабочих поясов и положили на пол у своих ног. Потом снова раздался щелчок, и наступила тишина. Роберто успел заметить крепко спящего в кресле деда, но в следующую секунду он уже снова был на центральной площади города…

…Темнота. Ни единой звезды на черном небе. Только удивительно белый сверкающий серп Луны.

Безликими стали улицы и площади — на них не видно землян. Печально шелестят листвой вековые оливки и лавры на Аллее Сподвижников Труда, словно прощаясь, качают мохнатыми ветвями голубые ели. Здесь больше нет памятников. Вместе с Пантеоном Великим и зданием Совета Земли они перенесены на головной межзвездный корабль космической эскадры. Да и деревьям стоять здесь всего день-другой — им тоже приготовлено место на флагманском звездолете.

Не светит больше над опустевшим городом и Большая Бриллиантовая Звезда. Лишь полукилометровый обелиск высится над морем и городом, над тем, что еще осталось от него. Мечутся по вымершим улицам, словно ищут кого-то, стайки неубранных, рано засохших и опавших листьев да могучие волны моря в слепой ярости и безысходности бьются о гранитный парапет набережной.

Как видно, тогда, на заседании Совета Земли, последнее слово осталось за Вионом. Роберто понимает это, осматривая один за другим многочисленные подземные вольеры-гроты, в которых среди лесных зарослей, лугов, песчаных холмов и болот, освещенных искусственными солнцами, вполне освоились различные звери и птицы. Особый интерес вызывают у него всевозможные обезьяны — от небольших, даже в тот период бывших уже редкостью дриопитеков до крупных мегантропов и гигантопитеков, весивших до пятисот килограммов.

Каждый вид животных занимает свое подземное убежище вместе с сопутствующими и служащими пищей. Многие из них уже теперь в полудремотном состоянии, а большая часть спит, облюбовав укромный уголок. Сказывается действие анабиозного препарата, который вводится животным, птицам и насекомым через воду, воздух, листья и плоды растений. Именно таким образом жизнедеятельность укрытой глубоко под землей фауны будет периодически замедляться в тысячи раз, что гарантирует их сохранность на многие века…

По обеим сторонам огромного сверкающего тоннеля, который почти на триста километров пролегает от океана к высокогорному плато в самом центре Анд, туда, где была оборудована первая монтажная и стартовая площадка для кораблей межзвездной космической армады, бесконечной анфиладой тянутся огромные залы. Если двигаться от океана, с правой стороны тоннеля в них размещены склады продовольствия, фабрики-кухни и автоматы-раздатчики, способные целое столетие обеспечивать население Земли. С левой стороны в залах расположены экспонаты музея науки, техники и культуры.

Значительно глубже находятся жилые отсеки, где можно с различной степенью удобств разместить миллиарды землян или им подобных разумных существ.

Но жилые отсеки, как и залы музеев, и сам тоннель были пустынны. Не было никого и на знакомой монтажно-пусковой площадке в Андах. Роберто хорошо видел ее из проема просторного вестибюля в тоннель. Слева — черная громада скалы Ау. Прямо за ней по темно-фиолетовому небу клонится к закату белое солнце… Кто-то злой, разъяренно захлебываясь, сердито сопя и завывая, издавая время от времени тяжелые стоны, словно больной в предсмертной агонии, то ли взывает о помощи, то ли шлет проклятия неведомому врагу под темнеющим небом опустошенной Земли.

Нигде ни деревца, ни травинки, ни шелеста птичьих крыльев. Слабеющий с каждой минутой ветерок вяло вздымает у самой земли легкую темную пыль…

Без единого звука в небо устремляется огромный золотистый шар — последний (десятый) корабль-автомат, наполненный сжиженным атмосферным воздухом.

И снова вой и сопение, стенания и стоны над Землей. Это гигантские насосы закачивают в подземные хранилища остатки воздуха.

Все больше чернеет небо. Густеют на поверхности планеты тени. Садится, прячась за невидимый горизонт, белое лохматое солнце. У самой кромки стартовой площадки появляются из укрытия два десятка землян в своих удивительных скафандрах-капсулах. Внимательно следят они за выходом на орбиту корабля-автомата. А потом, собравшись в кружок, оживленно жестикулируют, пожимают друг другу руки и один за другим устремляются в небо — каждый к своему межзвездному космическому кораблю.

…Проходит час-полтора. Справа на горизонте появляется золотистая звездная россыпь. Освещенные невидимым солнцем, четким строем — по четыре в ряд — черный небесный купол пересекает справа налево армада межзвездных космических кораблей.

Но что это?

У самой кромки стартовой площадки шевельнулась одинокая фигура… Подняв обе руки к небосводу, землянин энергично машет ими вслед удаляющимся кораблям, а потом долго стоит неподвижно, вглядываясь в черное небо, провожая глазами золотистые звездочки.

Вот они уже превратились в едва заметные точки и одна за другой бесследно растаяли на юго-западе, в том месте, где непривычно темная в этот час земля сливалась с таким же непривычным для глаз непроглядно черным небом.

Землянин повернулся и не спеша двинулся вверх по дороге. Туда, где неподалеку от скалы Ау ярко светился в темноте выплавленный в толще скал вход в вестибюль подземного тоннеля. Вскоре он достиг цели. Что-то глухо, раскатисто хлопнуло там, и последний этот огонек на Земле тоже погас. Только еще сильнее завыли вокруг, надрываясь, захлебываясь, словно стараясь перекричать друг друга, мощные насосы, закачивая в подземные резервуары остатки воздушной оболочки планеты.

Но к утру следующего дня смолкли и они. Омертвевшая, покинутая, наполненная могильной тишиной, Земля застыла в покорном ожидании своей участи, протягивая в немой мольбе побелевшие пики своих горных кряжей…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Они прилетели в Сантьяго-де-Куба ранним майским утром на огромном транспортном самолете, чрево которого вместило не только гондолу и поплавки “Семена Гарькавого”, но и еще четыре довольно громоздкие по виду на суше одномачтовые парусные яхты типа “Дракон”. В самолете были и их команды, участвующие в малой регате вокруг острова Свободы, и весь комплект советских восьмерок, каноэ, двоек и других гребных лодок, на которых в дни фестиваля советским спортсменам предстояло бороться за мировое первенство в гонках на гребном канале.

Все складывалось удачно в эти весенние дни для теперь уже полностью укомплектованного экипажа тримарана. Его первым — “старым” — пассажиром стал экс-капитан знаменитого “Друга” Александр Павлович Винденко, а вторым — детским — тринадцатилетний Сережа Аксенов. Старшего Аксенова по рекомендации федерации водного спорта СССР оргкомитет фестиваля и жюри утвердили одним из своих комиссаров.

Как водится, не обошлось без происшествий. Совершенно неожиданно для большинства пассажиров воздушного лайнера на борту тримарана, когда он еще пересекал Атлантический океан по воздуху, был обнаружен пятый член экипажа — маленький, добрый и ласковый Джек породы пинчер-любимец и воспитанник Сережи Аксенова, с которым мальчик не расставался вот уже четыре года. Даже в пионерский лагерь из-за него не ездил ни после четвертого, ни после пятого класса.

Предстоящая долгая разлука с четвероногим другом очень огорчала Сережу. Парень себе места не находил, все время ласкал собаку, давал ей лакомые кусочки. Джек в свою очередь в последние дни не отходил от хозяина ни на шаг. На рассвете в день отлета Сережа незаметно посадил Джека в свою просторную спортивную сумку и, закрыв застежку, повесил себе ее через плечо.

— Там мой спортивный костюм и разные мелочи, — как-то странно глядя в окно, сказал он отцу.

На аэродроме во время подготовки тримарана к погрузке на самолет Сережа, улучив момент, забрался в кубрик и спрятал Джека в шкафчике для постельного белья. Сумку он так и не снял с плеча, набив ее в буфете фруктами.

Словно понимая необходимость такой конспирации, Джек больше шести часов ни единым звуком не выдавал своего присутствия. Но в полдень, — надо сказать, что это был весьма условный полдень по московскому времени, так как солнце, огромное, красное, все эти шесть часов так и не поднялось выше горизонта, а лишь на несколько сантиметров оторвалось от него, посылая вслед быстрокрылому самолету все это время свои “первые” лучи, именно в этот условный полдень, когда пассажиры самолета и часть его экипажа были приглашены в столовый отсек на завтрак, именно тогда звонкий собачий лай перекрыл гул мощных двигателей “Антея-14”.

Выбравшись каким-то непостижимым образом из кубрика на корму гондолы и увидев прибежавшего на лай хозяина, Джек сломя голову бросился почти с трехметровой высоты под ноги Сереже и, завизжав то ли от радости, то ли от страха, стал теребить мальчика за брюки, всем своим видом и поведением показывая, что ему давно пора “гулять”, что он очень хочет пить и что завтракать без него просто предательство.

Сережа, виновато опустив голову, поглядывал то на отца, то на Олега Викторовича.

— Да отведи ты его наконец куда следует! Только убрать за ним потом не забудь, — с нарочитой строгостью сказал Андрей Иванович сыну. — Я ведь еще дома заметил его проделку, — повернулся он к Олегу, когда Сережа вместе с Джеком скрылся в маленьком дальнем отсеке. — Решил — пусть летит собачонка. Она умная и веселая. Замечательно чуткий сторож. Экипажу в море помехой не будет. Еще и полезную службу сослужит… А вот сказать об этом, предупредить, простите, запамятовал… Закрутился с погрузкой. Да и Сережка на глаза не попадался. Виноват однако, не обессудьте, — заморгал он правым глазом.

— Да что это вы, право, Андрей Иванович, — потянулся к нему Олег. — Мы ведь тоже все очень любим животных, особенно собак, да еще таких крошечных. И я, и Таня, и Александр Павлович, конечно, -повернулся он к Винденко, как бы приглашая его подтвердить свое доброе отношение к четвероногим друзьям людей.

— Сущая правда, капитан, — серьезно ответил старый моряк. В голосе его зазвучали теплые нотки. — У нас на “Друге” одна овчарка двенадцать лет прожила… Как-то случилось — в длительный штиль попали. Пресная вода на исходе. Людям в страшную жару по норме всего стакан в день выдавали. Так курсанты ей из своего пайка выделяли до полной потребности. Хороший пес был. Ты ведь, наверное, помнишь его, Андрюша. Туманом звали… А сейчас вот уже пятый год плавает с нами общая любимица всей команды и стажеров, великолепная северная лайка по кличке Ветер. Нам ее канадские индейцы подарили совсем крошечной.

Он вдруг замолк и отвернулся к иллюминатору, весь уйдя в свои воспоминания. Видимо, они были приятны, потому что глаза капитана блестели необыкновенно молодо, а в уголках его губ время от времени зарождалась тёплая улыбка.

Весело лая, в столовый отсек прибежал Джек. Он внимательно обнюхал ноги поочередно у всех сидящих за столиками спортсменов и летчиков, обошел каждый угол, а потом уселся возле Тани, выжидательно глядя на нее и время от времени облизывая свой маленький черный носик красным язычком.

— Ну вот, и хозяйку признал, — засмеялся Аксенов-старший. — Ты уж покорми его, Танюша, поддержи свой авторитет.

— А что ему можно дать, Андрей Иванович? — спросила девушка. — Мяса-то сырого у нас нет.

— Это не беда. Дома он ел все, что и мы.

Джек действительно оказался не переборчивым.

С одинаковым усердием отдал он должное и весеннему салату из молодой редиски с зеленым луком, и котлете с гречневой кашей, и сгущенному молоку. Насытившись и попив воды, он улегся у ног Тани, положив голову на передние лапы и тихонько повиливая в знак благодарности обрубком хвостика.

Но вдруг собака насторожилась, подняла длинную лисью мордочку, навострила уши. В руках у Тани была конфета в яркой малиновой обертке. Как только зашелестела разворачиваемая бумага, Джек вскочил, фыркнул, тряхнул головой и… встал на задние лапы. Передние он развел в стороны, опустив вниз их кончики. Мордочку склонил влево и замер в таком положении неподвижно, то подобострастно и просительно заглядывая в глаза новой хозяйке, то умильно глядя на ее руки, которые уж очень медленно освобождали так чудесно пахнущую конфету сначала от яркой наружной обертки, затем от золотистой фольги и наконец от тоненькой нижней бумажки.

Но что это? Конфета освобождена полностью от своей одежды. Джек это видит собственными глазами, но добрая хозяйка, так щедро накормившая его недавно, делает что-то совсем не то! Она не замечает стараний Джека, даже не смотрит в его сторону!…

Не меняя позы, собака легонько переступает лапками, становится прямо напротив Тани. Но та — отворачивается. И, мало этого, она откусывает от конфеты сперва один кусочек, затем второй…

Еще несколько секунд Джек продолжал стоять в той же позе. Но когда он увидел, что его старания остаются незамеченными, а такая желанная конфета тает в Танином рту у него на глазах, он вытянул свою лисью мордочку вверх и… запел! Да, да, запел старательно, громко, зажмурив при этом от полноты чувств глаза. Тонкая, похожая на завывание вьюги и шакалий вой, его песня была жалобной и прерывистой, но слушатели высоко оценили талант певца. Раздались дружные аплодисменты, под аккомпанемент которых Джек на лету ловко подхватил зубами желанное лакомство, быстро расправился с ним, а потом снова улегся у Таниных ног, положив голову на лапы и сторожко поводя черными ушами.

Час проходил за часом. Слепящее солнце уже почти на метр сумело все же оторваться от горизонта, когда во всех отсеках воздушного лайнера призывно зазвучал условный сигнал. Под самолетом показалось наконец удлиненное зеленое тело Острова Свободы, купающегося в нежных лазурных волнах.

С десятикилометровой высоты им был виден через иллюминаторы только один, сначала восточный, а потом южный берег. Остров Куба с востока на запад тянулся на тысячу двести километров, а в поперечнике с севера на юг — почти на четыреста. Но они знали: это остров. И он казался им с высоты плывущим по волнам океана чудесным зеленым кораблем.

…Качается Куба на карте.

Зеленая длинная ящерица

С глазами, как влажные камни…

Это — Таня. Ей, как и многим другим в самолете, вспомнились в эти минуты известные всему миру строки замечательного кубинского писателя и поэта Николаев Гильена.

Самолет медленно снижался. За светлой прибрежной полосой песка стали различимы тонкие свечи пальм с ветвистыми кронами, напоминающими перья диковинных птиц в экзотических головных уборах индейских вождей, темно-коричневая, с красноватым отливом, земля под ними, серый серпантин дороги, вьющейся, словно виноградная лоза, вдоль неповторимо прекрасных лагун и бухточек, которыми щедро изрезан берег.

Далеко справа, на восточной оконечности острова, в голубоватой туманной дымке проступали, словно тянулись навстречу восходящему солнцу, горные гряды Сьерра-Маэстры, Сьерра-де-Моа, Сьерра-де-Кристаль.

Те самые горы, где в декабре далекого теперь 1956 года нашли приют оставшиеся в живых двенадцать смельчаков повстанческого отряда во главе с Фиделем Кастро Рус, высадившегося с яхты “Гранма” у берегов провинции Орьенте. Столицей ее — колыбелью революции — и являлся город Сантьяго-де-Куба.

Под крылом засеребрилась в солнечных лучах просторная гавань, похожая сверху на огромное озеро с протокой, обрамленное двумя грядами гор, как бы протягивающих навстречу друг другу крепкие мускулистые руки для дружеского пожатия. Вход в гавань сторожит небольшой остров, словно плавающий в теплой бирюзовой воде. В его пышную сочную зелень вкраплены пятнышки черепичных крыш уютных домиков, в которых живут рыбаки.

Прямо у трапа их встретил внушительный, человек в сто, отряд молодежи в алых футболках с фестивальной ромашкой на груди. Член Национального Комитета Союза молодых коммунистов Кубы Антонио Эрнандес Саласар, он же — и представитель спортивной секции оргкомитета фестиваля — без лишних церемоний горячо расцеловал Александра Павловича Винденко, которого, по-видимому, давно и очень хорошо знал, а всем остальным по-дружески крепко пожал руку, каждый раз приговаривая при этом по-русски:

— Здрастуй, товарьиш!

Он повернулся к ребятам в фестивальных футболках и громко, чтобы слышали все, заговорил.

— Друзья! Ваш девиз, это хорошо знает сегодня вся страна, — “В дождь и без дождя, под солнцем и без солнца — выполним все!” Уже несколько месяцев вы не расстаетесь с ним и свято, как и подобает комсомольцам, его придерживаетесь, — почти синхронно, без видимых усилий переводила товарищам Таня, с несказанным облегчением и радостью почувствовав, что все ее опасения и переживания были напрасны и что Леля Яловенко, эта славная маленькая девчушка, сумела не только сама сберечь в памяти, но и передать ей, Татьяне, яркий колорит и удивительный темперамент прекрасного испанского языка.

— Вы, лучшие молодые представители города революции Сантьяго-де-Куба — часть стотысячного отряда кубинской молодежи, который с гордостью носит имя “Всемирный фестиваль”, замечательно потрудились во время сева и прополки сахарного тростника, потом — на ударной стройке новой фестивальной деревни и одного из его спортивных комплексов. Только что, несмотря на частые и сильные ливни, вы на неделю раньше срока и на четыре дня раньше данного вами обязательства первыми в стране закончили уборку сладких стеблей на выделенных вам плантациях самой крупной из сахарных сентралей на востоке Острова Свободы — имени героя революции Хулио Антонио Мельи. Вы действительно выполнили все! Вы настоящие герриерос! То есть повстанцы, — поправила себя Таня. — Это высшая похвала сегодня на Кубе, -быстро добавила она и продолжала перевод.

— Вы по праву заслужили два дня отдыха. Но сегодня прилетели наши братья — советские спортсмены, участники Регаты Свободы и малой регаты. Прилетели со своими кораблями и лодками. Их надо доставить на стоянку в гавань, а весь грузовой транспорт, как вы хорошо знаете, занят на перевозке тростника. Именно поэтому мы прервали ваш заслуженный отдых. От имени оргкомитета фестиваля я прошу ваш отряд выполнить сегодня эту нелегкую, но почетную задачу.

— Подняв высоко вверх правую руку со сжатым кулаком, размахивая ею в такт словам, он призывно прокричал что-то слушающим его парням и девушкам.

— В дождь и без дождя, под солнцем и без солнца, так же громко и выразительно переводила Таня страстные слова Антонио.

— Выполним все!

— Выполним все!

— Выполним все!

Дружным многоголосым хором, словно клятва, прозвучали эти слова. Оживленно переговариваясь, юноши и девушки в алых футболках направились к самолету, огромный задний люк которого был уже опущен и превратился в надежный трап.

Антонио Саласар подошел к экипажу тримарана, внимательно посмотрел на Таню.

— Вы переводчик? — спросил по-испански. — Конечно, бывали на Кубе и здесь проходили практику. У вас чисто гаванское произношение.

— Нет, — почему-то смутившись, ответила девушка. — Я член экипажа “Семена Гарькавого”. А язык учила сама… Последние четыре месяца… Очень боялась, что вы меня не поймете. Правда, мне помогала одна девушка. Она в детские годы больше шести лет прожила в Гаване вместе с родителями. Я очень рада, что смогла усвоить ее манеру речи… А если что не так, то поправляйте меня, пожалуйста.

— Вы прекрасно говорите на моем родном языке. Если я мок так рюськи, быль пы ощень щастя! — попробовал он выразить свою мысль на языке гостей и смущенно заулыбался, сверкнув двумя рядами ровных, ослепительно белых зубов.

— Для начала совсем не плохо, Антонио! — похвалил Винденко. — В прошлом году ты и трех слов связать по-нашему не мог.

— Переведите, Таня, пожалуйста, и капитану Александре, и командиру “Семена Гарькавого” Алексо, и уважаемому контрольному комиссару большой регаты Анрио Аксеноф, что в три часа дня экипаж вместе с обоими пассажирами и, конечно, комиссар должны быть в Гаване, чтобы зарегистрировать свое прибытие на фестиваль для участия в Регате Свободы и получить письменные инструкции. Самолет отсюда, — выразительно показал Саласар пальцем в серый бетон взлетно-посадочной полосы, летит ровно в тринадцать ноль-ноль. Время полета — сорок минут. До Гаваны по прямой всего восемьсот километров… И еще переведите — пусть товарищи не беспокоятся. Наши герриерос действительно сделают все! А вы тем временем посмотрите город. Он заслуживает внимания, поверьте мне, поклоннику и уроженцу Гаваны.

— Нет, — решительно возразил Олег, едва Таня перевела сказанное Антонио. — Мы сами должны удостовериться в полной готовности и безопасности судна. И, конечно же, участвовать в его транспортировке к гавани, спуске на воду. А потом, в оставшееся до отлета время, с большой радостью посмотрим город.

— Я полностью согласен с молодым капитаном, поддержал Олега Аксенов. — И еще, Танюша, спроси у Антонио, нельзя ли нам вылететь в Гавану на часик-два раньше, чтобы успеть там зарегистрировать еще кое-что…

Таня перевела вопрос и только после этого поняла истинный смысл слова “зарегистрировать”, который вкладывал в него Андрей Иванович. Лицо ее вспыхнуло.

Антонио удивленно повернулся сначала к Аксенову, потом к Винденко.

— Вы привезли какой-то специальный груз?

Он спросил это по-русски, мило коверкая слова.

— Да, — выразительно кивнув головой, усмехнулся Андрей Иванович. — Мы доставили на Остров Свободы один экземпляр очень хорошего… жениха, — с трудом подбирая слова, говорил он по-испански, от чего даже Таня, раскрасневшаяся, смущенная до слез Таня и та заулыбалась. -И один непревзойденный образец невесты… Причем оба они — и капитан “Семена Гарькавого”, и его прекрасная помощница полны единодушным желанием заменить звонкие титулы жениха и невесты на более прозаические и вместе с тем более надежные мужа и жены. Они мечтают сделать это в городе Всемирного фестиваля и обязательно до старта регаты. У нас это называется зарегистрировать брак.

— О! У нас это тоже так называется, — весело рассмеялся Антонио. — Это всегда прекрасно — свадьба. Но особенно хорошо делать это в Гаване! Вы просто… как это? Вы молотца! — вспомнил он нужное русское слово и поднял вверх большой палец. — Я сердечно поздравляю вас, дорогие друзья! И сейчас же все улажу.

Он побежал к зданию аэровокзала.

К Тане подошел Александр Павлович.

— Полтора десятка лет назад, — тихо проговорил он, тепло пожимая руку вконец смутившейся девушке, известная всему миру мореходка из Болгарии Юлия Попазова в своем интервью корреспондентам журнала “Техника молодежи” пожелала каждой читательнице этого журнала “переплыть в спасательной шлюпке океан (не обязательно Тихий) вместе с мужем (обязательно любимым)”. Нам, Танюша, предстоит с севера на юг, а потом с юга на север пересечь поочередно сразу два океана. И хотя судно наше гораздо надежнее спасательной лодки “Джу” Юлии и Дончо Попазовых, тем не менее я очень рад, что в это трудное и опасное путешествие, ограниченное сроками и обусловленное огромной ответственностью перед Родиной, вы с Олегом Викторовичем отправитесь мужем и женой.

Из самолета одну за другой выносили лодки. Кубинские ребята по трое, по двое или в одиночку шагали по бетону взлетной полосы к автостраде, водрузив на плечи изящные, поблескивающие полировкой, легкие восьмерки, двойки, каноэ. Рядом с ними шли девушки с веслами и чехлами. Словно муравьи, облепили молодые кубинцы корпуса более тяжелых яхт, подхватив их на специально приготовленные алюминиевые трубы.

А вот и гондола тримарана. Многотонная, полностью снаряженная, — на ее борту было все, кроме запаса пресной воды, — она, как и оба поплавка, еще в Киеве была установлена на специальной тележке-платформе с надувными колесами, оборудованной кран-балкой с тельфером [25] грузоподъемностью до тридцати тонн. Теперь оставалось только перетянуть тележку к берегу и спустить тримаран на воду в удобном для этого месте.

От аэровокзала по бетону взлетной полосы мчался тяжелый бензозаправщик. Около “Антея” он остановился. С подножки соскочил Антонио. Он открыл дверцу и помог выйти из кабины молодой черноволосой женщине в форме летчиков кубинского аэрофлота.

— Знакомьтесь, товарищи, — заговорил он по-испански, подводя девушку к Тане. — Это Каридад Марреро — радистка нашего самолета и секретарь Союза молодых коммунистов здешнего авиационного отряда.

И уже тише — Тане:

— Она поможет тебе достать все, что нужно для регистрации. Платье, туфли, цветы, фату.

— У меня есть все это… На тримаране, — зардевшись, прошептала Таня. — Надо только достать.

— Не надо! — возразила Каридад. — Ваше не подойдет. Разве только кольца. Иначе вы не сможете уехать из Гаваны. Во всяком случае завтра. Тысячи гаванцев соберутся к вашему коттеджу петь свадебные песни. Не выпустят! — мягко улыбнулась она. — Нужно все наше, кубинское. И тебе, и ему. Мы достанем. Самое красивое. Ты не беспокойся. Найдем у ребят и девушек в нашем поселке. Пошли! Как раз успеем на автобус.

— Одну минуточку подожди, я скажу ему, — кивнула на Олега Таня. — Пусть кольца достанет в тримаране. Она тут же вернулась к Каридад.

— Пошли.

— Стойте, — остановил их Антонио. — Переведи товарищам: начальник аэропорта все-таки выделил бензозаправщик. Вполне подойдет вместо тягача. На целых два часа. Понял наш батя всю важность задачи, — улыбнулся он лукаво в сторону Олега. — Так что составляйте поезд из тележек, грузите на них все и — вперед.

Через тридцать минут они уже были на авениде, ведущей через центр города в порт. Антонио предложил доставить поезд прямо туда, к погрузочным кранам.

Но уже через десять минут пути Олег остановил необычный караван.

Широкая авенида подступала здесь очень близко к воде, почти вплотную подходя к берегу. От кромки прибоя дорогу отделяла всего двадцатиметровая полоса светлого песка и гальки.

— Давайте попробуем в этом месте спустить тримаран на воду. А потом яхты и лодки можно будет на тележках довезти до места их базирования.

Аксенов одобрительно кивнул головой.

— Правильно, капитан. И во времени выигрыш, и для безопасности судна надежней. Ты скажи ему, Саша, — кивнув в сторону Антонио, взял он под руку Винденко, — надо бы охрану на “Гарькавом” организовать, пока мы в Гавану и обратно слетаем. Мало ли что… Сейчас сюда всякого народу понаехало.

Бензозаправщик в это время, тяжело пыхтя, уже подобрался к самой воде. Подъезд был отличный — песок с крупной галькой вперемешку с крошкой ракушек. Олег и Аксенов вместе с десятком бойцов отряда быстро установили на опорах монорельс, не без удовольствия окунувшись несколько раз в теплую лазурную воду. Конечная опорная штанга в двадцати метрах от берега показала вполне подходящую для осадки гондолы глубину. Еще несколько минут — и тримаран вместе с поплавками легко закачался на спокойной глади Карибского моря.

Молодежь бурно приветствовала завершение первой — самой трудной половины поставленной перед отрядом задачи. Но Антонио быстро успокоил ребят.

— В аэропорту ждет бензозаправщик. Если не хотите все тащить на себе, скорее грузите тележки и к гребному каналу! Клименте, Эвелио, Игнасио, Марио, Бартоло, Франсиско, ко мне! — позвал он. — Пойдем на тримаране к месту его стоянки. Командира отряда я предупредил.

Они скромно стали за доброй сотней изящных, расцвеченных флагами всего мира, яхт почти в самом дальнем углу причала, ничем не вызвав понятного в данном случае любопытства. Шли сюда без парусов, с зачехленными поплавками и покрытой брезентом палубой гондолы, на которой весело тянули бесконечную ковбойскую песню четверо юношей в алых футболках.

Два их товарища находились внутри судна. Все шестеро были секретарями Союза молодых коммунистов различных предприятий Сантьяго-де-Куба. Все охотно согласились провести сутки на борту “Семена Гарькавого”, не подпуская к нему никого, кроме членов его экипажа и сеньора комиссара регаты. Согласились тем более охотно, что получили возможность присутствовать при старте Регаты Свободы, в которой, по словам Антонио, уже готовы были принять участие сто пятьдесят девять парусников из ста тридцати четырех стран мира.

Здесь же доверху заполнили баки пресной водой.

— Теперь жажда нам не угрожает, — широко улыбнулся смуглый стройный юноша по имени Бартоло — самый молодой из шестерых. — А вот об обеде надо подумать, — смущенно добавил он.

— У нас это очень просто, — ответил Олег. — Сережа, покажи ребятам, где взять продукты и как пользоваться камбузным оборудованием.

— Нет, нет, — живо запротестовал Антонио. — Каридад принесет им все, что нужно. Она знает. Я только что говорил с ней по телефону. Вместе с Таней они уже едут сюда, в порт. У вас дальняя дорога впереди, друзья, да и по обычаю мореходов нельзя перед отходом корабля уносить с него пищу и воду. Правда, капитан? повернулся он к Винденко.

Тот промолчал, пряча улыбку.

— А зачем нам здесь дежурить? — вдруг спросил неугомонный Бартоло. — Порт охраняется. По пирсу ходят патрули. Вон какие здоровяки, — показал он рукой на трех высоких парней с красными повязками на руках. — Оргкомитет это дело строго поставил. Товарищ Саласар может подтвердить.

— Кто не разводит котов, разводит мышей, — обняв за плечи парня, серьезно сказал Антонио. -Так говорит кубинская народная мудрость… Судно это особое, малыш. Единственное пока в своем роде. Его начинка и команда весьма интересуют боссов судостроительных монополий разных капиталистических государств, в первую очередь, наших северных соседей. Даже имя корабля подтверждает это. Подполковник Семен Гарькавый погиб девять месяцев назад.

Наступила долгая пауза. Ребята подтянулись, стали серьезными.

— А если кто-то под водой? — спросил Марио.

— Вот экран подводного локатора, — показал на прибор Александр Павлович. — Он будет включен, как и сейчас. Если к привычному контуру дна, пирса и подводной части стоящих рядом судов добавится какой-либо инородный предмет достаточно большого размера, чтобы походить на человека или, скажем, торпеду, вы сразу увидите на экране его отчетливый контур. Одновременно прозвучит тревожный сигнал в рубке.

К тому же за подводную часть опасаться нечего — у “Гарькавого” сейчас включен блок подводной охраны корабля. Его электроника в нужный момент задействует двигатели и успеет отвести тримаран в сторону даже от залпа нескольких, одновременно пущенных под водой торпед с расстояния в пятьдесят метров. Совсем другое дело — надводная часть. Берег, пирс, люди… На лицах людей, проходящих мимо корабля, не написано друзья они или враги. Тут надо быть исключительно внимательными, я бы сказал -бдительными. Надо суметь распознать не в меру любопытного гостя заранее.

— Да, капитан, вы правы, — отозвался Антонио. — Среди прибывших на фестиваль безусловно есть и наши лютые враги. Они сейчас внешне любезны, почтительны, даже милы. Но кубинская мудрость говорит: не верь спящему зверю. И каждому из нас следует об этом помнить… А вот и наши девушки! Как раз вовремя.

Таня, Каридад, а с ними еще две ее подруги подошли к стоянке “Семена Гарькавого”. У каждой в руках — полные сумки.

— Две — ребятам, а в остальных трех наше свадебное одеяние, — сказала Таня Олегу. — Замечательные здесь люди! Радушные, сердечные. Последнюю рубашку готовы отдать русским камарадо. Кольца ты не забыл? — вдруг вспомнила она. — Конечно, забыл! Собирайтесь быстрее. У въезда в порт ждут две машины.

У нас в запасе почти два часа до отлета. Каридад обязательно хочет показать нам город. Ведь старт завтра в десять утра, а финиш в Гаване. Мы вернемся домой, так и не увидев Сантьяго.

Нет, Каридад зря времени не теряла. За два часа она успела не только побывать вместе с Таней в молодежном поселке и найти все до мелочей для невесты, жениха и, конечно же, для дружки, то есть для себя, не только купить ребятам, остающимся на “Гарькавом”, запас продуктов, но и забежать в городской Национальный комитет Союза молодых коммунистов Кубы, чтобы выпросить там на пару часов автомашину. Ведь такой редкий случай: гости фестиваля — советские друзья, участники Регаты Свободы — решили пожениться здесь, на кубинской земле! Не могут же они, в самом деле, отправиться в плавание, не посмотрев прекрасный город революции!

Вторую машину — черную “Волгу” — она выпросила у начальника порта Луиса Серрада, которого все в городе уважительно называли Синим Мавром. Его темная кожа, продубленная ветрами и просоленная всеми морями и океанами мира, действительно отливала синевой. Однако на прозвище свое он откликался так же охотно, как и на имя. Если тебя так называют пять десятков лет, поневоле привыкнешь. К тому же он отлично знал, что никто из друзей ничего обидного в эти слова не вкладывает. Просто это одна из традиций порта, отражающая склонность кубинских моряков и докеров к меткому слову. А традиции Луис уважает. Можно даже сказать, что он стал здесь, в порту, их главным хранителем. Что ж, годы и здоровье выходить в море больше не позволяют, а оторвать душу от моря он сможет только вместе с жизнью. Вот и стал он не просто начальником, но и наставником молодых, судьей в возникающих порой житейских спорах между его подчиненными, человеком, свято берегущим законы морского братства и взаимовыручки, живой историей порта, отцом и воспитателем целой плеяды молодых капитанов.

Каридад не вошла — влетела к нему в кабинет, ворвалась, словно штормовой ветер. Быстро объяснила, в чем дело. Луис Серрада очень обрадовался, что среди советских моряков находится и его хороший знакомый, капитан “Друга” Александр Павлович Винденко.

— Скажи, где я могу увидеть капитана Александре? — спросил он Каридад.

— Завтра перед стартом регаты. Сегодня некогда. Ему еще в Гавану лететь, — крикнула Каридад уже из дверей.

Конечно, за два часа они не успели осмотреть весь город. Но главное все же увидели. С волнением подошли все вместе к приземистому розоватому зданию, на фронтоне которого крупными буквами выведено: “Первая казарма, превращенная в школу”. Надпись свежая.

Каридад сказала, что ее обновляют несколько раз в год: к началу школьных занятий, к Первому января — национальному празднику освобождения — и обязательно к 26 июля. Потому что это розоватое здание не просто символ революции, превратившей казармы в школы.

Оно — сама Революция, ее история. Здание, где теперь расположился школьный городок имени 26 июля, и есть та самая бывшая казарма Монкада, у стен которой пролилась кровь первых героев революции.

Неподалеку от нее высится суровый монумент в память погибшего здесь во время штурма Абеля Сантамария — одного из верных соратников-единомышленников Фиделя Кастро.

Посмотрели они и старинный дом возле кафедрального собора, который считается самым древним во всей Южной Америке. Несколько минут побродили среди старинных улочек, то сбегающих вниз, то карабкающихся на горную крутизну, пролегающих между великолепными парками и величественными соборами. А потом Каридад повезла их в новый жилой массив имени Хосе Марти.

Четко спланированные, утопающие в зелени, улицы, современные дома, выкрашенные в веселые тона, огромные магазины, детские комплексы, многочисленные уютные кафе-все здесь радовало глаз, поднимало настроение. И совсем уже не верилось, что район этот вырос на этом самом месте, где прежде ютились лачуги, слепленные от отходов опалубки, кусков старой жести, фанеры. Даже старое название бывших трущоб Мансана-де-Гомес — мало кто теперь помнил. Его бы и вовсе забыли, если бы под развесистыми кронами деревьев не стояло причудливое ярко-голубое здание, вокруг остроконечной крыши которого весело мигали разноцветные неоновые буквы.

— Кафе “Манасана”, — прочитал Олег и, взглянув на Каридад, не совсем уверенно попросил: — Может быть, выпьем по чашечке?

— О! — хлопнула та в ладоши. — Это же чудо, как хорошо!

В пустых уютных залах было прохладно. Заказ принесли мгновенно. От маленьких, будто игрушечных чашечек исходил необыкновенный аромат.

— Пить надо маленькими глоточками и очень медленно, — предупредила Каридад.

— Но у меня всего полчашечки, — с ноткой обиды в голосе проговорил Сережа. — Тут и воробышку мало будет.

— Это для тебя на первый раз даже многовато, — усмехнулся Александр Павлович. — Тут, брат-воробышек, вполне взрослая доза. Ее, если разбавить в принятой у нас пропорции, хватит, чтоб два или даже три больших стакана приготовить. Двадцать пять граммов лучших в мире зерен на порцию идет. Понял?

Он наклонился к мальчику, потрепал его вихры.

— Ты, воробышек, и вправду не пей его весь, только попробуй. А потом поищи какую-нибудь посудину, чтобы Джека напоить. Да и бутерброд ему, видимо, не помешает.

Кофе действительно был крепким и очень сладким. Несмотря на маленькую порцию, каждый почувствовал прилив бодрости и какой-то удивительной легкости…

Самолет — знакомый и милый сердцу АН-72 — поднялся в воздух в одиннадцать тридцать. Прошло немного времени, и вот уже они приземлились на аэродроме Гаваны.

Прямо у трапа их ожидал огромный, сверкающий лаком и никелем открытый автомобиль с ослепительно-белым тентом. Однако цвет самой машины распознать было трудно — столько на ней было гирлянд из благоухающих роз и лилий. На радиаторе сверкали два больших переплетенных золотых кольца.

У служебного входа Каридад остановила машину.

— Мы ровно на пять минут, — сказала она и, захватив все три сумки, Татьяну и Олега, исчезла с ними за дверью.

Появились они только через двадцать минут. Всех троих невозможно было узнать. Пышное белоснежное платье, словно морская пена, обнимало стройную фигуру Тани. В волосах — белые лилии. Длинная кружевная, простроченная серебряными нитями и усыпанная белыми розами фата тянется по земле. Сережа выскочил из машины и подхватил этот воистину королевский шлейф. Олег — в светлом фраке, на лацкане которого — чудесная белая лилия. А сама Каридад!

В черных, высоко поднятых волосах сверкает диадема. Через белый кружевной сарафан поблескивает золото парчи. Маленькие белые туфельки сверкают серебром каблучков.

За свадебным автомобилем остановился микроавтобус.

— Все — туда! — скомандовала Каридад. — В первой машине едут невеста, ее паж, дружка и капитан Александре. Остальные, включая жениха, — в автобус…

Проехав мимо небоскребов Ведадо, машины повернули к гавани, вход в которую со стороны Мексиканского залива сторожат старые башни и форты крепостей Ла Кабанья и Эль Морро, спускающиеся своими серыми, выщербленными временем стенами прямо в море, невидимой линией отделяя Мексиканский залив от гавани.

Гордость гаванцев — широкая набережная Малекон — у самого выхода из бухты раздваивается. Один ее рукав, нырнув в тоннель, пробегает под морскими водами и появляется уже на другой стороне бухты в новом качестве и с новым именем. Это авенида Виа Бланка одна из лучших и красивейших дорог Кубы, ведущая в соседний Матансас. Другой рукав у самого въезда в тоннель резко сворачивает вправо и идет стройной тополиной аллеей. Это улица Прадо. Аллея делит ее на две части, отгородившись от потока машин, бегущих по обе ее стороны, каменным барьером и зеленью деревьев. На перекрестках с улицами Колумб и Нептуно покой улицы Прадо сторожат бронзовые львы, под охраной которых здесь с утра до вечера играют дети и отдыхают степенные старики, удобно откинувшись на массивные спинки мраморных скамеек, украшенных тяжелыми бронзовыми виньетками.

Именно здесь, на улице Прадо, у одного из великолепных старинных дворцов Каридад остановила машину. Первым из нее вышел Александр Павлович, подал руку Татьяне, помог ступить на плиты древней мостовой. Со всех сторон посмотреть на молодых сбегались дети. Бросили недоигранными свои партии шахмат и шашек многие старики. Кто-то щелкал фотоаппаратами, застрекотала любительская кинокамера.

Из следующей машины выходит Олег. Лицо его растерянно-счастливое. Он никак не ожидал такого пышного празднества. Ведь Каридад говорила, что все будет очень скромно… Рядом с Олегом часто моргает глазами Аксенов. Широко улыбается довольный Антонио. Молодец Каридад! На эту девушку во всем можно положиться. Ничего не забыла, везде успела, предусмотрела каждую мелочь.

Вдоль широкой мраморной лестницы — от дороги до самого входа в здание — выстроились двенадцать девушек и столько же парней в кубинских национальных костюмах с гирляндами цветов через плечо. Это товарищи Каридад — летчики, механики, стюардессы, радистки — молодежь гаванского аэропорта. Они дружно поют по-испанки “Катюшу” и хлопают в такт песне в ладони.

— Вива Танио!

— Вива Алексо!

По команде Каридад Таня берет об руку Александра Павловича, и они, возглавляя притихшую процессию, поднимаются по лестнице, осыпаемые лепестками роз.

Таков обычай. В столичный Дворец бракосочетаний принято приводить невесту ее отцу либо кому-нибудь из старших родственников или друзей по мужской линии.

Обогнув последнюю пару напряженно вытянувших хвосты бронзовых львов в конце аллеи, молодые и их спутники поехали обратно к гавани.

— По новой революционной традиции, — рассказывала Олегу и Тане Каридад, — жених с невестой прямо после регистрации отправляются на холм Ленина в городок Регла, чтобы возложить там цветы к скульптурному портрету вождя мирового пролетариата.

— Туда можно проехать и на машине, — продолжил ее рассказ Антонио, когда они остановились у набережной. — По тоннелю это минута-полторы, не больше. Но мы поплывем на катере… Таков обычай. Для вас он будет еще и приятным сюрпризом.

Несколько минут они любовались с набережной Малекон стоявшими в порту кораблями, подставляя разгоряченные лица морским брызгам, летящим во все стороны от разбивающихся о парапет волн. Но вот пришел катер. На носу его золотом было выведено название — “Ленин”.

— Дело в том, что это имя катер носит уже около семидесяти лет, — тихо заговорил Антонио, когда все они уселись на носу судна. — Не раз бывшие хозяева города пытались переименовать его, но каждый раз вынуждены были отказаться от своих намерений, получая решительный отпор рабочих Гаваны и Реглы.

Всего за пять минут катер пересек бухту. За внушительным частоколом портовых подъемных кранов лежал небольшой городок, где живут рыбаки, докеры, рабочие нефтеперерабатывающего завода и текстильной фабрики. В этом городе нет старинных дворцов и современных широких авенид. Здесь не слышно перезвона курантов древних соборов, нет вековых парков, дающих прохладную тень в самый знойный полдень, нет небоскребов, как в бело-розовой красавице Гаване. Но жители Реглы гордятся своим городом не меньше, чем столичные — своим. И у них есть для этого веские основания. В дни, когда пролетариат планеты с глубокой скорбью переживал страшную весть о смерти Владимира Ильича Ленина, прогрессивно настроенный мэр Реглы издал муниципальный декрет, призывая в нем всех жителей собраться на окраинном холме городка, чтобы посадить в память о вожде трудящихся всей земли оливковое дерево-символ мира и дружбы между народами.

Когда Москва стыла от лютого мороза и страшного горя, прощаясь с Владимиром Ильичем, в Регле шел нескончаемый тропический ливень. Но за несколько часов до назначенного времени у здания муниципалитета собрались не только почти все жители Реглы, но и тысячи представителей профсоюзов Гаваны, трудового люда соседнего городка Гуанабакоа и ближайших поселков. Печально-торжественная процессия направилась к холму, и там было посажено оливковое дерево. Несмотря на дождь, люди долго не расходились. С тех памятных времен и стали называть это место холмом Ленина, а рабочие многие годы собирались здесь на маевки.

Оформление документов на право участия в Регате Свободы советского тримарана “Семен Гарькавый” с двумя членами экипажа — Олегом и Татьяной Слюсаренко, двумя пассажирами — мальчиком Сережей Аксеновым и экс-капитаном, пенсионером Александром Павловичем Винденко заняло очень мало времени. Официально приписали к экипажу и Джека. Еще меньше времени ушло на вручение команде тримарана номеров, инструкций и положений о регате, а также документов комиссару регаты Андрею Ивановичу Аксенову.

Этому во многом способствовало то обстоятельство, что все отделы и службы оргкомитета фестиваля расположились в одном крыле огромного здания Академии наук — бывшем гаванском Капитолии — копии Капитолия вашингтонского.

Уже через двадцать минут, спустившись по парадной лестнице со ступенями шириной с футбольное поле, они еще раз невольно посмотрели назад, стараясь охватить взглядом это массивное здание.

Машины помчали их на Пятую авениду — одну из красивейших гаванских улиц, в роскошных особняках которой жила когда-то кубинская знать. В годы революции часть ее особняков передали под детские учреждения, библиотеки, клиники, научно-исследовательские институты. А несколько десятков — поуютней и поскромнее — выделили для послесвадебного отпуска молодоженов. Их назвали дворцами счастья.

— Понимаешь, — объясняла Тане Каридад, пока они ехали в машине, — в первые послереволюционные годы на острове нашем всем жилось трудновато. Экономическая блокада, дефицит национального бюджета, нехватка самого необходимого… Недоставало продуктов питания, тканей, обуви, не говоря уже о станках, машинах, тракторах, оборудовании предприятий. Это было нелегкое время… Но уже в первые годы победы революции среди тех, кто вместе с Фиделем Кастро шел дорогой борьбы за подлинную свободу и настоящее счастье каждого кубинца, за освобождение нашего народа не только от цепей рабства, эксплуатации, угнетения, неравенства, но и от всего отвратительного, что нам осталось в наследство от буржуазного прошлого, среди тех, кто самоотверженно трудился на заводах, шахтах, полях, новостройках, было много юношей и девушек, которые, несмотря на тяготы и трудности, дружили, любили, стремились создать семью. Вот для них-то — новых молодоженов революционной Кубы — и решили отдать часть дворцов и вилл покинувшей страну аристократии, банкиров, фабрикантов, латифундистов. Вместе со свидетельством о браке, горячими поздравлениями и цветами им вручали двухнедельную путевку во Дворец счастья молодых, где к их услугам были и роскошные апартаменты, и сад, и бассейн для плавания, и веселые лужайки, и отменная кубинская кухня. В кругу родных и близких молодожены могли справить здесь свадьбу, послушать лучших певцов и музыкантов, принимать друзей или оставаться в полном уединении. Всю заботу о них в эти дни брало на себя государство, а обязанности обслуживающего персонала с превеликим удовольствием в свободное от работы время выполняли по очереди комсомольцы предприятий и организаций города.

С тех пор у нас на Кубе многое, конечно, изменилось, но эта хорошая традиция сохранилась. И тебе с Алексо, как и всем молодоженам Гаваны, вручена двухнедельная путевка во Дворец счастья на Пятой авениде. Три года назад, — тепло улыбнулась Татьяне молодая женщина, — именно там мы провели изумительные две недели с моим Рикардо. Ты его скоро увидишь, Танюша, он уже, наверное, там.

— Но ведь завтра рано утром мы улетим в Сантьяго… Зачем же нам эта путевка?

— Правильно, улетите. Но ведь через два месяца вы вернетесь. И тогда уж отдохнете здесь в свое удовольствие. Об этом знают, я предупредила. Смотри, какая здесь красота.

Через широко открытые ворота в ограде, сплошь увитой цветущими алыми и пунцовыми розами, машины въехали в густую тень чудесного старого парка. В глубине его возвышалось восьмигранное двухэтажное здание с веселыми лепными украшениями на стенах и по фронтону верхнего этажа, с шатровым прозрачным куполом, на тонком шпиле которого трепетало белоснежное полотнище флага с двумя переплетенными золотистыми кольцами.

Справа, примыкая к трем стенам здания, на два десятка метров тянулась широкая терраса, над которой был натянут голубой брезент. Сзади и со стороны правого торца террасы из бетонной балюстрады взлетали высоко вверх и дождем рассыпались по брезенту крыши тугие струйки доброй сотни фонтанчиков. Потом вся масса воды стекала по крыше и бесконечным тонким и прозрачным водопадом низвергалась с нее в углубление балюстрады, образовывая в задней и боковой части террасы водяную стену, создавая внутри прохладу и свежесть.

С левой, примыкавшей к дому стороны на террасу и в сам дом вели четыре широкие беломраморные ступени, а дальше, правее их, все утопало в цветах и густо переплетенных ветвях винограда, тяжелые гроздья которого выделялись среди зеленой листвы то янтарной, то рубиновой россыпью.

Как только молодые вышли из машины, мелодично и дружно зазвенели гитары невидимого оркестра. Под его аккомпанемент с террасы по мраморной лестнице медленно стал спускаться высокий смуглолицый парень в пышном белоснежном колпаке и такой же белой куртке. В руке — огромных размеров поварешка, у пояса два неправдоподобной величины ножа. Олег сразу сообразил: это и есть знаменитые мачете — ножи, которыми рубят сахарный тростник.

Лицо молодого повара было непроницаемо. Он церемонно поклонился до земли невесте и жениху, а потом проговорил почти чисто по-русски:

— Допро пожаловат!

И снова отвесил глубокий поклон.

— Рикардо! Вот проказник! Выступаешь, как всегда, вне конкурса и сверх программы, — звонко смеясь, поспешила Каридад к мужу. — Даже я тебя сразу не узнала.

— Сначала пуст увашаемый торокой жюри откушать мой паэлья, то ест… как етот по-рюсский — рис со мясо и приправа…

Рикардо широко улыбнулся, нежно провел рукой по черным локонам жены и что-то зашептал ей на ухо.

— Таня, переведи всем, — попросила Каридад. — Рикардо очень извиняется за свой русский язык. Он действительно очень старался сейчас на кухне и просит молодых принять у него бразды правления в их Дворце счастья, а также пригласить своих дорогих гостей на маленький бантон — перекусить и освежиться. Ведь до прибытия гостей и торжественного обеда еще целых два часа. Молодые и все их друзья успеют за это время хорошо отдохнуть, искупаться под летним душем или в бассейне. А пока он просит всех подняться на несколько минут на террасу. Они не пожалеют. Пусть смелее шагают по ступенькам.

О! Разве мог кто-нибудь из них пожалеть об этих преодоленных четырех ступеньках! В дальнем правом углу террасы, у двух соединяющихся прохладных водяных стен стояли несколько сдвинутых столиков, покрытых общей белой скатертью. На ней — запотевшие кувшины со студеной водой, на поверхности которой плавают прозрачные льдинки. В центре — большое круглое блюдо из обожженной красной глины со знаменитой паэльей.

На маленьких тарелочках — бутерброды с рыбой, мясом и сладким сыром. Тут же высокие фарфоровые кофейники, маленькие чашечки для кофе, разнообразные конфеты и пирожные, чудесный кубинский мармелад, разрезанные ананасы, румяные чурро [26], посыпанные сахарной пудрой.

Каждый уселся в удобное кресло и пил, пил, пил…

То студеную воду, то кофе, то удивительно вкусный лимонад, то тонизирующий коктейль, то снова воду… Почти все отведали паэлью и чурро, с наслаждением смаковали холодные ананасы. Пожалуй, один только Джек не захотел отведать чего-нибудь плотного. С забавным удивлением остановился он у водяной стены и, тихонько повизгивая от удовольствия, тыкал в нее легонько то одной, то другой лапой, ловя языком холодные брызги.

Гости молодых, о которых еще в Сантьяго-де-Куба, а потом и здесь, в Гаване, заблаговременно позаботились Каридад, Антонио и их друзья, начали съезжаться ровно в шесть часов вечера. Отдохнувшие, посвежевшие после утомительного и жаркого дня, бесконечно счастливые, Олег и Таня вместе с обоими Аксеновыми, Винденко, со своими новыми кубинскими друзьями — Антонио Саласаром, Каридад и Рикардо Марреро — встречали их на верхней ступеньке террасы, принимая поздравления.

Рикардо давно снял поварскую куртку, под которой оказался ловко сидящий на нем парадный китель летчика военно-воздушных сил Кубы с двумя орденами на груди.

— Он у меня храбрый, милый мой сокол, — шепнула Каридад Тане. — Когда мы поженились, Рикардо только окончил училище, а теперь вот капитан.

Первыми поздравить молодых приехали члены оргкомитета фестиваля. За ними — летчики и служащие гаванского аэропорта. Потом большой группой появились советские молодые специалисты — работающие на Кубе врачи, геологи, мастера скоростного бурения, инженеры, монтажники и наладчики электронных систем управления и различного автоматического оборудования.

Сразу следом за ними приехало несколько машин с работниками Национального Комитета и Гаванского горкома Союза молодых коммунистов Кубы, а затем к воротам виллы подкатил новенький красный “Икарус”, из которого высыпали бойцы молодежного интернационального строительного отряда “Фестиваль-Куба”.

У каждого из них в руках флажки и яркие шелковые вымпелы с гербом своей страны. Каждая пара гостей юноша и девушка — в ярких национальных костюмах, вручая вместе с цветами и памятными подарками флажки и вымпелы молодым, горячо просят взять эти маленькие сувениры с собой в дальний путь вокруг Южноамериканского континента.

— Видишь, Олег Викторович, — наклонился к молодому капитану Винденко. — Для нас фестиваль уже начался.

— Может быть, пора приглашать к столу? — тихонько спросила у Каридад невеста.

— Подожди, Танюша, еще две-три минутки подожди.

В этот момент в раскрытые ворота виллы въехала большая, сверкающая черным лаком и никелем, “Чайка”. На ее передних крыльях с каждой стороны трепетали по два флажка — кубинский и советский.

— Вот теперь все! — воскликнула Каридад, и глаза ее радостно заблестели. — Он сдержал слово. Это, Танюша, посол Советского Союза.

— Неужели? — растерялась Таня.

Она невольно сделала шаг вперед, навстречу машине. Олег стал рядом. Подтянутый, серьезный, сосредоточенный. Каридад тоже было шагнула вперед, но Рикардо легонько придержал ее за руку.

— Погоди, Кари. По-моему, это не только посол.

Дверца машины открылась. Из нее вышли двое. Первый — стройный, русоволосый, голубоглазый, почтительно пропустил вперед высокого широкоплечего мужчину с седеющими прядями волос, одетого в простую полувоенную куртку защитного цвета.

Все на секунду замерли, а потом из конца в конец старого парка разнеслось радостное, многоголосое:

— Вива президенте!

— Вива Куба!

— Вива коммунисте!

Президент республики подошел к террасе, крепко пожал руку Олегу, нежно, словно отец родную дочь, поцеловал Таню.

— Счастья молодым. Счастья и радости на все годы совместной жизни. И пусть их будет очень много, — выразительно произнес он, энергично взмахнув рукой жест, который хорошо знали миллионы людей во всем мире.

Ему, как и другим гостям во время поздравления молодых, по обычаю подали бокал красного вина. Он отпил глоток, усмехнулся чему-то своему, снова посмотрел на Олега и Таню. Потом сказал громко, чтобы всем было слышно:

— Вино наше кислое, но это наше вино, говорил когда-то замечательный кубинец Хосе Марти. Однако мне сегодня почему-то слышится в нем привкус горечи.

У Каридад от удивления поползли вверх брови. Она встрепенулась, хотела что-то сказать, но, уловив лукавые искринки в молодо блестевших глазах президента, сдержалась.

— Что-то горчит и горчит… Просто горько! — сделал он ударение на последнем слове. -Ведь именно так приветствуют на свадьбе молодых по старому русскому обычаю?

Вокруг засмеялись, захлопали в ладоши. И вот уже все скандируют хором:

— Горь-ко! Горь-ко! Горь-ко!

Это была удивительная свадьба. Веселые остроумные тосты сменялись чудесными танцами, где перед женихом, невестой и их гостями задорную польку танцевали поляки, стремительный чардаш — венгры, удалую плясовую — русские, искрометный гопак — украинцы, темпераментную тарантеллу — испанцы. Неугомонные самодеятельные певцы, танцоры, импровизированные ансамбли соперничали в своем вдохновении с виртуозностью и мастерством лучших артистов республики.

В разгар веселья Аксенова и Винденко подозвал Антонио Саласар.

— Идемте в альтанку, товарищи, есть весьма важные новости, — тихо сказал он.

Оба молча последовали за ним в глубину парка.

— Молодого капитана пока, пожалуй, беспокоить не нужно. Да, собственно, теперь уже и оснований к этому нет. Но вы должны знать. А завтра и ему расскажете. Дело в том, что опасения ваши подтвердились. На тримаран была совершена попытка нападения. Под водой.

Со стороны пирса. Точнее — от нефтяного причала. Двое в легких скафандрах пытались подобраться к судну с пневматическими торпедами. Локатор тримарана обнаружил их в пятидесяти метрах за несколько секунд до пуска торпед… Услышав тревожный зуммер и увидев на экране четкие контуры двух людей, позы которых весьма определенно говорили об их намерениях, четверо наших ребят бесстрашно бросились в воду. Террористы испугались, оставили торпеды и попытались скрыться, но через несколько минут оба пошли ко дну. Как оказалось — отравление. Запасные баллоны с кислородом, на которые оба переключились, несли с собой смерть…

Опознать трупы пока не удалось. Торпеды обезврежены. Взрывчатки в каждой из них хватило бы, чтобы разломить пополам крейсер.

Я попросил кого следует, чтобы немедленно установили скрытую, но плотную охрану виллы, исключающую любое вторжение незваных гостей. Каридад и Рикардо съездят сейчас на аэродром, организуют охрану самолета. Да и о погоде на завтра и здесь, и в Сантьяго-де-Куба у синоптиков не мешает уточнить. Кто-то явно заинтересован не выпустить тримаран и его экипаж на старт регаты. Возможно, просто будущие соперники и их боссы. Но не исключено и совсем другое. Мне кое-что известно о значении тримарана. Оргкомитет отдал распоряжение сопровождать ваше судно двум спортивным комиссарам, каждому — на отдельном катере. Один из них — Андрей Аксенов. Второй — известный болгарский мореход, капитан дальнего плавания Георг Георгов.

— Не тот ли, что на легкой яхте в одиночку за год всю землю обошел? — спросил Винденко. — Я его хорошо знаю. Отличный моряк.

— Да, он. Георгов наш давнишний друг. Если помните, он и свое кругосветное плавание начал и окончил в Гаване. В первые дни 1978 года. Давненько это было…

Они подходили к террасе, когда где-то совсем рядом оглушительно грохнул пушечный выстрел.

Вздрогнув от неожиданности, Таня прижалась к Олегу.

— Что это?

— Время, — коротко ответил сидящий рядом Рикардо.

Вокруг весело рассмеялись.

— Это пушка. Старая медная пушка в крепости Ла Кабанья по такой же доброй древней традиции ежедневно ровно в двадцать один час сообщает гаванцам, что вечер кончился и наступает ночь, — пояснила Каридад.

Действительно, как-то сразу стало темно. На черном небе сияли крупные, казалось, очень близкие звезды. Посвежело. Ветви деревьев старого парка бодро зашелестели листьями под легким бризом.

Антонио что-то сказал одному из дежурных парней.

Тот кивнул и растаял в темноте парка. А через минуту в аллеях и просто на деревьях вспыхнули сотни разноцветных веселых фонариков. В парке стало светло, как днем. Невидимые музыканты снова взялись за свои гитары и трубы. На этот раз они играли вальс.

— Иоганн Штраус… Какая прелесть! — воскликнула Таня. — И как хорошо играют! Просто нет сил усидеть на месте. Но в этом платье…

— А ты пойди переоденься, — живо откликнулась на сетования невесты Каридад.

— Правильно, — поддержал ее подошедший Антонио. — Оба идите переоденьтесь, — улыбнулся он Олегу своей ослепительной улыбкой. — Да и ты, Кари, тоже. Пусть Рикардо в своей машине отвезет тебя на аэродром. Не нравится мне что-то этот ветер. Уточните там у синоптиков погоду. И сумки, и подарки — все отвезите заодно туда. Мы с Рикардо уже говорили об этом.

Он не против. Да, не забудьте захватить флажки и вымпелы.

Он взял Каридад под руку и отвел в сторону.

Рикардо остановил свою машину прямо напротив входа в диспетчерскую. В светящемся за кустами окне было видно, как старый Клименте Креспо стоя разговаривал с кем-то по телефону.

Каридад вошла в диспетчерскую, неся в руках три громоздкие сумки.

— Добрый вечер, папаша Креспо, как здоровье? Что это вы в ночь дежурить решили?

Старик сердито насупился. Потом неожиданно улыбнулся.

— Будто не знаешь, стрекоза. Сама всю молодежь на свадьбу утащила… Как они там, довольны или спят за столами?

— Что вы, папаша Креспо! Так отплясывают, что скоро без туфель останутся. И девушки, и парни, и даже степенное начальство. Ты скажи лучше, как погода на утро? Не задержит случайно наш вылет?

— А ты, голубушка, сама слетай к синоптикам, уважь старика. Телефон что-то у меня барахлит. Только что звонил связистам, чтобы прослушали линию. Видела в окно, поди, как я их отчитывал?

Каридад кивнула.

— Ты на чем приехала? Автобусом или попутной?

С такими сумками небось тяжело автобусом-то?

В голосе его звучало сочувствие.

Каридад смотрела в окно. Машины за кустами не было видно.

— Попутчик добрый нашелся, подвез, — сказала она старому диспетчеру. — А сумки эти не очень тяжелые, хоть и большие. Наряды там свадебные. Я их утром с собой заберу. В самолет. А пока пусть у вас тут полежат. Я тем временем сбегаю к синоптикам.

Она направилась к двери.

Рикардо не слышал их разговора, но видел, как папаша Креспо почтительно проводил его жену до дверей своего кабинета и даже вышел вслед за ней в коридор.

Послышался стук легких каблучков Каридад.

— Ты подожди, дорогой, минут пять. Я к синоптикам сбегаю.

Рикардо снова остался один. Через минуту он увидел, как в диспетчерскую возвратился старый Клименте.

Ему бы давно на пенсию по здоровью, да не хочет. Скучно одному дома. Говорили, что в 1961 году был тяжело ранен. Из-за этого он и семьей будто бы обзавестись не мог. Так и жил с тех пор один.

В руках старый диспетчер держал завернутый в бумагу пакет, похожий на толстую книгу. Клименте погладил его рукой, улыбнулся и, подойдя к сумкам, сунул его поглубже в одну из них. Потом подошел к телефону, набрал номер и что-то коротко сказал в трубку. Положив ее на рычаг, он достал из тумбочки стола термос, сверток с едой и стал ужинать.

Каридад вернулась быстро.

— Все в порядке, — сказала она. — Прогноз на завтра отличный по всему острову. Я скажу об этом папаше Креспо, и мы можем ехать обратно. Просьбу Антонио начальнику охраны порта я тоже передала. Он сказал, что после полуночи поставит у самолета часового.

Она исчезла за дверью.

— Ну как, дочка? — приветливо встретил ее Клименте. — Кофейку налить чашечку, или спешишь?

— С погодой все хорошо. Самолет отправляется ровно в шесть. Мы будем здесь все за полчаса до вылета.

Она уже подошла к двери, когда Клименте окликнул ее.

— Ты вот что. Сумки-то свои отнеси сразу в самолет. Вот он, совсем рядом. А то мало ли тут всякой шпаны вертится. Не дай бог я засну…

Каридад согласилась. Папаша Креспо прав, всякое может случиться. А там чужие вещи.

Пожелав папаше Креспо спокойного дежурства, она, захватив сумки, вышла из кабинета. У самой двери Рикардо молча взял у жены две сумки и пошел вслед за ней к самолету.

— Что это за сувенир старик молодым подсунул? — спросил он, подходя к трапу. — Книгу или древнюю шкатулку?

— Какой сувенир? — удивилась Каридад. — Он ничего не сказал мне. Да и не похоже это на него. Всем в порту известна его… бережливость.

Выслушав мужа, Каридад поставила свою сумку на ступеньку трапа. Открыла застежку. Белые брюки, смокинг, разноцветные флажки, рубашка… На самом дне лежал пакет, завернутый в вощеную бумагу, о котором говорил Рикардо.

— А я — то думаю, чего вдруг сумка так потяжелела. Килограммов пять, не меньше, — приподняла она пакет на руке. — Даже для книги многовато. О! Конечно не книга! Это часы. Слышишь?

Она прислонила ухо к пакету.

— Тикают.

Рикардо мгновение оцепенело смотрел на руки жены. Лицо его побелело.

— Дай! — шепотом выдохнул он из себя и, забрав пакет, быстро пошел с ним в сторону от самолета.

У первого же фонаря он остановился. Осторожно положил пакет на землю, развернул.

Да, он не ошибся. Это не кровь громко стучала у него в висках. Это, отсчитывая секунды, двигалась по циферблату большая красная стрелка. Две другие, поменьше, светящиеся слабым зеленоватым светом, показывали шесть часов двадцать минут…

Подошла Каридад, стала рядом.

— Что это? — тихо спросила она.

— Мина замедленного действия. Должна взорваться… Вы когда отлетаете? Ага… Значит, через двадцать минут после взлета. Прямо в воздухе. Хороший сувенирчик… И нашим гостям, и тебе, и экипажу. Какая мерзость! Святоша… Правду говорят, что дьявол на старости лет идет в монахи. Его надо немедленно арестовать. Пошли скорее! Я его сам…

— Нет, погоди, дорогой. Я знаю, что ты у меня храбрый. Но сейчас этого делать, пожалуй, не надо, — твердо сказала Каридад. — Я сейчас, наоборот, зайду к нему еще раз и скажу, что все в полном порядке, мол, сумки положила в грузовой отсек и часовой стоит у самолета. Пусть папаша Креспо спокойно дежурит до утра. Тогда вместе с ним останутся спокойными те, кто поручил ему это сделать. Иначе они предпримут что-нибудь другое.

Она смотрела, как Рикардо заворачивает мину в бумагу.

— Ее мы отвезем в Комитет безопасности. Раньше времени она ведь не взорвется. Пусть они там ею, а затем и папашей Креспо занимаются. А мы тем временем… Да, надо обязательно передать начальнику охраны аэропорта просьбу Антонио Саласара. Пусть выставит усиленную охрану к самолету, чтобы не смогли ни подложить что-нибудь еще, ни проверить — на месте ли этот подарочек.

Рассказ Каридад и Рикардо не на шутку встревожил Антонио.

— Что будем делать? — заметно волнуясь, спросил он у приехавшего вместе с ними пожилого офицера Комитета безопасности.

— Надо перестать волноваться и подумать, как перехитрить врага, — спокойно ответил тот. — Пока ясно, что лететь тем же самолетом нашим гостям нельзя ни в коем случае. Мы пока не знаем — есть ли на нем другие мины или нет. Обычно-то их ставят несколько. Для полной уверенности. Иногда даже через разные каналы. Начать сейчас их поиск — значит спугнуть врага. Пусть лучше он пока остается в неведении… Ваша Каридад тут поступила очень умно и осмотрительно. Я бы сказал, просто находчиво. Благодаря ее выдержке, у нас в запасе есть несколько часов.

Он замолчал, обдумывая что-то свое. Потом заговорил снова, понизив голос до едва слышного шепота.

— Дело очень серьезное. Во всяком случае, это не просто стремление избавиться от возможных конкурентов. В семь утра мы перехватили радиограмму, в которой сообщалось о том, что объект взят под наблюдение и операция начата. Думаю, что это имеет прямое отношение к тримарану и его команде. А обнаруженная Рикардо и Каридад мина и попытка уничтожить тримаран говорят о том, что враг заинтересован не столько в срыве участия “Семена Гарькавого” в регате, сколько в захвате или уничтожении членов его экипажа. Всех их надо немедленно оградить от любой из возможных попыток новой диверсии.

— Может быть, отправим гостей с одного из наших аэродромов? — неуверенно предложил Рикардо. — Я мог бы позвонить своему командиру.

— Нет, — ответил Антонио. — Это не подходит. Сам он не решит — дисциплина в армии прежде всего. Тут потребуется специальное разрешение командования, да и засада по дороге к военному аэродрому тоже не исключена. Враг хорошо понимает, что завтра не позднее девяти утра наши гости должны быть в Сантьяго. Кто-то, возможно, даже не один, хорошо их знает в лицо. Из сильного бинокля можно издали увидеть, кто едет в машине. Ведь раньше утра с этим ничего не получится…

— Тогда из Гаваны нужно ехать автомашинами. Прямо теперь, пока враг пребывает в неведении, что замысел его раскрыт, — уверенно сказала Каридад. — А перед Сантьяго пересесть в специально подготовленный “рейсовый” автобус или в закрытую спецмашину — продуктовую, фруктовый рефрижератор, в “скорую помощь” наконец… Сейчас одиннадцать, — посмотрела она на свои часики. — До Сантьяго-де-Куба меньше девятисот километров. Вполне можно успеть.

— Верно, — согласился офицер. — Это самый разумный выход. Только сделать нужно все незаметно даже для собравшихся здесь друзей. Организовывайте машины, Антонио. И людей. Много машин! Чтобы непрерывно одни приезжали, а другие уезжали. Ну, а три-четыре непосредственно для поездки обеспечу я сам.

— Одна уже есть, — тихо сказал Рикардо. — На нас с Кари вы можете вполне положиться.

— Он у меня отличный гонщик, — улыбнулась молодая женщина.

— О вас я не забыл, — очень серьезно сказал офицер. — С вами поедут молодые и мальчик. Но ведь есть еще двое. И потом… Нужно еще несколько машин для того, чтобы ввести в заблуждение возможного наблюдателя.

— А как же свадьба? — спросил Рикардо. — Ведь всем сразу бросится в глаза отсутствие…

— Надо знать старые кубинские обычаи, молодой человек, — перебил его Антонио. — Не беспокойся, все будет, как надо. Свадьба — до утра. До пяти часов. Но ровно в двенадцать ночи свидетели уведут невесту и жениха в дом. А свадьба будет продолжаться. Песни, танцы, музыка, чтобы молодые не чувствовали себя одиноко. Веселое застолье для гостей на террасе и в парадной гостиной дома… Решено? — внимательно посмотрел он на офицера. — Я еду во второй машине, вместе с капитаном Александре и комиссаром Андре.

Офицер молча кивнул.

Весело улыбаясь, Антонио вслед за Каридад поднялся на террасу, подошел к Тане и Олегу.

— Оркестр! — крикнул он, подняв голову к залитому светом куполу здания. — Застольную для невесты и жениха! Споем, ребята, поможем музыкантам!

После певучей застольной снова начались танцы. Дважды Антонио убегал в комнаты “освежиться”. А с половины двенадцатого к вилле стали беспрерывно подъезжать легковые машины и автобусы. Молодые строители, рабочие сахарного завода, автопарка, морского порта, табачной фабрики, артисты театров, студенты все больше и больше заполняли старый парк, вливаясь в группы танцующих и поющих. Отовсюду неслись приветствия, веселые здравицы в честь молодых, пожелания счастья и радости новой семье.

Ровно в полночь трубы заиграли торжественное “Слушайте все!”. Рассыпались над парком звездочки разноцветных ракет праздничного фейерверка. И под этот веселый красочный салют, под старую свадебную кубинскую песню Каридад, Винденко и Аксенов повели молодых во внутренние комнаты Дворца счастья, по обычаю плотно закрывая за собой двери. А еще через пять минут из широко открытых ворот выехало сразу девять машин. Сделав круг по центральной части города, объехав огромную площадь Революции, они разделились: пять машин одна за другой свернули в разные улицы, а остальные выбрались на широкую магистраль, ведущую в Сантьяго-де-Куба. При выезде из города одна из них остановилась, став поперек авениды. Из нее вышел пожилой офицер Комитета безопасности и три человека в форме сотрудников автоинспекции. Они останавливали все машины без исключения, идущие в направлении Сантьяго-де-Куба. До особого распоряжения. Пока не кончится репетиция театрализованного парада кубинских участников фестиваля.

Встречных машин тоже не было. В пяти километрах от автомобиля офицера Комитета безопасности, у моста через небольшую речушку, им преградила путь вторая группа автоинспекторов. До особого распоряжения.

Пока не кончится репетиция театрализованного парада кубинских участников фестиваля…

Запрет был снят только через два часа. За это время машины с командой тримарана “Семен Гарькавый” и полномочным комиссаром Регаты Свободы, как передали с одного из контрольных постов автоинспекции, преодолели 255 километров, заправились горючим на автоматической АЗС и двинулись дальше. Догнать их теперь было невозможно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Приняв освежающий душ, он сидел в удобном плетеном кресле в тени деревьев и с наслаждением смаковал холодную пепси-колу, запотевшая бутылка которой стояла у его ног в траве. На плечи накинута яркого цвета тенниска. Стрелки отутюженных брюк упираются в грубые сандалии на толстой подошве, одетые на босые ноги.

Он удивленно и даже как-то восторженно смотрит в голубую даль моря, думая о чем-то своем. Под правой рукой на низеньком столике лежит раскрытая книга в зеленом переплете — “История дипломатии”, а возле нее, на небольшом подносе для писем — серебряный колокольчик.

Сегодня Волдимар Опатовский мог позволить себе эту роскошь — спокойное, вдумчивое чтение серьезной литературы. Иногда это просто необходимо. Ведь его работа по сути своей тоже дипломатия. Своеобразная, специфическая, иногда даже весьма рискованная, но дипломатия. Это его умение ориентироваться в обстановке, подчас довольно сложной, понимание психологии людей, выработанные годами упорной тренировки рефлексы самосохранения, способность управлять своим здоровым и крепким телом, твердая воля помогают ему с победой выходить из самых трудных, безвыходных для другого ситуаций. Так было и в прошлом году, когда он вырвался буквально из рук чекистов там, в безымянном днепровском заливчике.

О! Игра, как говорят русские, стоила свеч! Тогда он сорвал солидный куш. Хозяева оказались щедрыми настолько, что Волдимар смог наконец купить это чудо на калифорнийском побережье, сверкающие окна которого весело смотрят на старый парк и на голубой простор Тихого океана. Его волны с ленивой методичностью каждые двенадцать секунд накатываются на широкий песчаный берег, одевая его в белые кружева пены.

Как прекрасна все-таки жизнь! И это чистое голубое небо, и свежая зелень парка, где вековые платаны и вечнозеленые дубы соседствуют с пальмами, магнолиями, кипарисами, лимонами, апельсинами и изящной японской акацией. Стараниями родителей и умелых рабочих рук его “бунгало” превратилось не только в уютное, но и весьма прибыльное гнездышко. Старый Станислав Опатовский знал толк в выращивании молочного скота и породистых беконных свиней.

А выделывать отличные сорта сыра никто лучше не мог во всей округе, чем пани Зося, сохранившая до сих пор и царственную осанку, и истинно шляхетскую красоту, что весьма помогало ей в торговых делах.

Купив “бунгало” вместе с дюжиной породистых коров и заполненным хрюкающими тушами свинарником, наняв поденных работников, Волдимар сразу поселил в нем родителей, которые последние десять лет были что называется “не у дел” и весьма скромно жили в меблированных комнатах беднейшего района Филадельфии. Сам Волдимар бывал в своем “бунгало” довольно редко — не больше пяти-шести дней в месяц. Все остальное время, если не считать двухнедельного отпуска в конце января, занимали длительные командировки-представительства на судостроительные фирмы Японии, Англии, Италии и других стран. Генеральный директор судостроительного концерна, в специальном отделе которого служил Волдимар, не скупился на расходы по “представительству”. Умело пользуясь этим солидным фондом, Опатовский всегда возвращался из своих командировок с интересными новинками конструкторской мысли зарубежных партнеров, копии чертежей, схем и расчетов которых каждый раз “случайно” оставляли у него в номере гостиницы мелкие и крупные боссы-менеджеры работающих и конкурирующих с ними фирм, не забыв при этом захватить с собой пачку долларовых банкнот.

Лично Волдимару тоже кое-что перепадало в зависимости от ценности новинки. Правда — только от его хозяев. Ни на какие личные сделки он не шел, подробно и скрупулезно точно докладывая всякий раз начальству о малейших попытках подкупа его, Волдимара. Это были не преданность фирме и даже не личная честность, хотя именно так говорили об этой его странности. Просто он знал, что лучшей работы ему не найти, и всякие посулы конкурентов расценивал как очередную проверку со стороны собственных хозяев.

Каждый раз он стойко боролся с искушением, боясь потерять эту полную риска, но хорошо вознаграждаемую службу. Однако хозяевам угодно было рассматривать его поведение в том возвышенном свете, когда говорят о верности долгу и гражданском мужестве.

В последние годы эти громкие фразы стали подкрепляться и не менее высокими гонорарами. Недавнее посещение Японии, к примеру, окончилось для него приятной беседой в автомагазине фирмы “Крайслер”. Новая, сверкающая лаком и никелем машина со встроенным по его просьбе холодильником и автоматически убирающимся верхом уже стояла у его гаража. Вокруг нее с раннего утра с явным удовольствием хлопотал Адам — дворецкий, шофер, садовник, надсмотрщик и охранник “бунгало” одновременно.

Волдимар повернулся, чтобы еще раз полюбоваться новой машиной, и увидел, как из дома вышла и направилась к нему высокая белокурая девушка. Она держала в руках красный пластмассовый поднос с графинчиком водки и маленькими тарелочками с легкой закуской.

— Батюшка велел пожелать вам доброго утра, Волдимар, — с явным усилием выдавила она из себя и, не глядя на него, стала выставлять на столик все, что стояло у нее на подносе.

“Сердится за вчерашний вечер”, — подумал Волдимар, а вслух спокойно сказал:

— Спасибо, Стелла, спасибо, мой Вайт-Бой. А ты разве не хочешь пожелать мне доброго утра?

В уголках ее зеленых глаз вспыхнули искорки: он давно не называл ее по имени. Все Вайт-Бой да ВайтБой — Белый Мальчик, в отличие от этой чертовой макаронницы, которую он называл Блек-Бой за ее смолистые волосы.

Стелла была француженкой. Она с родителями всего три года назад приехала в Америку. В Лос-Анджелесе у них был свой фруктовый магазин. Но в прошлое лето отец и мать погибли в автомобильной катастрофе, и ей пришлось искать работу. Стелла неплохо устроилась здесь, в этом чудесном “бунгало”. Вместе с пани Зосей следила за выделкой и выдержкой сыров, помогала ей готовить, поддерживать чистоту в доме.

А когда приезжал молодой хозяин, прислуживала ему, оставаясь с ним на всю ночь… Они неплохо ладили, пока не появилась эта полногрудая телка с блестящими миндалинами черных глаз, беломраморным, как у древних статуй, лицом и крутыми дразнящими бедрами. Да и возраст! Она была на целых шесть лет моложе.

Волдимар раньше был очень добр к ней, Стелле. Надарил ей целую шкатулку золотых украшений — крестик с цепочкой, часики, сережки, кольца… Одевал ее, как настоящую леди, таких вечерних туалетов у нее никогда не бывало даже при отце. Ездил с ней в Лос-Анджелес, водил в театры. Даже в парке “Диснейленд” [27] они отдыхали несколько раз. Как там хорошо! Особенно в открытом ресторанчике “На холмах”, где клиентов обслуживали ведьмы, черти и другие персонажи из старых сказок, а расчет получает сам дьявол, которого очень здорово изображает хозяин ресторанчика Адольф. Теперь об этих приятных развлечениях придется, наверное, забыть. Она ведь для него только прислуга… И все из-за этой голодранки! Черти бы ее съели со всеми ее прелестями!

— Пан Станислав велел передать вам, — вздохнув и все еще не поднимая глаз, сказала Стелла, — что утром из Нью-Йорка звонил господин Рамод Пашевич.

Он не велел будить вас, но сказал, что позвонит еще раз ровно в двенадцать, то есть через пятнадцать минут. Вы будете разговаривать в комнатах или принести телефон сюда?

Волдимар налил полную рюмку водки и быстро опрокинул ее в рот. Закусил грибком, а, потом с хрустом разгрыз свежий огурец.

— Телефон пусть принесет сюда Розитта, то есть мой Блек-Бой, — поправился он. — А ты скажи Адаму, чтобы отвез тебя на новой машине в Лос-Анджелес. Ты ведь давно хотела купить себе норковую пелеринку.

Лицо девушки засияло радостью.

Он достал из кармана брюк бумажник и вынул из него три новенькие стодолларовые банкноты.

— Надеюсь, хватит и на мелочи, — сказал он, хорошо зная, что пелеринка стоит только двести долларов. Загляни и в эту харчевню “На холмах”. Скажи Адольфу, что мы с тобой ужинаем у него.

— Я бегом принесу телефон, — сверкнув обворожительной улыбкой, проговорила она воркующим голоском.

Он посмотрел на нее строго, погрозил пальцем. Потом налил в рюмку водки.

— Нет, телефон принесет Блек-Бой.

Легкая тень скользнула по лицу Стеллы, но улыбка так и осталась на тонких, подкрашенных кармином губах.

— Я поняла, пан Волдимар. Спасибо вам за подарок, — чуть присела она, забрав пустой поднос, пошла к дому грациозной походкой истинной парижанки, слегка покачивая на ходу узкими бедрами.

“Хороша, чертовка, — подумал Волдимар. — Но Розитта несравненно лучше. Женственней и душевней. Хотя к Адольфу с ней не поедешь. Диковата еще, не научилась вести себя в приличном месте…”

Он встретил ее четыре месяца назад — в первый день своего двухнедельного рождественского отпуска — на одной из улиц Нью-Йорка. Был ранний пасмурный вечер. С неба падала мелкая крупка, тая под ногами прохожих и колесами автомобилей. И вдруг у дверей кегельбана, куда он, собственно, и направлялся скоротать этот хмурый вечер, навстречу ему шагнула девушка.

— Мистер не хочет… — робко, почти шепотом вымолвила она, чуть коверкая слова приятным южным акцентом, но не смогла высказать свой вопрос до конца.

Большие миндальные глаза ее, казалось, молили о помощи. Белое с удивительно правильными чертами лицо античной богини медленно наливалось краской. Из-за редковязанного, совсем не зимнего платочка на плечи падали густые волнистые пряди, черные, словно агат.

Он выжидающе смотрел на нее и вдруг представил эти пышные черные волосы на белоснежной подушке, а свою руку на ее высокой упругой груди, прелесть которой даже сейчас не мог скрыть грубый ватный жакет.

— Мистер не хочет… пойти со мной? — закончила она наконец всю фразу и, видимо, сама ужаснулась сказанному.

Из глаз ее вдруг покатились по щекам две хрустальные горошины.

Он тихонько взял ее руками за плечи. Они дрожали. Трудно понять — от холода или от только что пережитого нервного потрясения.

— Погоди плакать. Как тебя зовут?

— Розитта.

— Куда же мы с тобой могли бы пойти?

— Не знаю, — сдвинула она плечами. — Может быть, можно к вам? Я… я пойду, если вы хотите. Я не буду плакать… и стану совсем… послушной… Вы можете со мной… что хотите…

— А к тебе домой нельзя?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет. Там мама. Она болеет. И четверо младшеньких. Мама ничего не должна знать… Это убьет ее… И потом там… там очень холодно… И грязно. Мистер не захочет туда зайти… Это хуже Гарлема…

— А где же отец?

— Он разбился на, стройке прошлой осенью… Мы всего два года назад приехали из Италии.

Ее глаза смотрели на него с робкой надеждой и страхом. Страхом, что он уйдет и ей придется снова произносить этот страшный вопрос теперь уже другому человеку, снова пережить этот позор.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать… Будет в марте, — добавила совсем тихо, низко опустив голову. — Но пусть мистер не сомневается… Я чистая… Я еще никогда не знала мужчин…

Из ее глаз снова потекли непрошенные слезы.

— Подожди, не говори больше ничего. Только ответь, скажи: пятьдесят долларов в неделю хватит твоим на жизнь?

— Сколько?!

Глаза ее раскрылись широко от удивления. Она отступила от него на шаг.

— Пятьдесят в неделю? Отец на стройке за месяц столько не получал… И нам хватало. Мама у меня очень экономная.

— Идем. Будешь работать в нашем доме. Помогать моей матери. И если станешь со мной ласковой…

Она не дала ему договорить.

— Я на все согласна, мистер…

— Волдимар. Только не мистер, а пан. Молодой пан Волдимар. Так любит меня называть моя мать-пани Зося. А отца моего все зовут пан Станислав.

— Всю жизнь я буду благодарить вас, пан Волдимар!

Он решительно взял ее за руку и быстро повел к Бродвею, где в это время еще работали салоны одежды. Зайдя в один из них, Волдимар подошел к конторке, за которой сидела полная, красиво одетая женщина, вероятно хозяйка, достал чековую книжку и, поставив подпись, протянул ей.

— Одеть с ног до головы, — кивнул он в сторону застывшей у порога Розитты. — Изысканно, но без роскоши. Пальто, костюмы, платья, белье, обувь — все, что должно быть у экономки в хорошем доме. Сумму проставьте сами. Вещи отправите по этому адресу, — протянул он сразу засуетившейся матроне визитную карточку.

Почтительно спрятав чек в сейф, рассыпаясь в любезностях, она сама увела девушку в примерочную комнату, а через час из-за портьеры появилась красавица, в которой сразу трудно было даже узнать прежнюю Розитту.

У хозяйки оказался отличный вкус. И серый шерстяной костюм, и белая, с серебристой нитью, блузка, и легкая коричневая шубка из искусственного меха, и высокие, под цвет ей, сапожки очень шли Розитте. Волосы ее были аккуратно уложены. Вместо ветхого платочка — отороченная мехом шляпа. Ногти поблескивают скромным розовым лаком. В правой руке расшитая бисером сумочка.

— Извините за задержку, но я решила, что вашей… экономке не помешают ванна и парикмахер.

— Благодарю вас, миссис…

— Норфольк. Гертруда Норфольк, — с достоинством произнесла она.

— Очень вам признателен, миссис Норфольк. Вы предугадали мои пожелания. Надеюсь, что ваши клиенты не узнают…

— О! Об этом не надо было говорить, мистер Опатовский. Мой муж, гер Норфольк, приучил всех наших служащих держать язык за зубами. В интересах фирмы. Мы всегда к вашим услугам.

Через три дня он привез Розитту в свое “бунгало”, предупредив родных по телефону, что приедет с новой помощницей матери.

О! Это были чудесные, неповторимые дни!

Пани Зося встретила Розитту на удивление приветливо. По достоинству оценив всю прелесть молодой итальянки, она по-своему выразила одобрение вкусу сына.

— Очень рада, что вы наконец избавите меня от хлопот по оранжерее. Будете помогать Адаму ухаживать за цветами и цитрусовыми… А поселим ее, — повернулась она с улыбкой к Волдимару, — рядом с библиотекой.

Этим было сказано все: просторная светлая комната — самая лучшая в доме, — предназначенная Розитте, находилась как раз напротив кабинета и спальни Волдимара.

Нет, он ничуть не жалел о своем поступке. И сдержал слово, данное девушке. Каждую субботу она получала от пани Зоей свои пятьдесят долларов и ездила с Адамом на почту в Лос-Анджелес, чтобы отправить их матери, которая, благодаря помощи Волдимара, жила теперь вместе с братьями и младшей сестренкой Розитты в маленьком уютном домике, снятом в долгосрочную аренду. Иногда, когда приезжал молодой хозяин, эта сумма удваивалась или даже утраивалась. Волдимар был щедр. Не для нее — для себя. Он любил делать женщинам подарки. Ему это доставляло удовольствие.

Розитта была послушной, щедрой на ласку и удивительно нежной. Она привязалась к нему, как собачонка, угадывая и исполняя все его желания и прихоти. Да и он, пожалуй, по-своему любил девушку, как можно любить вещь — привычную и удобную.

А вот наконец и, она сама. Сияющая юной свежестью, веселая, стремительная, жизнерадостная.

— Здесь теперь совсем как у нас в Италии. Даже в мае — летняя теплынь. Температура воды в океане у берега — двадцать шесть градусов, — защебетала она, поставив на столик переносной видеотелефонный аппарат с небольшим экраном. Если пан Волдимар не возражает, она сбегает окунуться в воду, пока он поговорит по телефону. Сейчас без одной минуты двенадцать. Или принести ему кофе? Ведь он так мало спал этой ночью…

— Иди купайся, Блек-Бой. Ты ведь тоже почти не спала.

Она на секунду прижалась к его плечу тугой высокой грудью и, поцеловав украдкой его в щеку, легко побежала к берегу, сбрасывая на бегу свой голубой халатик.

Зазвучал зуммер аппарата, засветился голубым светом экран.

— Здравствуй, Волдимар!

На экране показалось лицо Рамода Пашевича — его непосредственного начальника и удачливого собрата по последнему вояжу в Россию, где Рамод так отлично справился с ролью майора Корецкого.

— О’кей, шеф! Добрый день! Прошу ласкаво простить мой домашний вид, — чуть приподнялся Волдимар в кресле.

— Пустяки, дружище. Рад видеть тебя бодрым и отдохнувшим, хоть и должен несколько огорчить. Отдых тебе придется прервать. Сейчас же. Главный хочет лицезреть тебя. Немедленно. Даже свой “Дуглас-стенд” [28] приказал послать. Через сорок минут приземлится на твоей площадке. Прикажи выставить точку посадки.

— Какие-нибудь неприятности?

— Совсем наоборот, дорогой. Новое срочное и весьма… почетное задание.

— Хотя бы намекни.

— Тримаран “Юлия”.

— Опять туда?

В голосе его звучала растерянность.

— Успокойся, дружище. Гораздо ближе. Совсем по соседству. Понимаешь, фестиваль… Это ближе, чем от тебя до Нью-Йорка.

— Кажется, понял. Но ведь до Всемирного фестиваля еще целых три месяца.

— Не дури, Волдимар, — строго посмотрел на него шеф. — Через три часа все узнаешь. Давай-ка, иди собирайся. Не дай бог тебе задержать хоть на минуту “Дуглас-стенд”. До встречи. Сначала — ко мне.

Лицо шефа уплыло с экрана.

“Вот тебе и ужин у Адольфа, — с досадой подумал

Волдимар. — Пожалуй, даже- пообедать по-человечески не успею”.

Сложив ладони рупором, он что есть силы закричал:

— Блек-Бо-о-о-й! Ро-о-зи-и-та-а-а-а!

“Вряд ли услышит”, — подумал и, взяв со стола серебряный колокольчик, пошел было к дому.

Но девушка услышала. Быстро выбравшись из воды, она догнала его, мокрая, запыхавшаяся, с халатиком в руках.

— Что-то случилось?

Миндальные глаза ее смотрели на него с явной тревогой.

— Через час я улетаю. Сейчас пойду к себе соберусь, а ты скажи пани Зосе, чтобы через двадцать минут приготовила что-нибудь поесть поплотнее. И предупреди пана Станислава, чтобы пришел проститься. Да, пусть он распорядится, чтобы на авиаплощадке выставили посадочный знак. Он знает.

— Ой, как досадно, пан Волдимар!

На глазах ее показались слезы.

“Неужели она в самом деле любит меня? Чушь какая-то”.

Он сделал несколько торопливых шагов по направлению к дому, но потом повернулся.

Розитта так и стояла возле столика, медленно застегивая свой голубой халатик. Лицо ее было трогательно печальным. Глаза смотрели вперед, ничего и никого не видя.

Что-то кольнуло его в левой стороне груди. Он с удивлением прислушался к этому странному ощущению беспричинной боли в сердце, которую испытал впервые за тридцать пять лет жизни. Потом машинально сделал несколько шагов к девушке.

Розитта встрепенулась, засветилась вся и подбежала к нему. Еще секунда — и он бы сжал ее в своих объятиях прямо здесь, у дома, на виду у всех… Однако усилием воли Волдимар подавил этот неожиданный для него самого порыв, и бесстрастным, ничего не выражающим тоном произнес:

— Что случилось, Блек-Бой? Почему ты до сих пор не выполняешь моих распоряжений? Передай, пожалуйста, пани Зосе, чтобы стол накрыли в зале. Поняла? Я спущусь туда через двадцать минут.

Она молча кивнула. Лицо ее вдруг стало каменным.

— Да, еще, — достал он из кармана бумажник. — Эти деньги не переводи сразу своим. Пусть останутся пока у тебя, — отсчитал и протянул ей десять стодолларовых банкнот. — Ты славный парень, милый мой Блек-Бой. И если со мной что-либо слу… Я хотел сказать, что ты очень славная девушка, Розитта, и мне жаль сегодня с тобой расставаться…

В половине четвертого он один, без Рамода, вошел в просторный кабинет генерального директора и фактически полного хозяина концерна. Пока шел от дверей к столу по толстому зеленому ковру, напомнившему ему вдруг днепровские плавни, мысленно отметил, что такой чести удостоен впервые.

Навстречу ему поднялся элегантный мужчина лет сорока в легком светло-кофейном костюме спортивного покроя, в кремовой рубашке с открытым воротом. Его серые глаза цепко всматривались в лицо Волдимара.

— Прошу, — не здороваясь, показал он рукой на приоткрытую толстую стальную дверь в правой стороне стены за его столом.

Дверь бесшумно закрылась за ними сама. В небольшой комнате стояла приятная прохлада. Столик. Два мягких вращающихся стула. На столике — зеленая бутылка “Наполеона” [29], розовый сифон с содовой, пепельница, газовая настольная зажигалка, коробка кубинских сигар “Корона”.

— Здесь, мы в абсолютной, я бы сказал, герметической изоляции. Постоянно меняющееся магнитное поле создает помехи для подслушивания самыми совершенными средствами. Курите, — сделал он жест рукой в сторону сигар.

— Благодарю. Не курю.

— Коньяк?

Волдимар кивнул головой.

— Тогда откройте. Мне налейте тоже.

Они молча выпили. Хозяин раскурил сигару.

— Подробные инструкции, деньги для работы, адреса и пароли к нашим старым и весьма надежным агентам получите через час у Пашевича. Я же — о сути, о главном.

Теперь уже он сам наполнил обе рюмки.

— Вы, конечно, не забыли “Юлию”. Сейчас этот тримаран или, что точнее, его усовершенствованный дублер называется “Семен Гарькавый”. Это имя вам, безусловно, тоже знакомо. Так вот, парусник этот заявлен для участия в фестивальной регате вокруг Южной Америки с командой из четырех человек, которую возглавляет молодой директор нового советского научно-исследовательского института теории движения, весьма талантливый доктор физико-математических наук Олег Слюсаренко. Вы имели честь в прошлом году лично видеть и слышать его. Я не утрирую. Этот молодой ученый заслуживает самой высокой похвалы жителей планеты и самого пристального нашего внимания.

Глава концерна выпустил облако голубовато-сизого дыма.

— Он и его идеи, — произнес он тихо, но внятно, должны либо служить нам, либо не служить никому.

— Первое совершенно исключено, — уверенно ответил Волдимар.

— Вы все-таки попробуйте. С чем черт не шутит, когда бог спит. Но если нет… Убедите его- мне не жалко миллиарда… Но если все-таки нет… Тогда, к великому сожалению, выход во втором. Захватить и тайно, силой доставить его сюда или физически уничтожить вместе с его детищем и всей командой — вот краткая формулировка вашего задания. И пусть, как говорится, грехи целителя земля прячет. Целитель в данном случае — вы. И мы вам за выполнение этого почетного и вместе с тем трудного задания выделили двести тысяч. Половина из них уже сегодня переведена на ваш текущий счет.

Он помолчал, отпил глоток коньяку, потом снова выпустил целое облако синевато-сизого дыма и спокойным, деловым тоном продолжал:

— Формально вы едете на фестиваль в качестве корреспондента влиятельной спортивной газеты, у которой еще пять лет назад открыты собственные пункты в Гаване, Сантьяго-де-Куба и Сьен-Фуэгосе — трех крупнейших городах зеленого острова. У них там есть автомашины, морские катера и даже самолет. Все это в вашем распоряжении. Вместе со штатом журналистов. Они боевые парни и готовы для нас на все.

Он встал, и сразу же, щелкнув, открылась стальная дверь.

— И последнее. Мне все же очень хотелось бы лично побеседовать с этим молодым ученым. Если вы сможете предоставить мне это удовольствие, то я прибавлю вам еще сто тысяч. Из моих личных средств.

В Гавану Волдимар Опатовский прилетел за две недели до старта регаты. Явки действительно оказались надежными. Все шесть. Братья Кризо и Тарати Бланко — сыновья бывшего сенатора Педро Бланке — молча выслушали требование взорвать тримаран “Семен Гарькавый”, как только он прибудет в гавань Сантьяго-де-Куба.

— Да поможет нам бог! — только и сказал старший из них, воздев руки к небу.

Младший, Тарати, молча последовал его примеру.

Обоих долгие годы сжигала безмерная ненависть к народной власти, лишившей их богатства, легкой, бездумной жизни, бесконечных веселых развлечений, собственных яхт и автомобилей. Революционное правительство сделало достоянием народа крупнейшую табачную фабрику их отца, отобрало роскошный дворец в Гаване и виллы на южном побережье, передало крестьянам четыреста кабальерий [30] плодородной земли их огромной латифундии в провинции Пинар-дель-Рио на крайнем западе Кубы, где просторные рисовые поля, плантации табака и сахарного тростника стерегут, словно часовые, красавицы сосны, взбираясь по склонам синих холмов и тающих в легкой дымке гор к самым их вершинам, придавая особое очарование огромным распаханным массивам красно-коричневой земли.

Случилось так, что в дни победы революции братья остались на острове без родителей, уехавших развлекаться в Европу. Ребят приютил у себя верный пес хозяина — один из его управляющих, выдав обоих за своих осиротевших племянников. Старшему — Кризо шел тогда пятнадцатый год, младшему — десятый. Их добровольный опекун, своевременно собрав все ценное в гаванском дворце и в усадьбе латифундии на западе, перебрался с обоими на противоположный конец острова, где у него был свой домик и небольшой участок земли в одном из предместий Сантьяго-де-Куба. Только через шесть лет получили они долгожданную весточку от родителей. Бывший сенатор, живущий теперь на подачки американских благодетелей, все еще лелеявших мечту о реставрации буржуазного режима, не терял надежды о возврате своих земель, дворцов и капиталов. Он наказывал сыновьям терпеливо ждать часа возмездия и всячески содействовать его приближению.

Прошли годы. Давно почили во бозе и Педро Бланке с супругой, и его предусмотрительный управляющий. Братья работали шоферами в порту Сантьяго-де-Куба и, затаив злобу и ненависть, ждали своего часа.

Он пришел к ним в лице Волдимара Опатовского, в руках которого появилась пожелтевшая почтовая открытка с давно согласованным текстом и собственноручной подписью дона Педро Бланке.

Кризо и Тарати поочередно окропили слезами кусок картона с родительским благословлением стать на путь бандитизма.

— Да поможет нам бог! — повторил старший из них и добавил, глядя на Волдимара преданными глазами: Мы найдем и непосредственных исполнителей. Есть в запасе такие. За десяток старых золотых монет они не то что яхту — мать родную не пожалеют. Так что будьте спокойны. И золота нам не надо. Дядюшка, благодарим бога, сумел нам кое-что оставить.

Третьим надежным агентом был папаша Креспо.

В ночь с 16 на 17 апреля 1961 года на кубинский полуостров Сьенага-де-Саната в районе местечка Плайя Хирон высадился десант наемников. Под прикрытием американских самолетов, с оружием американского производства, поливая землю свинцом и напалмом, эти бывшие кубинцы ворвались в страну, чтобы вернуть Кубу к прошлому. Среди ста бывших латифундистов, шестидесяти семи домовладельцев, тридцати пяти крупных промышленников, ста двенадцати коммерсантов, ста девяносто четырех военных и полицейских, с огнем и мечом вторгшихся на землю, где они родились, чтобы вернуть старые порядки и в первую очередь своё добро, добытое и созданное когда-то для них чужими руками, был и сын банкира из города Санта-Клара, владельца сахарного завода, нескольких кабаре, игорных домов и баров Рейноль Карлос Медина.

Однако, получив на рассвете третьего дня боев в болотах Сапаты легкое касательное ранение в грудь, этот отпрыск испанских завоевателей, издавна промышлявших на Больших и Малых Антильских островах грабежом и разбоем, сумел довольно правильно сориентироваться в обстановке. После перевязки он уже не одел офицерского мундира армии бывшего кубинского диктатора Батисты. Решительно отказался и от предложения своих однодумцев помочь добраться до лазарета. Пополз сам. Медленно, осторожно, с гримасой мучительной боли на лице, пачкая в болотной жиже свежие бинты. Но как только полоска чапарреля [31] скрыла его от взглядов обреченных на гибель десантников, движения Рейноля стали более уверенными, хотя пробирался он теперь в противоположном от лазарета направлении.

Уже не ползком, а перебегая от куста к кусту, от одной полосы зарослей к другой, прыгая с кочки на кочку и все время внимательно посматривая по сторонам, словно выискивая что-то очень важное, то и дело сверяясь с компасом, Рейноль Медина упорно двигался в глубину расположения Революционных вооруженных сил и отрядов народного ополчения. Дважды его внимательный взгляд видел их патрули, но оба раза, затаившись, он пережидал, пока они пройдут мимо. Рейноль Медина хорошо знал, что ищет, и поиски его наконец увенчались успехом. У самого выхода из болота, среди стройных серебристых сосен увидел он место недавней схватки одного из отрядов наемников с бойцами Фиделя Кастро. Все — мертвые. Два десятка трупов десантников и всего четверо солдат Революционных вооруженных сил. Трое из них — бородатые, а четвертый — совсем молодой, даже безусый, с легким пушком на подбородке и щеках.

“Моложе меня” — с досадой подумал Рейноль, но все же полез в нагрудный карман убитого.

“Клименте Валентине Креспо, 1943 год рождения”, — с трудом прочитал он в залитых кровью документах. Пуля попала парню в левую часть груди.

“Это явно подходит… Пусть будет Клименте”, — мысленно решил он и стал осторожно, поминутно оглядываясь по сторонам, снимать с мертвого куртку.

Его нашли спустя три часа бойцы второго эшелона. Нашли в нескольких метрах от суши в красноречивой позе среди доброго десятка трупов врагов революции.

В нем едва теплилось сознание, но свой автомат он держал намертво сжатыми пальцами. Временами он тихо стонал, но чаще шептал почерневшими губами, едва слышно повторяя одну и ту же фразу:

— Они не пройдут!

С величайшей осторожностью доставили бойцы беспамятного героя в госпиталь. О его подвиге писали газеты, медицинские сестры сначала армейского, а потом и гаванского госпиталя считали для себя большой честью дежурить в его палате. А когда дела пошли наконец на поправку, его спросили о дальнейших намерениях: поедет ли на родину в Мансанильо, где, как все в госпитале давно знали, его никто не ждал — он рос сиротой и до революции работал мальчиком в отеле — или останется здесь, в Гаване?

Он ответил твердо, с убеждением:

— Очень хочу учиться, чтобы работать кем-нибудь в аэропорту. Страшно- люблю самолеты. В летчики-то меня теперь не возьмут из-за ранения…

Его просьбу удовлетворили, и через три года в. аэропорт столицы пришел работать молодой дипломированный специалист — радиотехник Климентино Креспо “герой” огненных дней Плайя-Хирон.

С тех пор прошло без малого три десятилетия. Рейноль Медина был хитрый, коварный и осторожный враг. Его ум ежечасно, ежеминутно работал в одном направлении: мстить, мстить, мстить! Всем без разбора! За потерянные миллионы пезо [32], униженное самолюбие, угасшие надежды на блестящую карьеру офицера.

И чем больше расцветала страна, чем ярче, содержательней, богаче становилась жизнь ее народа, тем яростней закипала злоба одного из самых лютых ее врагов, тем изощренней становились его преступления. Но он умел прятать концы в воду. Да и кто мог заподозрить в нем врага…

Посланцев своих американских хозяев Рейноль Медина понял с полуслова. После встречи и короткого разговора с Волдимаром старший диспетчер Клименте

Креспо буквально дневал и ночевал в аэропорту. Но обещанный им телефонный звонок раздался в гаванском коррпункте крупнейшей американской спортивной газеты только ранним утром 29 мая — за день до старта Регаты Свободы.

— Заказанный вами гимнастический снаряд только что в разобранном виде самолетом доставлен в Сантьяго, — проговорил в трубку вежливый, чуть хрипловатый мужской голос. — Его изготовители сегодня к трем часам дня прибудут самолетом в столицу для регистрации авторского свидетельства.

Измученный двухнедельным ожиданием и неизвестностью, Волдимар Опатовский радостно вскочил на ноги. С благодарностью посмотрев на телефон, он бережно положил на рычаг трубку.

“Какая удача! Они сами плывут в руки! — думал он. — Надо скорее сообщить шефу, что тримаран и вся его команда наконец нашлись”.

Достав из своего неразлучного в подобных вояжах портфеля обычный по внешнему виду транзистор и утопив в пазы рукоятки его регулировки, он превратил его в мощный передатчик. Взглянул на часы — без пяти минут семь. Написал на листке бумаги несколько слов, перевел их на язык цифр.

Ровно в семь утра, — его сообщений ждали круглосуточно в начале каждого нечетного часа, — в эфир полетела радиограмма: “Объект взят под наблюдение точка Операция “Салют” начата точка”.

Через минуту после этого он набрал по автоматическому коду нужный номер в Сантьяго-де-Куба.

— Салют, камарадо! Салют! — только и сказал в трубку, сделав ударение на последнем слове.

Ему ответил заранее обусловленной фразой голос младшего Бланке:

— Доброе утро. Но мастерская сегодня не работает.

— Скорее всего я не туда попал, извините.

В ответ раздались частые гудки.

Около двух часов дня в густой тени цветущих магнолий на одной из площадок для отдыха автотранспорта справа от широкой авениды, ведущей из Гаваны к аэропорту столицы, одна за другой с небольшими интервалами во времени остановились несколько машин. Два мощных грузовика с огромными кузовами-прицепами для перевозки фруктов и три полуспортивные машины с приоткрытыми крышами кузовов и яркими корреспондентскими карточками на ветровых стеклах. Сидящие в них люди отдыхали от полуденного зноя, утоляли жажду кто соком, кто фруктовой водой и лениво созерцали живописные окрестности, рассматривая их в большой черный бинокль, который время от времени передавали друг другу.

Тропический зной до предела раскалил воздух, загнав все живое под крыши домов и спасительную тень деревьев. Замерло движение и на обычно оживленной авениде.

Расчет Волдимара был прост: увидев издали с помощью бинокля в идущей со стороны аэропорта машине членов экипажа “Семена Гарькавого”, он подаст знак водителям тяжелых автофургонов. Первый из них, неожиданно и стремительно выехав на авениду, устраивает столкновение с идущими навстречу одной или несколькими нужными им автомашинами, а второй в это время перегораживает авениду поперек, вызвав на своей машине пожар, что на несколько нужных им минут исключает какое бы то ни было преследование. Под видом оказания первой неотложной помощи его люди быстро переносят пострадавших — живых и мертвых- в свои автомобили, и они мчатся назад, к Гаване. Однако уже через три километра, практически всего через две минуты езды, они резко свернут вправо, в густой тропический лес — зеленую зону города, где в бывшем охотничьем домике одного из старорежимных генералов много лет живет и работает старый егерь-лесник Атерио Родилен, явка которого тоже оказалась безупречной.

Волдимар даже не пытался узнать, кто скрывается под маской лесника. Его вполне удовлетворил ответ этого довольно еще крепкого, с военной выправкой человека.

— Спрятать пять-шесть кабальеро? При нужде в моих погребках роту молодцов со всей амуницией можно укрыть. С полной надежностью. А доктора зря не ищите. Сам с этим делом справлюсь. Тридцать лет со всяким стреляным зверем вожусь. Лишние-то свидетели в нашем деле, пожалуй, и ни к чему будут…

Взглянув на часы, Волдимар в изумлении поднял брови. Стрелки показывали половину четвертого! В этот момент раздался тихий, но настойчивый зуммер радиотелефона.

— Материал получен. Он еще в двенадцать часов прибыл в редакцию, — четко и понятно докладывал специально оставленный для связи “журналист”. — Мне только что сообщил об этом дежурный. Раньше он не мог — ремонтировали телефон.

Дежурным между собой они называли папашу Креспо.

Длинно выругавшись по-испански, Волдимар стал разворачивать машину по направлению к городу.

— Всем в корреспондентский пункт. Ждать меня.

У первого же телефона-автомата он набрал номер диспетчерской аэропорта.

— Дежурный? Когда улетают из Гаваны наши дорогие русские гости? — услышав хрипловатый голос папаши Креспо, — спросил Волдимар. — Вас беспокоят из редакции.

— Я понял. По предварительным данным, они улетают завтра ровно в шесть утра. Молодой капитан и его милая помощница после регистрации их брака на улице Прадо должны были заехать в Академию наук, то есть в оргкомитет фестиваля, а затем — осматривать город. Свадебный обед назначен на восемнадцать тридцать в одном из Дворцов счастья на Пятой авениде.

— Спасибо за информацию, старина. Вручите им перед отлетом и наш подарок. Пусть порадуются в воздухе.

— Непременно сделаю! И позвоню вечерком.

Этого второго его звонка Волдимар дождался только в десять вечера.

— Почти все в порядке, товарищ начальник. Погода отличная по всему острову. Вылет без изменений — ровно в шесть. Молодые отплясывают на свадьбе до утра. И подарочек уже хорошо упакован. Он вместе с вещами свидетельницы молодых — бортрадистки и стюардессы их самолета Каридад. Она его им и вручит сама. Я уточню и перезвоню через десять минут.

Он позвонил немного раньше.

— Алло, вы интересовались своим багажом? Он на месте. Я только что проверил. Можете забрать его в шесть двадцать утра.

Голос Рейноля Медины звучал из трубки удивительно бодро. Словно бравурная музыка старых военных маршей. В нем слились в унисон неподдельная радость и гордость. Это было для Волдимара как подарок. Потому что двумя минутами раньше он получил из Сантьяго-де-Куба сообщение о втором своем за этот день поражении. Старший Бланке торопливо доложил, что две его лучшие подсадки в самый ответственный момент охоты за красным кальмаром угодили в пасть акулам.

— Но уже мертвыми, — успокаивающе добавил он. — Я бы достал новых, не хуже, но акулы сожрали снасть.

Волдимар поспешил на Пятую авениду. Без всяких осложнений пробрался он в старый парк и, подойдя к террасе, хорошо рассмотрел и жениха, и невесту, вместе с которой всего девять месяцев назад так удачно ловил рыбу для ухи в безымянном днепровском заливе.

Конечно же, это были они. Олег и Таня. Веселые, счастливые, полные радужных надежд. Ирония судьбы… Им оставалось жить немногим больше шести часов. И судьба их полностью зависит от него, Волдимара, поступками которого движут не высокие идеи, не зов бренной славы и даже не жажда мести за отнятую родину и дедовские вотчины, а простое и естественное стремление увеличить свой банковский счет. Что толку в идеях и славе! Все это преходящее. Он работает за деньги. И это они позволяют ему жить в свое удовольствие, зажигают огоньки благодарности в удивительно прекрасных глазах Розитты, сулят обеспеченную старость…

В полночь при свете фейерверка он собственными глазами видел, как молодые и их свидетели вошли в дом. Можно было уезжать, но что-то удерживало его здесь, в старом парке, напоминающем его собственное “бунгало”. Ему хотелось досмотреть до конца этот человеческий фарс, увидеть еще раз их счастливые лица всего за час-полтора до смерти.

Сидя с какими-то парнями в дальней альтанке, он тянул по глоточку кислое и немного терпкое вино, глядел на веселящуюся молодежь и где-то в душе сожалел… Нет, не о пропавших для него ста тысячах дополнительного вознаграждения, обещанных лично шефом за пригодного для беседы молодого капитана, а о скорой его гибели вообще. И его, и молодой его жены, и их друзей, и даже этой кубинской красотки Каридад, чемто внешне напоминавшей ему Розитту. Все они стали жертвами обстоятельств, в большинстве своем — невинными жертвами.

В раздумьях и воспоминаниях время летело быстро.

Вот и незнакомые его сотрапезники покинули альтанку. Стали разъезжаться гости. Замолк оркестр. С каждой минутой и терраса, и старый парк все больше пустели. А молодые не показывались из дома. Только в шестом часу утра, когда в парке никого не оставалось, а Дворец счастья так и стоял погруженным во мрак, он понял, что безнадежно проиграл и эту — третью за прошедшие сутки схватку.

“Что это? Роковое стечение обстоятельств? Или продуманные и хорошо организованные контрмеры органов безопасности?” — спрашивал он себя уже на улице, набирая по телефону-автомату номер папаши Креспо, и не находил ответа.

В трубке раздался бодрый молодой голос:

— Вас слушают, говорите.

Он молча повесил трубку на рычаг.

Что-то случилось. Непредвиденное. Непонятное Объект ускользнул из рук. Папаша Креспо исчез, возможно, даже арестован. Конечно, это легко проверить. К тому же на аэродроме стоит собственный самолет их “редакции”. И если они смогут вылететь из Гаваны в ближайшие час-полтора, то кто знает, как еще все обернется. У братьев Бланке есть запасные “подсадки”, а он на месте обеспечит их отличной “снастью”. Надо только успеть. Вот уж и вправду время — деньги.

“Шалите, друзья-капитаны! Еще не все потеряно.

Пусть этот раунд за вами, но он далеко не последний! И в четвертый раз за эти сутки он, Волдимар, не даст вам провести себя!” — думал он, садясь в машину, предусмотрительно оставленную в начале Пятой авениды вместе с одним из “журналистов”.

В корреспондентском пункте их ждали. Отдохнувшие, свежие, сосредоточенные, готовые на все. На столе дымился горячий ароматный кофе. В центре — большая нетронутая бутылка крепкого кубинского рома и несколько высоких бокалов. Аппетитно пахло от горки бутербродов.

Раскрыв бутылку, он молча разлил всем по двойной большой порции, первым выпил обжигающую коричневую жидкость с целым букетом изумительных запахов и с жадностью набросился на бутерброды. Еще бы! Пошли вторые сутки от первоначального телефонного звонка Рейноля Медины, то бишь, как его, Клименте Креспо. Он и крошки с тех пор в рот не взял. А сколько напряженных минут пришлось пережить!

Допив свой кофе, Волдимар взглянул на подчиненных.

— Трое из вас полетят со мной в Сантьяго-де-Куба. Нашим Самолетом. Сейчас же. На открытие регаты. Всем остальным, я подчеркиваю, всем до одного, — чуть повысил он голос, — включая лесника, добираться туда же самолетами и машинами. Катера также передислоцировать в Сантьяго.

Больше ничего не добавил. Его не расспрашивали.

Все и так было ясно каждому. Операция “Салют” вступала в новую фазу.

В диспетчерской аэропорта четверых зарубежных спортивных журналистов приветливо встретил приятный молодой человек. С учтивой готовностью он сразу же взялся за оформление документов на вылет. Правда, перед этим любезно предложил им лететь скоростным рейсовым самолетом.

— Места есть. Отправляется ровно в шесть, то есть через десять минут, — уточнил он, радушно улыбаясь. Меньше чем через час будете в Сантьяго.

Ни один мускул не дрогнул на лице Волдимара.

— Нам нужен именно наш самолет, — спокойно сказал он. — Возможно, придется доставить срочный материал и фотопленку об открытии Регаты прямо в главную редакцию, в Нью-Йорк.

— Тогда подождите, пожалуйста, несколько минут, пока я отправлю рейсовый.

Молодой человек занял место за диспетчерским пультом связи, одел наушники.

— Каридад, как слышите? Очень хорошо. Спасибо. Вылет разрешаю. Курс — двадцать восемь, скорость девятьсот пятьдесят, высота — шесть тысяч. Счастливого полета!

“Каридад? Какая Каридад? Откуда он знает это имя? Ах, да! Это бортрадистка самолета. Та, что была свидетельницей на свадьбе. Но ведь и она после полуночи не выходила на террасу из комнат Дворца счастья.

В этом-то он может поручиться. Глаз с дверей не спускал… Стоп! А что, если… Что если в доме есть еще один выход? Конечно! Он даже обязательно должен быть — черный ход для прислуги. И все они, молодые и свидетели, вполне могли воспользоваться именно этим ходом, чтобы не смущать веселящихся гостей. А теперь все они там, в самолете, вместе с миной, которая разнесет их в пыль ровно через двадцать минут. И с папашей Кресло все просто и ясно: добросовестно выполнив свою задачу, убедившись в надежности сделанного, он передал дежурство и спокойно отправился спать, чтобы это не произошло с его видимым участием. Самолета-то он не отправлял. О звонке они не договаривались, а сам он не стал звонить, чтобы лишний раз не привлекать внимания к корреспондентскому пункту ночными звонками”.

Струйки пота текли по лицу Волдимара. Он устало опустился в кресло. Достал платок.

— Где у вас можно сейчас выпить что-нибудь прохладительное? — спросил у молодого человека, когда тот вернулся от пульта к столу. — Еще раннее утро, а уже такая жара…

— Да, погода отличная по всему острову. Ни облачка. Прекрасный прогноз на весь день. А попить — это совсем близко. Справа за углом — киоск. Он должен работать.

Молодой человек не ошибся. Киоск был открыт. Волдимар и его молчаливые спутники долго смаковали то холодный манго, то минеральную, а потом, захватив несколько банок и бутылок с собой, вернулись в диспетчерскую.

Большие круглые часы на стенке показывали двадцать пять минут седьмого.

— Ваши документы готовы, — поднялся им навстречу все тот же приятный молодой человек. — Вам надо только расписаться в журнале регистрации частных вылетов и предъявить мне книжку пилота.

Один из спутников Волдимара молча расписался в журнале и протянул диспетчеру свою полетную книжку… В этот момент на пульте пронзительно зазвенел звонок. Диспетчер поспешно одел наушники.

— Что?! Какое несчастье?! Где?… В районе Камагуэй? Непонятный взрыв в воздухе?

Лицо его исказилось. Оно стало жестким и неприятным.

Волдимар поднялся с кресла и, кивнув своим спутникам, направился к выходу.

— Одну минутку, — устало остановил их молодой диспетчер. — Вылет я вам разрешаю через час, но придется несколько изменить маршрут. Слышали, какое несчастье…

— Весьма сочувствуем, — с достоинством наклонил голову Волдимар.

Он протянул молодому человеку маршрутную карту, по которой от Гаваны к Сантьяго-де-Куба была прочерчена ровная красная линия. Тот взял ее, положил на стол и в самом центре- произвольно начертил небольшую дугу, вершина которой касалась побережья Карибского моря.

— Как хорошо, что вы меня, не послушали! Это именно тот самолет… Извините, пожалуйста, за часовую задержку. На открытие регаты вы вполне успеете.

Они действительно успели. Над лазурной гаванью гремели оркестры. Отовсюду неслись песни, смех, радостные возгласы тысяч людей. И вдруг все стихло, замерло, остановилось… Трижды с небольшими интервалами оглушительно громыхнула стартовая пушка. Раскаты ее выстрелов еще катились от одного до другого берега гавани, а стоящий у самого парапета Волдимар вдруг с удивлением увидел, как в момент последнего выстрела условную линию старта первым пересек знакомый алый тримаран с высокими белыми парусами.

“Что у них, запасная команда была, что ли? Или это не он?”

Поднеся к глазам бинокль, Волдимар разглядел золотые буквы на высоком носу гондолы.

— “Семен Гарькавый”, — медленно растягивая слова, растерянно прочитал он вслух.

— О! Вы знаете русский! — живо повернулась к нему стоящая рядом молодая женщина. — “Семен Гарькавый”, по-моему, самый главный претендент на Гран-при Регаты Свободы. Уж вы поверьте мне, — оживленно говорила она приятным певучим голосом. — Я хорошо знаю весь его экипаж. Замечательные люди! И молодой капитан, и его жена. Она прекрасно владеет испанским. И оба, пассажира им под стать. А собачонка Джек — просто умиление!

С женской непосредственностью она говорила еще что-то, но Волдимар не слышал больше ни единого слова. В немом изумлении, всеми силами стараясь подавить страшное, никогда не испытываемое им волнение, смотрел он на неожиданную собеседницу. Он сразу узнал ее. Да, да! Это она! Каридад! Бортрадистка самолета, взорвавшегося в воздухе на высоте четыре тысячи метров неподалеку от города Камагуэй всего три с половиной часа назад!

Как ловко они провели его!

Волдимар почувствовал — что-то сдавило ему горло.

Петля? Ну уж нет. До этого еще далеко, хотя и четвертый, казалось, совсем выигрышный раунд остался тоже за ними. Но у него пока полное алиби — свидетельство шести американских, английских и канадских журналистов, что он провел с ними эту ночь за бутылкой рома и картами. И папаша Креспо, он уверен, будет крепко держать язык за зубами. Что же касается главного, то. еще не известно, за кем последнее слово. У него, Волдимара, масса преимуществ. Он знает и видит цель, а его только стараются нащупать. Именно поэтому операция “Салют” будет продолжаться. Так просто он не подарит им свои двести, а возможно и все триста тысяч. У него есть помощники, самолет, морские катера с мощными двигателями, плотные пачки долларов. Он непременно разыщет в скором времени этого неуловимого капитана и померяется с ним крепостью нервов, мускулов и силой разума. Пятый раунд обязательно состоится. А там, как издавна говорят мужественные сыны Эллады, пусть победит сильнейший!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сто пятьдесят парусников самых различных типов из ста тридцати четырех стран всех континентов планеты, украшенных пестрыми флагами расцвечивания, стояли в десятке метров от линии старта, обозначенной небольшими, невидимыми с берега, полосатыми оранжево-черными бакенчиками. Подняв косые паруса, удерживаясь на месте работой механических движителей и с помощью плавучих якорей, все они должны были при третьем выстреле стартовой пушки застопорить машины и, подхваченные ветром, ринуться вперед, на ходу разворачивая свое основное парусное вооружение.

Молодой капитан поступил иначе. И не только потому, что “рейсовый” автобус доставил экипаж “Семена Гарькавого” к месту стоянки тримарана всего за двадцать пять минут до старта Регаты Свободы, когда все другие парусники уже выстроились в удивительно красочную линию, — места в просторной гавани Сантьягоде-Куба хватило бы еще для доброй сотни судов. Дело в том, что еще по пути из Гаваны Олег вспомнил рассказ Александра Павловича Винденко там, на “Друге”, у парапета херсонской набережной, как выкраивались его командой драгоценные секунды и мили при старте одной из балтийских, регат. И он решил поступить точно так же, тем более что электронная техника тримарана практически исключала ошибку.

Заняв свое место у пульта в рубке управления, Олег в первую очередь определил по приборам точное расстояние до левого крыла линии старта, куда от их стоянки было ближе всего.

— Ровно одна миля и два кабельтовых, — сказал он, повернув на секунду голову в сторону сидящего в кресле Винденко.

— Не забудь о паузах между выстрелами, — живо откликнулся тот, сразу поняв и оценив намерение командира. — Каждая из них длится ровно пять секунд.

Олег кивнул и сразу же дал вводную ЭВМ на определение средней скорости для расстояния 1,2 мили с учетом исходных параметров всех факторов, влияющих на движение тримарана, в том числе и начало этого движения от нуля. И сейчас же увидел, как красная полоса на табло скорости поднялась до отметки “16”. Вычислить остальное не составляло большого труда.

Он даже не обратился к машине. Одна миля будет пройдена за три минуты сорок пять секунд.

С каким-то ребячьим задором он посмотрел на свою команду. Подсчитав в уме, произнес:

— На весь путь до линии нам нужно четыре минуты сорок три секунды. Ни больше, ни меньше. Мы должны пересечь ее ровно в десять часов и десять секунд. Когда же в таком случае наш собственный, так сказать, малый старт? — посмотрел Олег на стоящего рядом с ним Сережу.

— В девять часов, пятьдесят пять минут и двадцать восемь секунд! — мгновенно ответил тот.

— Молодец! — похвалил мальчика Олег. — Так и запиши в вахтенном журнале. Отныне ты его хранитель и наш… С каллиграфией-то у тебя как?

— Хоть профессорские дипломы заполняй, — охотно ответила за смутившегося парнишку Таня. — Я видела. И совсем без грамматических ошибок пишет. Только синтаксис иногда хромает.

— Вот и отлично, — улыбнулся Олег. — Синтаксис дело поправимое. Читать надо побольше и повнимательней. Читать и думать, почему в данном месте запятая или тире стоят. Значит, отныне ты хранитель вахтенного журнала и наш летописец. Мы все тебе при необходимости будем, конечно, помогать. Но главное — чтобы записывалось все до мелочей во времени и пространстве. Это значит, что перед каждой записью нужно ставить дату, точное время суток и по возможности местонахождение судна. Понял? Ну, а теперь давайте-ка снимать с палубы брезент. И побыстрее. А то у нас, как у космонавтов, — до старта в запасе только считанные минуты.

Все четверо в сопровождении Джека вышли на палубу и со сноровкой бывалых матросов стали освобождать ее от камуфляжа. Толпа на пирсе возле их стоянки заволновалась. Люди что-то кричали. Их веселые лица стали вдруг озабоченными. Олег узнал среди них Бартоло, Марио, Эвелино и других ребят, которые только полчаса назад передали им судно после почти суточной вахты.

— Неужели мы чем-то обидели их? — недоумевал Олег.

— Что ты, дорогой, ребята обеспокоены — не стряслось ли чего, спрашивают, не нужна ли нам их помощь и почему мы так опаздываем, — улыбаясь, переводила Таня.

— Тогда пошли вниз. Только ты, Танюша, как-нибудь успокой их, — попросил Олег, но тут же сам, подняв сжатую в кулак правую руку, громко прокричал: Вива Куба! Вива фестиваль!

На пирсе раздались аплодисменты. Вновь заиграл оркестр. Но вдруг бурлящая весельем толпа замерла в немом изумлении. Никто на берегу так и не понял, откуда появились на этом странном судне высокие стройные мачты, когда и как вспыхнул он белоснежным убором парусов, мгновенно поймавших ветер. Но как только затрепетало на грот-мачте алое полотнище с серпом и молотом в левом верхнем углу, берег разразился бурей оваций. А тримаран “Семен Гарькавый”, на корме и парусах которого отчетливо были видны крупные цифры “135”, все больше набирал скорость и, казалось, уже не плыл — летел к линии страта, словно на крыльях.

Одну за другой он догонял бирюзовые волны, легко разрезал их гребни и, почти не раскачиваясь, без малейшего крена под крепким утренним бризом шел вперед. Вот он достиг левого крыла выстроившихся парусников. В это мгновение над гаванью Сантьяго-де-Куба прогремел первый пушечный выстрел. Строгие судьи, внимательно следящие за началом регаты и готовые сурово наказать каждого, кто нарушит условия старта, зафиксировали, что в момент второго выстрела безнадежно отстававший перед этим парусник типа тримаран под регистрационным номером “135” выровнялся нос в нос со всеми остальными кораблями. Однако это продолжалось всего долю секунды. Не сбавляя, а, наоборот, все больше набирая скорость, тримаран под всеми парусами летел к линии старта. Секунда — и острые носы его поплавков пересекли заветную черту. Вторая — и этой черты коснулся нос гондолы. Еще немного — и станут напрасными усилия команды: ее просто отстранят от дальнейшего участия в регате. Таков закон. Суровый и непреклонный. Но ему не пришлось вступить в силу. Потому что в следующее мгновение над бирюзовым простором гавани Сантьяго прогремел третий пушечный выстрел.

Дул крепкий и ровный правый бакштаг [33], и “Семен Гарькавый” все еще продолжал набирать скорость, оставив далеко позади парусники остальных участников Регаты Свободы.

Справа по борту, словно в панораме, развертывались красочные берега небольшого острова, покрытого стройными тридцатиметровыми королевскими пальмами, толстоствольными пятидесятиметровыми сайбами с ярко-зеленой сочной листвой, приземистыми и пышными банановыми, а также многими другими деревьями ценных пород — красным, эбеновым (черным), розовым, кампешевым, шафрановым, цедреловым, бакаутовым, глянцевыми кустами лавра, зарослями можжевельника и подокарпуса, гигантскими папоротниками и орхидеями — тот самый остров-ключ, запирающий вход в бухту Сантьяго-де-Куба, которым вчера рано утром они любовались с борта “Антея”.

Отсюда, с моря, он выглядел совсем иным — не плавающим среди бирюзовых вод зеленым пятачком с. карминовыми крапинками черепичных крыш, а сказочно прекрасным, как и вся Куба, волнующая своей таинственной неизвестностью и экзотическим очарованием, пленяющая яркой, необычной красотой земля, которая снова и снова вызывает невольные возгласы восхищения даже у тех, кто уже неоднократно бывал здесь.

После первых восторженных восклицаний в рубке наступила тишина. Олег приподнял прозрачный колпак, и все четверо теперь неотрывно смотрели то вправо на островок, то, обернувшись назад, вглядывались в оставленный берег гостеприимной Кубы, над которым в синей дымке громоздились темно-зеленые отроги гор.

Скорость “Семена Гарькавого” уже достигла двадцати восьми увлов, а красная полоска на табло продолжала неотступно подниматься вверх. Оставленный за кормой островок все больше сливался с далеким берегом своего старшего брата.

Олег уточнил курс, проложив его так, чтобы тримаран прошел между, островами Ямайка и Гаити точно посредине. Расстояние между ними едва превышало восемьдесят миль, а Центральная Кордильера на Гаити, вершины которой поднимались более чем на три тысячи метров над уровнем моря, и не менее высокие Голубые горы Ямайки гарантировали отличную ориентацию сразу по двум островам.

Подавляющее большинство участников регаты, как сказали им во время регистрации в оргкомитете, решило идти вдоль южного побережья Гаити и Пуэрто-Рико, а затем до острова Тринидад вдоль всей восточной гряды Малых Антильских островов. Это значительно увеличивало безопасность плавания, защищало от пассатных течений, хотя и уменьшало возможность максимального использования силы самих пассатов. Условия Регаты Свободы позволяли ее участникам плыть в этом районе Атлантики любым из двух курсов — и вдоль островов, от одного к другому, и по диагонали, пересекающей на юго-восток Карибское море, с выходом к островам Тринидад и Тобаго, откуда, собственно, и начинался путь вокруг Южноамериканского материка.

Второй вариант позволял парусным судам все время плыть курсом фордевинд, при котором постоянный крепкий ветер дует прямо в корму, а площадь всех парусов используется с максимальной нагрузкой. При этом тримаран, подняв паруса поплавков, мог развить скорость, недостижимую ни для одного из участвующих в регате кораблей. Кроме того, второй вариант сокращал мореходам сразу около двухсот пятидесяти миль пути.

Дело в том, что если плавание вдоль Больших и Малых Антильских островов представляло собой путь как бы по двум катетам прямоугольного треугольника, каждый из которых был длиною примерно в пятьсот двадцать пять миль, то путь через море шел по гипотенузе этого треугольника, равной всего немногим больше восьмисот миль.

Правда, в это время года-с началом сезона дождей — Карибское море часто становилось неспокойным. Причем штормы на нем иногда переходили в локальные ураганы огромной силы, при которых скорость ветра достигала ста и больше метров в секунду.

Еще в Киеве Олег вместе с Аксеновым, Таней и Винденко тщательно взвесили все плюсы и минусы обоих вариантов первого участка регаты и остановились на втором варианте. Тримаран не боялся штормов, а двести пятьдесят выигранных уже на первом этапе миль позволили бы основательно закрепить взятое в начале лидерство.

Было уже одиннадцать часов. “Семен Гарькавый” легко шел вперед, набрав скорость тридцать пять узлов. Далеко позади, едва заметные, смещались вправо, к Гаити, паруса основной части кораблей, участвующих в регате, а строго за кормой тримарана, примерно в двух милях от него, Сережа насчитал восемь парусников.

— Возьмите бинокль, Александр Павлович, — попросил Олег. — Посмотрите, кто еще решился на наш вариант.

— Я давно за ними присматриваю, капитан, — отозвался Винденко. — Пусть Сережа с биноклем проверит мои наблюдения. У него глаза помоложе, — хитровато улыбнулся он. — Так вот, смотри. Ближе всех к нам идет двухмачтовая английская яхта “Сент Милласен”. За ней, — медленно говорил он, давая Сереже возможность поймать в окуляр следующий по курсу корабль, — польская “Варшава”. Ее экипаж возглавляет двадцатитрехлетний Стась Яворский — сын неоднократного участника и призера морских спортивных баталий Казимира Яворского, плывущего сейчас пассажиром у сына. Третьими идут испанцы на очень быстроходной яхте “Критерио-20”. За последние десять лет младшие “Критерио” четыре раза завоевывали призовые места на подобных соревнованиях. Отставший почему-то на старте канадский катамаран “Тирд Тертл” теперь, как видите, занял четвертое место и уверенно догоняет испанцев. Его командир в прошлом году был победителем “Трансата”. Эрлик Табарли отличный моряк, капитан первого ранга. Правда, из-за малой грузоподъемности экипаж катамарана состоит только из двух человек. Плывут они без пассажиров. И все-таки “Тирд Тертл”, помоему, наш основной соперник. Правда, не отстает от него и болгарская команда на своей “Кароли”, следом за которой в пяти кабельтовых почти нос в нос ровно идут американская яхта “Спирит оф Америка”, швейцарская “Гелюсез” и французская “Океаник”.

Сережа опустил бинокль и с восхищением смотрел на капитана.

— Все до капельки точно! И как это вы их высмотрели без бинокля?

— А я их, Сережа, еще до начала регаты всех изучил. По справочнику пресс-центра фестиваля. А некоторые — и того раньше. Доводилось встречаться… Принеси-ка нам, сынок, всем по стаканчику яблочного сока. А то наша молодая хозяйка совсем забыла, что мужчины любят иногда поесть. Особенно после ночных автомобильных гонок.

Таня вскочила на ноги.

— Ой, простите, дорогие мои! Я не забыла. Просто от удивительной красоты этой глаз оторвать не могла. А завтрак у меня почти готов. Котлеты по-киевски из индюшки с жареным картофелем. И салатики самые разные, и паровая осетрина, и еще всякие вкусные вещи. Не гневайтесь, капитаны, через четверть часа позову к столу. Пошли, Сережа. Сок нашим вахтенным все равно надо принести. В нем много железа, а им оно очень даже необходимо, — весело засмеялась она.

Потом повернулась к Олегу.

— Разрешите, командир, отметить хорошее начало нашего плавания,

— Что касается меня, то как ваш посаженный отец целиком и полностью поддерживаю. Следует. И будущие успехи, и первый семейный завтрак.

Через полчаса, полностью вверив до момента перемены курса управление судном автоматам, — а до этого момента оставалось не менее двух часов, — Олег и Александр Павлович, так и не дождавшись ни обещанного яблочного сока, ни приглашения к завтраку, направились в кубрик.

— Просим простить нас великодушно за еще одно опоздание, -встретила их извинениями раскрасневшаяся Таня. — Но кубинские наши друзья просто завалили кубрик апельсинами, лимонами, плодами манго, ананасами, бананами, грейпфрутами. Все это время мы с Сережей их в холодильники переносили. Запас огромный, хватит до самой Гаваны.

Она поставила на стол блюдо с разрезанным на дольки ананасом.

— Можете полакомиться пока. Аппетит здорово нагоняет. Да и яблочный сок вполне заменит. Отдыхайте, а я мигом накрою стол.

— Александр Павлович, а какой самый первый советский парусник побывал у берегов Южной Америки? — спросил Сережа.

Винденко задумался.

— Самый ли первый — точно сказать не могу, но одним из первых пришел в эти воды наш знаменитый учебный барк “Товарищ”. Мне когда-то рассказывал об этом рейсе непосредственный его участник, капитан дальнего плавания Леонид Кущ. Отправились они в путь, если мне не изменяет память, 29 июня 1926 года из Мурманска. Экипаж под командованием известного в то время капитана Дмитрия Лухманова состоял из восьмидесяти семи человек, в основном стажеров-судоводителей.

В отличие от современных парусников такого типа, “Товарищ” не имел вспомогательных двигателей ни для движения, ни для электросети. У маломощной кустарной радиостанции генератор был величиной с кулак, с ручным приводом. В путь “Товарищ” отправился с максимально допустимым грузом, взяв на борт 3400 тонн гранитной брусчатки для порта Росарио в Аргентине. Это километров шестьсот на северо-запад от столицы Уругвая Монтевидео, мимо которой мы будем проходить и в которой должны пройти свою очередную регистрацию. Вы знаете, что таких регистрационных пунктов у нас двенадцать — один примерно на каждую тысячу миль пути.

— Так вот, — продолжал Александр Павлович после минутного перерыва, — город Монтевидео расположен в самом начале Ла-Платы, что по-испански означает “Серебряная” — общего устья двух рек — Параны и Уругвая, которое образует широкий и длинный морской залив. Он вдается в материк на триста двадцать километров, а ширина его — около двухсот двадцати километров.

На правом берегу Ла-Платы, в двухстах семидесяти пяти километрах от океана расположена столица Аргентины Буэнос-Айрес — один из крупнейших в мире океанских портовых городов. На “Друге” мы в последние годы несколько раз бывали там.

— Второй по величине город Аргентины и крупный порт на реке Парана — Росарио — расположен вверх по ее течению примерно в трехстах километрах от Буэнос-Айреса. Вот туда-то и лежал далекий путь нашего первого “Товарища”, откуда он должен был доставить груз красного дерева для Ленинграда.

Вы, конечно же, знаете, что в то время наша страна после военного лихолетья восстанавливала свое хозяйство, становилась на рельсы индустриализации. На “Товарище” недоставало парусов, тросов, одежды. Продовольствие состояло из консервов, солонины и галет.

О возможности хранить свежие продукты на борту, как это организовано сейчас на каждом из участвующих в Регате Свободы паруснике, и речи не было. Но это не уменьшило энтузиазма наших молодых моряков, состав которых был, в основном, из комсомольцев и коммунистов ленинского призыва.

Тяжело груженый корабль при встречных ветрах в Баренцевом море около десяти суток шел лавировкой навстречу штормам, пытаясь обогнуть мыс Нордкап. Частая смена курса, снежные шквалы, авралы для брасопки рей, беспрерывные повороты, ритмичные навалы ледяных волн на палубу… С большими трудностями “Товарищ” миля за милей продвигался вперед.

И только поймав попутный ветер, команда его в конце августа отдала якорь на рейде английского порта Саутгемптон. Здесь, готовя корабль к переходу через Атлантику, наши моряки получили возможность заменить и пополнить паруса, такелаж, приобрести сухие овощи и другие продукты, пригодные для хранения в тропических широтах.

И все-таки до Монтевидео “Товарищ” шел непомерно долго — два месяца и семнадцать дней. По несколько суток стояло полное безветрие, монотонная качка над мертвой зыбью, от которой в равной степени страдали все члены экипажа.

Двигаясь очень медленно, короткими отрезками и в разных направлениях, наши моряки хоть медленно, но продвигались вперед. В бочках и цистернах протухла вода для питья. Из-за отсутствия холодильников стали гнить, разные продукты, и большую часть пришлось выбросить за борт. В конце концов с первым хорошим ветром “Товарищ” прибыл в Монтевидео. Жители столицы Уругвая восторженно встречали советских моряков.

Буксиры отвели парусник по реке Паране в аргентинский порт Росарио. Там была выгружена доставленная брусчатка, а затем судно отбуксировали в Буэнос-Айрес для погрузки красного дерева. Многие тысячи уругвайцев и аргентинцев ежедневно посещали советский корабль. Цветы, приветственные речи в различных клубах и парках… Выступления корабельного струнного оркестра и хора имели колоссальный успех.

В Росарио нашим морякам поднесли хлеб-соль на красном шелковом флаге, на котором были вышиты серп и молот и надпись на испанском и русском языках: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”. В судовом красном уголке появилось множество подарков от рабочих организаций, среди которых — бюст Владимира Ильича Ленина, сделанный аргентинскими рабочими, барельеф с аллегорической фигурой труда и много других символов дружбы и доброжелательности к советскому народу.

Пробыв почти четыре месяца в южноамериканских портах, приняв в Буэнос-Айресе груз красного дерева, “Товарищ” отправился в обратный путь. Вскоре после выхода в океан радист парусника поймал сигналы барка “Памир”, идущего из Чили в Гамбург, который был впереди примерно на сто-сто пятьдесят миль. Каждый полдень радисты обменивались координатами. Получилась неофициальная гонка двух барков через Атлантику в меридиональном направлении. Примерно в одно и то же время оба корабля вошли в зону юговосточного пассата, который позволял “выжимать” около десяти узлов, проходить за сутки двести тридцать двести пятьдесят миль. Это продолжалось до мыса Фипистерре, где суда расстались. Под всеми парусами “Товарищ” вошел в Ла-Манш со скоростью двенадцать-четырнадцать узлов, а двенадцатого августа 1927 года прибыл в Ленинград, пройдя около двадцати тысяч миль.

С тех пор прошло немало времени. Многие участники первого рейса “Товарища” всю свою жизнь самоотверженно трудились на флоте, командуя крупными судами. В годы Великой Отечественной войны немало моряков с “Товарища” отдали свою жизнь в боях за Родину. В их числе командир подводной лодки М. Никифоров, старший помощник капитана ледокольного парохода “А. Серебряков”, погибший в неравном поединке с фашистским рейдером в Арктике, Г. Судаков, капитан судна “Тунгуска”, И. Монастырский, павший смертью храбрых при героической обороне Лиепаи.

И сам тот первый “Товарищ” тоже погиб в военную пору. Только после окончания войны стали немного проясняться некоторые обстоятельства его гибели.

Винденко обвел взглядом присутствующих, вздохнул.

— Дело, вкратце, обстояло так. В июне 1941 года барк вышел в море на учебную практику. Капитаном его тогда был Павел Семенович Алексеев, награжденный еще до войны орденом Ленина за отважные рейсы в сражающуюся Испанию. По пути в Новороссийск экипаж “Товарища” застала война.

Капитан Алексеев ушел воевать. Он погиб потом в Цемесской бухте под Новороссийском, а “Товарищ” сразу же был направлен в Мариуполь — теперешний Жданов — где, как тогда казалось, был глубокий тыл. Однако уже в сентябре фашисты овладели портом, и корабль оказался у них в плену. Как рассказывал потом капитан первого ранга Седлецкий, моряки Азовской военной флотилии несколько раз пытались увести судно к своим. Торпедные катера подходили совсем близко, но встречали сильный орудийный огонь и вынуждены были отходить. Бывший разведчик, моряк-черноморец Павлов рассказывал мне, что бывал тогда в захваченном врагом городе, но так и не узнал, что творится на легендарном барке. Не раскрыта эта тайна и по сей день. Отступая из Мариуполя, фашисты взорвали корабль.

Они уже оканчивали свой поздний завтрак, когда вдруг услышали сердитое ворчание. Свернувшийся до того калачиком за Таниной занавеской Джек неожиданно вскочил и с громким лаем кинулся к внутреннему трапу.

— Что это с ним? — удивленно посмотрел на Сережу Олег. — Акул под килем почуял, что ли?

— Нет, капитан. Джек так только отца моего встречает, — убежденно ответил мальчик. — Или гостей хороших. Слышите? Звонко лает и повизгивает.

— Откуда же здесь взяться гостям?

— Не спорь, Олег, лучше прислушайся, — остановила мужа Таня.

Джек продолжал лаять уже на палубе, но в кубрике все теперь слышали довольно ясно нарастающий гул моторов. Быстро поднялись на палубу и в двухстах метрах от тримарана увидели два больших морских катера, окрашенные в белый цвет с яркими оранжевыми рубками.

Зеленые вспышки сигнальных огней просемафорили распоряжение: “Примите на борт комиссаров регаты для пломбирования механических движителей. Ход не замедляйте. Катера подойдут к корме “Семена Гарькавого” поочередно”.

Первый катер под номером “PC-19”, уровняв скорость с тримараном, постепенно приблизил свой высокий нос к правой стороне кормы. На палубу “Семена Гарькавого” прямо в дружеские объятия Винденко спрыгнул стройный чернобородый мужчина в красном спасательном жилете с эмблемой фестиваля на груди и спине.

— Комиссар Регаты Свободы Георг Георгов, — проговорил он по-русски, поочередно здороваясь со всеми.

— Мой хороший и близкий друг, — добавил Александр Павлович, — капитан дальнего плавания, страстный любитель парусного спорта и морских путешествий, их неустанный пропагандист.

— Ну и задали вы нам работенку, -усмехнулся Георгов. — Полтора часа за вами гонимся на предельной скорости. В следующий раз придется, наверное, вертолетом или гидросамолетом догонять.

К корме подошел второй катер — “PC-20”. На его носу стоял Аксенов в таком же, как у Георгова, красном спасательном жилете.

— Скорее бегите в кубрик, включайте рацию! — кричал он, стараясь перекрыть шум моторов и заливистый лай Джека. — Через две минуты спутниковая видеосвязь!

Уже в кубрике он пояснил:

— Два часа назад мне передали для вас волну и недельный график спутниковой видеосвязи с учетом вашего продвижения вдоль материка. Сегодня можно поговорить с нашим киевским Центром связи с тринадцати часов семи минут, — в Киеве в это время уже будет полночь, — до тринадцати сорока пяти. А следующая встреча в эфире только через двое суток, — говорил он, вращая рукоятки настройки специальной спутниковой приставки к основной радиотелерации. — Я уже и не надеялся, что успеем сегодня.

Экран на секунду вспыхнул привычным радужным сиянием, и тут же на нем появилось четкое изображение знакомого кабинета секретаря парткома. За длинным столом сидело очень много празднично одетых людей. Все беззвучно переговаривались между собой и вдруг, как по команде, замерли, заулыбались, захлопали в ладоши.

— Мы горячо поздравляем вас, дорогие товарищи, с тройным праздником, — раздался в кубрике взволнованный голос Кузьмы Ивановича, радостное лицо его наплывало на экран. — Первое — это ваш удачный стремительный старт. С первых секунд вы захватили лидерство. Молодцы! Не менее важно для всех нас, Олег Викторович, и второе событие. На наших заводах вчера были спущены на воду шесть кораблей. Через два дня сойдут со стапелей еще столько же. Их доводку на воде судостроители обязались завершить за полтора месяца вместо четырех по нормам. Что же касается третьего радостного события, то тут слово старейшине вашей семьи, Олег Викторович. Мы все присоединяемся к нему.

На экране появилось изображение Захара Карповича. Генерал был в парадной военной форме с орденами и медалями на груди. В руках — огромный букет алых и белых роз. Он протянул их вперед и заговорил тихо, проникновенно, вкладывая в каждое слово свою любовь и теплоту к дорогим ему людям, находящимся сейчас от него за двенадцать тысяч километров.

— Милые мои Олег и Таня, я безмерно счастлив, что в свои восемьдесят три года дожил до этой чудесной минуты. Через тысячи километров, через страны, материки и океанские просторы сердечно поздравляю вас, целую и обнимаю, желаю вам много счастья в долгой совместной жизни. Эти цветы — тебе, Танюша. От меня и от родителей. Твоих и Олега. Они тоже здесь. Сейчас вы их увидите.

Пока объектив телекамеры там, в парткоме, медленно скользил по знакомым лицам, пока показывал, как в наполненную водой высокую хрустальную вазу ставятся цветы, оба Аксенова выскользнули из кубрика. Вернулись они через минуту. В руках у старшего была точно такая же хрустальная ваза, наполненная водой, а у Сережи — огромный букет свежих алых и белых роз.

Мальчик подошел к Тане и, церемонно поклонившись, вручил ей цветы.

— Это от дедушки, — кивнул на экран. — Он еще велел вас поцеловать.

И Сережа робко потянулся к ее щеке.

В парткоме аплодировали.

— Спасибо! Большое спасибо всем! — сказал Олег. — У нас есть еще три-четыре минуты, и вы можете посмотреть, где мы сейчас находимся.

Он вынул из гнезда телекамеру и, разматывая шнур, поспешил на палубу.

— Сережа, повторяй следом за мной в микрофон! Это — Карибское море, — медленно обвел он рукой с камерой широкую дугу сначала впереди, а потом позади “Семена Гарькавого”. — На переднем плане сейчас корма нашего тримарана. В ста метрах от него вы видите катера комиссаров регаты. Справа по курсу — далекие вершины Голубых гор острова Ямайка. До них около семидесяти километров. Слева, примерно на таком же расстоянии, видны вершины Центральной Кордильеры острова Гаити.

Олег спустился в кубрик.

— Всего вам доброго! До следующей встречи в эфире. Да, Мария Николаевна, — обратился он к жене Аксенова. — Сережа ведет себя прекрасно и чувствует себя хорошо. Он и сам вам это с удовольствием скажет.

Мальчик быстро стал перед телекамерой, с радостью приветствуя далекую сейчас, милую маму.

Экран погас, а потом засветился радужной сеткой. Сеанс видеосвязи окончился.

Таня накормила гостей завтраком, после чего комиссары тщательно опечатали механические движители корабля.

— Старайтесь обойтись без них даже в трудных ситуациях, — говорил Георг Георгов. — Включение механического движителя даже с разрешения жюри автоматически снимает с вас двести пятьдесят очков, а без разрешения — пятьсот. Правда, в определенных ситуациях может быть отдана разрешающая команда для всех. Тогда очки не снимаются.

— Каждая пройденная зачетная миля — очко, ты знаешь, — подошел к Олегу Аксенов, когда все они собрались в рубке управления. — За переход от Сантьяго-де-Куба до острова Тринидад засчитывается 1150 мильочков, а не 900, которые вам предстоит одолеть, пересекая море по диагонали. Одновременно будет вестись учет по выигранным у графика часам между всеми двенадцатью регистрационными пунктами трассы. За каждый выигранный час начисляется десять очков. Кроме того, за выигранные сутки экипаж поощряется еще ста очками. Так что надо спешить, друзья. А вы почему-то до сих пор не используете паруса поплавков.

Аксенов выжидательно смотрел на Олега.

— Хотелось увидеть возможности соперников. За четыре часа они отстали всего на три-четыре мили. Наша скорость сейчас около сорока узлов. Это совсем не плохо для начала. Но как только пройдем траверс островов и ляжем на новый курс, сразу же поставим на службу все парусное вооружение и добьемся максимального хода в оптимальном режиме. Постараемся незаметно оторваться от своих преследователей, чтобы не поняли сразу, что к чему, — кивнул он в сторону едва различимых белых точек за кормой тримарана. — Кто у них теперь впереди, Александр Павлович?

На этот раз Винденко поднес к глазам бинокль.

— До первого парусника сейчас чуть больше четырех миль. Это “Критерио-20”. Вплотную к испанцам подошел катамаран “Тирд Тертл”. За ним очень близко друг от друга “Варшава” и болгарская яхта “Карели”. Остальных почти не видно.

Андрей Иванович и Георг Георгов стали прощаться.

— Нам ведь нужно еще весь ваш “хвост” опломбировать. И до семнадцати часов на базовый корабль успеть. “Фестиваль” называется. Отличнейший плавучий комбинат кубинцы для обслуживания регаты создали, Переоборудовали для этой цели бывший флагман своей китобойной флотилии, а суда-китобойцы превратили в нарядные быстроходные катера для комиссаров регаты, установив на них реактивные двигатели. Есть для нас на борту “Фестиваля” вертолеты и два гидроплана. Устроено там все с комфортом. Есть и ремонтные мастерские. Любую из яхт при необходимости поднимут на борт и приведут в порядок. Прекрасно оснащены и спутниковая метеослужба, и мощный радиоцентр, и корреспондентский пункт. Вы держите постоянную радиосвязь с “Фестивалем”. Каждые три часа его станция будет передавать информацию о погоде и свои координаты. Идет плавбаза за основной массой участников Регаты Свободы.

Катера обоих комиссаров стали быстро удаляться.

В мглистой дымке исчезли острова. Крепчал ветер.

По морю поднимались белые гребешки. Вода его потемнела.

В два часа дня Олег отправил Сережу и Таню в кубрик.

— Иди отдыхай, Танюша. А ты, Сережа, займись кинокамерой. Подготовь ее к съемкам. Умеешь?

— Конечно! — радостно сверкнул тот глазами. — И кинокамеру, и фотоаппараты изучал в школе. А потом мне папа специально все подробно объяснял и показывал. Мы с ним два фильма цветных отсняли.

Они прошли уже сто тридцать пять миль, полностью оторвавшись от восьми кораблей, следующих их курсом. Олег изменил направление движения тримарана, и теперь ветер дул прямо в корму “Семена Гарькавого”. со всей силой навалился на паруса, и красная светящаяся полоса табло скорости плавно поползла вверх. Возле цифры “46” она остановилась на какое-то время, а затем в последующие четверть часа поднялась еще на два деления.

Почти восемьдесят девять километров в час! Оба поплавка отошли от гондолы метра на четыре, причем носы их сходились под углом к ее продольной оси, хотя и не приближались к ней вплотную. Корабль шел легко, уверенно разрезая волны, оставляя за собой в воде широкую гладкую дорожку.

— Просто сказка! — улыбнулся Олегу Александр Павлович. — И балансиры еще стоят по центру. Можно прибавить парусов.

Олег переключил две пары тумблеров, и в ответ на поплавках поднялись десятиметровые мачты с белоснежными сегментами. Тримаран чуть наклонился вперед, вспенив воду, но тут же выпрямился. И лишь после отметки “65” снова стал ощущаться дифферент в сторону носа гондолы. Балансиры ее и поплавков заняли крайнее заднее положение.

Молодой капитан зафиксировал рукоятку указателя скорости на одну десятую ниже отметки “65”, и судно послушно выровнялось.

— Так держать! — невольно вырвалось у Винденко. — Сто двадцать километров в час! Нашему бы “Другу” такие ходовые качества, — мечтательно проговорил он. Да и пассат хорош, не меньше сорока метров в секунду. Так, пожалуй, и до крепкого шторма недалеко. Вон какие барашки по воде бегают.

Александр Павлович поднес к губам микрофон внутренней связи.

— Сережа, Таня, задрайте люк и все иллюминаторы. Наглухо задрайте. В кубрике все прочно закрепите.

Он посмотрел на Олега. Сказал с тревогой в голосе:

— Не нравится мне, капитан, это маленькое темное облачко справа на горизонте. Почти час мы от него в сторону уходим с приличной скоростью, даже с очень приличной, а оно все растет, не уменьшается… Да и впереди по курсу тучки над морем повисли. Видишь?

Прошло еще полчаса. Облако справа на горизонте все больше превращалось в темно-лиловую занавеску, в которой клонилось солнце. По зеленовато-серому морю ходили большие волны. Одни, вопреки здравому смыслу, накатывались против ветра навстречу тримарану с юго-востока, а сбоку, справа, на них наскакивали другие, идущие с запада. Море кипело и грозно клокотало, но тримаран уверенно продолжал идти, точно выдерживая курс. Только передние паруса его — кливер, бом-кливер и фор-стеньга-стаксель были убраны да половина сегментов грот-стекселя находилась в положении левентих, то есть была раскрыта, пропуская ветер.

Прошел еще час. Темно-фиолетовая туча закрыла солнце. Стал накрапывать мелкий дождик, а передняя гряда облаков приближалась к “Семену Гарькавому” с завидной быстротой, обволакивая горизонт серой мглой. В месте ее соединения с правой черной тучей небо полыхало вспышками молний, грохотало могучими раскатами грома.

В шестнадцать часов в рубку управления поднялся Сережа — звать обедать, да так и застыл с кинокамерой в руках на верхней ступеньке трапа, потрясенный невиданным зрелищем. Потом спохватился, поднес к глазам наводящее устройство, и в рубке раздалось легкое размеренное стрекотание.

Море лютовало. Качка усилилась. Огромные волны заливали палубу гондолы, пенились у самого купола рубки, докатывались до фок-мачты. Поплавков почти не было видно. Их паруса и мачты давно спрятались в пазы.

В пяти метрах от гондолы в белой пене время от времени мелькали их блестящие длинные тела, похожие на стремительных акул. Но в следующий миг в этом месте снова в дикой пляске сталкивались волны, разбивались о крепкие свинцовые днища поплавков и в бессильной злобе набрасывались друг на друга, разбивались, оседали, пенясь и ревя, и снова вырастали с бешеной скоростью. Казалось, что все море вокруг кипит, рассекаемое множеством огненных смерчей.

Неожиданно в одно мгновение исчезли все паруса и мачты. Тяжелая десятиметровой высоты волна обрушилась на палубу тримарана, стараясь утопить, вдавить его корпус в морскую пучину. Но судно выдержало испытание. Снова поднялась над гондолой грот-мачта, заблестев омытыми водой парусами. Фок-мачта так и не вышла из своего гнезда, хотя скорость “Семена Гарькавого” оставалась прежней.

В рубке появилась Таня и, держась за стенку, протянула Олегу листок бумаги.

— Ознакомься, Олег Викторович, всего двадцать минут назад передавали. Я записала слово в слово.

Это была сводка погоды. На шестнадцать часов 30 мая. Метеорологический центр плавбазы “Фестиваль” сообщал, что в “центральной части Карибского моря безоблачно. Температура воздуха — тридцать четыре градуса, воды — тридцать один. Скорость северо-восточного пассата двадцать шесть — двадцать восемь метров в секунду”.

Олег посмотрел на показания приборов. Было семнадцать часов.

— Ветер ураганный, около двухсот миль в час, то есть почти сто метров в секунду. Над нами два грозовых фронта, косой секущий ливневый дождь. Высота волн до десяти метров. Температура воды — плюс двадцать шесть, воздуха — двадцать один градус. Атмосферное давление около семисот миллиметров и продолжает падать.

Он поднял глаза на Таню. Лицо его было озабочено.

— Передай это немедленно на “Фестиваль”. И еще запроси, вернулись ли на плавбазу девятнадцатый и двадцатый катера с комиссарами. Скажи, что мы очень обеспокоены судьбой остальных восьми парусников, идущих нашим курсом. Сообщи, что на борту “Семена Гарькавого” все в порядке и оснований для беспокойства нет.

Олег помолчал, затем добавил:

— Вместе с Александром Павловичем и Сережей проверьте систему охлаждения блоков ЭВМ. Очень уж большая нагрузка у них сегодня. И — самое главное: всем немедленно одеть спасательные скафандры. Судя по барометру, мы приближаемся к центру урагана.

Когда Александр Павлович и Сережа вышли из рубки, он легонько провел рукой по Таниным волосам.

— Все будет хорошо, моя отважная… А вот Сережу одного не оставляй.

Она на мгновение прижалась к нему.

— Не беспокойся, милый, я понимаю.

…Следующие четверть часа были ужасны. Тримаран швыряло с волны на волну, словно щепку. Системы жизнеобеспечения корабля давно упрятали в пазы все паруса и мачты. Даже здесь, за броней прозрачного пластика, был слышен грозный рев урагана и непрерывные раскаты грома. Каскады молний вспыхивали вокруг, освещая палубу и рубку нестерпимо белым светом. Силуэты зеленых гребней вырисовывались на черной воде зловещими гигантскими змеями. Сотни молний одновременно сверкали со всех сторон, зажигаясь то огненными копьями, то острыми зигзагами, то тонкой паутиной, покрывающей низкое небо морщинистой зловещей сетью, то огромными огненными, ослепительно яркими шарами. Небо как будто слилось с кроваво-зелеными волнами, и Олегу казалось, что он видит страшную картину гибели мира, нарисованную немыслимой фантазией художника-абстракциониста.

С каждой секундой мощнее и яростней гремела неслыханная канонада, от которой, казалось, разламываются горы, в пепле и дыме мчатся с невероятной крутизны скальные лавины, раскалывается в огненном смерче, рвется на куски планета.

Три огромных волны, одна за другой, вздыбили почти вертикально корпус судна, грозя опрокинуть его, а потом бросали с гребня вниз, в темную бездну, как бы испытывая на прочность.

С невероятным трудом удержавшись у пульта, Олег передвинул рычаг глубинных кингстонов. Понадобилось всего шесть секунд, чтобы балластные резервуары наполнились забортной водой, и когда новая, четвертая волна с грозным шипением обрушилась на корабль, его палуба скрылась под водой.

В рубку вбежала Таня.

— Скорее одень костюм!

Да, она, как и он, очень хорошо понимала, что это был опасный, рискованный шаг. Поведение “Семена Гарькавого” в подводном положении они успели проверить весьма условно. Это было, пожалуй, единственное слабое место тримарана.

Одев жилет и загерметизировав шлем, Олег устало опустился на табуретку. Качка почти прекратилась. Тримаран погрузился в воду на двенадцать метров и теперь только чуть переваливался с боку на бок.

В рубку поднялись Сережа и Александр Павлович.

— Система охлаждения блоков ЭВМ работает нормально, — доложил капитан. — Температура внутри блоков шестнадцать градусов — зона высшего комфорта.

— Плавбаза поблагодарила за сообщение, — сказала Таня. — Все комиссары на месте. Обедают в кают-компании. Связи с яхтами, идущими нашим курсом, нет. Мешают сильные грозовые разряды. Базовый корабль взял курс в нашу сторону. Представляете, там, возле Больших Антильских островов, чудесная погода. Они плывут сейчас у восточной оконечности Гаити.

— По всей видимости, это только узкий локальный ураган, вызванный встречей двух грозовых фронтов, заметил Александр Павлович. — Он должен скоро затихнуть или, точнее, переместиться на северо-запад.

— А мы тем временем сможем спокойно пообедать под водой, — вставил свое слово Сережа, вызвав улыбки у старших. — А что, в самом деле, совсем ведь не качает. И даже интересно: кушать борщ и котлеты по-киевски, когда над головой двенадцать метров Карибского моря. Никто даже не поверит. А сколько под нами, Александр Павлович?

Он вопросительно смотрел на Винденко.

— Под нами, сынок, не меньше шести тысяч метров. Но ты прав, это действительно не помешает нашему аппетиту. А после обеда можно будет и на поверхность моря выглянуть.

Ели молча, так и не сняв спасательных костюмов.

Все проголодались, особенно Джек. Нарушив всякие приличия, он уселся напротив Тани и требовательно тявкнул, глядя ей в глаза.

— Молодец! — похвалил собаку Сережа. — Начинаешь понимать основные заповеди матросской жизни. Кушать надо часто, но… много. Лучше переесть, чем… недоспать, — перечислял он с серьезным видом, загибая пальцы. — С первой же пенсии куплю тебе сразу килограмм шоколадных конфет.

И от обыденно домашнего тявканья Джека, от школьного юмора Сережи у взрослых сразу спало напряжение, вызванное трудной вахтой и необычностью обстановки. Конец обеда прошел спокойно. Они завершили его порцией крепкого кофе, после которого еще несколько минут отдыхали, глядя, как Таня убирает со стола посуду.

— Пожалуй, пора. После погружения прошло ровно шестьдесят минут, — поднялся со своего места Олег. — Всем закрыть шлемы и — в рубку.

Он первым вышел из кубрика. Где-то в глубине души затаилась тревога за всплытие. А вдруг…

Но все обошлось как нельзя лучше.

Низко над морем мчались рваные тучи. По прозрачному пластику хлестали струи дождя. Волны заметно успокоились, стали меньше. Они катились теперь на юго-восток вслед за тучами, подгоняемые крепким и ровным ветром.

— Идите отдохните пару часов, капитан. И вы, Танюша. А мы с Сережей заступим на вахту до двадцати двух, — сказал Винденко, став перед пультом управления и легонько отодвигая Олега к выходу.

— Можно и до двадцати трех, — отозвался Сережа. — Мне нужно очень много в бортовой журнал записать. И про ураган, и про борщ под водой…

Он придвинул к себе журнальную тетрадь, приготовил авторучку. И вот уже ровные строки легли на бумагу.

“21 час 15 минут. После всплытия мы за первый час прошли тридцать пять миль. Теперь идем со скоростью сорок узлов, то есть по семьдесят четыре километра в час. Всего от Сантьяго-де-Куба, несмотря на задержку, уже пройдено четыреста шестьдесят три зачетных мили, а до первого пункта регистрации на острове Тринидад, который называется Порт-оф-Спейн (английская территория), осталось четыреста восемьдесят пять миль, то есть чуть больше половины…”.

Еще через час в рубку управления поднялся Олег.

— Сережа, ужинать, — позвал он. — И вы, Александр Павлович, тоже. Таня ждет обоих. А потом спокойно отдыхайте. Ума не приложу, как бы мы с Таней обходились без таких замечательных пассажиров. Спасибо вам огромное! У меня теперь заряда бодрости на целые сутки хватит.

Через двадцать минут к нему поднялась Таня, принесла кофе.

— Ты думаешь, они спать легли? Как же, уложишь их! Уговорили меня показать им кинокомедию “Карнавальная ночь”. Сидят, хохочут, что малый, что старый — оба мальчишки. А я вот — к тебе… Посижу здесь в кресле. Ты не против?

— Что ты, милая! — обнял он ее за плечи. — Можешь даже постоять рядом немного, пока не устанешь.

…Летят минуты. За рубкой — кромешная мгла. Мигают разноцветные огоньки на пульте, словно переговариваются о чем-то своем. Все еще стучит по прозрачному куполу дождь. Тримаран уверенно рассекает темноту, пробивая ее мощным бело-голубым лучом прожектора, оставляя за собой одну милю за другой. А они оба — Олег и Таня — смотрят вперед, одни в этом бескрайнем мире… Разве одни?

Таня взглянула на часы-индикатор и, удивленная, подняла глаза на мужа.

— Неужели прошло больше часа? А мне показалось — минутка-две. Побегу посмотрю, как там в нашем кинозале.

Она вернулась через полчаса. Посвежевшая, с мокрыми блестящими волосами, в будничном домашнем халатике.

— Понимаешь, захожу — кино как раз кончилось. Пассажиры наши стали укладываться, а я — в душевую. Так приятно! Водичка прохладная, ласковая… Ты пойди, освежись тоже. Я и полотенце сухое махровое тебе приготовила. Там увидишь. А здесь все будет Б порядке, не беспокойся. Меня Андрей Иванович и комсорг ваш Алеша Скворцов многому научили, пока ты по командировкам пропадал.

— Спасибо, умница, — поцеловал он ее в щеку. — Я мигом.

Потом они долго вспоминали свою необыкновенную свадьбу, автомобильный марафон почти через всю республику, милую неугомонную Каридад, последнюю видеовстречу в эфире с родными, друзьями, близкими, товарищами по работе.

Сидя в кресле, Таня незаметно задремала. На лбу ее под светлыми кудряшками — капельки пота. Лицо спокойное, а дышит тяжело. Он посмотрел на показатель внутренней температуры воздуха в помещениях тримарана.

“Ого! Почти тридцать. А в кубрике, наверное, и того больше”.

И сейчас же спустился в “машинное”, как они называли между собой правый и левый коридоры вдоль агрегатов блока “ЭВМ-ПРАКТИКА” и холодильных камер, чтобы включить кондиционер.

Воздух в рубке управления стал быстро свежеть. Легкий, едва уловимый ветерок незаметно снял росинки пота с лица Тани. Дыхание ее стало глубоким и ровным.

— Прошу прощения, капитан, — раздался рядом шепот Александра Павловича. — Сейчас четыре часа, но я уже отлично выспался и отдохнул. Да и привычка с юных лет — жить на корабле от вахты к вахте. Множество их отстоять пришлось и днем, и ночью. Каждая — по четыре часа. Потом столько же на отдых. Так что ты, Олег Викторович, тоже привыкай, иди поспи про запас. А не хочешь, подремай, как Танюша, в кресле. Мне от этого только веселей будет.

Поблагодарив капитана и уступив ему место у пульта, Олег уселся в мягкое податливое кресло. Они перебросились еще парой фраз о доброй стабильности северо-восточного пассата и хорошей скорости судна в ночное время — “Семен Гарькавый” строго выдерживал заданный ритм, оставляя за кормой каждый час ровно по сорок миль. Потом Олег закрыл на секунду глаза, а когда открыл их, на горизонте слева по курсу прямо из воды поднималось большое красное солнце.

Остров Тринидад они увидели впереди ровно в половине восьмого, а еще через сорок минут справа по борту показался Порт-оф-Спейн — пункт их первой регистрации. Сто тридцать пять миль после восхода солнца были пройдены меньше чем за два часа. На всех парусах тримаран несся над гладкой изумрудной водой, словно брал разгон для стремительного взлета над океаном.

У команды было радостное, приподнятое настроение.

Это и понятно: восемьсот одиннадцать миль за восемнадцать часов — не шутка. Даже с учетом погружения в среднем — сорок пять миль в час. Это было настолько невероятным, что в радиоцентре пункта регистрации сразу не поверили в их появление — ожидали только к концу следующего дня. Пришлось погасить скорость, а потом и вовсе остановить тримаран.

Только через сорок минут к ним подошли сразу четыре катера оргкомитета регаты с комиссарами и членами комиссии пункта регистрации. Прибывшие в первую очередь осмотрели пломбировку механических движителей. Убедившись, что к ним даже не прикасались, они выжидательно смотрели на молодого капитана, как бы ожидая пояснений. В глазах этих людей не исчезало сомнение. Все они были убеждены в чем-то своем, хотя явно не спешили с обвинениями или претензиями.

— Мы потеряли уже полтора часа, — устало сказал Олег. — А между тем ваши дежурные наблюдатели видели, как тримаран вошел в Порт-оф-Спейн при полном парусном вооружении. Скорость тогда превышала семьдесят узлов.

— Но вы могли идти на механических или реактивных движителях, — в сомнении покачал головой старший из комиссии. — Мы не смеем подозревать своих коллег Аксенова и Георгова, но не исключена подделка пломбиратора. А вдруг у вас есть какой-то секрет… включения механических движителей… без нарушения пломбировки.

А может быть и такое… Вы только не обижайтесь, капитан. Все это я перечисляю в чисто теоретическом смысле, — сбавил он тон, встретив сердитый взгляд молодого капитана. — Но ведь в семь утра ваши ближайшие соперники на канадском катамаране “Тирд Тертл” находились в точке с координатами четырнадцать градусов северной широты и шестьдесят семь градусов западной -долготы, то есть на расстоянии в триста двадцать четыре мили от Порт-оф-Спейна. Как это прикажете понимать? Ведь они прошлогодние чемпионы мира.

— Все очень просто, комиссар, — вмешался в разговор, ставший нелицеприятным для обеих сторон, молчавший до сих пор Винденко. — Во время шторма, перешедшего затем в ураган, мы в течение пяти часов шли вперед под парусами со средней скоростью шестьдесят пять узлов, а они дрейфовали на месте, отдавая все силы борьбе за плавучесть судна, его сохранность.

— Да, — согласился с Александром Павловичем второй комиссар. — Досталось им всем крепко. У испанцев сломались обе мачты на их “Критерио-20”. Яхту пришлось поднять для ремонта на плавбазу. Ну, они еще, пожалуй, возьмут свое. А вот французский “Океаник” и швейцарская “Гелюсез” совсем сошли с дистанции. На обоих от ударов молний вспыхнули пожары. Люди в борьбе с огнем сильно пострадали. И то хорошо, что кто-то успел предупредить плавбазу о неожиданном урагане, который, как потом выяснилось, шел узким фронтом на норд-вест шириной всего сто двадцать миль и промчался к Североамериканскому континенту, не зацепив даже Ямайки.

— Плавбазу предупредили мы, — тихо сказала Таня по-испански. — А если они в чем-то еще сомневаются, капитан, — продолжала она, уже на родном языке обращаясь к Олегу, — то давай прокатим их с ветерком по акватории порта.

— Правильно, Танюша, дело говоришь, — поддержал ее Александр Павлович. — Пусть только уважаемые члены регистрационной комиссии и комиссары не забудут засчитать нам потерянное время.

Олег посмотрел прямо в глаза старшего комиссара.

— Если вы не против, попрошу по два человека в каждый поплавок, двух — к агрегатам, еще двух — в кубрик с членами экипажа, а вас и вашего помощника приглашаю пройти вместе со мной в рубку управления. Потом составим акт. Чтобы в будущем не было подобных осложнений.

— О! Это именно тот выход, о котором мне было неловко вас просить, капитан, — склонил голову комиссар.

Через десять минут, описывая довольно большую дугу радиусом в десять миль по акватории Порт-оф-Спейн, тримаран развил скорость, с которой два часа назад подходил к острову; Катера прибывших, рассчитанные на плавание вблизи порта, безнадежно отстали. Старший рассыпался в изысканных извинениях.

— Да, техника теперь с каждым годом шагает все дальше вперед, — не скрывал он своего удивления. — Но подобного лично я не надеялся увидеть своими глазами, хотя мне только пятьдесят и здоровьем бог не обидел. Лично сообщу об увиденном и в оргкомитет, и на плавбазу, и в Браганеу, где, как вы знаете, находится второй пункт регистрации.

— Только, пожалуйста, без лишних деталей и подробностей, — попросил Олег. — Просто подтвердите достигнутую в вашем присутствии скорость. А после регаты мы сами охотно и очень подробно расскажем о путях ее достижения.

— Понимаю и буду нем, как рыба. И я, и мои коллеги. Это мы вам гарантируем.

Акт задержки тримарана в целях проверки его скорости при использовании только парусных движителей подписали все десять членов регистрационной комиссии. Учитывая большие возможности тримарана и ту весомость, которую приобретал каждый час задержки для его экипажа при наличии попутного крепкого ветра, им засчитали вместо двух пять часов простоя, и в начале одиннадцатого “Семен Гарькавый” снова двинулся курсом зюйд-ост к экватору, подгоняемый крепким попутным пассатом.

Спустя два часа, они увидели берега Венесуэлы.

Ветер стал мягче, и тримаран заметно сбавил скорость. Он одолевал теперь за час не более пятнадцати миль, и Олег вместе с Александром Павловичем весь день беспрерывно меняли курс, направляя судно искать ветер то как можно дальше от берега, то приближаясь к нему почти вплотную, на сколько позволяли условия регаты.

Из-за страшной духоты даже вечером никто не хотел выходить на палубу. Температура воздуха за пределами внутренних загерметизированных помещений корабля всю ночь не спадала ниже тридцати пяти градусов, а влажность его ощущалась просто физически. Все четверо за ночь по несколько раз освежались под душем. Их примеру охотно следовал Джек. Постояв несколько секунд под прохладными струйками воды, он старательно отряхивался, а потом с важной медлительностью вышагивал к Тане за занавеску и укладывался на ее постели калачиком.

Только утром следующего дня они вышли на траверс Джорджтауна — столицы Гайаны — одного из крупнейших портов атлантического побережья Южной Америки. Но здесь ветер совсем обессилел, и судно почти застыло на месте. Не будь сильного северо-западного пассатного течения, они хоть понемногу, но продвигались бы вперед. Однако силы ветра едва хватало, чтобы противостоять течению, и они покачивались на легких, почти невидимых волнах в миле от берега, на виду у проходящих в порт кораблей.

Индикатор отсчитывал час за часом, а “Семен Гарькавый”, словно привязанный к невидимому якорю, ни на метр не продвинулся вперед.

— Как на эскалаторе в метро, когда ступени его бегут вниз, а ты непременно хочешь подняться по ним вверх, — бурчит Сережа, помогая Тане после обеда убирать и мыть посуду. — Все силы, кажется, вкладываешь, а толку — ни на грош.

Поднявшееся в зенит солнце печет немилосердно.

Мальчик такого еще не видел. Да и не только он. Совершенно нет тени! Так, тонкие полоски на палубе под парусами. И все.

На палубу невозможно ступить босыми ногами — такая раскаленная. Вода за бортом точно кипяток. Да и внутри гондолы жарко, хотя и не так душно, как за ее стенами. Кондиционер удерживает температуру в отсеках на уровне двадцати восьми градусов. Но и ему трудно, особенно днем. Все чаще и чаще автоматика отключает агрегат для охлаждения. И тогда стрелка на термометре быстро ползет вверх. Но через каких-нибудь четыре-пять минут кондиционер снова начинает работать, и по кубрику, коридорам и рубке управления прокатывается волна свежего прохладного воздуха.

— Для плавания в тропиках нужно иметь на борту два кондиционера, — сказал Олег Александру Павловичу. — Да и мощность каждого следует увеличить в полтора-два раза.

Винденко молча кивает. Он весь — внимание. Мысль работает с огромным напряжением: ему, старому морскому волку, никак не хочется проиграть эту первую шахматную партию молодому капитану. И победа, казалось, совсем близка. Четырьмя блестящими, по его мнению, ходами коня и королевы он наголову разбил испанскую защиту черных. Еще два-три хода и…

Но, видимо, он увлекся легкой добычей. Его королева оказалась запертой, а король на своем правом фланге попал в жесткие тиски двух тур черных, стоящих на одной линии под прикрытием офицера и королевы. У него в наличии семь пешек и все без исключения фигуры.

Но белые проигрывали. До мата оставалось в лучшем случае три хода.

Александр Павлович вздохнул и тихонько положил своего короля на доску.

— Сдаюсь. И как это я проморгал? — недоумевает он. — Только и делал что брал ваши фигуры и пешки… Увлекся тактическим успехом, а о стратегии забыл. И поделом наказан! Еще одну?

— Пожалуй, — кивнул Олег. — Надо же вам дать возможность реабилитироваться в собственных глазах. Да и мальчишка засмеет. Как меня.

Блиц-турнир придумал утром Сережа.

— Чего зря время терять? Давайте примеряемся. Увидим, кто что может. По паре партий без зачета сыграем, а потом уж — серьезно, как на чемпионате мира, — уговаривал он взрослых.

Безнадежно проигрывая Олегу, Сережа в последний момент каким-то образом ухитрился залезть в пат и потом от радости долго хлопал в ладоши, аплодируя сам себе. Ведь в конце концов он выиграл эту свою первую партию у доктора физико-математических наук! А после двухчасовой упорной борьбы с Александром Павловичем охотно согласился на предложенную им ничью и пошел в кубрик заниматься с Таней испанским.

В разгар второй партии к “Семену Гарькавому” подошел катер Аксенова. Комиссар был непривычно хмурым. Оба глаза его часто моргали.

— Плохие новости, друзья, — мрачно сказал он, усаживаясь в кресло. — Одна хуже другой. Во-первых, синоптики программируют штиль на целую неделю, не меньше. Это здесь, в районе от Джорджтауна до столицы Гвианы Кайенна. А чуть севернее, за мысом, по-прежнему работает на регату слабый пассат, и мало-помалу все ваши соперники приближаются к этому тихому уголку. Плавбаза отсюда сейчас всего в сорока пяти милях, а идущий впереди других канадский катамаран “Тирд Тертл” отстает от вас всего на семнадцать миль. Правда, час назад он тоже потерял ветер, но триста семь миль, выигранных вами в первые сутки, наверстал. Да и другие теперь не на много от него отстают. Так что придется, по сути, все начинать сначала.

Он усмехнулся, поднялся с кресла и снял свой форменный жилет.

— Но ничего, — проговорил ободряюще, — все еще впереди. Не вешайте носы… Духота сегодня просто немыслимая. Вы здесь, внутри тримарана, настоящие счастливчики… Да вы не огорчайтесь, — успокаивал он экипаж. — У вас в запасе пять зачетных часов. И упрямства вам не занимать. А “Семен Гарькавый” даже “при десяти новых стартах даст форы любому паруснику. Пусть только ветерок появится. Лично меня больше огорчает третья неприятная новость: намеченный на завтра сеанс видеосвязи, к сожалению, пока откладывается. Вы будете находиться очень далеко от расчетной точки.

— Да, — спохватился Аксенов. — Есть еще одно весьма важное обстоятельство. На центральном плато Гвианы сегодня с утра разразилась песчаная буря. Дует сухой горячий ветер, который здесь, как и на побережье Африки, называют “хамсин”. Очень редкое на этом континенте, но исключительно пакостное явление природы. Не исключено, что отголоски бури дойдут и сюда, тем более, что барометр начал падать, — кивнул он на прибор, стрелка которого чуть-чуть дрожала. Посидев в рубке управления еще несколько минут, Аксенов поднялся.

— Пойду посмотрю, что делает Сережа.

Однако очень скоро Андрей Иванович вернулся.

— И Таня, и сын спят сном праведников. Будить не стал. Пусть отдыхают. Завтра непременно наведаюсь, протянул он поочередно руку обоим капитанам и стал одевать жилет.

Уже стоя на носу своего катера, Андрей Иванович вдруг замахал рукой.

— Стоп машина! Олег Викторович, а где Джек? В кубрике я его не видел…

Аксенов вернулся на тримаран. Несколько раз ласково позвал собаку, но Джек не откликнулся привычным лаем, как делал это обычно.

Стараясь не разбудить спящих, они осмотрели все закоулки в кубрике, потом в коридорах и рубке. Нашли его в душевой кабине под скамейкой. Джек лежал, спрятав голову в лапы. Аксенов принес ему баночку с водой.

Джек взглянул на хозяина тоскливыми глазами, приподнял голову, обмакнул в воду язык и пополз еще глубже под скамейку.

Было душно и как-то гнетуще тихо.

Олег открыл кран, думая, что собака хочет под душ, но Джек не вылез из своего укрытия.

— Ладно, пусть отлежится. Видимо, это от жары, — сказал Аксенов. — Ну, а мне, к сожалению, пора на плавбазу.

Проводив комиссара, они поспешили плотнее задраить за собой верхний люк — духота за стенами корпуса тримарана была нестерпимой.

— Сорок три выше нуля, — покачал головой Винденко. — А ведь уже далеко за полдень.

Они снова углубились в прерванное шахматное сражение.

В рубку поднялась Таня.

— Я не ослышалась? Мне почудился голос Андрея Ивановича. И не спала, вроде сознавала, что кто-то ходит по кубрику, что-то ищет, а глаз открыть не могу… И сейчас в затылке тяжесть, голова просто разламывается.

— Не мудрено, — ответил Александр Павлович. — Давление за час упало на пятьдесят пять миллиметров. А комиссар наш действительно был здесь. Почти час. Не захотел вас с Сережей будить.

— Сколько же это я спала? С обеда до самого вечера… Как быстро темнеет сегодня!

Олег посмотрел на часы.

— Что ты, Танюша, какой вечер? Пока только четверть пятого.

Он оторвался от шахмат, удивленно осмотрелся вокруг.

— В самом деле, Александр Павлович, темнеет. Что-то с часами, наверное. Крепко же мы с вами увлеклись!

— Погоди, Олег Викторович, дело не в часах. На моих столько же. И на индикаторе ровно четверть пятого.

Однако ясно-голубой еще четверть часа назад свод неба действительно быстро меркнул, словно покрываясь темно-желтой пленкой, которая с каждой секундой сгущалась, как бы сжимая пространство вокруг “Семена Гарькавого”. Далеко на западе сквозь эту желтую мглу едва угадывался расплывшийся красноватый диск солнца. Превратились в призраки, а потом вслед за солнечным диском вовсе исчезли небоскребы Джорджтауна и огромные океанские лайнеры на рейде. Черный, как смола, зловещий мрак окутал море и небо. Но длилось это недолго. Уже через пять-шесть минут по прозрачному куполу рубки, по парусам и пластику палубы что-то застучало едва слышно, издавая одновременно странный шорох, напоминающий возню полевки в снопе сухой пшеницы.

— “Хамсин”, — тихо сказал Винденко. — Добрался-таки от Гвианы сюда, в наш, как сказал Андрей Иванович, тихий уголок. Теперь становятся понятны и поведение Джека, и головная боль Тани, и непробудный сон Сережи. По-видимому, в рубке управления эффективность работы нашего кондиционера значительно выше, чем в кубрике. Это надо учесть в дальнейшем.

Черная стена песчаных туч вскоре посветлела. Все вокруг стало серым, пушистым. Видимость расширилась на целый кабельтов. На море просочился бледный, какой-то мертвый солнечный свет, и серо-зеленые впадины между легкими волнами зияли чернотой, словно страшные бездонные провалы. Небо, нависшее над тримараном минуту назад так низко, что, казалось, касается парусов, теперь отодвинулось, разорвалось на серо-зеленые хлопья, все больше приобретающие первоначальный цвет мглисто-желтоватой пленки. Вершины мачт, снасти и кромки парусов фосфоресцировали.

Но ни бури, ни шторма, ни просто крепкого ветра на “Гарькавом” так и не дождались. Их только отнесло от берега на пять миль. Промчавшись в верхних слоях атмосферы, “хамсин” выбросил в океан, словно ненужный мусор, тысячи тонн песка, поднятого в саваннах Гвианы, и умчался дальше на северо-восток, либо исчез совсем, насытившись тропической влагой Атлантики.

Еще семь дней болтались они по застывшему в удивительной неподвижности морю, то приближаясь почти вплотную к Джорджтауну, то удаляясь от берега во время отлива. Утром восьмого июня небо затянули серые тучи. К полудню стал накрапывать дождь и одновременно подул долгожданный северо-восточный ветер. Сначала робко, а потом все сильней и сильней погнал он тримаран давно рассчитанным курсом, и судно послушно устремилось вперед, раскрыв попутному нордосту все свои паруса.

Два дня за “Семеном Гарькавым” почти неотступно в зоне прямой видимости шли катамаран “Тирд Тертл”, яхта “Критерио-20” и болгарская “Кароли”. Аксенов рассказывал, что “Критерио-20” основательно отремонтировали на борту плавбазы, однако, учитывая, что виновен в этом был локальный ураган, о котором испанцы, как и другие участники, не получили предупреждения, ее команде отсчитали всего триста двадцать очков — ровно столько, на сколько отстала она от лидеров регаты.

В последнее свое посещение Андрей Иванович передал друзьям целую пачку советских газет и журналов, и все с интересом читали репортажи и заметки корреспондентов о старте и первом этапе состязания, рассматривали снимок, который, по словам Андрея Ивановича, обошел все крупнейшие газеты мира. На нем очень удачно был запечатлен момент выхода на стартовую отметку “Семена Гарькавого” перед бесконечным строем парусников, еще застывших в напряженном ожидании последнего выстрела стартовой пушки.

Утром следующего дня экипаж тримарана уже не увидел у себя за кормой паруса соперников. Однако за Гвианой, в территориальных водах Бразилии, его скорость опять упала. Дело в том, что в этом районе очертания Южноамериканского материка резко направлены к югу. Пришлось соответственно изменить курс. Однако северо-восточный пассат настойчиво отрывал тримаран влево, в просторы Атлантики. Автоматика повела корабль двойной лавировкой. На каждую зачетную милю теперь фактически приходилось проходить почти три, а иногда и больше. В результате при скорости двадцать восемь-тридцать узлов тримаран оставлял за собой только восемь-девять миль, а иногда и того меньше. С приближением к экватору все сильнее сказывалось влияние юго-западных пассатных течений, скорость которых увеличивалась с каждой милей к югу.

И если расстояние в триста двадцать миль от Джорджтауна до столицы Гвианы Кайенны они преодолели за тридцать два часа, то примерно такой же отрезок пути от Кайенны до устья Амазонки — штурмовали уже четвертые сутки.

Утреннюю вахту тринадцатого июня стоял Винденко.

В это время “Семен Гарькавый” пересекал двухсоткилометровую, усеянную множеством больших и малых островов, дельту великой бразильской реки. Океанская вода здесь утратила свою прозрачность — Амазонка несла в нее тысячи тонн песка и речного ила. Но даже сквозь серую муть было хорошо видно, что вода изобилует рыбой самой различной величины.

Сережа и раньше разнообразил их меню свежей рыбой, отлично освоив ловлю спиннингом. Но сегодня мальчик решил приспособить на задней штанге правого поплавка их небольшой кошелевый трал в надежде поймать что-нибудь покрупнее и поэкзотичней.

После завтрака на вахту заступил Олег, и Александр Павлович пошел помогать Сереже. Они долго что-то мастерили, прилаживали, доделывали, приспосабливая кошель к штанге, подгоняя ремни креплений, устанавливая прочные бандажи и карабинчики, вставляя в верхнюю часть трала жесткий остов, словно готовя его для приема акулы или морского льва весом в три центнера.

Ближе к полудню возня на палубе и правом поплавке прекратилась. И вдруг ровно в двенадцать раздался восторженный крик Сережи:

— Капита-а-ны! Та-а-ня! Скорее сюда!

Одним духом выскочил Олег на палубу. За ним из кубрика — Таня.

Сережа с багром в руках стоял на носу поплавка и жестами звал обоих поскорее заглянуть в кошель.

В его сетке, растянутой вдоль передней части поплавка, копошилось что-то огромное красно-зеленое, опутанное водорослями. Сверкая темными круглыми глазищами, беспрерывно вспенивая воду плавниками и мощным хвостом, эта странная рыба, а скорее крупный кальмар, всеми силами пыталась высвободиться из плена.

Олег и Таня перебрались к Сереже на поплавок и, наклонившись, старались получше рассмотреть странное красно-зеленое существо. И вдруг — они и опомниться не успели — Сережа с громким ликующим криком столкнул обоих в воду и сам, весело смеясь, прыгнул следом за ними. А “пойманный” в сеть кальмар вдруг встал на ноги и превратился в грозного бога Нептуна, одетого в красную спасательную куртку и увитого зелеными водорослями. В одной руке он держал копье с насаженной на него крупной трепещущей рыбой, а другой расстегивал шлем, на котором были приклеены два аккуратно отрезанных черных донышка от бутылок из-под шампанского.

— Поздравляю тебя, о прекрасная дева Татьяна, — громовым голосом, усиленным динамиками, изрекал бог моря, — и вас, храбрые отроки Олег и Сергей, с первым в жизни прохождением земного экватора и традиционным священным омовением в моих экваториальных владениях!

— Это вы отлично придумали! — звонко смеялась Таня. — И за сетку спасибо. А то пятнадцать дней в Атлантике, а купаемся все время под душем.

— Погодите, Александр Павлович! Рыбу-то вы мне отдайте! В ней, дорогой наш Нептун, килограмма полтора, не меньше, — потянулась она за рыбиной. — Прекрасный ужин будет для всех нас.

Неподалеку от Браганеи их снова навестили оба комиссара.

— Дистанция между вами и остальными участниками Регаты Свободы увеличивается с каждым днем, тихо и рассудительно говорил Аксенов, как о чем-то само собой разумеющемся. — Сегодня утром вам официально присвоено почетное наименование лидеров. Сейчас мы впереди от “Критерио-20” на шестьдесят две мили, вырванные не “безумным риском”, не “благоприятствующим ураганом”, как писали о первом этапе многие газеты. В последние пять дней при совершенно равных погодных условиях вы отвоевывали у очень сильных соперников милю за милей на глазах у всех. Вот почему в акватории Браганеи вас ожидает почетный эскорт из двенадцати катеров, которые будут сопровождать тримаран на протяжении двенадцати миль вдоль всей набережной, где уже сейчас собрались вас встречать сотни тысяч жителей города. Вас будут показывать по интервидению, и руководство оргкомитета фестиваля просит вас в связи с этим пройти вдоль центральной набережной в двадцати пяти-тридцати метрах от берега, как можно дольше пребывая на палубе и обязательно — в куртках лидеров.

Да, команде тримарана в виде поощрения за первенство по двум этапам насчитано пятьсот очков, а членам экипажа вручаются голубые куртки лидеров.

Их-то мы и прибыли вручить вам от имени жюри и оргкомитета.

— Нельзя ли, Андрей Иванович, избежать всей этой шумихи? — морщась спросил Олег.

— Нет, — решительно ответил за Аксенова Георг Георгов. — Праздник есть праздник. А наш фестиваль — это большой праздник молодежи всего мира. И он уже шагает по земле вместе с вами от страны к стране. Для вас сегодня предлагали даже остановить зачетное время, чтобы дать возможность журналистам, радио и телекомментаторам поближе познакомиться с тримараном и его командой. Но мы, то есть все двадцать комиссаров сопровождения, сославшись на то, что нельзя нарушать одно из главных условий регаты, не высаживаться команде и не принимать к себе на борт никого, кроме комиссаров регаты и членов регистрационных комиссий двенадцати утвержденных пунктов прохождения, — остались непреклонными. Договорились только о том, что после завершения почетного эскортирования к “Семену Гарькавому” поближе подойдет катер со спортивными журналистами, и шестеро из них зададут капитану Слюсаренко или членам его экипажа всего по одному вопросу. Эта своеобразная пресс-конференция будет проходить на ходу и также транслироваться по интервидению.

Праздник лидеров удался. Во всяком случае, так считала вся международная пресса. Он начался в семнадцать часов тринадцатого июня, а ровно через час закончилась и пресс-конференция. “Семен Гарькавый” не потерял при этом ни одной мили, ни единой минуты. Телерепортаж о празднике его команда смотрела у себя в кубрике вечером того же дня. Таня даже подключила видеозаписывающую приставку, чтобы кадры первого международного триумфа “Семена Гарькавого” всегда были у него на борту.

Нужно сказать, что в этот день “Семен Гарькавый” весьма успешно преодолел зону экваториального строго восточного — пассата и, распрощавшись с северо-восточным его братом, отдал себя в распоряжение юго-восточного. Судно шло теперь по отношению к ветру курсом галфвинд, который моряки еще называют “полветра”, когда ветер дует прямо или почти прямо в борт. Такой курс вполне подходил системе парусного вооружения тримарана. Оба его кливера и фор-стеньга-стаксель работали в этот и последующие дни с полной нагрузкой. А поставленные автоматикой поперек ветра грот-брам-стаксель, грот-бом-брам-стаксель, бизань и гаф-топсель надежно питали улавливаемые ими ветром основные паруса гондолы. На поплавках мачты были убраны. Фактическая скорость тримарана от Браганеи до Сан-Луиса, который они прошли в полночь, и дальше — почти до самого мыса Кабау-Бранку — крайней восточной точки Южноамериканского материка — составляла в среднем двадцать узлов, хотя примерно пять узлов ежечасно у него отнимало встречное Южное пассатное течение.

Утром следующего дня Таня предложила еще раз просмотреть телерепортаж, записанный ею вчера на видеопленку. Лицо у нее было немного грустное и растерянное.

— Ты знаешь, — призналась она Олегу, — что-то мучает меня со вчерашнего вечера, какая-то неясная мысль не дает покоя. И, кажется, связано это со вчерашним праздником. Что-то важное для всех нас промелькнуло у меня перед глазами. Промелькнуло и исчезло, оставив неясную тревогу и какие-то сомнения в душе… Давайте посмотрим все вместе.

Включили видеозапись. Смотрели внимательно.

Вот на экране появились катера эскорта, украшенные флагами расцвечивания и гирляндами цветов. Они со всех сторон окружают тримаран. Летят над океанским простором торжественные звуки встречного марша.

Над набережной взвивается яркая фейерическая россыпь ракет. Тысячи людей с набережной приветливо машут красными флажками.

Вот на экране крупно лицо Олега. Рядом с ним Таня, одетая, как и все они, в голубую куртку лидера с пятью переплетенными золотыми кольцами на груди. Сережа с Джеком на руках. Александр Павлович поднял в приветствии правую руку. Снова Сережа. А вот они все четверо на корме…

Мелькают, сменяя одна другую, знакомые картины: мчится по лазурной воде в почетном окружении катеров эскорта советский тримаран “Семен Гарькавый”; победно реет на грот-мачте алое полотнище с серпом и молотом; целое море флагов всех стран, молодежь которых принимает участие во Всемирном фестивале, отдает ему приветственный салют…

И снова в кадре “Семен Гарькавый”. Отдаляется берег. Динамики не в состоянии передать бурю приветственных возгласов и оваций. На экране крупным планом появляется борт прогулочного катера “Глория” со спортивными журналистами, теле- и радиокомментаторы разных стран. Начинается пресс-конференция.

Капитан тримарана подробно отвечает уже на четвертый вопрос, заданный на этот раз корреспондентом спортивного отдела газеты “Авангард” — органа комсомола Франции — Луи Люсьеном. Телекамера скользит по внимательным лицам журналистов на борту “Глории”.

— Стоп! — насторожившись воскликнула Татьяна и схватила Олега за руку. — Повтори эти кадры и смотри внимательно. Это то, что мучило меня всю ночь.

На экране снова мелькают сосредоточенные лица журналистов. Одно, второе, третье… Они мало о чем говорят им. Люди — как люди. А вот четвертое… Какие тут могут быть сомнения! Они с Таней очень хорошо знают этого коренастого, немного полноватого, крепко сбитого человека.

— Прапорщик Макашев, — тихо произносит Олег. — Значит, это все-таки он идет за нами по пятам. Не угомонился.

— Я еще во время пресс-конференции неожиданно встретила его пристальный взгляд. Но тогда Юрий Макашев отвернулся, исчез в толпе, оставшись только где-то в подсознании.

— Добра от этого лжепрапорщика, конечно, ждать не следует, — высказал свое мнение Александр Павлович. — Теперь уже не может быть никаких сомнений, что это именно он еще в Гаване и Сантьяго-де-Куба подал о себе весточки. Да какие!

И Винденко коротко рассказал об обнаруженной Каридад и Рикардо мине в аэропорту, что послужило причиной стремительного автопробега в памятную ночь перед стартом, и о попытке двух неизвестных торпедировать тримаран, когда он стоял в гавани.

Несколько минут в рубке стояла напряженная тишина. Рассказ Александра Павловича явился неожиданностью для Олега и Тани,

Лицо Винденко посуровело. Наконец он произнес:

— Думаю, вывод из всего известного нам можно сделать один. Всем надо быть очень внимательными к окружающей обстановке. Вахты стоять вдвоем, на ночь уходить подальше от берега. Не включать прожекторов и даже бортовых огней. Постоянно следить за сигналами локаторов. А кадры эти следует как можно скорей показать Андрею. Не исключено, что этот новоявленный журналист обитает на плавбазе.

…Аксенов не заставил себя долго ждать. Он зашел в рубку радостно возбужденный только что совершенным восхитительным полетом на гидроплане над океаном и солидным отрывом “Семена Гарькавого” от основных соперников, до которых теперь было больше ста сорока миль. Радовали его и предстоящая в полдень возможность поговорить и увидеть на экране далеких своих киевлян и, наконец, хороший запас свободного времени — больше четырех часов, чтобы просто побыть с сыном и друзьями.

— Гидроплан прилетит за мной ровно в два часа дня, — весело сказал Аксенов, потирая руки. — А до тех пор я в полном вашем распоряжении.

Ему предложили принять ионизированный прохладный душ, затем Таня усадила его завтракать вместе с Сережей. И только после этого Олег рассказал о внезапном появлении Макашева.

Андрей Иванович дважды очень внимательно просмотрел видеозапись репортажа с пресс-конференции.

— Конечно, это лжепрапорщик. Тут сомнений нет. Однако на плавбазе он не был ни разу. Это абсолютно точно. Там каждый человек на виду. Значит, и теперь выступает он в своем амплуа, а ждать от этого мерзавца можно чего угодно. Не зря же он здесь нас выслеживает. Но “Семена Гарькавого” мы ни ему, ни кому бы то ни было другому в обиду не дадим. Так по зубам влепим, что на всю жизнь охота к их подлой профессии отпадет! Как удачно, что именно сегодня у нас видеозапись. По радио всего не скажешь — любой код теперь быстро расшифровывают. А вот передачу без слов, так сказать, зрительную — пусть попробуют… Сережа, садись-ка, сынок, за штурманский столик, возьми лист бумаги и пиши покрупнее и пожирнее, чтобы за десять тысяч километров, видно было, лукаво подмигнул он правым глазом на этот раз совершенно сознательно.

Андрей Иванович на какое-то время задумался, а потом уверенно и четко продиктовал:

— “Вчера во время праздника лидеров обнаружили “хвост” в лице днепровского лжепрапорщика. Просим к концу передачи письменно сообщить ваши рекомендации, обязательно предварительно переговорив с генералом Балашовым”.

Аксенов обвел глазами товарищей.

— Была у нас с ним договоренность, — пояснил. — На случай подобных осложнений. Обещал непременно самую надежную поддержку.

В голосе и взгляде его была такая уверенность, что у всех сразу поднялось настроение.

— Танюша и Сережа — на вахту, — распорядился Олег. — Мы пойдем в кубрик к телеэкрану, а потом сменим вас.

Сеанс видеозаписи начался ровно в двенадцать. Кузьма Иванович сразу сообщил, что доводка и ходовые испытания двенадцати объектов проходят успешно, что все шлют экипажу самые лучшие пожелания. Олег ответил, что они уверенно удерживают лидерство, увеличив в последние дни расстояние до ближайших соперников почти до двухсот шестидесяти километров.

— Вот, посмотрите график нашего движения за пять дней.

Он поднес лист бумаги поближе к объективу телекамеры.

— Прекрасные результаты, — сказал Кузьма Иванович, вставая из-за стола. — Теперь слово родителям вашей супруги, Олег Викторович, — ободряюще улыбнулся он. — И, конечно же, Марии Николаевне. Она очень хочет взглянуть на Сережу и Андрея Ивановича. Все волнуется, не похудели ли ее морячки. А на встречу к Александру Павловичу прилетели сегодня в Киев гости из Херсона.

Олег сменил в рубке Таню и Сережу. А через четверть часа к нему поднялся Винденко. Глаза его излучали необыкновенную нежность и теплоту.

— Понимаешь, Олег, — впервые назвал он молодого капитана просто по имени, — Галочка, жена моя, прилетела. Два дня назад наша невестка Оксана родила сына… Все там благополучно. Мальчика решили назвать Сашенькой, — как-то по особому, видно, передавая интонацию жены, произнес он это имя. — Александром, значит… Иди уж, что ты, салаженок, смыслишь в этом, повернулся он к Сереже. — Да и Кузьма Иванович, наверное, уже ждет тебя.

Ответная записка была такой же лаконичной, как и та, которую продиктовал Аксенов: “Не волнуйтесь. Будьте предельно внимательны и осторожны в течение тридцати часов. Потом чувствуйте себя под надежной защитой Родины. Хотя бдительности не теряйте. После регистрации в Ресифи идите дальше на максимально возможном удалении от берега. Держите постоянно включенной на прием рацию ближней связи. Пароль-”старт”.

Мыс Кабу-Бранку они прошли в четыре часа ночи пятнадцатого июня, любуясь зарницами его великолепного маяка, а в семь тридцать, получив на ходу от комиссаров регистрационного пункта в Ресифи визы на дальнейшее плавание, ушли от берега на два десятка миль, к самой восточной кромке их водной трассы. В полдень “Семен Гарькавый”, несмотря на все тот же боковой ветер, заметно прибавил скорость. На помощь паруснику и его экипажу ниже десятого градуса южной широты пришло попутное Бразильское течение.

В сумерках того же дня над тримараном снова раздался рокот авиационных моторов. Сережа первым выскочил на палубу, думая, что прилетел отец. Однако это был не гидроплан. На крыльях машины, которая трижды прошла над самыми парусами “Семена Гарькавого”, мальчик так и не смог рассмотреть ни номеров, ни опознавательных знаков.

В рубке управления долго обсуждали инцидент. Уже стемнело, когда совсем неожиданно ожила рация ближней связи.

— На “Гарькавом”, как слышите нас? Мы — “старт”.

Они в изумлении смотрели друг на друга. Таня, Сережа, Александр Павлович ничего не знали о последних строчках записки Гаращенко.

— Товарищи, мы — “старт”. Подтвердите слышимость, — снова раздалось в динамиках.

— Вас поняли, — тихо ответил в микрофон Олег. — Очень знаком ваш голос.

— Правильно, капитан. Мы встречались в Керченском проливе. Помните? Номера восемь и девять. Мы девять. Работайте спокойно. Идем синхронно параллельным курсом в трех кабельтовых восточное вас на глубине четыреста метров. Работайте и отдыхайте спокойно.

Олег с Таней вышли на палубу. Над головой ярко светились крупные звезды. Словно соревнуясь с ними, играл мириадами огоньков океан. Крепкий ветер весело посвистывал в парусах, а на душе стало так радостно и легко, будто не в далекой чужой Атлантике, а в милом сердцу родном Русановском заливе плыли они вдвоем на своей первой “Юлии”.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

…Кресла плавно опустились, приняв первоначальное положение. Сфера снова стала матово-прозрачной, и роберто увидел за ее стенами все тот же знакомый тоннель, освещенный ярким сапфировым светильником, по которому, тихонько журча, переливались каскады антиэнергии обратимости. На сером корундовом полу ниши еще не просохли капельки разлитой ими воды.

Юноша машинально взглянул на часы и, не поверив своим глазам, поднес их к уху. Механизм ритмично отсчитывал секунды. Двигались в такт ему стрелки. Они говорили, что с того времени, как Роберто указательным пальцем правой руки нажал большую зеленую кнопку — крайнюю в верхнем правом ряду — прошло всего тридцать минут.

Это было невероятно, непостижимо! Каких-нибудь тридцать минут — и целая эпоха удивительной цивилизации, охватывающая более тридцати тысячелетий жизни, удивительной жизни тех далеких землян!

Интересно, удалось ли им найти свою новую Землю?

Роберто встал, стараясь не потревожить деда, но Фредерико вдруг спокойно поднялся со своего места и уверенно направился к выходу.

— Открой-ка люк, сынок, — как нечто совсем обычное, попросил он. — Надо поторапливаться. Вион, наверное, уже заждался нас. А нам и перекусить чего-нибудь совсем не повредит, и хоть на минутку надо в зал изделий из редких и драгоценных элементов заглянуть. Уж очень мне хочется на дело рук древних мастеров поглядеть. Ты прости, пожалуйста, мне эту старческую блажь. Недалеко ведь, как раз напротив входа в этот зал стоим.

Удивленно глядя на деда, Роберто щелкнул тумблером. С характерным знакомым уже лязганьем открылся входной люк, и старый Фредерико все с той же уверенностью прошел по боковому выступу машины вперед, а затем легко и ловко спрыгнул у самой ниши на тонкий корундовый настил.

“Неужели так благотворно повлиял на дедушку ионизированный свежий воздух внутри машины?”-подумал Роберто, но ответить на свой вопрос так и не смог — не успел.

Во все глаза смотрел он, как дед ловко манипулировал пальцами с разноцветными пятнышками правого широкого серебристого конуса.

— Тебе тоже жаркое из кролика? Или лучше хороший сочный бифштекс? — повернулся Фредерико к внуку. — Пожалуй, подойдет и то, и другое, — сказал он сам себе вслух, еще раз оценивающе взглянув на Роберто. — И паровой большеротый буффало [34] тоже, думаю, не повредит. Отощали-то мы как с тобой. А из овощей выберем свежие помидоры, сладкий перец и зеленый лук.

И он снова уверенно и проворно заработал пальцами.

“Ага, вот в чем дело!” — наконец понял юноша. Не ионизированный воздух тут первопричина, хотя он, безусловно, вселил в старика хороший заряд бодрости. Главное же дед помнил все, что знал, что усвоил из фильма он, Роберто. Помнил и знал даже значительно больше, потому что его мозг во время сна воспринимал биотоки познания, излучаемые скрытой аппаратурой сферы, не отвлекаясь на видовое восприятие фильма, а ионизированный воздух и крепкий сон в свою очередь способствовали улучшению его общего физического состояния.

Через минуту оба они с большим наслаждением ели аппетитно пахнущие блюда из мяса и рыбы, кусочки мягкого серого хлеба и свежие овощи, запивая все это чистой прохладной водой, накануне припасенной ими в дорогу.

Фредерико вытер полой пончо губы, поднялся и быстро отправил в темное окошко пустую посуду.

— Давай-ка, сынок, сюда наш древний амулет, хитровато усмехнулся он одними глазами. — Пора использовать его по прямому назначению.

Он проворно перебрался через выступ и подошел к противоположной нише, на белоснежном пластике которой в самом центре выделялась светло-желтая пластинка с вкрапленной в нее Большой Голубой Корундовой Звездой — отличительным знаком сподвижника Совета Земли. Легким движением пальцев дед передвинул пластинку вниз. Под ней открылась небольшая фигурная прорезь, в пазы которой точно вошла головка “амулета”, выполненная в форме диковинной птицы с человекообразным лицом.

Что-то щелкнуло там, внутри, Фредерико сразу после щелчка вынул головку золотистой пирамидки из прорези, и стена белоснежной ниши беззвучно и плавно поплыла вверх.

Секунда, вторая, третья… Движение ее прекратилось. Перед ними зиял темный квадрат входа. Всего одно мгновение выделялось на белоснежном фоне ниши его неведомая, пугающая чернота, которая неожиданно сама собой вдруг вспыхнула ярким светом. В огромном зале заискрились, засияли мириады огней.

Фредерико и Роберто вместе шагнули в широкий проем. Ровными рядами вдоль и поперек зала, в центре и под стенами стояли высокие шкафы, три четверти верхней части каждого из которых были сделаны из прозрачного пластика, по чистоте и блеску напоминающего лучшее зеркальное стекло. Широкие проходы позволяли свободно подойти к каждому шкафу, внутри которых на таких же прозрачных полках ослепительно сверкали груды драгоценных камней и изделий из них, жемчуг, кораллы, перламутр, янтарь, всевозможные фигурки и украшения из благородных металлов, невиданной величины кристаллы, разнообразные предметы из цветных непрозрачных камней очень красивой окраски — нефрита, орлеца, малахита, азурита, яшмы, флюорита, агата, а также из янтаря во всей его гамме — от светло-желтого, почти прозрачного, до темно-красного и почти черного.

В нижней, непрозрачной, части объемистых шкафов, что стояли у стен слева от входа, на полках лежали тяжелые самородки платины, золота и серебра, вкрапленные в сопутствующие породы. Тут же тускло поблескивали слитки, различной толщины пластинки, проволочки и катушки тончайших нитей из этих же металлов. А дальше…

Дальше вдоль стены стояли десятка два шкафов с раскрытыми нижними и верхними дверцами, полки которых были почти полностью опустошены. Оставшаяся небольшая часть украшений и изделий из платины, золота, серебра и драгоценных камней валялась на полках в хаотическом беспорядке, словно кто-то очень спешил, вытаскивая из шкафов более ценное и отбрасывая в сторону “мелочи”.

Фредерико протянул руку к маленьким фигуркам из золота. Миллионы лет пролежали они на этих полках, чтобы донести до людей тайну изумительного мастерства далеких землян…

Вот надменное, недоступное божество в высокой шапке, в пышных одеждах, восседающее на величественном троне. Рядом — скорпион, поднявший хвост, чтобы ужалить. Напряг свои тонкие ножки, готовясь к прыжку, кузнечик. Плетет почти невидимую паутинку юркий паучок. Страшная кошка с грозными клыками-саблями застыла в напряженной стойке. Поднял хоботом высоко над головой огромное бревно могучий слон. А вот и милая сердцу лама с детенышем. Совсем как их маленькая Косо…

И вдруг Фредерико невольно отдергивает руку. С горящими гневом глазами и с разверзшейся зубастой пастью на него вот-вот бросится страшная акула.

А рядом — попугаи, юркая ящерица с глазами-изумрудами, забавные обезьянки — то на четвереньках, то выпрямленные — стоят на двух ногах с дубинками в передних лапах, похожих на человеческие руки… Тут же крокодил с головой, напоминающей птичью, несколько крупных крабов в натуральную величину…

Трудно поверить, что сделано все это миллионы лет назад — так тонки, так изящны их рисунки и линии, так совершенны формы, так живо и непосредственно передают они знакомое, существующее рядом на Земле, и незнакомое, никогда доселе невиданное.

Фредерико бережно взял в руки небольшую, с ладонь, коробочку, усыпанную переливающимися, сверкающими камнями.

Кому и для чего служила она? Чей радовала взгляд?

А кто смотрел, любуясь, на этот вот неповторимо прекрасный букетик цветов в удивительно прозрачном хрустальном стаканчике, где все — и стебельки, и лепестки, и сами цветы, и даже роса на них — сделаны из редчайшей красоты и чистоты алмазов, изумрудов, рубинов и других драгоценных камней?

А это, конечно, серьги… Не случайно же парой близнецов лежат они на темном бархате кожаного футлярчика — большие, но очень легкие, почти невесомые, сплетенные из тонкого кружева золотых нитей. А на многочисленных крошечных пластинках-подвесках вырезаны какие-то черточки.

— Взгляни, Роберто, что там нарисовано? Не могу различить. У тебя-то глаза поострее.

Роберто положил на ладонь хрупкие украшения и, почти не дыша, долго всматривался в причудливые узоры, по-детски беззвучно шевеля губами.

— Что ты там видишь? — поторопил его дед вопросом. — Или нельзя разобрать?

— Да что ты, дедушка, очень даже понятно. Тут целая картинная галерея. На каждой пластиночке зверь, птица или цветок. Одни очень хорошо знакомы, а некоторых я даже на картинках никогда не видел…

— Ну, что же, под каждой крышей — свои мыши, — усмехнулся дед чему-то своему. — Клади сережки в шкаф да пойдем и на другую красоту поглядим, кивнул он на широкий проход между шкафами, пересекающий центральную часть зала. — Время-то не ждет.

Роберто положил сережки на место в футляр и как-то растерянно посмотрел на деда.

— Скажи, кто посмел здесь вот так напакостить? У кого поднялась рука на такую красоту?

— Это, сынок, мы можем узнать очень просто. Специальная аппаратура фиксирует всех посетителей подземного музея. Вот, смотри!

Фредерико закрыл верхнюю прозрачную дверцу одного из опустошенных шкафов, уверенно потянулся к зеленой кнопке в правом нижнем углу. И сейчас же прозрачная дверца вспыхнула внутри голубым светом. Что-то едва слышно потрескивало в воздухе, а потом из проема, ведущего в тоннель, послышались тяжелые шаги и невнятные голоса.

Вздрогнув от неожиданности, Роберто вопросительно посмотрел на деда. Тот ласково похлопал его рукой по плечу.

— Не удивляйся, сынок. Это объемный стерео-эмоциональный звуко-видовой голографический фильм. Почти такой же ты смотрел в малой сфере машины. Только в этом отсутствует фактор личного участия зрителя в происходящем. И не функционируют биотоки. Его нужно просто смотреть и слушать.

Шаги, между тем, приближались, голоса становились громче, отчетливее. Было слышно, как возле проема остановились двое.

— Я согласен с тобой, надо бороться за справедливость, — донеслась до них спокойная, мелодичная речь Виона.

Они услышали его и в радостном волнении даже не заметили, что Главный Конструктор говорит на древнем языке инков, ставшем теперь родным и общим для аймара, кечуа и многих других индейских племен Южноамериканского континента.

— Но борьба эта должна вестись в рамках высшего Разума, полностью исключающего насилие. Надо добиваться взаимопонимания методами убеждения, а ты хочешь уничтожить пришельцев. Всех до одного… Так могут поступать только звери. Или дикари. Разум же дан человеку, чтобы защитить его от зверя, от внешних врагов, чтобы подчинять, покорять природу, овладеть ее законами, поставить ее себе на службу…

Какое-то время Вион молчал, давая своему собеседнику возможность вникнуть в суть его слов, постичь их смысл. Потом он заговорил снова с еще большей убедительностью и проникновением.

— Люди прошли сложный путь эволюции. От человекообразных обезьян — дриопитеков, даже от питекантропов и синантропов, до сегодняшних инков и других народов, до гомо сапиенс — человека разумного, умеющего строить, возделывать землю, приручать животных, шить одежду и обувь, обрабатывать металлы, создавать различные, нужные ему вещи, — дистанция огромного размера. Ты знаешь, я тебе объяснял, мы не вмешивались в процесс вашего развития, становления и утверждения. Лишь иногда я и мои помощники делали кое-что для ускорения этого процесса. Иногда помогали отдельным племенам — кормили во время стихийных бедствий, спасали от наводнений, от ледяного плена. Тогда это воспринималось как чудо. Должен сказать, что вы, люди, в очень короткое время сделали громадный скачок вперед на пути развития и становления своего сознания. Но убивать себе подобных!

— Разве пришельцев можно назвать людьми? — разнесся по всему залу рокочущий от возмущения бас. Они хуже всяких зверей! Они и есть наши внешние враги-поработители.

В голосе говорившего была такая сила убежденности, такая непоколебимая вера в свою правоту, что страстная увещевательная речь Виона как-то сразу поблекла.

— Ради мандингова металла, ради слез, которыми плачет Солнце, — ради золота, серебра, сверкающих камешков они готовы предать друг друга, обмануть родного отца, убить своего товарища и даже брата! Они не щадят ни стариков, ни младенцев, ни женщин…

Могучий голос замолк, но потом зазвучал с новой силой.

— Послушай меня, о Повелитель! Они — не люди. В них нет ни капли от человечности и разума. Только неодолимая звериная алчность и дикий восторг при виде золотых слитков владеют их помыслами и сердцами…

Был у меня маленький племянник Ирос. В трехлетнем возрасте заблудился он в сельве. Мой младший брат Уасхар Амару (оба — и Роберто, и Фредерико одновременно глянули друг на друга и согласно закивали головами. Если Уасхар — брат, то говоривший сейчас — сам Тупак! Великий и грозный Тупак-Амару!), мой бедный младший брат был вне себя от горя, продолжал говорить Тупак-Амару. — Еще бы! Уже две Луны искали ребенка или его останки лучшие воины племени, а нашли только несколько клочьев верхней одежды со следами шерсти черной пумы.

Можно понять было молчаливое отчаяние отца, стенания матери… И вдруг — о радость! Ребенка отыскали в сельве! Здорового, крепкого, без единой царапинки. Вместе с крошечным детенышем пумы он спал в кустах на пуховой подстилке возле узкого входа в звериное логово.

Случилось невероятное: две пумы — самка и самец — два страшных хищника, как поняли мы потом из довольно связного рассказа Ироса, добровольно, возложили на себя заботу о маленьком человеке. Они играли с ним, на ночь клали его между собой, согревая, приносили ему мясо убитых животных. И когда в их семействе появился собственный малыш, пума стала кормить Ироса своим молоком. Совсем как мама…

А через год, — гремел в зале рокочущий бас грозного вождя инков, — через год четырехлетнего беззащитного мальчонку, которого спасли от верной смерти дикие звери, рассек пополам меч закованного в броню гачупина. Просто так, чтобы удобнее было снять с него памятное ожерелье, сделанное его отцом из маленьких — в кукурузное зернышко — золотых фигурок пумы.

Нет, Повелитель, у нас разное представление о Разуме. И мой разум говорит, что кровожадных пришельцев надо безжалостно уничтожать, как бешеных собак! Всех до единого. Чтобы не оскверняли нашу землю.

Наступило долгое молчание. Потом послышался звон металла и шепот. Будто сдавленный рыданиями, свистящий, страшный в своей мольбе шепот сильного мужчины, истерзанного неслыханными душевными муками:

— Ты видишь, о Повелитель! Я стал перед тобой на колени! Я, вождь и верховный жрец инков, Тупак-Амару! На северо-западе пуны [35], среди неприступных вершин, окружающих мою новую тайную столицу, ждут меня двадцать тысяч воинов. Они молоды, сильны, смелы. Они готовы отдать жизнь во имя спасения отчизны. Они полны решимости уничтожить пришельцев. Но у них нет оружия. Такого же грозного, как у гачупинов.

Еще десять лет назад мы страшно боялись его громовых раскатов, мы считали великим божеством всадника на лошади, принимая их за одно — высшее существо. Теперь инки поняли многое. И каждый из двадцати тысяч моих воинов сейчас умеет и коня обуздать, и из ружья или пистолета без промаха любую цель поразить.

Ты обещал дать мне золото, о Повелитель! С условием, что оно пойдет на пользу людям. Скажи мне от самых мудрых, самых высоких вершин твоего Разума и от самых сокровенных глубин твоего сердца, скажи, о Повелитель, есть ли более достойное понимание и назначение долга и чести, чем стремление ценою собственной жизни спасти от смерти своих родных, близких, детей, их матерей, весь свой народ?

Не власти, не богатства ради прошу я золото у тебя, о Повелитель. Через своих жрецов, через верных товарищей брошу я этот желтый металл в жадные руки пришельцев. Пусть они перегрызут из-за него друг другу глотки! За тяжелые самородки, за пластинки и амулеты их вожди отдадут моим верным людям и винтовки, и пушки, и порох, и коней… Я одену в их кирасы и шлемы своих воинов, дам им громоподобное оружие наших врагом, и мы погоним пришельцев обратно на их каравеллы, прочь от нашей земли. Прогоним или уничтожим.

— Хорошо, — снова зазвучал в зале мелодичный голос Виона. — Ты не понял меня, Тупак-Амару, но я дам тебе то, что ты просишь. Не зря же привел я тебя сюда. Здесь, в зале, перед входом в который мы стоим, собрано очень много того, что тебе нужно. И благородных металлов, и драгоценных камней, и украшений из них, которые ты называешь амулетами. Ты можешь взять их сколько захочешь. Мне не жалко для тебя ничего, хотя должен сказать, что каждая вещь здесь произведение высокого искусства, отражающее уровень развития своей эпохи разных периодов нашей цивилизации… Поэтому, кроме сегодняшнего дня, ты можешь войти в этот зал еще трижды. Либо один, либо с родными и близкими, либо даже кто-нибудь другой, но от твоего имени и по твоему повелению. Но помни: только три раза. И каждый раз — иным путем: от пещеры у скалы Ау, что над озером Тотокуку, откуда мы с тобой вошли сейчас; через подводный тоннель, который начинается в среднем подвале под самым дальним от берега храмом аймара на островке этого озера; через большой небесный грот на западном побережье Великого океана, в том месте, где самые отвесные скалы спускаются прямо в воду. Попасть в него можно только сверху на стометровых канатах, спустившись по ним от шести больших валунов.

— Я благодарю тебя, о Повелитель!

— Не благодари. Запомни только, что не в золоте и сверкающих камнях главное сокровище, главная великая тайна этих гор, главное ваше наследие. Оно — в знаниях, собранных в хранилищах величайшего Разума, которые и теперь открыты для тебя и твоих друзей. Эти духовные и материальные богатства создавались и оставлены здесь для вас, для наших братьев по разуму, чтобы… Да ты, я вижу, совсем не слушаешь меня?

— Не гневайся, о Повелитель! Я тебя достаточно слушал. Но вот уже много лет на земле инков правят не разум и доброта, а золотое безумие, меч, пушка и ружье. Помоги мне прогнать пришельцев, и тогда-я клянусь! — мы придем к тебе снова, придем учиться твоему Разуму, постигать твои знания, твои прекрасные законы дружбы, любви и согласия, о которых ты, о Повелитель, так много и так хорошо говорил.

— Пусть будет по-твоему, — вздохнув, проговорил Вион. — Входи же, славный и гордый Тупак-Амару, здесь все принадлежит тебе.

Снова раздался звон металла. Тяжелые шаги. В проеме показалась высокая фигура в черном плаще. Стальная кираса прикрывает могучую грудь и плечи. В центре ее золотом сияет Солнцеликий Виракоча. У пояса — меч. Тяжелый, обоюдоострый, с рукояткой, искусно вырезанной из слоновьего бивня, инкрустированной крупными рубинами и фиолетово-синими изумрудами. За широким поясом — два старинных кремневых пистолета. Под ярким головным убором из перьев фламинго, украшенном золотыми бляшками — символом верховной власти инков — матово-черные проблески остроконечного шлема. Его забрало поднято, оно позволяет хорошо разглядеть орлиный профиль лица, крупный, с горбинкой, нос, крутой подбородок, жесткие скулы, широкий разлет бровей и изумленный, полный восторга и радости взгляд черных, как агат, глаз, устремленных к сверкающим грудам на полках.

— Да, ты оказался прав, о Повелитель! Этого за один раз и все мои воины не унесут… Что ж, поспешим, — повернулся он к Виону. — Время не терпит. Ты знаешь, не корысти ради я…

И он решительно направился к третьему от входа шкафу, едва не коснувшись плечом Роберто.

Юноша отшатнулся, но дед удержал его.

— Не беспокойся, сынок. Он очень просто может пройти сквозь нас. Это ведь всего-навсего его тень, Объемная тень, созданная из множества потоков энергоизлучений.

Тупак-Амару широко раскрыл верхние и нижние дверцы шкафа, расстелил на полу плащ и торопливо начал сбрасывать на него содержимое полок.

— Сними кирасу, Тупак-Амару. Она тяжела. А здесь тебе ничто не угрожает, — посоветовал Вион, до того молчаливо наблюдавший за действиями вождя инков. Клади в плащ побольше. Я подвезу тебя и груз по тоннелю до самого грота у скалы Ау на тоннельной машине.

— Ты действительно мудр и добр, о Повелитель!

Он снял кирасу, шлем и головной убор вождя, поставил все это на опустевшие нижние полки и открыл дверцы следующего. А спустя несколько минут связал крепким узлом полы плаща.

— Вот тебе ключ от гор, от подземных тоннелей и хранилищ, — протянул Вион вождю инков трехгранную золотистую пирамидку. — Его головка откроет все замки, но лишь тому, кто придет под эти своды с миром, добром и любовью в сердце. Причем, если они придут без тебя, их обязательно должно быть не меньше двух. Этот ключ уловит биотоки мыслей тех, кто будет его держать, и передаст их мне. И я буду знать — друзья это или враги… Было бы хорошо, чтобы хотя бы один из них внешне походил на тебя. И еще запомни: тот, перед кем расступятся скалы и откроется вход, должен пропустить вперед тех, с кем идет, а сам войти последним.

Если же случится так, — а я в этом почти уверен, — что твой план и это золото не принесут вам освобожден ния, пусть инки сохранят амулет, — показал он рукой на пирамидку, — пусть в одном из ваших племен сберегут ключ и его тайну, а потом придут и разбудят меня. Но не раньше, чем… через двести лет. Ты понял меня? Пусть потомки твои придут сюда, в горы, в четвертый раз, но не раньше, чем через шесть поколений. Потому что сегодня все вы — и аймара, и кечуа, и гуманчи, и чиму и другие племена — еще очень молоды, чтобы познать счастье Разума. Вы только ранняя колыбель человечества. А у меня в запасе осталось очень мало дней, чтобы успеть раскрыть вам всю глубину мудрости и величия Разума, всю полноту осознанного высшим Разумом счастья.

Он помолчал раздумывая.

— Что же касается пришельцев, то ты прав, они пошли по извращенному пути развития — через насилие и угнетение. Они повторяют ошибку других, более ранних народов, ошибку, в результате которой гибли их племена и государства… Однако, ты уже знаешь об этом, я не имею права влиять на развитие новых братьев по разуму. Даже теперь я делаю что-то не так. Но мне искренне жаль тебя и твой народ, славный Тупак-Амару. Хотя я и не признаю насилия даже ради спасения.

Вион направился к выходу. Какое-то время Тупак-Амару пристально смотрел ему вслед, раздумывая над услышанным, потом упрямо тряхнул головой и расправил могучие плечи.

— Счастье высшего Разума… — в раздумье повторил он, и в голосе его послышалась ирония. — Достойно умереть за свой народ, за свободу родины — вот истинное счастье инка сегодня! — сказал решительно и, взвалив на богатырские плечи тяжелый узел, вслед за Вионом скрылся в проеме входа.

Еще несколько секунд слышались их удаляющиеся шаги и приглушенные голоса. Потом раздалось характерное шипение набирающей скорость тоннельной машины.

Роберто в тот же миг, не задумываясь, бросился к третьему от входа шкафу, широко распахнул дверцы его нижней части.

Да, он не ошибся! На тяжелых желтых и белых слитках, совершенно не тронутых временем, лежали оставленные здесь пять столетий назад стальная кираса с золотым Солнцеликим Виракочей на груди, тяжелый остроконечный шлем и розовый головной убор вождя инков.

Оглянувшись на деда и встретив его одобрительный взгляд, Роберто быстро облачился в кирасу, надвинул на голову шлем, а поверх него — головной убор вождя.

Дед улыбнулся, но в улыбке его сквозила какая-то растерянность. Тень Тупак-Амару, которую видели они всего несколько минут назад, и этот парень — его, Фредерико, внук были поразительно похожи друг на друга.

…Минут двадцать ходили они потом еще между прозрачными призмами шкафов, любуясь радужным сверкающим разноцветьем драгоценных камней.

На одной из полок целой грудой лежали разнообразные бабочки исключительно тонкой работы, сделанные из золота и серебра. Фредерико не удержался, открыл дверцу шкафа и захватил в ладонь несколько штук. Они были очень легки, а тонкие их крылышки и усики трепетали от малейшего дуновения. Дед подкинул их вверх, и они закружились, паря в воздухе, взмахивая сверкающими крылышками и шевеля усиками, словно живые. Фредерико и Роберто долго наблюдали за их полетом, но так и не дождались их приземления.

В отдельном шкафу стояла на задних лапах двухметровая золотая обезьяна, отдаленно напоминающая человека. В своих пятипалых лапах-руках она держала легкое золотое опахало.

Шкаф напротив занимал полуметровый бюст землянина, силуэт и объемный портрет которого был искусно оплавлен из цельного кристалла алмаза. Голова — в богатейшей золотой короне, усыпанной звездами рубинов разных размеров. На затылке — золотой гребень, а в ушах — большие золотые подвески-серьги. Скрытые в тени глазниц, огромные глаза его искрились живым блеском, излучая розовое сияние. Казалось, что землянин вот сейчас повернется и приветливо заговорит на своем певучем языке.

Услышав восхищенный вскрик Роберто, Фредерико обернулся.

В центре зала, занимая круглую площадку диаметром метров пятнадцать-двадцать, на зеленом малахитовом ковре высился сказочно прекрасный фонтан. Все его детали — чаша бассейна и причудливые химеры, многоглавые драконы по ее краям и центральная ваза, наполненная всевозможными дарами земли, — были из золота. Над фонтаном застыли в стремительном и плавном полете всевозможные птицы, а возле него, утоляя жажду, стояли золотые олени, ламы и другие животные. И каждое из них — в натуральную величину.

Переливались каскады льющейся воды. Над ними протянулась широкая, слегка дрожащая радуга. Фредерико потянулся рукой к прозрачной струйке, но тут же в изумлении отдернул руку. Рядом звонко смеялся Роберто. Эта, как и все другие маленькие и большие струи фонтана, была сделана из кристаллов горного хрусталя. Только радуга здесь была подлинной, отражая и преломляя искристые лучи хрустальных и алмазных брызг.

Отдельную, довольно многочисленную группу шкафов занимали всевозможные золотые и серебряные маски, раскрашенные яркой разноцветной эмалью и изображающие то страшные, то хитроватые, а то и просто потешные морды неведомых зверей и птиц.

А потом пошли шкафы, заполненные совершенно уникальными и довольно-таки емкими сосудами, выполненными в виде баранов, зайцев, орлов, фазанов, сов, попугаев, косуль и многих других зверей и птиц. На верхнем ярко выраженном ободке каждого из них, до краев которого в эти своеобразные кувшины, графины и кубки можно было наливать воду или другую жидкость, были заметны тончайшие отверстия, расположенные то в одиночку, то целыми группами — по несколько штук рядом.

Роберто взял в руки огромный кубок в виде серебряного журавля с распростертыми крыльями, поднес к губам и сильно дунул сразу в несколько отверстий.

В ответ раздалось выразительное курлыканье.

— Они все кричат на свои голоса, — не совсем уверенно пояснил дед. — И каждый поет или играет что-то одно. Внутри их стенок разные по толщине трубки. Это что-то вроде старой шарманки или музыкальной шкатулки… Когда жидкость выливается из сосуда, по трубам бежит воздух, заставляя их звучать. Это очень древние инструменты землян…

Оба, и Фредерико, и Роберто, остановились. Справа и слева от широкого прохода в этом месте зала стояли… кресла, сверкая золотом и серебром. Все они были очень не похожи одно на другое. На некоторых креслах-тронах сидели либо развалясь, либо в строгих ритуальных позах золотые и серебряные идолы. Благородные металлы не потускнели за многие тысячелетия. И так же, как и семь миллионов лет назад, надменно поблескивали огромные глаза идолов, которым, кажется, подвластно само время…

Путь к противоположной от входа торцевой стене преграждала массивная золотая цепь, бесчисленные, красиво заходящие одно за другое звенья которой несколькими рядами лежали на широких приземистых тумбах, обтянутых черным материалом, напоминающим бархат. Между тумбами цепь провисала под собственной тяжестью до самого пола. Конец ее был отрублен.

— Это дело рук и меча Тупак-Амару, — тихо проговорил Фредерико. — Во второй или третий свой приход сюда он осмотрел в зале все подробно и, как говорит предание, больше не стал опустошать шкафы с изделиями древних мастеров. Здесь, у торцевой стены, он нашел то, что искал. Приподняв конец цепи, которую, по преданиям, полностью могли поднять одновременно двести самых сильных мужчин, он отсек себе, а потом и своим спутникам по куску — столько, сколько каждый мог унести…

Оба подошли к крайней правой тумбе и сразу увидели прислоненный к ней тяжелый обоюдоострый меч с рукояткой из слоновой кости, верх которой был мастерски инкрустирован крупными рубинами и изумрудами. Тут же лежал широкий кожаный пояс и два испанских длинноствольных кремниевых пистолета. Видимо, ноша вождя инков оказалась настолько тяжелой, что он оставил даже личное оружие.

Роберто поднял меч и пояс. На пистолеты он даже не посмотрел.

— Как ты думаешь, можно ли нам взять это? — взглянул он на деда. — Ведь это наша семейная реликвия. Я имею в виду всех аймара.

— Возьми, сынок. Полагаю, Вион не осудит. И давай поторопимся. Он, наверное, давно заждался.

— Ты прав, дедушка. Нам действительно пора идти.

И потом… Мы ведь сможем побывать здесь еще раз, чтобы снова увидеть все это?

— Думаю, что сможем. И не один раз. Ведь все это оставлено для братьев по разуму, для нынешних землян — людей.

Он поднял глаза и увидел за цепью на торцовой стене огромный круглый диск белого цвета диаметром в добрый десяток метров. В самом центре его сиял желтый круг размером с большое блюдо, а вокруг — на разном расстоянии и в разных местах сверкали крупные драгоценные камни разной величины и цвета.

Ближе всего к желтому блюду был светло-коричневый кристалл корунда. Затем, чуть дальше от центра — четкий светлый бриллиант, почти вдвое превышающий по размеру первый камень. Третьим сверкал круглый голубой аквамарин, возле которого матово поблескивал сравнительно небольшой светлый звездчатый сапфир.

Точно по диаметру с голубым аквамарином на противоположной стороне желтого диска сверкал, переливаясь, светло-зеленый изумруд. Следующим был вдвое меньший от аквамарина огненно-красный рубин. Возле него — две маленькие черные жемчужины.

Ярко искрился великолепный, размером в большое чайное блюдце, прозрачно-желтый гелиодор, вокруг которого расположилось целое созвездие из ограненных кристаллов светлого берилла.

— Мне почти все ясно, дедушка, — уверенно сказал Роберто. — Это схема солнечной системы. В центре ее наше светило. А дальше идут планеты: Меркурий, Венера, Марс с двумя спутниками — Фобосом и Деймосом, Юпитер, — у него аж четырнадцать спутников, причудливый Сатурн со своим необыкновенным, загадочным кольцом. За ними Уран, Нептун, Плутон. Здесь все понятно… А вот что означает изумрудный близнец на противоположной стороне орбиты Земля, я понять пока не могу.

Глаза Робето вдруг расширились.

— Неужели?… — прошептал он, но тут же умолк.

Мелодичный звон трехгранной пирамидки неожиданно прервал ход его мыслей и рассуждений. На торцовой ее части приветливо усмехалось знакомое им лицо Виона. Огромные глаза его порозовели.

— Я чрезвычайно счастлив, друзья мои, — заговорил Вион, — что дождался наконец этих светлых минут! Счастлив тем, что вижу в вас людей разума, понимающих и умеющих ценить прекрасное и доброе. Блеск алчности исчез из глаз человека при виде благородных металлов и драгоценных камней. Я увидел в ваших глазах огонь восхищения и гордости. Как это хорошо! Как замечательно, как великолепно, если бы вы только знали! Значит, все было не напрасно. И наша работа, и потеря близких, трудные дни одиночества… Впрочем, не стоит об этом. Я вас очень прошу, друзья, поторопиться. И не только потому, что у меня остались считанные дни или даже часы, а мне еще так много нужно рассказать и объяснить вам. Главное в том, что на побережье Великого океана, возле звездного грота, расположенного в конце этого тоннеля, терпят бедствие люди. Когда-то ваш пращур, доспехи которого я вижу на тебе, Роберто, называл их пришельцами. Но вы не должны считать их своими врагами. Они из той страны, народ которой разгромил фашизм и отдал двадцать миллионов своих сынов и дочерей во имя Великой Победы. И вот теперь их внуки и правнуки терпят бедствие на скалах над океанской бездной. Они могут погибнуть, а сам я уже не в силах им помочь. И я прошу вас, во имя торжества Разума, сделайте все возможное, чтобы спасти их. А потом вместе с ними приходите ко мне… В сектор анабиоза субстанций “ду”. Он в пятидесяти километрах от звездного грота, от побережья. Вход в него расположен в центральной камере съездов. Она очень велика, вы сразу поймете. В ней сходятся все подъездные пути и тоннели этой части подземных хранилищ, фабрик, заводов, жилых помещений. Когда будете проезжать ее, то справа увидите круто уходящий вниз ярко освещенный тоннель с двигающейся лентой лестницы. Над ним будут вспыхивать в одном ритме две синие буквы “ду”. Вы понимаете? Вот и отлично! Прошу вас, друзья, поторопитесь!

Через пять минут они уже сидели в малой сфере герметично закрытой машины. Место за пультом управления уверенно занял Фредерико. Он включил самую большую — аварийную — скорость, и машина один за другим глотала километры, грозно шипя и временами пронзительно завывая на ходу.

Роберто так и не снял доспехи и головной убор своего знаменитого предка. Тревоги и потрясения сделали свое. Полный впечатлений, усталый, он крепко спал в левом кресле, и рука его сжимала костяную рукоятку тяжелого меча Тупак-Амару. Он не видел ни огромной — полукилометровой высоты — камеры съездов с доброй сотней отводных тоннелей, ни мигающих яркосиних букв “ду”, ни двигавшейся вниз лестницы-эскалатора. Все шестьдесят пять минут, пока подземный ремонтер преодолевал почти трехсоткилометровый путь с востока на запад под громадами Анд, он ни разу даже не шелохнулся.

Но как только, повинуясь воле Фредерико, машина остановилась в просторном гроте-тупике, Роберто открыл глаза и первый быстро побежал по освещенному проходу. Он уже ЗНАЛ, куда нужно идти. Даже не подозревая об этом, он за час своего крепкого сна узнал очень многое о далеких русских братьях, которые сейчас нуждались в помощи. И он спешил изо всех сил, уверенный, что сделает все от него зависящее для их спасения.

Старый Фредерико едва поспевал за ним. Роберто бежал все быстрее, сверкая стальной кирасой и переливающимися в ярком свете золотыми блестками розового головного убора вождя инков. Вот один, потом еще один плавно округленный поворот, в конце которого — диспетчерский пульт звездного грота.

Юношу нисколько не удивило, что звездная сфера приведена в движение. Он ЗНАЛ, что еще несколько часов назад ее включил Вион с центрального пульта дистанционного управления. Включил вопреки здравому смыслу, так как звездная сфера, имеющая непосредственный контакт с внешней средой, могла и не прийти в движение после стольких веков бездействия. Там, конечно же, все забито тысячелетними известковыми натеками — сталагмитами и сталактитами. И все же это был реальный шанс подать знак, вселить надежду терпящим бедствие.

Резко повернув штурвал вправо, Роберто остановил медленное, почти незаметное движение огромной сферы. Потом, манипулируя тумблерами пульта, добился ее исходного сопряжения, быстро развернув сферу почти на пол-оборота в противоположную сторону.

Вровень с полом диспетчерской — справа от пульта управления — остановилась хорошо знакомая белоснежная ниша. В центре ее — серебристый диск с изображением солнца и всех летающих вокруг него планет — точная миниатюрная копия огромного платинового диска, укрепленного на торцовой стене подземного зала за тяжелой золотой цепью.

Правда, и на этой миниатюре Роберто насчитал почему-то десять планет.

Сдвинув в сторону пластинку, юноша вложил в прорезь под ней головку трехгранной пирамидки. Плавно повернул ее вправо и, услышав знакомый щелчок, вынул пирамидку из прорези.

Белая стена ниши поплыла вверх. Прямо в лицо ему через широкий проем в скалах посылало свои лучи заходящее солнце. Теплое, ласковое, оно золотилось на чистом голубом небе.

Прикрыв глаза рукой, Роберто сделал шаг вперед и, услышав изумленное “Ой, кто это?!”, повернул на голос голову…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Рассвет следующего дня застал “Семена Гарькавого” за Каравеласом. В течение последних двадцати четырех часов было пройдено тысячу двести километров.

— Двадцать семь узлов в час при боковом ветре… По-моему, совсем не плохо, капитан, — сказал Олег, принимая вахту у Александра Павловича.

— Не забывай, что пять или даже все шесть из них — заслуга Бразильского течения, — напомнил Олегу Винденко. — Но даже стабильные двадцать узлов в дальнейшем были бы ой как хороши! К сожалению, погодой мы не научились управлять. И она нам еще не раз себя покажет. Особенно в южных широтах.

Он шагнул к креслу, а потом вдруг резко повернулся всем корпусом к левому борту.

— Слышишь?

В небе нарастал гул моторов.

— Аксенов? Или…

Самолета не было видно. Он почему-то упорно прятался в солнечных лучах и приближался к тримарану не с севера, а с востока.

— Аксенов бы уже сел на воду, — тихо проговорил Олег. В голосе его прозвучала тревога.

И вдруг совсем близко от корабля сверкнули серебристые крылья без опознавательных знаков. Машина неслась прямо на тримаран. Раздалась приглушенная скороговорка пулемета, и по корпусу, палубе, парусам, по прозрачному колпаку рубки ударила, грохоча и визжа в рикошетах, струя свинцового ливня.

Однако пластик “А-16” с честью выдержал неожиданное испытание на прочность: ни одной пробоины, вмятины или хотя бы легкой царапины на нем потом не обнаружили. А неизвестный стервятник делал широкий вираж в небе, заходя с моря в новую атаку. Его хищное тело, прячась в лучах солнца, издали нацелилось острым носом на тримаран, и трудно было определить, что несет он в когтях под своими крыльями бомбы, торпеды, напалм или сверхмощные ударные мины.

— Люк! — крикнул Олег. — Надо скорее закрыть верхний люк!

Он кинулся к выходу из рубки.

— Погоди! — схватил его за руку Винденко. — Смотри! Самолет был всего в двух кабельтовых от парусника, когда прямо перед ним из пучины моря вырос столб огня, в котором мелькнуло, устремляясь навстречу крылатому пирату, огненно-белое тело ракеты. Секунда — и мощный взрыв потряс воздух. Тугая волна его ударила в паруса “Семена Гарькавого”, резко качнула, унеся на десятки метров в сторону материка, в то время как в месте взрыва падали в воду горящие обломки сбитого самолета.

Не успели Олег и Александр Павлович прийти в себя от увиденного, как неподалеку от тримарана забурлил, вспучился океан, и над его поверхностью поднялось огромное темное тело подводной лодки с высокой рубкой, на которой четко выделялась белая цифра “9”.

В динамиках рации ближней связи раздался все тот же знакомый спокойный и уверенный голос:

— Подойдите к нам и на несколько минут погасите скорость. Очень жаль, что мы не можем посетить друг друга.

Олег выполнил просьбу.

Пока тримаран осуществлял маневр сближения, на длинную, чуть покатую палубу подводного ракетоносца из открывшегося люка рубки вышел высокий и сравнительно молодой человек в синей рубашке с белым отложным воротничком. На рубашке не было знаков различия, только на нагрудном кармане какая-то надпись и цифры, проштампованные желтой краской.

— Командир корабля, капитан первого ранга Василий Григорьевич Лавров, — представился он, подойдя, к самому краю палубы. — Рад приветствовать вас лично и от имени всего нашего экипажа, — пожал он руки над головой. — Приносим извинения за те неприятные минуты, которые вам пришлось пережить. Но мы подумали, что эта очередной визит комиссара регаты.

— Мы тоже так сначала решили, — ответил Олег. — Так что обижаться нам не на что. Давайте лучше решать вопрос, как и кому нам лучше доложить по поводу случившегося.

— О наших действиях мы сообщим в Центр сами. Вы ничего не видели и не слышали. Благо — место пустынное, — кивнул он в сторону далекого берега. — Бандиты получили по заслугам. Думаю, что они, — широким жестом руки очертил он пространство над головой и океаном, — больше не сунутся к вам, но тем не менее в целях безопасности мы будем и дальше сопровождать вас до самого мыса Горн. Под водой, разумеется. Так что работайте и отдыхайте спокойно, — закончил капитан знакомой фразой и, еще раз пожав в дружеском приветствии над головой свои руки, скрылся в рубке.

Четверо стояли на корме тримарана и с восхищением смотрели на округлые формы подводного ракетоносца.

Корабль как-то незаметно, словно подгоняемый легкой волной, отодвинулся от “Семена Гарькавого” на два кабельтовых и только после этого дал полный ход. Стоящие на корме тримарана, да и не только они — сам океан сразу почувствовал, как проснулась укрощенная сила его двигателей. Не возникло ни рокота, ни вибраций. Просто всю водную гладь вдруг разом перечеркнули два косых, бугристых луча волн, которые протянулись от бортов подводного великана и помчались дальше, один — к горизонту, другой — к далекому берегу.

Зарывая в пенящуюся перед ним воду свой крутой и широкий лоб, подводный корабль стремительно шел вперед на острие этого гигантского клина, как бы прокладывая путь “Семену Гарькавому”, и само море не могло угнаться за ним. А потом он вдруг сразу, за какую-то минуту, исчез в морской пучине, и только два луча волн, расходящиеся в разные стороны, еще долго напоминали команде тримарана о его недавнем присутствии.

Не прошло и часа с момента событий, как резко изменил направление ветер. Он дул теперь то прямо в нос гондолы, то под очень острым углом к направлению движения тримарана. Далеко не каждое парусное судно может успешно противостоять напору такого ветра и продвигаться вперед заданным курсом.

Больше суток шли они лавировкой, то и дело меняя галс. Автоматика работала безотказно. И хоть очень медленно — со скоростью десять-двенадцать узлов в час, но они все же продвигались вперед. Правда, помогало Бразильское течение. Настолько успешно, что в одиннадцать утра семнадцатого июня “Семен Гарькавый” подошел к большой и хорошо защищенной от любых ветров бухте Гуанабара, окаймленной округлыми, иногда фантастически причудливыми вершинами, которые словно специально выдвинулись к океану со стороны близко подходящей к берегу горной гряды.

У входа в бухту, среди этих причудливых вершин располагался Рио-де-Жанейро — огромный город, бывшая столица Бразилии, ее крупнейший порт, утопающий в пышной тропической зелени. В зеленом обрамлении пальм, гигантских вечнозеленых деревьев и благоухающих цветников высились белоснежные здания многочисленных отелей, роскошных дворцов и уютных вилл.

“Семен Гарькавый” медленно шел вдоль заполненных народом набережных в сопровождении почетного эскорта. На этот раз экипаж одел желтые куртки лидеров.

Вручая их накануне, Аксенов и Георгов объяснили, что за каждые два-три этапа победителям поочередно будут выданы куртки цвета всех пяти континентов голубые, желтые, черные, красные и зеленые — как принято Отличать их на кольцах, символизирующих единение людей всего мира.

Сережа не выпускал из рук беспрерывно стрекочущей камеры, то и дело перезаряжая кассеты с кинопленкой. Часто щелкал затвором фотоаппарата Александр Павлович.

Вот справа от входа в бухту в его видоискателе появилась крутая семьсотчетырехметровая горная вершина, увенчанная колоссальным тридцатиметровым изваянием Христа. А слева — не менее своеобразная гора “Сахарная голова”…

От берега город поднимался вверх, цепляясь за склоны гор. Его транспортные магистрали соединяли остовы зданий на плоских участках, светлым серпантином опоясывали возвышенности, пробивались через них многочисленными большими и малыми тоннелями.

А навстречу тримарану уже спешит катер с комиссарами и журналистами.

…Пресс-конференция на этот раз была еще короче.

Капитану Слюсаренко задали всего три вопроса: каково состояние здоровья экипажа; не испытывает ли парусник и его команда в чем-либо нужды; уверен ли экипаж тримарана в том, что сохранит лидерство на остальных этапах гонок.

К удивлению журналистов и комментаторов, которых комиссары регаты накануне призывали к максимальной краткости, командир лидера более чем подробно ответил на все три вопроса.

Юнга Сережа Аксенов то с одной, то с другой стороны брал на прицел журналистов объективом своей кинокамеры. Старый, известный всему миру капитан — нынешний пассажир “Семена Гарькавого” Александр Павлович Винденко десятки раз нажимал кнопку спускового механизма широкоформатного “Киева” последней модели.

Только Таня, чуть улыбаясь, молча стояла рядом с мужем. Внимательный наблюдатель без особого труда мог бы заметить, что улыбка эта — не более как маска: глаза молодой женщины были внимательны и серьезны, они пристально вглядывались в лица людей, стоящих на палубе катера.

Нет, на этот раз Юрия Макашева, как продолжали они между собой называть лжепрапорщика, никто из четверых не увидел. Ни в толпе журналистов, ни. в просветах иллюминаторов, ни в окнах верхних надстроек корабля. Не было его изображения и на обработанных в тот же вечер фото- и кинопленке.

— Пожалуй, и впрямь отстал от нас этот негодяй. Получил крепенько по зубам и понял, что больше здесь его номер не пройдет, — говорил прилетевший к ним на следующий день Аксенов. — А возможно, просто затаился до времени, выжидает удобный момент… Впрочем, оснований бояться его у нас теперь нет. Охрана у “Семена Гарькавого” подходящая. Что же касается вопроса выполнения нашей главной задачи, то тут мы все можем быть вполне довольными. Особенно сегодня. Вон какой ветер сейчас отличный! За день вполне прилично прошли.

С ветром в последние сутки им действительно немного повезло. Тримаран после Рио-де-Жанейро шел курсом на юго-запад, и ветер дул теперь ему прямо в левый борт, что позволило значительно увеличить скорость. За, двадцать пять часов после пресс-конференции в бухте Гуанабара они прошли около трехсот миль. В полдень восемнадцатого июня “Семен Гарькавый” проследовал мимо порта Паранагуа, в то время как “Критерио-20” и “Тирд Тертл” только приблизились к четвертому пункту регистрации. Таким образом, лидер выигрывал у соперников чистых триста миль. Помимо этого в запасе у его экипажа были пять зачетных часов и тысяча премиальных очков за победу по четырем этапам.

— Правда, экипажи “Критерио-20” и “Тирд Тертл” также в сумме набрали по пятьсот дополнительных очков за второе и третье места, которые они завоевали поочередно, — продолжал развивать свою мысль Андрей Иванович. — И все же у вас теперь значительное преимущество. Удержать его и по возможности увеличить — вот главная ваша задача сегодня.

Но увеличить расстояние, оторваться от соперников еще больше становилось все труднее. Погода и особенно ветер явно не баловали команду лидера. Непрерывно лил дождь. Здесь, в нижних широтах Южного полушария, начинался зимний период, соответствующий середине декабря в центральных районах европейской части СССР, и семьсот шестьдесят миль от Паранагуа они шли восемь суток против порывистого встречного ветра в сильнейшем ливневом потоке, за которым не видно было берегов.

И, странное дело, хаос неприглядных погодных условий как бы сопровождал в эти последние восемь дней только лидирующий корабль регаты, оставляя в каких-нибудь двухстах-трехстах милях севернее точки своего пребывания значительно лучшую метеорологическую ситуацию. “Семен Гарькавый” словно укрощал стихию на пройденном им участке.

Только в конце восьмого дня прекратился дождь, изменил свое направление ветер. Но погодные парадоксы сделали свое дело, Вечером двадцать шестого июня, когда за кормой тримарана растворился в ранних сумерках сверкавший огнями Монтевидео, радиостанция плавбазы “Фестиваль” разнесла по всему миру сенсацию дня: пятый этап регаты — Рио-де-Жанейро-Монтевидео выиграли испанцы! Их “Критерио-20” в трудных метеорологических условиях прошла этот этап всего за восемь суток — на тридцать часов быстрее лидера. Второе место на этом этапе гонок заняли канадцы — восемь суток и четыре часа. Всего на час отстала от них болгарская “Кароли”. Советский тримаран в этот раз занял только девятое место…

За мужество, целеустремленность и настойчивость в борьбе с лидирующим соперником три первых экипажа пятого этапа были отмечены специальными призами. Каждому из них, кроме того, в порядке поощрения, помимо установленных ранее вознаграждений за первенство на этапе, было насчитано по двести пятьдесят зачетных очков.

Нет, наши герои не пали духом. Даже при таком положении экипаж “Семена Гарькавого” сохранял общее лидерство. Помимо этого, южнее Монтевидео подул крепкий устойчивый северный ветер, при котором “Семен Гарькавый” уже в районе аргентинского порта Мар-дель-Плата, несмотря на довольно сильное встречное течение, известное под названием Фолклендского, развил скорость до тридцати пяти узлов в час. Правда, на небольшом участке, протяженностью около двухсот миль — от Мар-дель-Плата до порта Байя-Бланка — она упала почти вдвое, но затем вновь выровнялась и достигла сорока узлов. В общей сложности шестой этап — от Монтевидео до порта Санта-Краус протяженностью в тысяча -двести зачетных миль был пройден за тридцать пять часов. Экипаж советского парусника не только восстановил лидерство по двум этапам гонок, за что всем его членам на этот раз были вручены почетные черные куртки, не только вновь получил пятьсот премиальных очков, но и еще больше увеличил расстояние, отделявшее их от основных соперников. Утром двадцать восьмого июня оно составило четыреста сорок миль.

Жизнь на тримаране шла четким, размеренным ритмом. Слаженно работали узлы и системы блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”. Ни единой поломки, ни малейшего сдвига от нормы, от заданного режима за месяц трудного плавания не было. Вахты теперь несли по очереди втроем: Олег и Александр Павлович по четыре часа, а Таня, настойчиво просившая допустить ее к “настоящей работе”, — два часа. Мужчины теперь получили возможность отдыхать подряд шесть часов. Время отдыха Тани составляло восемь часов. Правда, в каждый свой перерыв между вахтами она вместе с Сережей полтора-два часа занималась приготовлением пищи, уборкой и другими хозяйственными делами, в которых им охотно помогали по мере возможности оба капитана, когда были свободны от вахты.

Не сидел без дела и Сережа. За месяц он исписал уже три толстые книги вахтенного журнала, стараясь не упустить в своих записях ни одной мелочи. Напряженно и интересно проходил организованный им и длившийся почти две недели шахматный турнир. Окончился он победой Олега.

Александр Павлович и Сережа к большой радости мальчика разделили второе место, набрав одинаковое количество очков.

В свободные часы все е удовольствием смотрели кинофильмы, монтировали отснятую кинопленку, систематизировали фотослайды, с, интересом слушали, как читал свои записи, сделанные в вахтенном журнале, Сережа, читали книги, ловили с помощью приемника голоса Москвы и Киева. Дважды за последнее время состоялись видеовстречи в эфире. Последняя очень порадовала всех.

От Кузьмы Ивановича они узнали, что доводка на воде двенадцати кораблей завершена в два раза быстрее намеченного обязательствами судостроителей срока, и все суда ушли в пробное двухнедельное внутрикаботажное плавание.

За Санта-Краусом пришлось закачать на борт около двух тонн морской воды. Дело в том, что за прошедший месяц заметно поубавилось продуктов, наполовину опустели резервуары пресной воды, а тримаран для лучшей устойчивости и оптимальной осадки требовал давно выверенной и вполне определенной загрузки, колебания которой допускались в пределах одной тонны.

Спала наконец невыносимо изнуряющая тропическая жара, значительно понизилась влажность воздуха, а очень скоро приятная прохлада сменилась по-настоящему зимней стужей.

…На подходе к мысу Горн заговорила включенная, но молчавшая больше десяти дней рация ближней связи.

— Говорит Василий Лавров. Как слышите нас? Отзовитесь и сразу переходите на запасную ультракороткую волну.

— Слышим отлично, — быстро отозвался Олег. — Совет поняли.

Он сбегал в кубрик и переключил рацию.

— Мы выполнили свою задачу, — сказал командир подводного корабля. — Время прощаться. Сердечный привет и самые лучшие пожелания вашему экипажу от нашего коллектива. Особый привет самому молодому. Мы ждем его к нам, когда подойдет его время…

И последнее. Сегодня у вас будут гости. Много. И хорошие. С приятными новостями. Восемь футов под киль вам, друзья! Если же опять что-нибудь не так, немедленно сообщайте в Центр. Поняли?

Рация смолкла. Угрюмо шумел океан. Свистел в снастях холодный пронизывающий ветер. Но тримаран уверенно шел сквозь волны вперед, словно сам хотел как можно скорее достичь той заветной точки, где кончалась первая и, может быть, самая трудная половина пути.

Неожиданно зазвучали знакомые радиопозывные “Фестиваля”.

— Всем! Всем! Всем! Участники Регаты Свободы! Радиослушатели всех континентов! Сейчас мы будем передавать выступление председателя спортивной секции оргкомитета Всемирного фестиваля молодежи и студентов.

Он заговорил по-испански.

— Товарищи! Друзья! Через несколько минут бессменный лидер нашей регаты — советский тримаран “Семен Гарькавый” подойдет к точке, у которой завершается выполнение первой половины очень трудной задачи, поставленной перед участниками регаты парусного марафона вокруг Южной Америки.

Экипаж “Семена Гарькавого” опередил своих ближайших и, я хочу подчеркнуть, весьма сильных соперников — канадский катамаран “Тирд Тертл” и болгарскую яхту “Кароли” — более чем на пятьсот миль, а замыкающий парусник отстал от лидера почти на восемьсот миль.

Прошу всех радиослушателей, и в первую очередь участников регаты, обратить особое внимание на одно обстоятельство. К северу от мыса Горн на протяжении более пяти тысяч километров или, точнее, двух тысяч восьмиста десяти зачетных миль западное побережье материка и прибрежные воды Тихого океана принадлежат государству, реакционное правительство которого не только категорически отказалось принять участие во Всемирном форуме молодежи, но и пригрозило длительным тюремным заключением тем юношам и девушкам своей страны, которые решатся отправиться на фестиваль по собственной инициативе. Больше того, правительство этого государства, поправ международные нормы взаимоотношений между странами, заявило, что задержит как нарушителя границы любой парусник, участвующей в регате, и предаст членов его экипажа суду военного трибунала с обвинением в шпионаже и посягательстве на государственный суверенитет, если такой парусник окажется в территориальных водах страны, граница которых, по заявлению главаря этого правительства, проходит в пятидесяти милях от гряды прибрежных островов.

Учитывая все это, оргкомитет фестиваля принял решение: на этом участке парусники должны идти в полосе Тихого океана не ближе шестидесяти и не дальше ста двадцати миль от берега. Во избежание возможных провокаций в территориальных водах упомянутого государства со стороны его военно-морских пограничных сил и для обеспечения надежной охраны участников регаты мы обратились к правительствам ряда стран, делегации которых будут представлены на фестивале, а парусники участвуют в Регате Свободы, с просьбой выделить для этой цели по два-три корабля. В тот же день мы получили и приняли согласие двенадцати государств — Англии, Бразилии, Испании, Италии, Канады, Колумбии, Кубы, Мексики, Перу, СССР, США и Японии. Их военные корабли — по три от каждой страны — уже идут в район мыса Горн. На них лучшие, особо отличившиеся в учениях экипажи, для которых обеспечение безопасности участников регаты является не только почетным заданием, но и большим праздником. Англия направила сюда линейные корабли “Адмирал Нельсон”, “Грюнвальд” и “Ламанш”, Соединенные Штаты Америки — авианосец “Георг Вашингтон” и две канонерские лодки, Советский Союз — крейсеры “Варяг” и “Киров” в сопровождении миноносца “Бесстрашный”. Не менее представительны эскадры других стран.

Однако, друзья, даже эти тридцать шесть кораблей не смогут создать оптимально надежную зону защиты протяженностью восемьсот миль, на которые уже сейчас растянулись участники нашей регаты. Поэтому совет комиссаров совместно с членами жюри и спортивной секции оргкомитета фестиваля приняли решение остановить лидирующие корабли у мыса Горн с тем, чтобы они там подождали всех участников регаты и корабли эскадры сопровождения.

В тот момент, когда капитан “Семена Гарькавого” Олег Слюсаренко зарегистрирует свое прибытие в конечный пункт седьмого этапа гонок, а это, как нам сообщают по радиотелефону с мыса Горн, произойдет через десять-пятнадцать минут — тримаран уже входит в бухту — вертолеты специального отряда ООН, которые все вы, кроме лидера, вероятно, уже видите над собой, точно зафиксируют координаты каждого парусника. В соответствии. с ними жюри насчитывает очки за пройденные на это время зачетные мили. За каждый выигранный после этого полный час до подхода к мысу Горн нашей плавбазы, которая, как вы знаете, идет замыкающей, командам будет насчитываться пять зачетных очков.

Председатель спортсекции оргкомитета на минуту умолк и в заключение сказал:

— Всем членам экипажей разрешается высадка на остров Горн. Жюри рекомендует пополнить там запасы пресной воды, а также взять на борт в качестве сувенира по кусочку красного камня этого скалистого острова. — Он снова умолк, затем добавил: — Да, еще вот что: на мысе Горн оргкомитет оборудовал хорошую телефонно-телеграфную станцию. Каждый из вас может переговорить с родными и близкими, в какой бы части света они ни находились, отправить письма и телеграммы. Старт от мыса Горн в десять утра на следующий день после прихода к острову плавбазы.

Плавбаза “Фестиваль” подошла к мысу Горн вечером второго июля, а утром следующего дня перед стартом был организован традиционный церемониал, на котором в этот раз чествовали три первых экипажа. На фокмачтах “Семена Гарькавого”, катамарана “Тирд Тертл” и яхты “Кароли”, которые на этом этапе заняли, соответственно, три первых места, под рев корабельных гудков и сирен, под звуки торжественного марша, исполненного сводным духовым оркестром международной военной эскадры сопровождения были подняты голубые вымпела Всемирного фестиваля.

Стартовавшие в этот раз сто сорок пять парусников пятнадцать за это время по разным причинам сошли с дистанции, взяли курс на юг, чтобы отойти на установленные шестьдесят миль от материка и его островов, спустившись на целый градус ниже мыса Горн, а затем, примерно у шестьдесят восьмого градуса западной долготы повернуть на северо-запад и далее на севе., Первые два часа им сопутствовал правый галфвинд, или полветра, и “Семен Гарькавый” быстро набрал скорость около тридцати узлов, заметно оторвавшись от других парусников. Но после перемены курса в открытых водах пролива Дрейка их встретил штормовой западный ветер. В поединке с ним автоматике и экипажу “Семена Гарькавого” пришлось показать все, на что они были способны. Став к линии курса под углом в тридцать градусов, подставив правый борт ветру, тримаран пересекал поперек отведенную им шестидесятимильную полосу океана, у левой кромки которой резко менял галс и потом шел под тем же углом к ветру, но теперь уже левым бортом в противоположную сторону. Линия пересечения отведенной полосы в одном направлении составляла при этом шестьдесят восемь миль. На преодоление их уходило два с половиной часа. Тримаран шел как бы по гипотенузе гигантского прямоугольного треугольника, катет которого, лежащий против угла в тридцать градусов, и представлял собой их зачетный путь.

Но, как известно из школьных учебников, такой катет равен половине гипотенузы. Вот и выходило, что за каждые пять часов невероятно, трудного плавания, дважды пройдя от края до края отведенную им полосу Тихого океана, “Семен Гарькавый” должен был бы продвинуться вперед на шестьдесят восемь зачетных миль.

Однако на помощь ветру в проливе Дрейка пришло мощное течение Западных Ветров. Каждый час оно почти на семь миль сносило тримаран обратно в сторону мыса Горн. В результате каждые пять часов они преодолевали только тридцать три зачетных мили, то есть по шесть с половиной в час.

Так продолжалось без малого трое суток, пока тримаран, пройдя четыреста пятьдесят пять зачетных миль, не вышел из-под влияния течения Западных Ветров и не взял курс строго на север. А еще через пятьсот миль на помощь судну пришло Перуанское течение. К концу пятого дня пути от мыса Горн фактическая — зачетная — скорость “Семена Гарькавого” достигла сорока пяти узлов, и даже могучим двигателям “Варяга”, возглавившего международную эскадру сопровождения, пришлось поработать на всю их исполинскую мощь, чтобы военный корабль не отстал от маленького “летающего” тримарана.

…В ночь на десятое июля, войдя в территориальные воды Перу, экипаж тримарана услышал протяжный гудок “Варяга”. Крейсер прощался со своим младшим собратом. А “Семен Гарькавый”, ответив ему трехкратным коротким ревом сирены, уменьшил скорость и развернулся в сторону обычной двадцатимильной полосы прибрежных вод, осторожно проплывая между многочисленными коралловыми рифами.

Ослабел ветер. Ярко светили звезды на черном небе. Низко, у самой поверхности океана плыли призрачные тени тумана. Несмотря на поздний час, все четверо находились в затемненной рубке.

Света не зажигали. Молчали. После прощального гудка “Варяга” каждому стало немного грустно и одиноко. Сказывалась усталость, психологическая напряженность последних дней.

Да и было чему удивляться: начинались сорок первые сутки плавания. До порта Кальяо, расположенного вблизи столицы Перу — Лимы — конечного пункта восьмого, самого большого своей протяженностью участка гонок оставалось еще почти пятьсот миль.

— Паршивое это место, — нарушил тишину Александр Павлович. — С одной стороны — глубочайшая в мире океаническая впадина с отметками глубины свыше восьми тысяч метров, а с другой — сотни коралловых рифов и островков, крутой гористый берег с узкой пустынной полосой вдоль океана. Люди здесь живут в городах-оазисах. Воду в них доставляют из горных рек с помощью специальных каналов, трубопроводов и насосных станций. На десятки и сотни километров между городами — либо мертвая зона пустынь, где десятки лет не выпадает ни капли дождя, либо отвесные отроги Анд. Грозные гранитные и базальтовые гряды их спускаются прямо в океан. Только птицам здесь локой и раздолье.

— И морским разбойникам, — вставил свое слово Сережа. — Выбери пустынный островок и сиди, жди добычу.

— Ну, нам они, сынок, не страшны, — усмехнулся старый капитан.

Он достал из узкого футлярчика, что висел у него под левой рукой, тонкую никелированную трубку с хрустальным глазком на свободном конце. Второй ее конец был наглухо закреплен в массивном держателе, напоминающем рукоятку пистолета. Только вместо курка на округлом срезе ее левой щечки, как раз под указательным пальцем, размещалась небольшая упругая кнопка.

— Бластер? — удивленно воскликнул Сережа. — Откуда он у вас, Александр Павлович? Это же могучее оружие. Нам его только в кино показывали, почти как гиперболоид инженера Гарина…

Олег тоже повернулся к. капитану с немым вопросом в глазах.

— Командир “Варяга” еще на мысе Горн передал. Вполне официально. От Василия Ерофеевича Балашова. Надеюсь, помните этого товарища? Для обеспечения безопасности плавания экипажа и тримарана. Пользоваться им умею давно. Был у меня на “Друге” такой. Выпросил после одного забавного случая…

— Расскажите, Александр Павлович, — попросил Сережа.

Винденко посмотрел на него с веселой улыбкой. Задорные искорки блеснули в его глазах.

— Расскажу. История поучительная для всех нас. Шли мы тогда на “Друге” в Монреаль. Спешили на праздник пятидесятилетия старейшего канадского барка. Погода не баловала, и время от времени мы включали двигатели. Неудобно ведь опаздывать на день рождения…

В тот памятный день ветер был особенно неустойчив. То его сильный порыв прямо рвал паруса, то он исчезал вовсе, и тогда они повисали на реях, как стираные простыни на веревке, а нам приходилось включать машины.

Совершая в этот день очередной обход корабля, я с кормы взглянул вниз и вдруг увидел, как из воды высунулась глупейшая черная морда с деревянной кожей и длинными белыми усами. Это был морской лев. Он взглянул добродушно на нас и начал резвиться вокруг барка. То с одной стороны вынырнет, то с другой. Туша у него — центнеров на пять-шесть. И вся — сплошные мускулы. Так и играют под толстой кожей. Пока он просто нырял, мы только посмеивались. А потом впору плакать было…

Уж не знаю, за кого он принял парусник, но только не понравился ему шум двигателей и всплески винта. Нырнул этот громила под корму и ухватился за винт, работавший в тот момент на самых малых оборотах. Ухватился и остановил! В машинном — аврал: понять не могут, в чем дело, почему от дизелей вдруг дым повалил. А этот бандит дергал, крутил, мял винт, пока не свернул в гармошку… Целые сутки потом старались исправить последствия его забавы, да так и не смогли. Пришлось менять винт на новый, да и дизелям профилактику приличную сделать. Но на праздник мы все же успели. Ветер выровнялся — смиловался над нами великий Эол.

Вот какая была история.

Он провел рукой по Сережиным вихрам.

— Так-то, сынок. С бластером оно спокойнее. Вот и сейчас — вдруг какой-нибудь чудище-великан из морской пучины выскочит поразмяться, чистым воздухом подышать? Или того хуже — действительно, как говорил Сережа, пираты нападут… Сидят они сейчас на островке и нас с вами дожидаются. Вооруженные до зубов, страшные, небритые, голодные.

— Да ну вас, — поднялась с кресла Таня. — Такие страхи нагоняете среди ночи! Пойду лучше вам чего-нибудь вкусненького попить и перекусить принесу.

Вернулась она буквально через минуту.

— Как-то странно ведет себя Джек, друзья, — взволнованно сказала Таня. — Не смейтесь, Александр Павлович, это не результат ваших рассказов. Понимаете, захожу в тамбур, а он сидит на верхней ступеньке трапа у закрытого входного люка и рычит. Тихонько, но зло, словно кошку почуял.

Прибежавшая следов за Таней собачонка вскочила на табуретку, а потом на штурманский столик, приблизила мордочку к прозрачному пластику рубки и вдруг подняла уши, ощетинилась вся, зло оскалила пасть, выставив ряд острых белых зубов. Зарычала грозно, сердито.

— Это не койлсу, это он чужих почуял, — тихо сказал Сережа.

— А может быть, просто летающих рыбок? Вон сколько их все время из воды выпрыгивает, — посмотрев на собаку, повернулся к мальчику Олег.

— Нет, командир, так он встречает только чужих и к тому же очень плохих людей, — уверенно ответил Сережа. — Я ведь его повадки хорошо знаю.

Олег и Винденко переглянулись.

— Пойди-ка, запри собаку в душевой, сынок, — строгим тоном приказал Александр Павлович. — Чтобы лая ее никто ненароком не услышал. А ты, Олег Викторович, останови тримаран и вместе с Таней спустись, пожалуйста, в коридорчик.

Подождав, пока всё вышли из рубки, он поднял прозрачный колпак и придвинул к себе окуляр устройства, позволяющего видеть в темноте. Привычными движениями пальцев подкрутил колесики наводки резкости.

Слева, со стороны океана, горизонт был чист. А вот впереди, на фоне близкого теперь берега, в рваных хлопьях низко плывущего над водой тумана, примерно в кабельтове от них вырисовывался силуэт небольшой моторной яхты с опущенными парусами, без габаритных огней.

Винденко снова подкрутил колесики, и видимость стала лучше. Неизвестная яхта придвинулась к нему в окуляре настолько близко, что можно было рассмотреть и безлюдную палубу с лежащими на ней возле пусковой установки торпедами, и торчащие по обоим бортам из открытых иллюминаторов дула двух крупнокалиберных пулеметов, и внутреннее помещение небольшой рубки, в которой находилось три человека. Они внимательно вглядывались в темноту, окутывающую океан, каждый в свою сторону — вправо, влево, вперед, то и дело поднося к глазам бинокли. А один из них — плотный, крепко сбитый человек среднего роста приставил к уху какую-то трубку и медленно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, прослушивая, видимо, окружающее пространство чувствительным прибором.

Александр Павлович поманил к себе левой рукой Олега, прижав одновременно указательный палец правой руки к губам. Потом так же молча показал на окуляр.

Олег взглянул в маленькое окошечко прибора и отшатнулся.

— Макашев… Лжепрапорщик… — сдавленным голосом проговорил Олег. — Этот Негодяй уже заметил нас.

Он выскочил на палубу…

— Тихо. Ни звука…

Винденко припал к окуляру. Он увидел, как из окутанной дымом установки одновременно выскользнули пять торпед. С плеском ударившись о воду, они понеслись к тримарану параллельными курсами в десяти метрах одна от другой, оставляя за собой ясно видимый фосфоресцирующий след.

В одно мгновение Винденко выхватил бластер. Тонкий, почти невидимый луч протянулся из рубки к воде. Один за другим над океаном прогремело пять оглушительных взрывов. Взлетели к небу фонтаны воды и пара. Резко качнулся, но сразу же выровнялся тримаран.

Олег схватил микрофон.

— Макашев! — зазвучал над океаном его голос, усиленный мощными наружными динамиками. — Мы узнали вас и уничтожим как бандитов, если вы немедленно не уберетесь с нашего пути!

В подтверждение слов Олега тонкий луч бластера очертил над яхтой небольшую дугу. Свалились в воду стройные мачты, верхняя часть рубки, кусок форштевня.

Винденко взял из рук Олега микрофон.

— Макашев! Или как вас там! Предупреждаю, я перережу пополам ваше суденышко, если в течение тридцати секунд вы не сбросите в воду оставшиеся торпеды, их пусковую установку и пулеметы. После этого по моей команде можете катиться к чертовой матери!

Он включил большой прожектор, направив его слепящий луч на бандитский корабль, и начал громко считать:

— Один, два, три…

Плюхнулись в воду прямо из иллюминаторов тяжелые пулеметы с длинными патронными лентами.

— Семь, восемь, девять…

Макашев не двигаясь стоял в рубке, но на палубу яхты выскочило сразу шесть человек. Открутив ключами гайки на анкерных болтах, они дружно и с явной охотой столкнули в океан тяжелую установку. Вслед за ней полетели и торпеды

— Разрешаю вам включить двигатель и уйти курсом на юг. Зажгите бортовые огни.

Не успел Винденко окончить вторую фразу, как водяной бурун поднялся за кормой яхты. Нос ее разрезал темную гладь океана и, набирая скорость, она быстро растаяла в темноте. Только два огонька — красный и зеленый — еще несколько минут мигали в ночи, но потом и они исчезли.

— Сережа, приведи Джека. Сегодня он у нас герой дня, — совершенно серьезно сказал мальчику Александр Павлович. — От всей души хочу пожать ему лапу. Не зарычи он, не учуй бандитов, трудно сказать, что было бы с нами.

Только сейчас услышали они настойчивые сигналы радиостанции “Фестиваля”. На связи оказался Аксенов.

— Несколько минут назад, — торопливо проговорил он, — с “Варяга” передали, что слышали сильные взрывы в той стороне, куда вы ушли. Что-нибудь случилось? Не нужна ли помощь?

В голосе его явно звучала тревога.

— Все в порядке, Андрей Иванович, — ответил Олег. Спасибо вашему Джеку, вовремя почуял незваных гостей. Ждем вас с нетерпением у себя.

— Понял, все понял, — услышали они в динамиках его облегченный вздох. — Прилечу к двенадцати. Отпрошусь на целые сутки. Где примерно вас искать?

— Ветер почти на нуле, — пояснил Олег. — Движемся только за счет течения, да и оно в прибережной полосе очень слабое. Если за ночь погода не изменится, найдете нас в пяти милях от берега где-то у восемнадцатого градуса южной широты. Здесь поменьше коралловых рифов.

Аксенов прилетел ровно в полдень. За обедом Сережа возбужденно рассказывал отцу о ночном происшествии, не упуская ни одной мелочи.

— Конечно, Джек молодец, что почуял бандитов и предупредил об этом, — говорил он, ласково поглаживая голову сидящей рядом с ним собаки. — Но главный герой все-таки Александр Павлович. Как он их из бластера! И торпеды, и яхту, только пар повалил!

— Смелостью Саша не обделен, это я давно знаю, — взял друга за руку Аксенов. — Он и на барк свой попал именно благодаря ей. Отчаянный парень был.

Андрей Иванович вдруг замолчал, встретив настороженный взгляд Винденко.

Сережа смотрел то на одного, то на другого.

— Продолжайте, Андрей Иванович, — отозвалась Таня, — капитан не будет сердиться, ведь правда? — повернулась она к Винденко.

— Да уж пусть его… Только ты не очень-то завирайся, Андрей, меру знай, — проговорил тот примирительно.

Аксенов кивнул.

— Рассказывают, — начал он, — что только два человека во всем мире… — и, видя, как заерзал в кресле Александр Павлович, поправил себя: — Хорошо, пусть не в мире, но у нас на флоте — это уж точно, — только два человека совершили такое. В разное время эти двое, поднявшись во время движения барка “Друг” на его сорокапятиметровую фок-мачту, выжали на верхней ее рее стойку на руках.

Андрей Иванович вел теперь свой рассказ не спеша, обдумывая каждое слово, с явным удовольствием отпивая время от времени по глотку душистый кофе из маленькой чашечки.

— Первым еще до войны отличился в этом деле юнга Александр Маринеско, ставший впоследствии командиром подводной лодки С-13. Той самой, которая в конце Великой Отечественной войны отправила на дно фашистский корабль “Вильгельм Густлов” с восемью тысячами гестаповцев на борту.

Боцман “Друга”, на котором проходил практику Саша Винденко, весьма достойный и известный среди моряков хранитель морских былей и традиций — Павел Иванович Буслаев рассказал как-то Саше и о потопленном лайнере, и о стойке на рее фок-мачты. Не знаю, доподлинно ли, что только восторженный рассказ боцмана толкнул курсанта Винденко на этот акробатический трюк, или, может быть, что другое повлияло, но факт остается фактом: на глазах всей команды и курсантов Саша повторил этот опаснейший номер.

Нужно ли вам напоминать, что при хорошем ветре, — а именно такой и был в тот день, — отклонение верхней части фок-мачты от нормального положения только в одну сторону превышает четыре метра.

К счастью, все обошлось. Капитан “Друга” сделал вид, что “не заметил” проступка курсанта. Однако фамилию запомнил.

— Через год, — поставив на стол пустую чашечку, не спеша продолжал Андрей Иванович, — выпускников училища распределили по местам службы. Сашу направили на танкерный флот. Он уже совсем собрался к месту назначения, как вдруг получил новое предложение — четвертым помощником капитана на легендарный барк. Рекомендовал его на эту вакантную должность лично капитан парусника.

Жалобно тявкнул Джек. Что-то дрогнуло у них под ногами. Тримаран как бы споткнулся, дернувшись всем корпусом и дважды качнувшись с борта на борт.

“Неужели все-таки напоролись на риф?!” — подумал Олег и бросился в рубку управления.

Горизонт вокруг был чист, океанская гладь совершенно спокойна. Все еще ярко светило плывущее к закату солнце. Тримаран плавно скользил по зеркальной бирюзовой воде, подгоняемый только невидимым течением.

Быстрый взгляд на приборы. Глубина — восемьсот метров. На экране локатора — ни единого препятствия. Табло индикатора показывает семнадцать часов двадцать минут местного времени. Нет и не должно быть никаких причин для тревоги.

Что же это?

И вдруг — снова резкий, сильный толчок под днищем “Семена Гарькавого”. Олег едва устоял на ногах.

— Всем немедленно одеть спасательные костюмы! — разнесся по кораблю крик Александра Павловича. — Это скорее всего моретрясение. Наглухо задраить входной люк и иллюминаторы!

Снова, теперь уже сильнее, затряслась, заходила ходуном палуба под ногами. В рубку к Олегу заскочил Винденко. Уже в красном жилете, со шлемом на голове.

— Мы с Аксеновым перебираемся на поплавки. Я в левый, он — в правый. Включай внутреннюю аварийную радиосвязь, а блок “ЭВМ-ПРАКТИКА” переведи на режим жизнеобеспечения гондолы. Только ее. О нас с Андреем не беспокойся. Поплавки выдержат вдвое большую нагрузку, чем гондола. Ты знаешь это лучше меня.

Он исчез за переборкой левого коридорчика, затем Олег услышал, как хлопнул, закрывшись, входной люк.

Спрятав в пазы паруса и мачты, он чутко прислушивался к морю. Может быть, обойдется все-таки…

— Одень костюм, Олег.

Это Таня. Спокойная, собранная, внимательная.

— Где нам с Сережей лучше находится? В рубке или в кубрике?

Она помогла ему закрепить шлем.

— Здесь, — показал он глазами на кресла.

— Правильно, капитан. Не волнуйся. Может, и пронесет.

Говорил Винденко. Уже из левого поплавка.

— Проверьте герметизацию, Александр Павлович, — напомнил Олег. — И вы тоже, Андрей Иванович. Как слышите меня?

— Отлично.

В этот момент снова затанцевала палуба под ногами.

— Закрыть шлемы, каждому включить автономное жизнеобеспечение жилетов! -приказал Олег.

В двух милях от “Семена Гарькавого” на горизонте он увидел поднимающуюся к солнцу темно-зеленую полосу. Сразу трудно было даже определить, то ли она, заполняя от края до края горизонт, растет вверх прямо на глазах, то ли само солнце падает в пучину океана.

“Туча? Смерч? Но почему тогда он такой широкий?”

Видимо, он задавал себе эти вопросы вслух, потому что в динамике спасательного костюма раздался спокойный голос Аксенова:

— Волна, Олег Викторович. Гигантская волна от эпицентра моретрясения. Иди ей навстречу, отрывайся как можно дальше от берега.

Олег понял. Медлить нельзя было ни секунды.

— Сядьте в кресла, крепче держитесь за поручни, приказал он Тане и Сереже, включив винтовые движители и установив указатель скорости на самой высокой отметке.

Тримаран ринулся вперед, навстречу надвигающейся темно-зеленой стене. Сквозь прозрачный пластик шлема Олег видел, как Таня закусила вдруг побелевшие губы, как, прижимая к груди под раскрытым еще жилетом, засовывал Сережа к себе за пазуху упирающегося Джека. Вот мальчик справился с собакой, застегнул жилет.

— Кингстоны! Пора, капитан, — прозвучал совсем рядом голос Александра Павловича.

Нет, Олег не забыл. Просто он хотел видеть это до конца. Но все же послушался совета. Прошли секунды — и тримаран погрузился в воду по самую рубку.

Его поплавки исчезли с поверхности. Казалось, только одна рубка, светлая, прозрачная, хрупкая, несется навстречу многометровой стене, страшный рев которой проникает даже сюда, сквози герметичные стены корабля и спасательного костюма.

Это было неповторимое видение, не сравнимое ни с каким другим в его жизни. Каскады воды, пенясь, вспучиваясь, обрушивались со стометровой высоты вниз и, поднимаемые вновь неведомой титанической силой на самую вершину гребня, ревели, как тысячи Ниагарских водопадов, грозя снести все со своего пути.

В последние секунды перед столкновением Олег полностью открыл кингстоны ложного дна, и “Семен Гарькавый” погрузился в темно-зеленую муть, чтобы через мгновение, очутившись под толщей широкого водяного вала, стремительно-вертикально рвануться вверх, пробивая его многотонную массу.

Это чем-то напоминало катапультирование из самолета или даже положение космонавтов во время старта космического корабля. Во всяком случае, для Тани и Сережи, которые уже не сидели, а лежали в своих креслах опрокинутыми на спины, руками и ногами цепляясь за поручни и привинченные наглухо к полу ножки, чтобы не вывалиться из своих кресел совсем. Сам же Олег, уцепившись руками за скобу возле пульта, лежал на штурманском столике, упираясь ногой в заднюю переборку рубки, всеми силами стараясь сохранить равновесие.

Но через несколько секунд положение резко изменилось. Сверкнуло солнце. Тримаран вырвался из водяного плена уже за гребнем волны, на какой-то миг застыл, повиснув в воздухе, а затем стал падать со стометровой высоты носом вперед, теряя под собой всякую опору, потому что волна, грохоча и переливаясь, неслась дальше, к берегу.

Таня и Сережа, несмотря на отчаянные усилия, вылетели из своих кресел. Жалобно завизжал Джек. Видимо, мальчик придавил его своим телом.

— Как состояние? — хрипло спросил Олег, когда падение наконец прекратилось и “Семен Гарькавый” затрясся на поверхности океана. — Отвечайте по очереди. Сережа?

— Ничего… Только вот не знаю, что с Джеком. Скулит все время, бедняжка.

— Это он от страха. А ты, Таня?

— Ушибла колено. Но пока терпимо.

— Капитан?

— Нормально.

— Аксенов?

Динамик молчал.

— Андрей Иванович! — тревожно крикнул Олег.

В ответ — полная тишина.

— Андрей Иванович, почему не отвечаете? Что случилось? Как ваше состояние? — повторил Олег свой вопрос.

Снова тревожное ожидание.

Но вот в динамике что-то щелкнуло.

— …нуйтесь вы так, пожалуйста, — раздался хрипловатый голос Аксенова. — Разбился шлем. Вышел из строя его передатчик. Только что подключился к стационарной рации поплавка.

А навстречу тримарану надвигалась новая водяная гора.

Еще четыре раза швыряло их, словно ореховую скорлупку, то вверх, то вниз, и с каждым разом, несмотря на максимальную нагрузку двигателей, “Семен Гарькавый” все приближался к берегу, к его серым скалам, вертикально поднимавшимся из океанической бездны.

Новая, шестая по счету волна была, пожалуй, самой грозной и яростной. Олег уже потерял счет секундам с того момента, как тримаран поднырнул под нее и стал пробиваться вверх, когда слабо блеснуло наконец заходящее солнце. Он еще успел подумать, что пластик “А-16” успешно выдержал десятикратное по сравнению с расчетным давление воды, но именно в этот момент страшный по своей силе удар в корму оторвал его руки от скобы и швырнул его самого на заднюю переборку рубки. Все поплыло, опрокинулось куда-то, замелькало красными и зелеными кругами в глазах, вслед за которыми наступила темнота.

…Первое, что дошло до его сознания, был плач. Где-то совсем рядом плакал ребенок. Он даже почувствовал прикосновение его рук к груди, но так и не смог поднять налитые свинцовой тяжестью веки.

В голове вихрились неясные тени. Зеленые отроги карпатских полонии наступали на него со всех сторон, потрясая поднятыми пиками мохнатых елей, сливаясь в единый темно-зеленый вал, ревели тысячами исступленных, объятых дикой яростью глоток, и вдруг исчезали, проваливаясь в темноту, чтобы через какое-то мгновение снова злобно броситься на него…

Потом почувствовал боль в правом плече. Боль и жажду. Очень хотелось пить. Язык сухим деревянным кляпом торчал у него во рту, а сознание, каждая клеточка его тела настойчиво требовали: пить, пить, пить!

Ребенок был где-то рядом, не уходил.

— Ау-у, ау-у-ги-и, гу-у-а-а, — плакал он, дергая его за рукав.

И вдруг чьи-то зубы довольно крепко стиснули палец его правой руки.

Олег с радостью понял: Джек! И открыл глаза.

Прямо над его головой сквозь прозрачный пластик купола рубки на чистом голубом небе весело светило солнце.

Рядом, радостно повизгивая и виляя обрубленным хвостиком, стоял Джек.

Приподняв тяжелую голову, Олег осмотрелся. В противоположном от него углу лежала Таня. В метре перед ней, крепко ухватившись рукой за ножку кресла — Сережа. Другая его рука была как-то неестественно согнута в предплечье и выпирала чем-то острым.

Вокруг была тишина. Ни единого звука, ни качки, ни всплеска воды. Олег потянулся правой рукой к шлему, но острая боль в плече не позволила ему достать кнопку, открывающую забрало шлема. Он открыл его левой рукой и осторожно поднялся.

То, что он увидел в следующее мгновение, заставило его в ужасе содрогнуться. Страх, липкий противный страх охватил все его существо, покрыл испариной тело, сковал суставы и мышцы. Страх не за себя — за товарищей, за Сережу и Таню… Вклинившись кормой в расщелину между скал, гондола и правый поплавок тримарана (левого вообще не было) более чем на треть длины своих корпусов нависли над головокружительной пропастью. Далеко внизу сверкала, отливая бирюзой и небесной лазурью, гладкая поверхность океана.

Невероятным усилием воли он сумел овладеть собой, одолеть этот липкий страх и непривычную скованность, нашел силы унять слабость в коленях.

С усилием разжав правую кисть Сережи, Олег осторожно поднял застонавшего мальчика и на руках понес к входному люку. Потом перенес туда часто дышащую Таню. Выбравшись из гондолы наружу, вытащил обоих на воздух и уложил в тень за скалой, где, к немалому его удивлению, оказалась ровная и довольно большая площадка.

Не теряя ни секунды, поднялся на палубу гондолы и с лихорадочной поспешностью стал раскручивать катушку с пятидесятиметровым буксирным тросом. Целых двадцать минут обматывал Олег прочной стальной нитью острые уступы скал, накрепко соединив их с гондолой, поплавком и его штангами и только после этого опять спустился в рубку, чтобы открыть фонарь поплавка.

Включив реактор, он с радостью увидел, как замигали лампочки на пульте управления. Блок “ЭВМ-ПРАКТИКА” работал! Нажав нужную кнопку под щитком пульта, Олег открыл загерметизированный изнутри поплавок, прозрачный фонарь которого послушно приподнялся, и побежал к входному люку.

Однако радость его была преждевременной: в переднем кресле у пульта автономного управления поплавка лежал бездыханный Аксенов. Разбитый шлем валялся в ногах. Лицо и шея были залиты кровью. На высоком лбу, ближе к правому виску, зияла глубокая рана. Руки были еще теплые, но пульс не прощупывался. Сердце не билось. Помочь Андрею Ивановичу уже ничем было нельзя.

Олег почувствовал, как все холодеет у него в груди. Но рядом нуждались в его помощи такие же бесконечно близкие и дорогие ему люди. Пересилив душевную боль, он пошел к ним. Перед этим плотно закрыл фонарь поплавка, снова спустился в рубку и включил кондиционер, там, за фонарем, где лежал мертвый Аксенов, установив для него показатель на нуле градусов.

Тоскливо скулил, подвывая, возле закрытого поплавка Джек.

У Сережи оказался вывих левого плечевого сустава. Страшная боль лишила мальчика сознания. Ругая себя на чем свет стоит за то, что не предусмотрел в креслах тримарана предохранительных ремней, Олег ввел мальчику сильную дозу обезболивающего и, подождав несколько минут, пока начнется его действие, вправил сустав на место и наложил на плечо тугую повязку. Мальчик начал приходить в сознание.

Примерно через час Сережа окончательно пришел в себя. Он открыл глаза и тихонько позвал сидящего возле Тани Олега.

— Где мы? Почему так странно скулит Джек? Как будто плачет за кем-то…

— Помолчи, Сережа. Тебе нельзя разговаривать… Мы попали в тяжелую аварию. Все. У тебя была вывихнута рука. Ты только не волнуйся. Теперь все в порядке… Правда, пока лучше помолчи, набирайся сил. Постарайся уснуть. Может быть, выпьешь соку?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Нет. А где папа?

— Он… в тяжелом состоянии, — не смог сказать всей правды Олег. — Его нельзя тревожить, ты спи…

С Таней было, пожалуй, хуже. Она все время бредила, бормоча что-то несвязное. Ее часто тошнило до судорог, и тогда, сжимаясь вся в комок, она тихо и надрывно стонала. Правая нога ее возле колена сильно посинела и опухла. Синева расползалась и вверх, и вниз вместе с опухолью. Олег делал ей то успокаивающие примочки на ногу, то компрессы на горячий лоб, то пытался напоить витаминизированным бульоном.

Однажды, когда он снова наклонился к ней с лекарством в руках, Таня вдруг ясно взглянула на него и отвела его руку в сторону.

— Не надо, милый… Нельзя ему…

— Кому? — не понял Олег.

— У нас будет ребенок.

И она снова впала в беспамятство.

Его охватило отчаяние. Каждые пять минут Олег осматривал синеву на ее ноге — не поднимается ли выше? — и с тоской отмечал, что синева ширится все больше.

Он боялся возможного возникновения гангрены и просто не знал, что ему делать, как поступить, чем помочь. Это ведь не вывих, который теперь умеет вправить каждый начинающий автомобилист. Здесь нужен врач, возможно — опытный хирург. Но как вызвать его, как дать о себе знать? Рация дальней связи, их знаменитый радиовидеофон превратился в груду разбитого стекла и искореженного металла.

Спустившись в рубку, он за четверть часа выпустил в воздух все сигнальные ракеты и, уже поднимаясь по трапу к люку, неожиданно услышал тихий голос Винденко.

— Вижу вас, друзья. Как слышите меня? Я — под вами…

Работала аварийная станция ближней связи в жилете. Олег быстро набросил его на себя.

— Александр Павлович, родной вы мой, как я рад!

— Я тоже, — просто ответил Винденко. — Рассказывайте, как там у вас. У меня все в норме. Только горючее на нуле. Почти сутки искал вас вокруг, а дальнюю рацию, как назло, разбило… Вы сообщили на “Фестиваль” свои координаты?

Олег коротко рассказал об их положении. Только про Андрея Ивановича умолчал.

— Оставайтесь под нами, — добавил. — Наблюдайте за морем. Если заметите какое-нибудь судно, пускайте ракеты, а я пойду к своим пациентам. Ровно через час вернусь в рубку.

Сережа стоял в дальнем углу площадки.

— Ты почему поднялся?

— Олег Викторович, идите сюда, — вместо ответа тихо позвал мальчик. — Здесь вход в какой-то склеп или грот. И он такой… Не природный… Кто-то сделал его давно…

Подойдя к Сереже, Олег с удивлением увидел, что за плавным изгибом скалы площадка расширялась еще больше, приобретая четкие формы искусственно сделанной террасы с толстой мертвой балюстрадой, за которой открывался широкий обзор на водную гладь океана.

В стене напротив балюстрады была пробита правильной формы округлая вверху и довольно широкая ниша, за пятиметровым пролетом которой на них смотрела темнота.

— Когда вы ушли, что-то вдруг зашумело, затрещало там…

— Отойди за поворот, я сейчас.

Он принес большой нагрудный фонарь, свой пистолет и бластер, который накануне утром отдал ему Александр Павлович, уверенный, что грозное оружие защиты больше не понадобится экипажу “Семена Гарькавого”.

— Стрелять умеешь? — тихо спросил у мальчика Олег.

— Конечно, — кивнул тот. — Отец давно научил.

— Тогда держи, — протянул Олег пистолет. — Оставайся у входа. И если что случится со мной, не промахнись. Я забыл тебе сказать. Внизу, под нами, во втором поплавке Александр Павлович. Он нашел нас только сейчас. Связь с ним по рациям, что в жилетах. Через сорок пять минут…

На него сразу дохнуло пещерным холодом. Включив фонарь, Олег направил его яркий луч в настороженную темноту подземелья и, пораженный, застыл на месте.

Сотни сталагмитов и сталактитов причудливой формы, словно беломраморный ветвистый лес с опавшими листьями, заполняли довольно большое пространство, поднимаясь от ровного пола вверх к высокому своду или спускаясь от него вниз. Но еще больше поражало Олега то, что свод подземного грота начинался от черного полированного цоколя примерно метровой высоты и устремлялся вверх, сохраняя, по-видимому, строгую сферическую форму. Сам он отливал синевой. Неясные блестки виднелись на его гладкой поверхности.

Олег дотянулся до одной тускло мерцавшей точки, потер пальцем, и она вспыхнула, заискрилась вдруг ясными изумрудными вспышками. Он потер рядом с ней вторую, третью, четвертую — и каждая заиграла в луче фонаря то красным, то белым, то голубым сиянием, словно в этот странный свод были вкраплены драгоценные камни.

— Сережа, иди сюда, — позвал он. — Спрячь пистолет и подержи фонарь. Я хочу рассмотреть их поближе. Мальчик зачарованно глядел на сказочный лес.

— Какая красота… Просто сказка… Жаль, что у некоторых верхушки разбились.

— Где? Какие верхушки? — не понял Олег.

— Да вон, и с краю, и в центре.

Мальчик осторожно протиснулся между нескольких стволов и, подняв с пола известковый осколок, подал его Олегу. Тонкий кончик его был желтоватым, а тот, что потолще, явно отломан. Причем совсем недавно.

Сережа подобрал еще с десяток таких отломанных отростков. Олег положил их на цоколь, достал из кармана платок.

— Давай протрем еще несколько. Посвети.

Он потянулся, к краю свода и с изумлением увидел, что уже не может дотянуться рукой до ярко сверкающих в луче фонаря точек.

Это было невероятным!

С лихорадочной поспешностью он стал протирать платком тускло мерцавшие блестки у самого цоколя. Еще, еще, еще! И вот уже целое созвездие засверкало, искрясь, на синем фоне свода, а затем медленно, почти незаметно стало отдаляться от края цоколя.

Всякие сомнения исчезли: свод этого странного зала двигался! И начало этого движения совпало с их появлением здесь. И даже не с появлением, а с моментом включения их малой ультракоротковолновой рации.

Он взглянул на часы и заторопился.

— Идем, Сережа. Идем к Тане и к Александру Павловичу. Через пять минут у нас с ним разговор по радио.

— Можно мне взглянуть на папу?

В глазах у мальчика боль и отчаяние.

— Нет, — Твердо ответил Олег, — сейчас нельзя.

Всю свою волю и выдержку призвал он себе на помощь в этот момент.

— Нет, Сережа. Твой папа сильно контужен. Удар в голову. Ты помнишь, еще при первой волне у него разбило шлем. А потом был еще сильный удар… Андрей Иванович сейчас не видит, не слышит, не чувствует. Так бывало и на войне. Шок называется. Мне дедушка рассказывал, Захар Карпович; Ты его знаешь. Нельзя человека ничем тревожить в таком состоянии. Я сделал Андрею Ивановичу нужные уколы. А теперь- только абсолютный покой. Малейшее внешнее раздражение может привести к непоправимому.

Он посмотрел мальчику в глаза и увидел — Сережа поверил.

— А вот Тане надо делать свинцовые примочки на ногу и уксусные — на лоб.

— Хорошо, — кивнул Сережа. — Я справлюсь. Вы идите на связь с дядей Сашей.

Александр Павлович только покашливал, слушая рассказ Олега.

— Ты срежь бластером все эти. сталагмиты. Картина, думаю, станет яснее. Как бы мне поскорее подняться к вам?

— Пока следите за морем, Александр Павлович. Я очень боюсь за Таню, ей нужен врач. А потом что-нибудь придумаем. Можно будет использовать такелаж “Гарькавого”. За ночь сделаем вместе с юнгой. Молодец парнишка, не хнычет.

Убедившись, что Сережа отлично справляется с ролью сиделки, он направился в подземный зал. Протертые звездочки поднялись от цоколя метра на два.

Олег достал бластер. Аккуратно подрезая каменные деревья, он бережно опускал их на пол, стараясь не сломать, не причинить вреда этим удивительным творениям природы. В центре зала желтоватые стволы достигали метров десяти. Он подумал с улыбкой, что по всем канонам специалистов им должно быть более. пяти миллионов лет.

“Вот удивятся в ученом мире, когда увидят это чудо. Десятиметровые сталагмиты выросли за какие-нибудь полвека…”

Он не сомневался, что зал этот создали не раньше чем в годы второй мировой войны, а потом просто забыли о нем. Или не осталось никого из тех, кто его создавал…

Олег аккуратно положил на пол последнюю двухметровую ветку и поднял голову. Посмотрел — и замер, пораженный. В проем посылало лучи спустившееся к горизонту солнце. А здесь, в зале, над его головой, сверкало звездной россыпью знакомое ночное небо — милое, родное и такое далекое сейчас небо его Родины.

Вот там, чуть правее от центра — Полярная звезда. Слабо, но четко просвечивает из синевы Млечный, Путь. А вокруг — знакомые созвездия, звезды, планеты…

Но что это? Неясная мелодия, непонятная, никогда им не слышанная, но удивительно волнующая, все больше и больше наполняет его сознание. И вдруг так же неожиданно обрывается.

Далекий непонятный гул прошел по огромному подземному залу. Качнулось, поплыло быстрее — в десятки раз быстрее! — звездное небо над головой…

“Неужели снова обморок?” — подумал он.

Нет, звезды остановились. А потом быстро помчались в противоположную сторону. Ушла вниз часть черного отполированного цоколя, а на ее место выплыла белоснежная ниша. На гладкой ее стене — серебристый диск с вкрапленными сверкающими камнями.

Белая стена ниши, словно занавес в театре, поползла вверх, открывая широкий, хорошо освещенный проход, из которого в зал шагнул стройный высокий юноша в странном одеянии, прикрывая ладонью глаза от солнца.

Услышав изумленное “Ой, кто это?!”, он повернулся к Олегу и стал снимать с себя поочередно широкий кожаный пояс с тяжелым обоюдоострым мечом, роскошный головной убор из розовых перьев фламинго, украшенных тонкими золотистыми блестками, сверкающую кирасу и темный остроконечный шлем. Положив все это у своих ног, он протянул вперед обе руки ладонями вверх.

— Здравствуйте, друг мой и брат! — заговорил он почти на, чистом русском языке, шагнув навстречу Олегу. — Меня зовут Роберто… А это мой дедушка Фредерико, — сделал он широкий жест рукой в сторону стоящего в проеме седоголового индейца. — Мы из древнего племени аймара, которое более пяти веков хранило ключ к великой тайне грозных Анд. Теперь тайны нет… Почти нет, потому что мы с дедом очень многого не можем понять… Но кое-что мы поняли, и я без промедления должен сказать тебе главное, брат мой. Нашей Земле, чудесной нашей планете грозит страшная беда. Об этом знает Вион. Он расскажет тебе… Это он направил нас сюда…

Он говорил: “Ваши русские братья очень нуждаются в помощи”.

Что мы можем сделать для вас? Чем помочь? Говори скорей! Потому что всем нам надо спешить к Виону. Быстро-быстро! Он нас ждет — землянин иной, далекой цивилизации. Он должен все объяснить тебе, а у него остались считанные дни или даже часы жизни. Он говорил, что ему так много надо рассказать людям Земли, людям Долга и Разума… Мы не все понимали в его словах, но главное он нам сумел разъяснить. Здесь, глубоко под Андами, спрятаны величайшие сокровища Разума других, далеких землян: Вион один из них, каким-то чудом доживший до наших дней.

И он должен успеть рассказать и объяснить тебе все…

[1] Аймара — одно из индейских племен, населяющих земли Южной Америки.

[2] Виракоча — божество, которому поклонялись индейские племена.

[3] Пончо — домотканое одеяло с разрезом посредине, чтобы можно было через голову накинуть его на плечи.

[4] Креол — потомок испанских конкистадоров.

[5] Гачупин — презрительная кличка испанцев и креолов (мексиканок.).

[6] Гринго — здесь — белые пришельцы, завоеватели.

[7] Мандинг — черт, дьявол (инд.).

[8] Сентаво — мелкая разменная монета.

[9] Чапарраль — род колючего кустарника.

[10] Пистолеро — вооруженный наемный телохранитель.

[11] Сельвасы — обширные влажные тропические леса в Южной Америке.

[12] Гран-при — большой приз (франц.).

[13] Мачете — широкий полуметровый обоюдоострый нож.

[14] Ничончаук — Сын Грома (индейск.).

[15] Панчен-лама — титул одного из самых высших духовных лиц в ламаистской церкви.

[16] Фордевинд — попутный ветер, дующий в корму.

[17] Бейдевинд — встречный ветер, дующий в нос или под острым углом к направлению движения.

[18] Кливер и бом-кливер — косые паруса, поднимаемые перед передней мачтой.

[19] Фор-брам-штанга — канат или трос, крепящий переднюю мачту к бушприту или его продолжению — утлегарю.

[20] “Аэпик” — сокращенное от: автоматический электронный помощник инженера-конструктора.

[21] Парсек — единица расстояния, принятая в астрономии. Парсек равен 3,26 светового года.

[22] Радиогониометр — устройство для определения направления, в котором находится передающая радиостанция.

[23] Галфвинд — ветер, дующий прямо или почти прямо в борт.

[24] Бейдевинд — ветер, дующий в нос или под острым углом к направлению движения судна.

[25] Тельфер — передвигающийся по монорельсу, компактный электрический грузоподъемник с дистанционным управлением.

[26] Чурро — крендели, обжаренные в оливковом масле.

[27] “Диснейленд” — созданный кинорежиссером Диснеем, парк-сказка, где в отдельных уголках воспроизведена природа различных стран и быт их жителей, показаны ландшафты, существовавшие на земле миллионы лет назад, вместе с их обитателями.

[28] “Дуглас-стенд” — здесь: самолет, который поднимается и садится без разбега.

[29] “Наполеон” — французский коньяк.

[30] Кабальерия — единица измерения земельной площади на Кубе, равная 11,4 га.

[31] Чапаррелъ — вид кустарника.

[32] Пезо — денежная единица на Кубе и в некоторых других странах Южной Америки.

[33] Бакштаг — ветер, дующий под некоторым углом в корму корабля.

[34] Большеротый буффало или рыба-буйвол населяет воды многих рек Северной и Южной Америки.

[35] Пуна — высокогорный пояс внутренних плато в Центральных Андах Южной Америки.

Content

Виктор Федорович Цокота
Звезда бессмертия

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ