Тимур Максютов

Князь из десантуры

© Тимур Максютов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Пусть шторм! Домчимся, грянем парусами,

Сквозь бурю – пусть!

Страна берёз осталась за плечами,

Моя Парусь…

Борис Лок

Пять их, а не четыре.

Конь бел, конь рыж, конь ворон, конь блед, и пятый – конь злат!

Инок Варфоломей

Пролог, написанный авансом

Пламя гудело и выгрызало в ночном небе куски. Швыряло горстями искры, равные по яркости звёздам. Нахальные огоньки пытались вцепиться в чёрное сукно, но быстро сгорали и опадали никчёмным пеплом.

Звёзды презрительно не замечали выскочек. Равнодушно взирали на пылающий город, на заваленные трупами побеждённых кривые улочки, на пьяных от чужой крови победителей.

Где вы, храбрые венгерские рыцари? Раки доедают ваши пронзённые монгольскими стрелами тела, устлавшие дно реки Шайо.

Где ты, славный король Бэла? Знаешь ли, что твой город Загреб сейчас превращается в пепел? Готовишь ли отпор азиатским полчищам? Или, растерянный и испуганный, прячешься с горсткой придворных в горах Далмации?

Пленных сортировали на берегу Савы. Женщины, простоволосые и босые, боялись кричать, когда грубые руки воинов вырывали их из толпы. По-хозяйски ощупывали, словно скотину на рынке, сдёргивали с шей мониста. Юная девушка, замешкавшись, не успела вынуть из ушей серёжки – выдрали с мясом. Пожилой бритоголовый боец сморщился от визга, дёрнул за тонкую шею так, что хрустнули нежные позвонки. Опрокинул в грязь, наступил сапогом на спину, завёл назад хрупкие руки. Скрутил замызганным сыромятным ремнём сведённые вместе локти. Вздёрнул за косы, легко поднял. Поставил, шатающуюся, на ноги.

По разбитому лицу девушки стекали чёрная жижа, кровь и слёзы. Бритоголовый сплюнул:

– Тьфу ты, худая, как весенняя овца.

Приятель захохотал:

– Тебе в самый раз. Жене привезёшь помощницу, кизяки собирать, ха-ха-ха! К такой тощей и ревновать не будет.

Боец счастливо улыбнулся щербатым ртом, сощурил и без того узкие глаза. Далеко до родной кибитки, год пути на восток. Далеко…

Пленным мужчинам рубили головы на скользком глинистом берегу, сталкивали тела в воду. Чёрная кровь хлестала из обрубленных артерий, смешиваясь с чёрной ночной рекой. Сава скроет их, обмоет тела и оплачет. Принесёт раздувшиеся трупы отцу – Дунаю. И будут рыбаки из прибрежных деревень тянуть тяжёлые сети со страшным уловом, в ужасе бросать их, грести изо всех сил к берегу и креститься…

Весной 1242 года от Рождества Спасителя нашего пришла беда, которой Европа не видела со времён гуннов Аттилы. Неведомые монголы из самого сердца азиатских степей вели свои железные корпуса на запад, а в них – лучшие воины из десятков народов: половцы, булгары, аланы, русичи…

Крыша кафедрального собора прогорела насквозь и рухнула вниз, выбросив в небо громадное облако огня. Кони испуганно присели от дьявольского грохота.

Кучка монахов растерянно жалась друг к другу, вжимая головы в плечи от ржания лошадей, хохота захватчиков и предсмертных криков казнимых. Кто шептал молитвы на латыни, кто мелко крестился. К толпе подошёл невысокий широкоплечий воин в заляпанной кровью кольчуге. Охранявшие монахов смоленские ратники засуетились, зашикали на пленных – заткнитесь, мол, начальник идёт.

Широкоплечий содрал необычную зелёную шапку с длинным полотняным назатыльником. Взлохмаченные светлые волосы торчали слипшимися от пота кустиками. Подбирая трудные слова, спросил на латыни:

– Кто старший?

Монахи замерли. Бледный от страха, из толпы выбрался высохший старичок. Вытер вспотевшую тонзуру, пробормотал:

– Я – аббат Марк, мы бенедиктинцы. А настоятель собора остался там, внутри.

– Что же вы, слуги божьи? Говорили вам по-человечески – сдавайтесь, тогда не тронем. Эх! – светловолосый скривился, поглядел поверх испуганных тонзур на догорающие стены.

Марк рухнул на колени, истово забормотал молитву. Монахи нестройно, будто овечье стадо, подхватили, заблеяли.

Начальник хмыкнул:

– Ну-у-у, запели. Раньше надо было молиться. Поднимите его, – кивнул ратникам.

Воины подскочили, подхватили под локти аббата. Ноги Марка не держали, подламывались, глаза побелели и невидяще уставились в бурые сгустки на кольчуге светловолосого.

Блондин кашлянул и торжественно заговорил:

– Согласно Ясе отца нашего Чингисхана, нельзя причинять вреда слугам веры, ни имуществу их, ни жёнам их. Так, последнее не вам, откуда же у вас жёны, у убогих. Дома богов следует почитать, не используя храмы для постоя воинов и не ломая, и не грабя. Понятно? А вы тут устроили… На что надеялись-то? Мы, считай, уже две трети земной тверди прошли, и никто против наших сабель не устоял. Дурни.

Светловолосый плюнул под ноги, махнул рукой. Приказал смолянам:

– Утром отпустите их на все четыре стороны. Пока ночь – не надо. Прибьёт ещё кто, в темноте не разберёт, что монахи.

Марк забормотал что-то благодарное, оттолкнул ратников, подполз к блондину, пытался целовать сапоги…

– Ну всё, всё. Обслюнявишь сейчас всю обувку, – засмеялся широкоплечий. Поднял аббата за плечи, встряхнул: – Больше не попадайтесь. Во второй раз может и не повезти.

Из толпы выбрался молодой бледный монах, склонился в почтительном поклоне:

– Милосердный сеньор, у меня послание для вашего командира, Рыцаря Солнца.

Уже собиравшийся уходить блондин остановился. Спросил у аббата, а не у молодого:

– Это ещё кто?

– Сеньор, это не наш, – заторопился Марк, – прибыл лишь три дня назад, посланник великого магистра ордена тамплиеров Армана де Перигора, брат Жозеф. У нас отдыхал от трудного пути, чтобы проследовать далее, в Вену…

Широкоплечий вздрогнул:

– Как ты сказал? От магистра тамплиеров?

Приказал Жозефу:

– Следуй за мной, монах.

Повернулся и быстро пошагал прочь от растерянного аббата Марка и его дрожащей братии.

Жозеф лишь на секунду задержался, нащупал зашитый в подкладку плаща пергамент. И рванулся вслед за светловолосым.

Ночной ветер, пропахший горьким дымом пожара и запомнивший хрипы умирающих, потянулся на запад – к Адриатике.

И дальше.

Он будет зловеще гудеть над крышами римских соборов, над баронскими замками Германии и узкими улочками Парижа.

Европа в ужасе замерла. Понимая, что защититься от стального вала с востока – не в силах…

Глава первая. Каменная баба

У «дедушки» в армии – свои преимущества. Между прочим, вполне заслуженные. И пока более молодые товарищи роют окопы и наводят порядок в летнем учебном лагере, можно поваляться на солнышке.

Димка Ярилов угостил сигаретой друга – Сашку Мязина и продолжил рассказ:

– А мой дед, Константин Александрович, между прочим, профессором был и в петербургском университете преподавал. И меня думал для науки воспитать. Даже латынь заставлял учить. Хотя кому она нафиг нужна? Кто её вообще помнит, кроме медиков?

– Была у меня одна, из мединститута, – поддержал Мязин, чтобы сказать хоть что-нибудь. Вообще-то его часто удивляло умение приятеля ввернуть непонятную цитату или заявить что-нибудь типа: «А чего напрягаться, Саня? Чтобы увеличивать мировую энтропию?»

Вот совершенно непонятно, что сказал. Но напрягаться после такого действительно не хочется.

Однако всё же пришлось вставать и идти на построение. Командир парашютно-десантной роты, капитан Николай Асс, по кличке «Гвардия», раздражённо шёл вдоль строя, поглядывая на загорелых, улыбающихся и радующихся жизни бойцов.

Кличку свою ротный получил за то, что из всех положенных ему наградных планок и побрякушек признавал только знак «Гвардия», спасший хозяина когда-то от смерти. От касательного удара осколком знак прогнулся вовнутрь и напрочь утратил центральную красную звезду.

Капитан Асс принюхался и мрачно заметил:

– Вы чё лыбитесь, как параши, а? Думаете, на курорт приехали? Перегаром от вас несёт – страшно спичку зажечь, чтоб не взорваться к дебеням. Сегодня в палатку второго взвода ночью зашёл – пять коек пустых! Где вы были, я спрашиваю? Мы сюда приехали, чтобы вы занимались боевой учёбой, а не в посёлок бегали девок портить и винище местное жрать. Я вас научу Родину любить, раздолбаи! Вы у меня на дембель поедете худые и звонкие, а не раскабаневшие, как депутаты Госдумы. С сегодняшнего дня буду лично проверять все злачные места в посёлке. Если кого поймаю – пеняйте на себя. Разойдись!

– Как думаешь, Гвардия врёт, что будет нас в посёлке ловить? – спросил Димка.

Мязин пожал плечами:

– Да кто же его знает? Если шлея под хвостом – так, может, и попрётся. А тебе чего?

– Хотел сегодня туда за водкой сбегать. Повод есть.

– И что за повод?

Ярилов ответил не сразу.

– У деда сегодня годовщина смерти. Три года. Я же родителей своих не помню, меня дедушка растил.

– Сирота, значит, – подытожил Мязин. Сказал без сочувствия или какой-то окраски, просто констатировал факт.

Дима сделал вид, что его не зацепило равнодушие товарища. Сегодня настроение было особенно хреновым. И даже в заветном карманном календарике Ярилов с утра не стал зачеркивать крестиком очередной день, приближающий к дембелю. Там, в Питере, его никто не ждал.

Хотелось уткнуться в дедушкину старую клетчатую рубашку. Почувствовать знакомый с детства особенный запах воска, старых книг и сердечных капель.

Мязин понял, что приятель нуждается в поддержке. Нарочито бодро сказал:

– Ну, друзья же остались, девчонки. Дембельнёшься – и всё будет путём.

– Да какие друзья, – махнул рукой Димка, – так, приятели из университета. Один мне своими руками татуху набил, на память. Как раз перед тем, как я сессию завалил.

– Восстановишься, – беспечно сказал сержант. – Вам, питерским, прёт с рождения. А ты тем более рыжий. Рыжие – они везучие. Кстати, что за татуха? Покажи.

Дима расстегнул куртку. Слева, над сердцем, пылал солнечный диск, внутри которого приготовилась к нападению кобра. Мастер смог передать в татуировке напряжение змеиного тела, холодный огонь в глазах пресмыкающегося… Сбоку столбиком были набиты незнакомые, странные буквы.

– Зачётная татуха, – заметил Мязин, – надпись по-китайски?

– Нет, – ответил Ярилов, застёгиваясь, – кажется, по-тибетски. Что-то про войну со временем, которое пожирает солнце и человеческие жизни. Не помню точно. А мастер этот потом пропал куда-то, не переспросить…

– Ладно, – Мязин затушил окурок, поднялся на ноги. – Пойдём, а то лейтенант Дыров там обыскался уже нас, наверное. А в посёлок спокойно сбегаешь, не будут они никого ловить.

* * *

«Уазик» ротного лихо притормозил, подняв тучу пыли. Капитан Асс и лейтенант Дыров выбрались из раскалённого нутра, поднялись на крыльцо кафе «Лебёдушка» – центра культурной жизни шахтёрского посёлка.

– Это ты, Коля, правильно придумал, – взводный Дыров продолжил начатый ещё в машине разговор, – засаду здесь, в кафе, устроить. Если наши раздолбаи попрутся в посёлок на гулянку, то точно мимо не пройдут.

– А то, – заметил Асс, – у меня же стратегическое мышление. Мне вообще место в Генштабе, да только начальство ходу не даёт.

– Почему? – удивился Дыров.

– Завидует, – рассмеялся Асс.

Внутри пустого, замызганного помещения было чуть прохладнее, чем на улице. Пока Дыров рассматривал написанное от руки меню, Асс пытал буфетчицу в бывшем белом халате, подозрительными пятнами навевавшем размышления то ли о забойном цехе мясокомбината, то ли о кабинете стоматолога-садиста.

Капитан наседал:

– Так приходят солдатики к вам сюда? Какие, когда? Узнаёте кого-нибудь?

Асс протянул буфетчице смартфон с фотографиями подчинённых:

– Этот был? Или, может этот, Мязин его фамилия?

Буфетчица лениво глянула в экранчик, плавно махнула рукой:

– Ой, да разве же кого упомнишь? У меня память-то девичья! – и прокуренно рассмеялась.

Капитан понял, что толку не добьётся. Сердито сказал:

– Мы тут по службе, а не от балды. Будем сидеть, пока не придёт кто-нибудь.

– Да и сидайте, хлопчики, – обрадовалась хозяйка, – я пока пивка вам налью. Или водочки сразу? Графинчик, из холодильничка, поллитра?

– Но-но! – строго поглядел на неё Асс. – Мы при исполнении. Максимум – триста граммов!

– Да як скажете, – легко согласилась хозяйка. Выскочила из-за стойки; ловко сдёрнула со столика скатерть неопределённого цвета, стряхнула прямо на пол крошки, перевернула и снова расстелила, разглаживая широкими ладонями. Пригласила: – Сидайте, сейчас всё будет!

– Всё будет, – задумчиво повторил Дыров. – Всё, кроме счастья и любви.

* * *

К вечеру над посёлком нагнало фиолетовые, беременные влагой тучи. Такие низкие, что казалось: сейчас они распорют себе брюхо о трубу поселковой ГРЭС и вывалят тонны воды на пересохшую от жары землю. Было душно, вдалеке погромыхивало.

Асс и Дыров, поддерживая друг друга, выбрались на крыльцо «Лебёдушки».

– Хорошие у нас бойцы, дицилипри… диспиц… Хорошие, короче, – заметил Дыров. – Так никто и не пришёл в кафе-то.

– Это да, – согласился капитан, – молодцы. А всё почему? Потому как воспитываем. И-и-и… И в том числе личным примером.

– Пример-то у нас Медведев. Пример-министр-р-р, – невпопад вставил лейтенант. И пошёл, шатаясь, к «уазику».

– Погодь! – остановил его ротный. – Погодь, пьяными не поедем. Нельзя за руль пьяными. Пошли пешком, тут пара километров.

– А и пошли, – легко согласился Дыров, – проветримся заодно. Только под грозу бы не попасть. Вот так срежем, – и рубанул воздух ладонью, показывая направление.

– Правильно показываешь? – засомневался Асс. – Не заблудить бы.

– Блуд – это грех, – заметил Дыров, – с блудом у меня напряжёнка. Не любят меня, сучки. Хотя вот если скажем, например, про эту буфетчицу…

– Я говорю – дорогу-то найдём? – вернул на землю приятеля ротный.

– Конечно! – твёрдо сказал лейтенант. – Там же ориентир. Каменная баба на пригорке. До неё доберёмся, а потом направо – и в лагерь. Мимо бабы не пройдём.

– Ты, как чуток выпьешь, так мимо ни одной бабы не пройдёшь, – осуждающе покачал головой ротный. – Ладно, двинулись.

Офицеры повернулись в нужном направлении и целеустремлённо пошагали в степь. Капитан шёл молча, мерил степь длинными лосиными ногами. Дыров бултыхался позади, сипел прокуренными лёгкими.

Поднялись на пригорок с каменным истуканом, остановились отдышаться. Капитан положил руку на статую и тут же отдёрнул – камень показался неожиданно холодным.

Над головой грохнуло, яркий ветвистый шрам молнии распорол небо. И, словно отвечая ему, сиреневым засветилась каменная баба.

Пронзительный свет вспыхнул, выжигая глаза. Что-то испуганно прокричал Дыров. Капитан почувствовал, как его закручивает спиралью, отрывает от земли и швыряет в дышащее обжигающим холодом сияющее облако.

* * *

Димка вскрикнул, расстегнул куртку, посмотрел на грудь: татуировку над сердцем будто жгло огнём. Показалось даже, что изображённая на фоне солнечного диска кобра зашевелилась, свиваясь в тугие кольца перед прыжком. Осторожно потрогал кожу, успокоился – показалось.

Ярилов вышел из лагеря, когда стемнело. В кафе «Лебёдушка» можно было достать водку круглосуточно, а ночь гарантировала от неприятностей с командованием.

Димка торопился, боясь попасть под дождь – в небе громыхало всё чаще, и уже несколько раз били крупные молнии. Цикады в траве притихли, зато ветер набирал силу, наваливался рывками.

Ночь обрушилась сразу, как обычно бывает в этих краях. Из-за плотных туч не было видно луны и звёзд, и темень стала вязкой, словно кисель из чёрных чернил.

Дима уже пожалел, что не пошёл по дороге – в такой темноте в степи недолго было и заплутать. Шагал осторожно, боясь влететь в какую-нибудь канаву, но всё равно не уберёгся. Споткнулся о невидимый камень, упал на бок, больно ударившись. Поднялся, отряхиваясь, нащупал в кармане армейскую аптечку – вроде целая.

Ярилов двигался почти на ощупь, уже не понимая, в каком направлении идти.

– Ш-ш-у-х!

Вновь ударила молния, ослепила вспышкой – но Димка с облегчением успел рассмотреть тёмный силуэт каменной бабы метрах в пятидесяти. Вспомнил из университетской лекции про эти фигуры, оставленные вечно меняющими друг друга народами Великой Степи: скифами, огузами, печенегами, половцами… Половцы называли их «балбалами» и ставили в честь воинов, павших на защите родной земли.

Повернул к статуе, начал карабкаться на пригорок. Добрался до балбала, остановился. Здесь как будто было светлее. Или это луна наконец-то пробилась сквозь тучи? Обошёл бабу вокруг. Серый, грубый песчаник холодил пальцы. И словно лучился изнутри. Дима пригляделся и присвистнул:

– Э-э, а ты же не баба, а мужик!

Точно, в руке то ли кинжал, то ли короткий меч. Борода. А под бородой, на левой стороне груди…

Дмитрий замер. Протёр глаза, посмотрел ещё раз. На левой стороне груди, над сердцем, угадывалось грубое полустёртое изображение солнечного диска и змеи, готовой напасть.

Ярилов протянул пальцы – потрогать знакомый рисунок. И в следующее мгновение, ослеплённый вспышкой, уже летел куда-то, охваченный жутким холодом.

* * *

Димка лежал ничком и чувствовал, как обжигающе холодная земля высасывает тепло, превращая кровь в стылое желе. Мутило, в глазах прыгали чёрные точки, словно мошки над затхлой лужей. Прыгали и пищали на тошнотворно высокой ноте. Собрался с силами, перевернулся на спину. Кажется, потерял сознание на миг.

Над головой оказалось не затянутое тучами ночное небо, не густо-синее и жаркое дневное, а бледно-голубое от холода. Ярилов с трудом перекатил глаза и разглядел склонившуюся над ним метёлку ковыля. Мёртвую, посеребренную инеем.

В голове неспешно копошились мысли, похожие на бледных опарышей – такие же короткие и противные.

Вот, лежу. И холодно. Небо – совсем зимнее. То есть полгода лежу. Умер, наверное. Не слышно ничего. Только этот унылый писк.

Неожиданно, щелчком, вернулись звуки. Димка услышал, как бухает сердце, потом – как ветер высвистывает в траве, шелестит сухими стеблями.

Осторожно сел. Прикрыл глаза от навалившегося головокружения. Резко поднялся на ноги…

Всё-таки зря – так резко. Швырнуло, повело вперёд, припечатало к камню. Дмитрий прямо перед лицом разглядел пустые глаза и бороду из песчаника, нащупал руками шершавую поверхность. И вспомнил, как его, ослеплённого вспышкой, крутило в ледяной трубе, комкало и било…

Всё ещё чувствуя слабость, опёрся на каменного воина, повернулся лицом к посёлку. Замер.

Там, где ещё несколько минут назад светился ночными огнями маленький шахтёрский посёлок, не было ничего. Ни высокой трубы ГРЭС, ни крашенных в жёлтый цвет двухэтажек, ни белёных хаток частного сектора.

Пусто. Степь. Серый высокий ковыль, кивающий ветру. А под ногами – чёрная вымерзшая земля с редкими крупинками снега. Дима обошёл истукана вокруг. Посмотрел на север. На месте, где должны были стоять выгоревшие брезентовые палатки лагеря второй парашютно-десантной роты, тоже ничего не было.

Предположим, капитан Асс плюнул на пропавшего рядового Ярилова, рота свернула лагерь и убыла к месту постоянной дислокации.

Но посёлок-то где? Где пыльные кусты акации и улицы, покрытые растрескавшимся асфальтом, а на улицах – люди… И «Лебёдушка»! Была, а теперь нет.

Дима понял, что надо идти к посёлку. Даже если произошла какая-то катастрофа, то должны остаться развалины, фундаменты домов. Рассыпавшиеся битым кирпичом стены. Просто всё заросло травой. Вот сейчас сержант Ярилов спустится с холма, пройдёт два километра и всё обнаружит. Или десантник Ярилов лежит сейчас в палатке, дрыхнет? Через минуту старшина истошно проорёт «Рота, подъём!» И кончится этот идиотский сон.

Дмитрий постучал по ледяной земле разбитым берцем – услышал глухой звук. Достал из кармана дешёвую китайскую зажигалку. Чиркнул колёсиком, прикрыл ладонью от противного ветра дохлый, еле видный огонёк. Подумал. Прижал ладонь к огоньку – и резко вскрикнул, выронил зажигалку. Подул на обожжённую кожу, помахал рукой. Нет, не сон.

Точно – не сон! Ветер принёс новые звуки – далёкий скрип, конский топот и голоса. Дима пригляделся: с запада двигалась то ли колонна, то ли обоз. Господи, тут есть люди! А пустая, замороженная степь – просто морок, последствия пьяного сна или контузии.

Ярилов рванулся, побежал, размахивая руками и крича что-то неразборчиво-счастливое.

Он бежал и старался не думать о том, почему эти люди едут на телегах, а не на, предположим, грузовиках. А рядом с телегами – тёмные силуэты всадников. Мало ли, может, это колхозники местные. Экономят на топливе для посевной, на сенокос ездили. Или нет. Зимой, кажется, сено не косят. А почему, кстати, зима? Ладно, сейчас разберёмся. Добрые колхозники всё объяснят. Вместе посмеёмся над Димкиными глюками и страхами.

Ярилова, наконец, заметили – от каравана отделились два всадника, отправились рысью навстречу. Дима снова закричал какую-то глупость, вроде «Эгей, славяне», и наддал. Потом перешёл на шаг. Потом совсем остановился.

Те, кто приближался к нему на невысоких лохматых лошадках, на колхозников похожи не были.

* * *

Замороженная степь, скрип тележных колёс и два всадника совершенно дикого вида.

Первым подъехал смуглый и узкоглазый. Остановился метрах в пяти, прокричал какой-то вопрос на языке, похожем на татарский. Лохматая лошадка, гремя уздечкой, сразу опустила голову и стала что-то искать в траве. Нашла и вкусно захрумкала.

Но обалдевший Дима смотрел на конника, а не на лошадь. Странный головной убор (в голове всплыло откуда-то смешное слово «малахай»), какая-то одёжа из вытертого меха, кожаные штаны. А поперёк седла – короткое копьё с металлическим наконечником.

Всадник повторил вопрос уже более строгим тоном. Ярилов развёл руками:

– Я тебя не понимаю, друг.

– А, урус! – чему-то обрадовался незнакомец. Ловко спрыгнул с седла, подошёл к Димке и оказался совсем невысоким, ниже на голову. Приподнял копьё, приказал:

– Руки покажи.

Дима не понял – он поражённо рассматривал притороченный к седлу саадак с самым настоящим луком.

– Ну! – смуглый чувствительно ткнул Ярилова копьём в грудь и повторил: – Руки!

– Полегче, товарищ, – пробормотал Димка, демонстрируя пустые ладони, – я свой.

Второй всадник, с непокрытой светло-русой головой, оказался явно славянской наружности. Сидел в седле, небрежно держа в одной руке лук с положенной сверху стрелой, но в этой небрежности чувствовалась готовность немедленно натянуть тетиву и выстрелить.

И вообще, в их движениях и позах ощущалась какая-то непонятная сила, уверенность в себе, какую Дима давно не замечал в людях. Разве что – у редких противников на соревнованиях по рукопашному бою.

Смуглый тем временем осматривал пространство за спиной Ярилова. «Думает, засада», – сообразил Димка и попытался заговорить:

– Друг, я свой, русский. Тут рота наша стояла…

– Тихо! – оборвал его узкоглазый. – Спиной повернись.

Первой мыслью было отобрать у смуглого копьё, дать ему по башке и смыться в степь.

Смыться. В пустую степь, где даже «Лебёдушки» нет. Пешком – от всадников.

Ярилов послушно выполнил команду. Что-то ему подсказывало – не стоит раздражать этих странных людей, сбежавших то ли из сумасшедшего дома, то ли со съёмок исторического фильма. Да и второй всадник, страхующий, явно был готов проткнуть Диму стрелой при первом неосторожном движении.

– Меня слушать. Побежишь – убью, – сказал смуглый так, что ему сразу верилось. Вскочил в седло, кивнул: – Иди к обозу.

Ярилов пошагал, мучительно соображая, во что же такое он вляпался на этот раз, и тут же получил чувствительный удар тупым концом копья между лопаток.

– Живее давай, – приказал смуглый.

Дима выругался про себя и перешел на неторопливый бег, стараясь смотреть под ноги, а не на приближающийся странный караван.

На холме остался нести свою загадочную вахту каменный воин со знаком солнечного диска на груди.

* * *

– Чей ты холоп, русич? Почему в поле один?

Дядька сидел на рослом вороном коне. Сбруя украшена грубыми серебряными бляхами, под распахнутой епанчёй – кольчуга. Сразу видно – начальник.

– Я не холоп, товарищ, – сказал Дима, растерянно оглядывая обоз. Телеги допотопные, на них – какие-то мешки, бараны со связанными ногами. Колёса без спиц, криво сколочены из досок. Всадников было около дюжины, и выглядели они все крайне необычно – в кафтанах, меховых шапках, и все – с древним, из музея, оружием.

– А кто же ты? Если воин – где твой конь, меч? От хозяина сбежал? – дядька построжал голосом.

– Блаженный какой-то, – заметил молчавший раньше блондин с непокрытой головой, – я же говорил, что тут место дурное, морочное. И одет-то странно. Бека товарищем называет, гы-гы.

– Помолчи, Хорь, – оборвал дядька и вновь обратился к Ярилову: – Ну, так кто твой хозяин? Я вот – Тугорбек, и мои рабы точно знают, кто их хозяин. А ты что, забыл?

– Нет у меня хозяина, – сказал Димка, начиная раздражаться, – я сам по себе.

Тугорбек обрадовался чему-то. Зловеще улыбнулся и обратился к остальным:

– Все слышали? Этот раб – ничей!

Диме уже надоел непонятливый дядька, и он повысил голос:

– Сколько раз, блин, говорить – я не раб, а сержант второй парашютно-десантной роты Яри…

Договорить ему не дали – сзади ударили по голове. Ярилов задохнулся на полуслове, упал вперёд, на мёрзлую землю. Будто сквозь вату слышал смешки, чувствовал, как стягивают верёвкой заведённые назад руки. На горло накинули петлю, затянули так, что Дима захрипел, задыхаясь…

Когда перестали плавать в глазах багровые пятна, Ярилов услышал голос Тугорбека:

– Э-э-э, осторожнее, не придушите. Отныне ты – раб мой, русич, чему есть одиннадцать свидетелей. И имени у тебя нет, пока я не разрешу тебе его вспомнить. Ясно?

Димка покрутил головой, обдирая шею о жёсткую веревку. Прохрипел:

– Брат, ты чего?! В историческую реконструкцию заигрался? Какой я тебе раб?

От жестокого удара сапогом под рёбра перехватило дыхание. Били недолго, деловито и даже лениво; скорее по обязанности, чем со зла. Подняли на ноги.

Тугорбек приблизил бордовое лицо с редкими чёрными усами, прошипел:

– Если ты ещё раз, раб, назовёшь меня, кыпчака Тугора, бека Чатыйского куреня, своим братом, то от тебя будут отрезать куски по одному и скармливать собакам, пока ты весь не кончишься. Понял, урус?!

Дальше бек зло произнёс несколько слов. Очень похожих на те, что ротный повар-татарин говорил, когда порезал палец ножом, чистя картошку.

Вскочил в седло и понёсся, нахлёстывая жеребца по бокам плёткой.

Гулко стучали копыта по мёрзлой земле. Нещадно скрипели кособокие колёса. На последней телеге тянул заунывную песню возница. Бухал разбитыми берцами, мотаясь на верёвке, привязанный к повозке раб Тугорбека. Холодное зимнее солнце словно подожгло его ярко-рыжие вихры.

Рядом ехал, развалившись в седле, широкоплечий Хорь. Покачивались в такт притороченные к седлу саадак с луком и колчан с парой десятков оперённых стрел.

Безымянный раб не удержался и улыбнулся разбитыми губами, когда увидел на блондине свою армейскую кепку, надетую козырьком назад.

Глава вторая. Раб

Злой степной ветер морозил до костей – летняя форма не защищала от холода. Жёсткая колючая верёвка до крови натёрла шею и руки. Димка несколько раз пытался заговорить со всадниками, но его игнорировали, а разок легонько стукнули древком копья по голове, отбив охоту к расспросам.

За несколько часов пути через степь они не встретили ни одной машины. В густонаселённом районе не осталось городков, посёлков, хотя бы захудалого хутора. Узкие колеи причудливо вьющейся полевой дороги явно никогда не видели автомобильных шин, на обочинах не было указателей, а в придорожной траве ни разу не блеснули осколки стекла или фольга выброшенной сигаретной пачки.

А любители исторической реконструкции ни разу не запечатлели друг друга на айфонах, чтобы похвалиться в соцсетях своим необычным видом.

Димка лихорадочно соображал, куда это он попал и что можно сделать. Пронзительный холод, саднящая боль от побоев и скребущая шею верёвка исключали сон. А верить в то, что он почему-то выпал из своего времени и попал в другое, древнее – категорически не хотелось.

Обоз спустился к замерзшей ледяной речушке и остановился на привал. Широкоплечий Хорь подошёл к Диме, развязал верёвку, снял с шеи петлю. Сунул в руки странный предмет, отдалённо напоминающий топор. Толкнул к речке:

– Давай, русич, кустов наруби для огня. Да побольше – ночь длинная будет, морозная.

Ярилов рассмотрел неровное лезвие явно ручной, не фабричной, работы. Спросил:

– А ты разве не русич?

– Я-то? Я бродник! – гордо объявил Хорь. Потом вздохнул и добавил: – У кыпчаков служу только, мне к своим ходу нет.

Бродник! У Ярилова как вспышкой осветило: бродники – это двенадцатый-тринадцатый век. Неужели и вправду в прошлое закинуло?! И кыпчаки – половцы в то же время жили…

Хорь разозлился, что болтает с холопом, прикрикнул:

– Ну, раззява! Давай дрова руби да к кострищу таскай. Говорливый, вишь.

«Дать бы тебе по лбу этой пародией на топор», – подумал Димка. Силой и ростом Ярилова бог не обидел, да и рукопашным боем занимался. А все эти ребята из непонятных времён были на голову, а то и на две ниже. Но вот что делать дальше? Остальные налетят, издалека стрелами ёжика сделают из бунтовщика.

Нет, как там ротный Асс учил? Сначала – рекогносцировка. То есть получить данные о происходящем, а потом уже принимать решения и действовать.

Ярилов ободрал все руки и колени, ползая по крутому речному склону и мучаясь с пружинящими, неохотно поддающимися тупому топору ветками. Под присмотром Хоря разбил пешней лёд. В деревянном ведре с верёвочной ручкой таскал воду, поил коней. Потом наполнил чан, подвешенный над огнём.

Смертельно уставший Димка присел отдохнуть у тележного колеса. Подошёл смуглый Азамат, ткнул рукоятью плётки в Димкины берцы:

– Это что? Снимай. Меняться будем.

Димка поднял взгляд. Почувствовал, как закипает холодная злоба. Буркнул:

– А ещё чего снять? Может, сразу штаны – и задом повернуться?

Половец с сожалением поцокал языком:

– Неа, не люб ты мне. Не надо штаны. Ичиги снимай.

Димка, не вставая, резко ударил Азамата каблуком берца в коленную чашечку. Половец коротко хыкнул и грохнулся на землю.

Ярилов вскочил и уже поднял ногу, чтобы врезать любителю чужой обуви по черепу. Азамат неожиданно ловко перекатился – и стопа обрушилась на пустую мёрзлую землю.

Все кыпчаки бросили свои дела и столпились вокруг, подбадривая бойцов гортанными криками. Заварушка им явно нравилась.

Димка успел выбросить длинную руку и сбить противнику с бритой головы малахай, но второй удар пришёлся в пустоту – «двоечки» не получилось. Димка не очень понимал, что происходило – кажущийся до этого вальяжным и медленным половец двигался необыкновенно быстро, будто заранее чувствовал, куда придётся очередной удар – и оказывался в другом месте за мгновение до того, как Димка пропарывал кулаком пустоту.

До Ярилова не сразу дошло, что зрители ржут над ним и подбадривают товарища, который издевается над здоровенным, но неловким русичем. Уйдя в очередной раз от рассвирепевшего Димки, Азамат остановился и поклонился визжащим от удовольствия кипчакам – словно тореадор раскланивается перед восхищённой публикой.

Ярилов завыл, теряя самообладание, и бросился всем восьмидесятикилограммовым телом, растопырив руки – чтобы схватить, придушить, раздавить недомерка.

И, пойманный на подножку, грохнулся на землю под громовой хохот.

Перекатился на спину, вскочил на ноги – и замер.

В Димкино горло весьма чувствительно упиралось холодное жало сабли. Всё это время у Азамата болталось на поясе оружие – и он даже не собирался вынимать его из ножен: настолько Ярилов был несерьёзным противником.

– Ну что, урус, – прошипел половец, – сразу башку отрубить? Или сначала помучить?

Димка стоял, боясь шелохнуться, и чувствовал, как по шее стекает тёплая струйка крови.

– Плохо дрался, – заключил Азамат, – лёгкой смерти не заработал. Мучить буду.

– Ага, только сначала деньги за чужого раба заплати, – лениво заметил Тугорбек, – а потом делай с ним, что хочешь.

Он подошёл незаметно и стоял позади зрителей, поглаживая рукоять заткнутой за пояс плётки.

Азамат убрал клинок от горла Димы, бормоча ругательства. Поклонился беку.

Тугорбек поманил пальцем Диму:

– Подойди, урус.

Посмотрел снизу, поцокал языком:

– Эх, плохой раб. Непослушный. В первый день – и бунтовать. Отчего драка?

Ярилов угрюмо промолчал.

Тугорбек хмыкнул, что-то спросил по-кыпчакски у Азамата. Тот пробурчал в ответ по-русски:

– Э-э-э, хозяин, всего-то попросил ичигами поменяться. Мои-то всё, порвались.

– Да-а-а, – протянул бек, – совсем плохой раб. Непослушный, да ещё и жадный. И глупый. Скажи, раб, что тебе дороже: жизнь или ичиги? Ну? Отвечай.

Ярилов сглотнул слюну. Тихо ответил:

– Жизнь.

– А? – переспросил бек, приложив руку в серебряных перстнях к уху. – Что бормочешь?

– Жизнь! – почти выкрикнул Дима.

Тугорбек удовлётворённо кивнул, улыбнулся:

– Вот как хорошо! Умнеешь прямо на глазах. Ну, коли жизнь дороже – так отдай ичиги.

Развернулся и пошёл к своей кибитке. Димка посмотрел ему вслед и вдруг с ужасом осознал, что мог уже давно лежать с перерубленным горлом – и никто из них даже не подумал бы копать мёрзлую землю для его могилы. Бросили бы прямо тут, у дороги – безымянного раба, никчёмного гостя из другого времени.

– Ну, оглох? – поинтересовался Азамат. – Или не слышал, что хозяин сказал?

Ярилов снял обувку. Стоял, переминаясь, в одних носках – холодная земля жгла стопы. Азамат потрогал заскорузлыми пальцами шнурки на берцах, хмыкнул. Сел на землю, разулся, кинул Димке свои драные ичиги. Повозился со шнурками, снова хмыкнул, приказал:

– Помогай, холоп!

Дима встал перед половцем на колени, помог натянуть берцы на неимоверно грязные ноги, завязал шнурки.

Азамат встал, осторожно прошёл несколько шагов. Блаженно улыбнулся:

– Яхши! Тепло и сладко, как у бабы в норке.

И пошёл хвастаться необычной обновкой перед товарищами.

Вода в котле начала закипать. Подошёл Хорь, разворошил мешки на телеге, достал большой кусок заветренного мяса. Понюхал, сплюнул. Вынул из-за сапожного голенища нож, срезал позеленевшие части, бросил на землю перед Димой:

– Ешь, раб. Я сегодня добрый.

Остальное мясо отправилось в котёл, как и просяная крупа из мешка.

Быстро отгорел закат, ночь подула ледяным ветром. Половцы сидели вокруг костра, ели кулеш из деревянных мисок, вылавливали горячие куски мяса руками прямо из чана. Тугорбек разрешил погреться кумысом, и вскоре компания возбуждённо хохотала над байками Хоря. Потом, раскрыв рты, слушала рассказ Азамата о том, как его отец в войске славного хана Юрия Кончаковича ходил на Киев, по договору с русским князем Рюриком Ростиславовичем, чтобы вернуть ему столичный стол. Русичи – они такие, всё время между собой дерутся, и без помощи степных батыров им не справиться… Город взяли штурмом и уж потом пограбили от души.

Дмитрия сразу прогнали от костра. Голодный (есть вонючие зелёные обрезки он не решился), окоченевший раб скрючился у тележного колеса на мёрзлой земле.

В голове ворочались мысли по поводу услышанного от Азамата. Юрий Кончакович, Рюрик Ростиславович – полузабытые студентом имена, относящиеся, кажется, к началу тринадцатого века…

А потом ночной мороз оставил в голове одну мысль – что до утра Димке не дожить. Замёрзнет насмерть, останется лежать скрюченным трупом, а половцы даже не огорчатся такому событию. Или Тугорбек расстроится? Всё-таки раб – это имущество. Больших денег, наверное, стоит.

С холодом приходило блаженное забытье. Мелькнуло румяное смеющееся мамино лицо. Зимний каток, залитый ярко-жёлтым светом. И папа, стоящий перед ним на коленях и надевающий коньки – так же, как Ярилов надевал свои берцы Азамату. Зима, скоро Новый год, Миллениум. Димка – первоклассник, а родители ещё живы.

Папа поднял лицо и вдруг превратился в тренера по рукопашному бою Сан Саныча. Тренер зло тряс потной лысиной и орал:

– Работай, Ярилов! Надо работать, двигаться! Никто победу на блюдечке не принесёт! Подумаешь, чемпион России – он таким же способом сделанный, как ты, Ярилов. Мамой и папой. Соберись, ты же не институтка из Смольного, ты боец, тля! У тебя руки длиннее, джеб используй. Встречным его, тля!

Ярилов очнулся. Над головой холодными плевками звёзд светилось морозное небо.

Вскочил. Начал размахивать руками, топать ногами. Когда вернулась чувствительность к пальцам – пошёл бить в воздух «двойками» и «тройками», не забывая отрабатывать и по голени воображаемого противника. Согрелся, продышался. Наконец, устал.

Пошарил пальцами по грязной земле. Нащупал куски гнилого мяса.

Подавил позыв рвоты и начал жадно есть.

Что мы имеем? Аптечку, тренированное тело, мозги. Надо только чуток времени разобраться в этой каше и понять, как использовать свои преимущества.

Хрен им, а не раб Дима Ярилов. Никогда питерец двадцать первого века не будет рабом у кочевников тринадцатого.

Как минимум – беком.

А то и ханом.

* * *

Зимнее солнце неторопливо. Восток ещё только начал наливаться призрачно-серым, а муэдзин уже забрался на плоскую крышу временной мечети и призвал правоверных мусульман к первому сегодня намазу.

Всего несколько месяцев назад десант сельджуков из Румского султаната высадился в крымской Согдее, разбил союзное войско половцев и русичей и захватил город. Нет ещё здесь славящих Всевышнего мечетей, нет тонких минаретов, протыкающих небо. Но будут!

Бритоголовый человек давно уже не спал, смотрел в низкий закопчённый потолок. Поднялся с низкого ложа, налил из медного кувшина воду в таз. Умыл лицо. Угли в жаровне за ночь остыли, в комнате было холодно, и в воде попадались маленькие колючие льдинки.

Постелил молитвенный коврик, поднёс руки к ушам, произнёс первые слова:

– Аллаху акбар…

Нельзя думать о постороннем, молясь Всевышнему. Но бритоголовый не мог избавиться от дурного предчувствия, преследующего его со вчерашнего дня. А ночью ему снился обжигающий солнечный диск и мерзкая тварь – кобра, приготовившаяся к атаке.

В ткани времени образовалась дыра, её обугленные края жгли и не давали покоя. Бадр чувствовал это, и ему не терпелось проверить правдивость кошмара.

Торопливей, чем следовало, Бадр закончил намаз. Поднялся с коврика, подошёл к изголовью скромного ложа. Взял в руки маленький сундук из драгоценного палисандра.

Когда неделю назад Бадр заселялся в этот хороший, по местным меркам, караван-сарай, хозяин не скрывал удивления, что у столь бедно одетого путника весь багаж состоит из такой редкой и ценной вещи. Но серебряные дирхемы, щедро уплаченные за месяц вперёд, успокоили и обрадовали владельца гостиницы.

Снял с шеи маленький, хитро изогнутый ключ. Отпёр замок, достал сделанное из кости оружие. Погладил серую поверхность, покрытую причудливыми буквами, потрогал пальцем косо заострённое жало. Положил назад. Вздохнул и взял стеклянный флакон. Медленно вытащил пробку, оттягивая неприятный момент. Зажмурился, сделал маленький глоток. Жидкость мгновенно обожгла нёбо, обездвижила язык, бросилась в пищевод, прожигая внутренности. Грудь сдавило, и сил вдохнуть не было.

Почти теряя сознание, Бадр подошёл к тазу, упал перед ним на колени. Наклонил флакон, уронил несколько капель в воду. Поверхность покрылась рябью, замерцала. Бритоголовый дрожащей рукой вытащил из-за пояса кинжал, чиркнул кончиком острого лезвия по левой руке. Густая, почти чёрная кровь медленно стекала и капала в светящуюся сиреневым светом посуду.

Вода закипела, закрутилась воронкой. Бадр схватился за горло – воздух вдруг хлынул горячей живительной волной в ссохшиеся лёгкие, наполнил грудь.

На поверхности воды качались стебли степного ковыля. Бадр услышал топот копыт маленького каравана, скрип тележных колёс, увидел тёмный силуэт каменного балбала.

Резко выдохнул, упал, нечаянно опрокинув таз. Обессиленный, лежал на полу, в луже успокоившейся, обыкновенной и даже грязной воды.

Прохрипел:

– Дешт-и-Кыпчак. Шарукань. Ди-ми-трий.

Повезло хозяину караван-сарая. Деньги получил за месяц, а постоялец освободит комнату, прожив едва неделю.

* * *

– Это ты чего изображал, а? Воинское учение?

Хорь стоял, слегка покачиваясь от выпитого кумыса. Хмыкнул:

– Говорил – не простой ты холоп. Пошли к костру, погреешься.

Димка пошагал за бродником. Половцы уже разбрелись по кибиткам на телегах; кто-то храпел здесь же, у огня, завернувшись в шкуры. Азамат не спал, задумчиво глядя на угли; да сидел, закутавшись в драную шубу, молодой парень с бледным лицом и испариной на лбу. Раскачивался и что-то бормотал.

Хорь протянул Диме деревянную миску и ложку:

– На, поешь, ещё осталось немного. Вижу, крест на тебе, а православный своему всегда поможет. Правда, нехристь? – это уже предназначалось Азамату.

Азамат не обиделся, протянул:

– Э-э-э. Бог один, имён у него много: что наш, Тенгри, что ваш, Иисус.

Димка ел кашу из разваренной крупы, почти несолёную, с еле уловимым привкусом несвежего мяса и попавшими в котёл пеплом и мелкими угольками. И думал, что ничего вкуснее в своей жизни не пробовал.

Хорь пытал Диму:

– Странный ты какой-то и одет не пойми во что. Вроде длинный вымахал, с добрую оглоблю, а бестолковый, с Азаматом даже справиться не смог.

Азамат лениво проворчал:

– Ну, ты полегче, Хорь. Я таких, как ты, с десяток узелком завяжу да за горку закину.

Хорь отмахнулся и продолжил:

– Топором-то как махал – я боялся, что ногу себе оттяпаешь. Блаженный какой, что ли? Князь-то кто у вас? Ну, главный кто?

Димка пожал плечами:

– Владимир Владимирович.

Хорь удивился:

– Видать, из дальней ты земли. Я всех ближних ваших князей знаю: в Рязани Ингварь сидит, в Галиче, Киеве и Чернигове – Мстиславы. И где у твоего Владимира стол?

– В Москве.

– Не знаю такого города. Видать, совсем маленький и далеко, – почесал в затылке Хорь.

– Далеко, – согласился Дима. И спросил: – А твой-то князь кто?

– Точно блаженный и головой хворый, – посочувствовал Хорь, – я же тебе ясно сказал – бродник я. У нас князей нет и ханов нет. Мы – люди свободные. Кого выберем – тот и главный.

– Ага. Разбойники вы, кто лихой да бесшабашный – тот и заправляет, – заметил Азамат.

Хорь обиженно засопел, пробурчал:

– Кому и разбойники, а кому – вольные да удалые.

Ярилов решился наконец и спросил:

– Извините. Вопрос, наверное, странный, но какой сейчас год?

Хорь хлопнул себя по кожаным штанам и захохотал:

– Я же говорил, что он башкой дырявый!

Азамат, наоборот, невозмутимо ответил:

– Год серой лошади.

Бродник продолжал смеяться:

– Вот, ещё один, головой скорбный! Какой ещё лошади? Год от сотворения мира шесть тысяч семьсот тридцать второй! Ты ещё скажи – год дохлого барана!

– Дохлого не бывает, – спокойно возразил кыпчак, – а барана позапрошлый год был.

Пока они препирались, Дмитрий лихорадочно подсчитывал в уме и перепроверял. По всему выходило, что нынче год – тысяча двести двадцать третий. И это совпадало с рассказом Азамата о походе на Киев мятежного Рюрика Ростиславовича вместе с половцами двадцать лет назад, в 1203 году. Дима не знал, радоваться ли, что он наконец точно определил время, в которое попал, или просто взять и разбить голову об камень. Решив, что камень от него никуда не денется, переменил тему:

– А чего с парнем случилось? Заболел, что ли?

– Это Тугорбека племянник, – объяснил Азамат, – руку себе третьего дня стрелой распорол. Вот, мается. А что, вылечить можешь? Ты камлать умеешь? Шаман?

Дима не ответил, поднялся. Излечение племянника Тугорбека – очень неплохое начало для выполнения плана по вписыванию в это время. Если уж угораздило попасть в начало тринадцатого века – надо не ныть, а играть теми картами, которые тебе сдали.

Подошёл к парню, попросил:

– Дай, посмотрю руку.

Раненый не ответил – продолжал раскачиваться и что-то бормотать.

Сзади запыхтел Хорь, пояснил:

– Да он совсем плохой, лихоманка у него. Жар. Не слышит тебя.

Дима взял обмотанную грязными тряпками руку, осторожно посмотрел. Охнул:

– А откуда грязи столько? Вы чего с ним делали?

– Как чего? – удивился бродник. – Землю приложили. Можно, конечно, и конского навозу было, да Тугорбек не велел. Куренного шамана с нами нет, он дома остался. А мы лечить не обучены.

Дима вспомнил занятия по оказанию первой медицинской помощи и батальонного врача – капитана мед-службы. «Столбняк, тля, это вам не стояк! От столбняка и помереть можно, а стояк перетерпите как-нибудь!»

Дима зачерпнул воды из ведра, осторожно промыл рану. Присвистнул:

– Рана инфицирована, воспаление началось.

Вынул из бокового кармана брюк армейскую аптечку, которую сам дополнил кое-чем. Подцепил ногтем крышку, достал пробирку со стрептоцидом. Щедро засыпал порошком рану, попросил чистую тряпицу, перевязал. Напоил раненого кипятком, уложил спать у костра, накрыв шубой.

Хорь за манипуляциями Димы наблюдал с большим любопытством. Азамат философски заметил:

– Всё в руках Великого неба. Помрёт – значит, судьба у него такая. Кысмет.

А Хорь сказал:

– Я же говорю – странный ты, Дмитрий. Недаром мы тебя у балбала подобрали, там место колдовское, морочное. Три года назад ехали мы с ватаманом Плоскиней мимо этого пригорка за… кхм, скажем так, по делам…

– Да так и скажи, что ехали кого-нибудь пограбить, – вставил Азамат.

Хорь сделал вид, что не услышал, и продолжил рассказ:

– Вот, ехали мимо и подобрали одного. Ещё чуднее тебя, русич. Волосы, как у девки какой, длинные. Рубаха разноцветная, а порты узкие. И такая дрянь на лице – как бычий пузырь, из двух кружков. Сами кружки как бы тёмные, но прозрачные. Вот, тоже как ты, блаженный. Правда, гусли у него были чудные. Заморские, видать. Струн только нету, на суму похожи или на короб небольшой.

– Горазд ты врать, Хорь, – засмеялся Азамат.

– Да вот те крест, – побожился Хорь, – я сам видел. Знатно он на этих гуслях играл. И песня такая задорная! Точно про нас, про бродников.

Хорь два раза топнул в стылую землю, хлопнул в ладоши и затянул:

Ви-и-лы, ви-и-лы,

В бок, ё!

Ви-и-лы, ви-и-лы,

В бок, ё!

– И куда делся твой блаженный? – заинтересовался Азамат.

– Да на кой он нам сдался? Тем более гусли сломались быстро, – пожал плечами Хорь. – Встретились нам корсунские купцы, так мы его и продали. Помер уже давно, на серебряных рудниках рабы и полгода не живут.

Ошарашенный Ярилов молчал. Бродник точь-в-точь напел бессмертное «We will rock you».

* * *

Встали перед рассветом. Позавтракали остатками ужина, быстро свернули бивуак, оседлали лошадей.

Хорь задумчиво теребил аркан.

– Тебя ведь не надо связывать, русич? Не сбежишь?

Ярилов потрогал ободранную шею и согласно закивал головой:

– Конечно, друг, зачем веревку? Куда я сбегу – к волкам в степь?

– Да я-то понимаю, – вздохнул Хорь, – но вот что хозяин скажет… А вот и сам идёт! Сейчас спросим.

Неулыбчивый Тугорбек неторопливо шёл к последней телеге. За ним шагали Азамат и ещё пара половцев.

– Ну ты, холоп, – негромко спросил хозяин, поглаживая висящий на поясе кинжал, – ты вчера над моим племянником шаманил?

«Помер пацан, – с ужасом понял Димка, – теперь точно – кирдык. Зарежет».

– Я жду ответа, раб.

Димка встряхнул рыжими вихрами. Помирать, так достойно. Стараясь не дрожать голосом, ответил:

– Да, бек. Я ночью сделал всё, что мог, чтобы твой племянник выздоровел.

Тугорбек подошёл вплотную, взглянул в глаза. Дмитрий не стал отводить взгляд, принял.

Тугорбек хлопнул Ярилова по плечу, рассмеялся:

– Молодец, холоп. Как там тебя? Димитрий. Мальчику хорошо, лихоманка прошла. Теперь есть попросил. Значит – выживет.

Дмитрий не выдержал – громко выдохнул с облегчением.

Подошёл Азамат, протянул Ярилову берцы:

– Забирай свою ерунду. Не понравились они мне, тяжёлые. Мне бек другие подарил, пусть продлит Великое небо его годы, – и притопнул по земле новеньким щегольским сапогом.

Уходя, Тугорбек сказал Хорю:

– И найди Димитрию кожух какой-нибудь. А то окочурится в своём дурацком кафтане от холода, а его-то лечить некому. Второго-то шамана у нас нет.

И засмеялся – как ворон закаркал.

Димка не выдержал, улыбнулся во все зубы.

Имя и берцы он себе уже вернул. Значит, и свободу вернуть получится.

* * *

– А Шарукань – это большой город, – объяснял развалившийся в седле Хорь, – хотя и не такой, конечно, как у ваших князей строить принято. Вот туда и едем. Ещё два дня пути, если Бог даст лёгкую дорогу. Всё из-за обоза, конными-то мы бы быстро доехали. А так – медленно.

– А чего едем туда? – лениво спросил Димка и откинулся на мешках с чем-то мягким. Возница разрешил ему ехать на телеге, и только на подъемах приходилось соскакивать и подталкивать чудовищно скрипящую повозку в горку.

– Так к хану едем, к Юрию Кончаковичу. Наш Тугорбек будет на обиды жаловаться и проситься, чтобы в следующий поход обязательно взяли. А то курень-то у нас маленький, бедный. – Хорь горько вздохнул, – коши, то есть кочевые семьи, скотом небогаты, да и тому тесно, пастбищ мало. Вот Тугорбек и будет челом Юрию Кончаковичу бить, чтобы даровал кочевья побольше и у реки. Там трава гуще, заливные луга, бескормицы не будет. Но главное – в походы чтобы брал. Вот где раздолье! И саблей помахать можно всласть, и добычу, опять же, взять.

Димка лёг на бок лицом к собеседнику и подставил ладонь под щёку, чтобы было удобнее разговаривать:

– Хорь, а почему его так зовут – «Юрий»? Это же православное имя.

– Ну да, – согласился бродник, – он же – крещёный. Многие кыпчакские беки и ханы веру православную приняли. Дочек своих за русских князей и бояр выдают. Тут ведь – пограничье. И русичи местные, и кыпчаки – все на обоих языках говорят. Уж и не поймёшь иногда, кто где. Перемешались все – и кровью, и верой, и обычаем.

– Думаешь, хан даст беку, чего тот попросит?

– Должен дать, – убеждённо сказал бродник, – мы ведь не с пустыми руками едем. Вон, сколько телег – и все с подарками. И кожи, и шерсть, и меха. Серебро везём – правда, немного совсем. Я же говорю, курень у Тугорбека не очень богатый. Но главный-то подарок – в передней кибитке. Самое бесценное, что у него есть, бек решил Юрию Кончаковичу подарить…

Димка не успел узнать, что же такое самое дорогое предназначено хану – обоз встал на дневку. Соскочил с телеги, схватил уже привычно топор и деревянное ведро.

Имя-то и обувь ему вернули, а работу за холопа никто не сделает.

* * *

Ярилов тащил два тяжёлых ведра к передней упряжке. Старался поймать ритм, чтобы неуклюжие бадьи не раскачивались, но всё равно – облил ноги ледяной водой. Остановился, громко выматерился.

Но тираду закончить не удалось. Димка заткнулся на полуслове. Войлочный полог кибитки откинулся, и тонкая смуглая рука в гремящих браслетах поманила Ярилова.

Юная красавица рассмеялась, обнажив ровные жемчужные зубки:

– Это на каком языке было сказано? Ни слова не поняла.

Димка почувствовал, как его кровь вспыхнула дурацким румянцем на чумазых щеках.

Девушка продолжала смеяться – будто рассыпала серебряные монетки по каменному полу.

– Ну, что ты молчишь? Или тебе губы носом прищемило?

Легко выбралась из кибитки, соскочила на землю. Чёрные волосы собраны в две тугие косы, кафтан вышит цветами.

Девушка подошла совсем близко, потрогала пальчиком Димкин нос – тот отшатнулся от неожиданности, неловко качнул бадьями, и вода вновь хлынула через края на штаны и берцы.

Незнакомке будто смешинка попала в алые губы – опять засмеялась. Аж ножкой в изящном сапожке притопнула от удовольствия.

– Точно Хорь про тебя говорил, что блаженного найдёныша в степи подобрали. Хотя для младенца ты великоват – вон какой вымахал! Как сказочный батыр Чухор, который для своей любимой золотую пыль с луны собрал. Вёдра-то на землю поставь, балбес. А то тебя водой в речку смоет, ха-ха-ха!

Димка стоял, растерянно глядя на красавицу. После двух дней неприятных неожиданностей, грубых собеседников, неаппетитных запахов и завшивленных шкур её вид поражал, как выстрел в упор. Причём – из гранатомёта.

Продолжая хихикать, девушка обошла вокруг Димы, как дети обходят новогоднюю ёлку, с любопытством разглядывая игрушки. С ангельской непосредственностью потрогала ткань армейских брюк, потеребила клапан бокового кармана. Провела пальчиком по рыжим вихрам.

– Вот какие у тебя волосы! Как огонь. Или как весеннее солнышко. Поэтому у тебя прозвище такое – «Ярило»? Ты же крящен, не стыдно поганое прозвище носить? Ярило – у язычников бог.

Потеребила за рукав:

– Ну, хватит молчать! Ты – блаженный, а не немой!

Димка, наконец, осознал, что вот так стоять пнём – верх идиотизма. Подумаешь, девчонка. Что он – девчонок не видел? И видел, и трогал, и… Неважно. Кашлянул и сказал:

– Моё имя – Дмитрий. А Ярилов – фамилия.

– Как? – не поняла девушка и удивлённо прикусила губку.

«У них же фамилий ещё нет», – вспомнил Димка. И объяснил:

– Ну, это как бы второе имя, родовое.

– А! – сообразила собеседница. – Древнее поэтому, да? Когда вы ещё некрещёными ходили?

Димка неопределённо промычал и кивнул.

– А я всё про вашу веру знаю, – похвасталась девушка, – меня поп учил. Это сейчас меня зовут Юлдуз, а скоро по-другому будут звать, окрестят. А вон батя идёт!

Тугорбек приближался, как всегда, неспешно, как и положено беку. Хмуро что-то сказал Юлдуз по-кыпчакски.

Та надула губки и капризно протянула:

– Ну, ата-а! Мне надоело в кибитке сидеть, уже и ноги затекли. Почему мне нельзя в седле, как всем, ехать?

– Сколько раз тебе говорить, Юлдуз! Тебя не должны видеть чужие люди. Никто ничего не должен знать, пока мы не приедем в Шарукань.

– И кто тут чужой? – спросила девушка. – Твой русский холоп?

– Не о нём речь, – терпеливо сказал Тугорбек, – вдруг кто появится?

– Да откуда, в зимней степи? Ха-ха-ха, – рассмеялась Юлдуз.

Пыхтя, подбежал Хорь. Протянул руку, показывая:

– Бек! Там, на холме, чужой. Воин. Стоит, на нас смотрит. Похоже, засада.

Тугорбек быстро развернулся и пошагал к холму, на ходу говоря Хорю:

– Дурак ты, бродник. Была бы засада – он бы прятался.

Юлдуз скороговоркой шепнула Диме:

– Ладно, потом поболтаем. Спасибо, что двоюродного братишку вылечил.

Поднялась на цыпочки, поцеловала в щёку и мышкой юркнула в кибитку.

Только качнулись витые из золочёной проволоки височные кольца да звякнули браслеты на тонких руках.

Город Согдея. Год 620-й Хиджры,

16-й день месяца мухаррама

Чистым ручьём почтения омывая свои ничтожные мысли, обращаюсь к тебе, мой Учитель, да продлит Всевышний твои годы.

Вновь злой червь волнения просверлил дыру в моей душе, как и три года назад, ибо я почувствовал повреждение ткани времени. Исполнив предписанные ритуалы, я обнаружил проникновение Чужака в кыпчакскую степь возле того самого языческого идола, что и в прошлый раз.

Возблагодарив Пророка (мир ему) и смиренно приняв все предназначенные моему недостойному телу испытания, увидел я, что Чужака зовут именем «Димитрий», и он, да разорвут его тысячи ифритов, следует сейчас в город кыпчакских ханов Шарукань.

Хваля Пророка (мир ему) за неоценимую помощь, не медля и промежутка времени, проносящегося между ударами сердца, я тут же направил свои стопы на север, следуя предначертанному.

Исполненный праведного гнева, я выполню свой долг Защитника Времени, найду и убью Чужака, да укусит скорпион его в печень.

Верный тебе, мой Учитель, да обрушится водопадом на тебя вся благодать небес.

Бадр, Защитник Времени.

* * *

Тугорбек шагал неспешно, как и подобает хозяину положения. За его спиной двигались пешие половцы с луками наготове и Дмитрий, сжимающий топор. Хорь и ещё несколько верховых ускакали на фланги, прикрывая товарищей.

Воин на холме стоял, не шелохнувшись. Голову его украшал европейского вида шлем с узкими прорезями для глаз. Когда расстояние сократилось до двадцати шагов, незнакомец движением плеч сбросил черный длинный плащ, и все увидели белую накидку с красным крестом на груди и руки в кольчужных рукавицах, опирающиеся на гарду меча.

«Тамплиер! – удивился Дмитрий. – Откуда здесь?»

Тугорбек крякнул, остановился. Спросил:

– Ты кто такой, чужак?

Потом повторил вопрос по-кыпчакски.

Рыцарь покачал головой и ответил на языке, отдалённо напоминающий французский.

– Чего он бормочет там? – разозлился Тугорбек, – или его стрелой пощекотать, чтобы говорил по-человечески?

Азамат хмыкнул и поднял лук. Дмитрий решился, шагнул вперёд:

– Бек, разреши мне попробовать?

И, мучительно вспоминая слова, спросил на латыни:

– Tu quis es, militem?

Рыцарь удивлённо и радостно ответил:

– О, как необычно в столь диких местах услышать священную латынь! Я – шевалье Анри де ля Тур, скромный брат из Ордена Храма.

– И что же ты делаешь в столь диких местах, рыцарь?

– Исполняю свой долг и следую с поручением великого магистра Пьера де Монтегю в дальнюю землю. Однако местные дикари попытались мне помешать в этом, и теперь я нуждаюсь в вашей помощи, незнакомец.

Димка мысленно поблагодарил дедушку-профессора, который заставлял его ещё мальчишкой зубрить трудный древний язык. Латинские слова стремительно всплывали в памяти, как стайка серебристых рыбок всплывает к поверхности пруда. Дмитрий успевал бойко говорить и переводить сказанное Тугорбеку, поражённому способностями своего раба.

– Я направляюсь в Киев, ко двору гранд-дюка Мстислава, с важной миссией. Срочность заставила меня присоединиться к небольшому каравану персидских купцов, следовавших через Шарукань, ибо неразумно было бы с моей стороны попытаться пересечь степь в одиночку…

Франкский рыцарь рассказал, как караван, в котором были лишь несколько верблюдов, навьюченных грузом драгоценных благовоний, охраняемый полудюжиной аланских наёмников, быстро и без происшествий двигался через кипчакскую степь. И вот, когда до промежуточной цели пути остался лишь один переход, на них внезапно напали кочевники, перебили охрану, а верблюдов с товарами и оставшихся в живых угнали.

Тамплиер в знак доверия давно снял шлем. Чёрные волосы, внушительный нос, строгие синие глаза, дубленная солнцем и ветром красноватая кожа лица.

– Нападение произошло примерно два часа назад. Разбойников было три дюжины и даже более! Правда, теперь их стало меньше. Мне удалось отбиться и бежать, ибо не стыдно воину оставить поле боя значительно превосходящим силам врага, дабы спасти свою жизнь и выполнить поручение магистра. Но конь мой убит, и я смею попросить достославного бека дать мне возможность следовать вместе с вами в Шарукань. А там я надеюсь найти попутчиков для дальнейшего пути в Киев.

– Погоди, – перебил Тугорбек, – говоришь, у купцов был богатый товар?

Франк выслушал перевод вопроса и кивнул:

– О да! Персы везли благовония и индийские специи, а также несколько дамасских мечей.

– Покажи нам место боя, – потребовал половец.

Рыцарь повернулся и пошагал в сторону реки.

Убитых было больше десятка: охранники – аланы, несколько караванщиков, четыре кыпчака, из которых трое пали от меча тамплиера. Разбойники ограбили трупы, не различая своих и чужих, и теперь тела скорчились на мёрзлой земле, одинаково полуголые и изуродованные – что нападавшие, что их жертвы…

Тёмным бугром лежал мёртвый верблюд. Из разорванного тюка высыпались какие-то флаконы и коробочки. Дмитрий взял несколько, повертел в пальцах. Понюхал и спрятал в карман.

Тугорбек крикнул Хорю:

– Посмотри следы!

Бродник кивнул и пустил коня шагом, свешиваясь с седла и внимательно разглядывая отпечатки копыт.

Бек Чатыйского куреня подошёл к одному из тел, вытащил кинжал и вырезал застрявшую в спине убитого стрелу (Дмитрий с трудом подавил желание отвернуться).

Осмотрел наконечник, пачкая кровью пальцы. Подошёл к следующему мертвецу, пинком перевернул, вгляделся в лицо. Прошипел злобно:

– Это – верная собака Калояна! Его грязные дела. Трусливый шакал, чтобы он жрал собственные внутренности, вывалянные в дерьме.

Половцы разом заговорили, осуждающе покачивая головами. Азамат вполголоса объяснил непонимающему Дмитрию, что Калоян – позор кыпчаков, бывший бек, которого за многочисленные грязные дела изгнали из собственного куреня.

– Набрал себе таких же, как он, разбойников без чести и совести. Нападают на всех, кто слабее, законов не соблюдают. Вон, даже своих воинов, погибших в бою, раздели и бросили, вместо того чтобы устроить погребение. Паршивый пёс, надругавшийся над собственной матерью!

Азамат с отвращением сплюнул.

Послышался топот копыт – вернулся из разведки Хорь. Объяснил:

– Далеко не ушли. Верблюды нагружены, и пешие пленники с ними. Идут на закат. Верхами за полчаса догоним.

Тугорбек ощерил зубы в злобной улыбке:

– Франк сказал, что богатый караван был? Это хорошо. Догоним, хабар отберём и Калояна накажем. Славное будет дело.

Рыцарь спросил:

– Могу ли я вместе с вами участвовать в этом бою, достопочтимый бек? Ведь разбойников втрое больше, чем вас, и мой меч не будет лишним.

– Ха, каждый мой батыр стоит троих шакалов Калояна! – гордо заявил бек. – Мы легко расправимся с ними. Но и ты пригодишься, франк. Идём к нашему обозу, возьмём лошадей.

– Прошу лишь мгновения. Я попрощаюсь с другом.

Тамплиер отошёл. Опустился на колени перед телом гнедого жеребца, утыканного стрелами. Склонился к мёртвому, что-то шептал, перебирая пальцами гриву…

Половцы терпеливо ждали.

Каждый когда-то терял любимого коня…

* * *

Собрались быстро. Подменных коней не брали – погоня не будет долгой. Дмитрий, сжимая свой неуклюжий топор, попросил бека:

– Мне можно с вами?

Возбуждённый предстоящей схваткой бек рассмеялся:

– Ишь ты, какой у меня славный раб! Тоже хочет быть батыром. Молодец, Димитрий! Но у тебя будет другое важное дело. Останешься с Азаматом и возницами, поставите телеги табором. Вероятность нападения не велика, но мало ли. Будешь охранять самое ценное, что у меня есть – мою дочь Юлдуз.

Тугорбек хлопнул Ярилова по плечу, вскочил в седло, пронзительно свистнул. Гикая и нахлёстывая лошадей, отряд рванул с места намётом и быстро скрылся за холмом.

Шесть телег поставили кругом. Быков выпрягли и спрятали внутри. Азамат велел разжигать костёр и готовить еду – воины вернутся из боя уставшими и голодными.

Дмитрий улучил момент, подошёл к кибитке. Потеребил войлок, позвал:

– Юлдуз!

Полог откинулся, блеснули черешневые глаза.

– А, это ты, найдёныш?

Ярилов протянул девушке найденные рядом с убитым верблюдом флакончики:

– Посмотри. Я думаю, тебе понравится.

– Забирайся сюда.

Дима не стал отказываться – забрался на телегу, проник внутрь кибитки. И сразу почувствовал неловкость: в палатке было слишком тесно, приходилось касаться горячего бедра Юлдуз. И вообще, девушка находилась слишком близко. Так близко, что сердце вдруг ускорилось, зачастило.

– Ух ты! – Юлдуз взяла флакон и засмеялась, счастливая. – Это же душистое масло! И притирания. Откуда ты их взял в степи, найдёныш? Может, ты волшебник? Они же очень дорогие, стоят уйму серебра!

Порозовевшая от удовольствия Юлдуз спешно открывала бутылочки и коробочки. Обнажила руку до локтя, втирала в кожу, разглядывала. Глаза её горели, губки приоткрылись…

Димка наклонился вперёд и неловко клюнул девушку в щёку. Дочь бека удивлённо подняла глаза.

«Блин, зря я», – подумал Димка.

Юлдуз рассмеялась:

– Ишь ты, какой ловкий! А ещё успешно притворяется блаженным. Но, пожалуй, один поцелуй ты заслужил.

Девушка прижалась острыми грудками, обтянутыми шелком рубахи, жарко поцеловала в губы. И тут же отстранилась, начала выпихивать Диму кулачками:

– Давай иди, делом займись. Хватит с тебя пока сладкого.

Слегка подтаявший Димка начал наугад щупать стенку, ища край полога, когда снаружи раздались крики, топот копыт. Через мгновение на ладонь от макушки Ярилова тонкий войлок пробила стрела и закачалась, будто нащупывая жалом жертву. Юлдуз взвизгнула.

Димка выбрался наружу и замер: метрах в ста от табора гарцевали всадники, человек десять-двенадцать, и что-то гортанно кричали. Азамат стоял на телеге, размахивал саблей и зло орал в ответ. Возле него толпились, прячась за телегой, возницы – кто с топором, кто с луком.

Азамат спрыгнул внутрь импровизированной крепости на колёсах, увидел Димку. Неожиданно улыбнулся и подмигнул:

– Видал, как мы вляпались? Сейчас горячо будет. Вниз слезай, подстрелят.

И, словно эти слова были командой, чужаки начали стрелять из луков. Стрелы сыпались градом, втыкались в землю и в телеги. Глухо замычал раненый бык. Ещё одна стрела оцарапала ногу возницы.

Димка вытащил наружу Юлдуз, уложил под телегой:

– Не высовывайся, принцесса.

– Кто? – удивилась девушка.

Димка не ответил, подхватил с земли топор. Сгибаясь, как учили на занятиях по тактике, подбежал к Азамату. Спросил:

– Это кто такие?

– Часть калояновских. Пока наши за их беком и добычей гоняются, эти вернулись. Говорили – вас не тронем, только хабар свой заберём, какие-то тюки с убитого верблюда снять забыли. Да только я их, это, обругал. Крепко. Теперь не уйдут, обиделись, – рассмеялся Азамат.

– Может, зря? Наши-то не скоро вернутся. Забирали бы своего дохлого верблюда и валили на все четыре стороны, – сказал Ярилов.

– Вот уж нет, – оскалился половец, – с этой падалью нельзя договариваться. Только – убивать! Они постреляют немного да уедут, не полезут на табор.

Однако разбойники, видимо, решили, что легко справятся с потенциальными жертвами. А может, поняли, что воин полноценный у обороняющихся всего один – Азамат. Возницы явно боялись, жались к телегам. Луков у них было всего два, и стреляли они неумело.

Зато Азамат наслаждался происходящим: скалил зубы, раздувал ноздри и ловко пускал одну стрелу за другой. Налётчики, гарцуя, отвечали градом выстрелов и постепенно приближались к табору.

Азамат обернулся и прошипел что-то одному из возниц. Диме показалось, что прозвучало слово «самострел». Пожилой возница кивнул, потрусил к своей телеге. Батыр, выпучив глаза, рявкнул на Ярилова:

– Что стоишь?! Помоги ему.

Дима побежал за кучером, соображая – в чём же придётся помогать.

Возница сбросил на землю мешки с товаром – и, действительно, освободил большой самострел, установленный на телеге. Димка даже присвистнул от удивления – не ожидал, что у степняков есть на вооружении самоходные установки.

Пожилой вскарабкался на телегу, надавил плечом на хвостовик, развернул оружие в сторону вопящих проклятия разбойников. Обернулся к Диме, отчаянно крикнул:

– Помогай, русич.

Ярилов подскочил, схватил обеими руками сплетенную из жил толстенную тетиву, потянул, откинувшись назад всем телом. Плечи самострела со скрипом подались, согнулись, тетива легла на зацеп. Возница вытащил со дна телеги длинный тяжелый болт, уложил в желоб. Кряхтя, приподнял хвостовик – и молча упал назад, на Диму.

Ярилов сначала не понял, в чём дело – пока не увидел, что горло пожилому пробила стрела.

Налётчики завизжали, некоторые выхватили сабли. До них оставалось уже метров семьдесят, не больше.

Азамат что-то вопил, продолжая стрелять из лука. Один из кучеров скулил, пытаясь вытащить застрявший в животе оперенный черенок.

Димка выдохнул. Сел на телеге, вытянул вперёд ноги, упёрся в борт. Обхватил ложе самострела, прижался щекой. Блин, как эта мандула работает?

Прицелился в центр силуэта гарцующего степняка. Подумал, взял чуток выше. Нащупал под ложем спусковой рычаг, нажал.

Шш-у-ух! – болт скользнул по желобу, унёсся к цели. Хлопнула освобождённая тетива.

Конь под разбойником с хрипом начал валиться на землю.

Димка довольно хмыкнул, снова обхватил пальцами толстую тетиву и откинулся назад, заряжая.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 22 февраля 1924 года

…и, таким образом, удастся избавиться от навязчивых видений и ночных кошмаров. Написав о том, что мучает мою память, что не даёт покоя. Герр Думкопф – добропорядочный немецкий доктор. Фамилия отлично ему подходит – разве лучше назовёшь специалиста по болезням головы? Он, несомненно, переживает за пациентов. В соответствии с объявленным прейскурантом.

Из вежливости я не стал спорить. Если уж нет у этого эскулапа волшебных пилюль и порошков – что же, буду развлекаться литературными экзерсисами. Помнится, в последний раз мне приходилось заниматься подобным в шестом классе гимназии. И стихи были посвящены бесподобной Леночке Гольц, дочери губернского предводителя дворянства. Что-то такое, слюняво-романтическое вышло. «И пояс лентой голубою твой нежно обнимает стан» или нечто подобное. Господин Блок повесился бы на фонарном столбе, неподалёку от аптеки.

Разве бывают пилюли от памяти? Только спирт, господа.

Галицийские окопы в пятнадцатом, и это странное чувство, когда первым встаёшь над бруствером и идёшь к австрийским позициям, а пулемёты надрываются, тарахтя свою кровавую строчку. Как швейные машинки Зингера – шьют, шьют бесконечный саван. Огромный – чтобы положить под него всех.

В первые мгновения ты совершенно один и слышишь только, как бухает в виски сердце. Видишь спину свесившегося через колючую проволоку сапёра и понимаешь – не успел, родимый, перерезать. Рота застрянет на заграждениях, на голом, как бедро проститутки, изрытом сифилитическими язвами воронок поле. И так же, как дешёвая шлюха от вида крупной купюры, безоговорочно ляжет под пулями из кипящих паром кожухов австрийских «Шварцлозе».

Вдруг охватывает ужас – что рота не пойдёт за тобой. Не сможет оторваться от земли, бросить себя навстречу аду. Но вот звякает железо, хриплое дыхание и тихий матерок – и я чувствую затылком, как мои солдаты поднимаются следом. Отталкиваются от чернозёма разбитыми сапогами, перекашивают растрескавшиеся рты:

– Ы-ы-ра!

Это – можно забыть? Буро-синие кишки, висящие на колючей проволоке, словно гирлянды на рождественском дереве? Худющего студента-вольноопределяющегося с торчащим между лопаток окровавленным жалом длинного австрийского штыка, пропоровшего насквозь? Вопли и хруст рукопашной?

Дерзайте, герр Думкопф. Ваши новейшие методы лечения нервных болезней нуждаются в проверке. На утончённых европейцев они, возможно, и действуют. А вот как на русского иммигранта, воевавшего шесть лет подряд? С короткими перерывами на горячку госпиталей?

Тогда, в январе шестнадцатого, я уже был «выздоравливающим». И впервые оказался в том странном обществе, ища возможности отвлечься. Сначала показалось – обычные оккультисты, каковых тогда развелось в Петрограде больше, чем тифозных вшей в лагере для военнопленных. Помню, как был поражён, встретив среди «мартинистов» православного иеромонаха.

Это были не мартинисты и не масоны. Удивительные люди, решившие, что избавить от кровавого будущего Россию можно только одним способом – исправив её кровавое прошлое.

И тогда я впервые увидел на древнем пергаменте этот рисунок солнечный диск, на фоне которого змея изготовилась к атаке…

* * *

– Вовремя вы вернулись. А то русич всех бы перебил, никого не пощадил.

Азамат хохотал, скаля жёлтые резцы. Ярилов тоже смеялся, чувствуя, как отпускает, уходит нервная дрожь, охватившая после боя.

Тугорбек появился, когда колчан Азамата уже опустел, и половец стоял на телеге, сжимая саблю и крича калояновским что-то чудовищно обидное. А у Дмитрия оставался последний болт для самострела. Внезапное появление подмоги заставило разбойников немедленно ретироваться, бросив пятерых убитых, и ещё несколько раненых с трудом держались в сёдлах, основательно продырявленные стрелами Азамата.

Бек усмехнулся:

– А я-то удивился: где те тридцать человек, про которых франк говорил? Подумал уже, что он со страху вдвое обсчитался. Не наврал, значит – остальные сюда вернулись. Этого не надо переводить, Димитрий, обидится ещё.

– Как там было? – спросил Азамат.

– Далеко не так весело. Не то что у вас тут, – ответил бек, – нас увидали – бросили добычу и сбежали. Хорь одного стрелой достал, остальные порскнули, как цыплята от сокола. И Калоян – впереди всех. Жаль, опять этот шакал избежал встречи со мной.

Рассёдлывали коней, шумно обсуждая подробности схватки. Половцы подходили к Дмитрию, хлопали по плечу, хвалили. Когда Азамат позвал всех к костру на ужин, Ярилов взял ведра и пошёл было к реке, но его внезапно остановил один из возниц:

– Иди к огню, бек зовёт. Я воды натаскаю.

Воины сидели вокруг костра. Дмитрия встретили восторженным рёвом, бек протянул чашу с кумысом:

– Выпей, русич. Молодец, ты был храбрым в бою. Если, конечно, Азамат не приврал. Хотя он же не Хорь. Это бродник у нас – ботало знаменитое.

Дмитрий догадался, что произошло нечто важное: в степной иерархии он переместился с места прислуги куда-то гораздо выше. Ближе к воинам. Выпил кисловатый напиток, чем-то напоминающий квас. Сел рядом с Хорем и только тогда почувствовал, как в слегка закружилась голова. Градусов в этом кумысе, как крепком пиве, не больше. Принял из рук Азамата чашку с кулешом, начал жадно есть – понял, что страшно проголодался.

Два персидских купца, спасённые из калояновского плена, сидели на почётном месте возле бека. Они уже отошли от шока, умылись и поменяли разодранные халаты на новую одежду из возвращённых им тюков. Старший о чём-то горячо заспорил с беком, то складывая руки на груди, то вздымая их к небу. Крутил крашенной хной бородой, закатывал глаза и тряс головой.

– Чего это он? – поинтересовался Дмитрий.

– А, за долю спорит, – объяснил Хорь, – бек за спасение половину товара хочет забрать, а он треть предлагает. Торгуется, сучье вымя.

Тугорбек, наконец, разозлился, вскочил на ноги:

– Слушай меня, перс. Если бы не мои храбрые батыры, ты бы через неделю стоял на невольничьем рынке с цепью на шее! Если бы не сдох до этого в степи во время перехода. Мы рисковали жизнью, чтобы спасти тебя и твои вонючие мешки с товаром. Я, бек Чатыйского куреня, говорю моё последнее слово: я забираю себе булатные клинки, половину остального товара и половину серебра. А если тебе что-то не нравится – можешь прямо сейчас уходить от нас, спасших и приютивших тебя. Вон, волкам в степи пожалуйся. Или Калояну – думаю, итог будет одинаковый.

Азамат одобрительно ухмыльнулся и как бы невзначай вытащил из ножен саблю и начал её рассматривать в свете костра.

Перс испугался, упал перед беком на колени, начал кланяться и благодарить.

– Ватаман Плоскиня всё бы у них забрал, кроме одежды, – заметил Хорь, – а бек у нас добрый. Особенно сегодня.

Тугорбек поднялся, раздувая ноздри. Оттолкнул перса. Сказал половцам:

– Пируйте, мои батыры. Сегодня можно, сегодня был славный день.

И пошагал к своей кибитке. Димка подскочил, догнал хозяина. Согнулся в поклоне:

– Бек, дозволь спросить.

– Чего тебе, Димитрий?

– Что должен совершить раб, чтобы мудрый и справедливый хозяин отпустил его на волю?

Тугорбек внимательно посмотрел на Ярилова. Хмыкнул:

– Да, такое бывает, что за долгую и верную службу раба признают свободным. Правда, он всё равно обычно остаётся у бека, но уже как преданный вольный слуга. А бывает – и как воин. Случается и такое, что бывший раб получает в награду коней, баранов. Становится главой коша и вольно кочует в степи. Ты на правильной дороге, Димитрий, и сегодня сделал большой шаг к своей свободе.

– Бек, я знаю, что ты едешь в Шарукань, чтобы попросить милости у хана Юрия Кончаковича. Ты везёшь ему богатые подарки, которые теперь, наверное, ещё увеличатся – после того, как сегодня ты стал владельцем половины товаров персидских купцов. И хочешь отдать ему в жёны свою любимую дочь Юлдуз.

– Всё так, – согласился Тугорбек, – ты умён, мой раб.

От слова «раб» Дмитрий скривился, но продолжил:

– Если я открою важные сведения, которые очень тебе помогут – могу ли я надеяться на свободу?

– Говори, раб. Что ты узнал, что?! – бек вспыхнул, схватил Диму за грудки.

Ярилов молчал.

Бек опустил руки, отступил на шаг. Сказал уже спокойнее:

– Говори. И не требуй от меня никаких обещаний, раб. Не забывайся. Или ты хочешь, чтобы я велел пытать тебя огнём? Дело холопа – служить хозяину. А моё дело – оценивать службу и решать твою судьбу. Ты уже убедился, что я – справедливый и щедрый к тем, кто этого заслуживает.

Дмитрий понял, что обратной дороги нет. Вздохнул и сказал:

– Тебе не удастся умилостивить Юрия Кончаковича подарками и получить его благорасположение, бек.

Тугорбек раздул ноздри, схватился за плеть. Но вынимать её из-за пояса не стал, сдержался. Спросил:

– Почему?

– Хан Юрий Кончакович не вернулся из похода. Он убит, бек. В бою с новыми племенами, пришедшими с востока – с монголами. Теперь в кыпчакской степи всем заправляет хан Котян. Уверен, что и твой курень ныне отошёл к нему.

Тугорбек помолчал. Покачал головой, тихо сказал:

– Я не наивный дурак, чтобы поверить тебе сейчас. Но и ты, видимо, не самоубийца. Ведь завтра, если Тенгри будет к нам благосклонен, мы доберёмся до Шарукани, и если твои слова окажутся враньём, я жестоко накажу тебя. Но мне думается, что ты совсем не простой холоп, Димитрий. Иди к воинам, ты заслужил пир. И скажи Хорю, чтобы утром дал тебе коня из подменных. Не достойно воина, даже если он пока раб, ехать на телеге подобно старой бабе.

Димка поблагодарил бека и пошёл к костру. Он очень надеялся, что всё правильно помнил из лекций преподавателя истории. Тему домонгольской Руси студентам читали как раз перед сессией, которую Ярилов завалил в хлам и отправился в армию, и лекции были ещё относительно свежи в памяти.

Впервые в жизни незнание предмета могло быть наказано не «хвостом» и пересдачей, а плетьми.

И даже смертью.

* * *

Ночь в зимней степи длится долго. Ещё и середину своего пути не прошла луна, ещё не допит второй бурдюк кумыса. Половцы по очереди рассказывали байки про бои и походы и старинные легенды, пели песни – то долгие и заунывные, как путь через степь, то задорные, как пляски с девушками. Потом, не шелохнувшись, слушали Димкин перевод рассказа франка Анри де ля Тура об удивительном братстве рыцарей-тамплиеров, отказавшихся от прелестей мирской жизни ради служения Спасителю. О жестоких боях с сельджуками в составе войск царьградского кесаря и о невиданной забаве – рыцарских турнирах…

Наконец, тамплиер устал рассказывать, а Ярилов – переводить. Половцы снова завели песню о батыре Чухоре, который раскрутил аркан – да и поймал в него луну и подтащил к земле, чтобы собрать с неё золотую пыльцу и подарить любимой… Огромное ночное светило будто замерло, слушая и соглашаясь: «Да, было дело».

Дима поднялся и пошёл к своей телеге – усталость этого длинного дня вдруг навалилась, делая веки свинцовыми.

– Димитрий!

Девичий голос прозвенел настолько неожиданно, что Ярилов сначала подумал, что показалось. Звякнули браслеты, Юлдуз появилась из темноты, встала совсем рядом – так близко, что Дима почувствовал тепло её тела.

– Что тебе, принцесса?

То ли выпитый кумыс, то ли вот эта сумасшедшая, невозможная близость ударила в голову, и Димка облапил девушку, притянул к себе, ища губами губы.

Юлдуз не оттолкнула – наоборот, потянулась навстречу, приподнимаясь на цыпочках.

Когда устали целоваться, степная принцесса, переводя дыхание, сказала:

– Ты сделаешь то, что я попрошу, русич?

– Конечно, моя девочка.

– И ты не будешь смеяться надо мной и позорить?

– Что ты хочешь, лапушка?

Юлдуз отстранилась, зажмурила глаза, прикусила губку. Было видно: то, что она хочет произнести, страшно для неё и тяжело. Дима снова обнял её, на этот раз бережно, прижал к себе. Сказал:

– Не бойся ничего, принцесса. Я никогда не обижу тебя.

– Правда-правда?

Юлдуз то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Медленно заговорила:

– Отец везёт меня в Шарукань, чтобы там крестить в христианскую веру и отдать в жёны Юрию Кончаковичу. Он – мудрый хан и великий воин. Но он давно старик. И наше супружеское ложе будет оставаться холодным… Меня поп учил: нельзя изменять мужу, с которым тебя обвенчали, ибо прелюбодеяние – страшный грех, и за него одно наказание – вечные адские муки.

Дима не понимал, к чему эти откровения, но слушал и не перебивал.

– Вот. Я ещё не познала мужчину и не хочу остаться такой навсегда. Прошу тебя, найдёныш: будь моим первым мужчиной.

Дима замер, переваривая сказанное. Глупо спросил:

– А почему я, Юлдуз?

У дочери Тугорбека, видимо, давно был заготовлен ответ:

– Во-первых, никого из воинов об этом не попросишь, они боятся отца. Во-вторых, ты красивый. Ты – рыжий, и если я вдруг понесу от тебя, то хочу, чтобы моего ребёнка тоже любило солнце, как и тебя.

Ярилов нагнулся и поцеловал Юлдуз.

– Ты согласен, русич?

– Да.

– Тогда мы сейчас пойдём в мою кибитку. Я только прошу тебя: будет ласков со мной. Если честно, мне очень страшно.

Димка кивнул.

Он не стал рассказывать Юлдуз правду: что её будущего мужа уже нет в живых.

Кто осудит его за это?

Глава третья. Шарукань

Ещё один подъем степной дороги – и перед караваном открылся вид на степную столицу кыпчаков.

Димка ещё не очень хорошо освоился в седле, поэтому отстал от товарищей, елозя уставшими от непривычки ягодицами. Хорь по его просьбе выделил самого спокойного мерина. Ярилов дал коню имя «Харлей» и постарался с ним подружиться. Харлей отнёсся к новому хозяину добродушно, с удовольствием съел с Димкиной ладони кусок лепёшки и спокойно выполнял все команды. Пока приходилось ехать шагом рядом с телегами, всё было нормально. Как только показался город, уставшие от однообразия степного пути половцы радостно перешли на рысь и ускакали в голову каравана. Димка отстал, пытаясь разобраться, где у Харлея включается вторая передача. Мерин прядал ушами, но не реагировал на Димины причмокивания и жалостливые просьбы «прибавь, дружочек», продолжая неспешно тюхать возле телеги. Наконец, Ярилов решился и ударил коня пятками по бокам, что оказалось верным решением.

Харлей вылетел на вершину невысокого холма и послушно остановился, когда Дима натянул поводья. Ярилов оглядел Шарукань и удивлённо присвистнул.

Половецкая столица совершенно не походила на средневековый город с яркой иллюстрации из учебника. Никаких крепостных стен на высоком валу и защитных башен, каменных дворцов знати и сияющих позолоченными куполами храмов. Не было даже ворот.

Дима видел перед собой огромный лагерь кочевников из разнокалиберных шатров, палаток и кибиток, неряшливо разбросанных по берегу Донца. На окраине чернели стада скота, по степи шныряли всадники – поодиночке и небольшими группками.

Ближе к городу воздух терял снежную свежесть, становился всё более насыщенным запахами навоза и гниющей требухи, горького кизячного дыма и прокисшего молока. Половцы подтянулись, подбоченились, выстроились в определённом порядке – каждый обыватель должен был видеть, что в город прибывает славный бек Чатыйского куреня, гордый Тугорбек со своими батырами.

После долгого пребывания в пустой степи Дмитрий с жадным интересом изучал кипящую жизнь огромного аула, по ошибке названного городом. Вот хозяйки хлопочут у кипящих котлов с бараниной и просом, подбрасывая в огонь куски кизяка. Здесь неровно сложенная из камней с замазанной глиной щелями низенькая кузница – дым столбом, звон молота. Закопчённый кузнец вышел на улицу продышаться от чада, в прожжённом во многих местах кожаном фартуке на могучем потном теле. Стаи лохматых собак и стайки чумазых детишек с одинаковым азартом бежали за обозом; только собаки лаяли и норовили ухватить запряжённых в телеги быков за ноги, а мальчишки орали что-то неприличное, хохотали и кидались в повозки кусками смёрзшейся земли. Наконец, обнаружилась свободная площадка, и бек приказал разбивать лагерь и варить ужин, а сам, взяв Азамата и ещё пару воинов, а также одного навьюченного верблюда, отправился в город. Персидские купцы вежливо распрощались, забрали свои существенно оскудевшие запасы товара и тоже двинулись в центр этого хаоса – там располагались рынки и даже, кажется, караван-сарай для приезжих иноземцев.

Франкский рыцарь, выкупивший своего нового коня у бека за звонкую монету, тоже собирался уезжать, но Хорь остановил:

– Ярило, скажи ему, чтобы не торопился. Сейчас тут закончим и вместе в город пойдём. Я тут бывал, знаю, где витязю себя после долгого похода потешить можно. И выпить не кумыса этого прокисшего, а настоящего заморского вина.

Хитро подмигнул и рассмеялся.

Тамплиер, услыхав про вино, аж порозовел от предвкушения.

– Добрый друг Димитрий! Ты даже не представляешь, как я соскучился по бургундскому. Последний год по поручению великого магистра я провёл в странствиях по землям, населённым магометанами. А там, как известно, употребление виноградного вина считается страшным грехом. Половецкий кумыс, конечно же, после года воздержания показался мне божественным нектаром, амброзией. Но, согласись, что перебродившее кобылье молоко не может сравниться с соком ласковой земли, с кровью виноградной лозы, жадно пьющей солнце на склонах моей прелестной Бургундии!

Хорь приоделся перед прогулкой в город – надел чистый кожух, поменял разбитые походные сапоги на парадные, из красного сафьяна. Критически оглядел рыцаря и остался довольным. Потом посмотрел на Диму и задумчиво сказал:

– Не пристало тебе идти, словно холопу, безоружным. Есть у меня лишняя сабля. Старенькая, правда, но сойдёт.

Сабля и вправду оказалась не драгоценным булатом: клинок изъеден ржавчиной, потёртые кожаные ножны, обломанный набалдашник крестовины.

– Зато – настоящий сельджукский кылыч, – объяснил Хорь, – я его с боем брал, когда мы с Плоскиней по Корсунской земле гуляли. Эх, были времена!

Хорь вспомнил о чём-то своём, погрустнел. Пока обустраивали лагерь, больше не произнёс ни слова.

Когда Дима помогал ставить кибитку для Юлдуз, девушка отозвала его в сторону. Едва коснулась тонкими пальцами рукава, заглянула в глаза, прошептала:

– Ты ни разу не заговорил со мной и не взглянул на меня, мой солнечный. Я разочаровала тебя своей доступностью, да? Отвечай, не молчи.

Дмитрий улыбнулся:

– Ну что ты, лапушка! Я стараюсь близко не подходить, чтобы между нами искра не проскочила. А то и молния, которую все увидят. Я же не могу тебя подвести, когда столько глаз кругом. Я люблю тебя, родная.

Девушка облегчённо вздохнула, засветилась:

– А я так напугалась! Дим, вы когда будете в городе – купи мне чего-нибудь сладенького. Тут, наверное, даже мёд есть у купцов. Я однажды пробовала, когда была маленькая. Вкус не помню. Помню только, что это было ни с чем несравнимо!

Дима кивнул и отошёл, чтобы не вызывать подозрения у суетящихся неподалёку возниц, таскающих с телег поклажу.

Бедные девчонки тринадцатого века! Ни сахара ещё нет, ни шоколада.

И как только они живут?

* * *

Бродник, рыцарь-тамплиер и бывший питерский студент ехали шагом, неторопливо, чтобы все успели разглядеть красавцев. Там, где ширина улицы позволяла – рядом, стремя к стремени.

Хорь встретил кого-то из старых знакомцев и теперь делился свежими новостями:

– А я-то думаю, откуда столько народу в Шарукани зимой? Здесь ведь большую часть года мало кто живёт, все на пастбищах. Или хан охоту устроит, или поход. Вот осенью – тогда да, со всей степи курени собираются. И купцы приезжают из разных стран: из русских княжеств, из Корсуни, персы и арабы, и булгары с Волги, и земляки нашего Анри – много народу! Кыпчаки коней продают, другой скот, шкуры, жир, драгоценную желчь сайгаков. Тут же состязания батыров: из луков стреляют в цель, борьбой балуются. Хвалятся резвостью коней. И на саблях бьются. Слышишь, Анри? Так что не одни ваши латники любят силушкой меряться на этих, как ты говорил, турнирах. Тут же договариваются о свадьбах, а беки собираются на курултай, вопросы важные решают: на кого походом идти, как пастбища делить, а то и хана выбирают, если прежний помер.

Внимательно слушавший Дима спросил:

– Ну, это понятно. Так сейчас откуда столько народу?

Бродник вздохнул:

– Беженцев много. Задонские кыпчаки с семьями, со стадами бежали сюда после того, как проиграли великую битву. А дело было так…

* * *

Бек Аяпа – самый старый из всех. Высушенный годами и степными ветрами, седой. Вражескими саблями рубленный, стрелами раненный, когтями степного пардуса-леопарда рваный. На коня уже сам залезть не может – слуги помогают.

Зато умён Аяпа и опытен. Кыпчаки его за это уважают, да и сами ханы не брезгуют выслушать совета. А сейчас в Шарукани, в просторном шатре Аяпы, собрались беки, приехавшие со всех концов Дешт-и-Кыпчак, половецкой степи. Уже выпита пущенная по кругу первая чаша кумыса, сделанная из черепа забытого русского князя. Опустошены блюда с варёной бараниной. Настало время серьёзных разговоров, и степные бароны внимали рассказу пришельца из задонских просторов о страшной битве с неведомыми врагами. Гость умел рассказывать образно, и беки внимательно слушали историю о том, как на могучее государство хорезмшаха Мухаммеда напали монгольские полчища с востока. Сожгли богатые города Отрар, Бухару и Самарканд, с лёгкостью разгромили войска хорезмшаха, в которых было немало земляков-половцев, прельстившихся на почётную и хорошо оплачиваемую службу в среднеазиатских землях. Как монголы преследовали бросившегося в бегство хорезмшаха, в этой погоне обогнули Хвалынское море с юга. Потом прошли с огнём и мечом по Закавказью, прорвались через Железные ворота – Дербент и оказались совсем близко, в прикавказских степях.

Кыпчакские ханы Юрий Кончакович, Данила Кобякович и Котян Сутоевич собрали свои отряды и отправились за Дон, чтобы проучить непрошеных гостей и помочь аланам. Но враги оказались необычайно сильны! В тяжёлой битве был убит мудрый и храбрый Юрий Кончакович, погиб Данила Кобякович. А Котян покинул поле боя вместе со своими приближёнными, бросив погибать остальных половцев. Вслед за трусливым ханом в ужасе устремились на запад и населявшие Задонье кыпчакские курени, успев взять с собой лишь малую часть имущества и скотины.

Теперь эти беженцы поселились на окраинах Шарукани и жаждут вернуться в родные земли, отнять их у захватчиков. Но для этого надо собрать большое и сильное войско, а хватит ли у Котяна духу на такой поход – одному Тенгри известно.

Уставший рассказчик жадно припал к чашке с кумысом. Беки молча переживали рассказанное, представляя в воображении горящие города, толпы зверски скрученных пленных, брошенные на растерзание диким зверям тела земляков, павших в страшной битве… Страх за судьбу своих куреней и сомнение в успехе предстоящего похода поселился не в одном сердце.

Один из беков, известный своей преданностью Котяну, попытался успокоить степных баронов:

– Котян Сутоевич не труслив, а мудр. Никто не выходит на охоту с женским веретеном, а берёт лук и копьё. Какой смысл бросаться на этих монголов, если сила их велика? Надо собрать ещё большую силу и заручиться союзом с русичами. Для этого хан поехал в Галич к мужу своей дочери, славному князю Мстиславу Удатному. От хана уже прискакал вестник: завтра Котян возвращается в Шарукань с хорошими новостями.

Беки облегчённо вздохнули, радостно зашумели: все знали о военной доблести и храбрости Мстислава, лучшего полководца Руси. С ним никакая монгольская орда не страшна.

Один лишь Тугорбек не участвовал в разговоре – сидел, задумчиво теребя редкие чёрные усы. Вчерашний рассказ холопа Димитрия оказался не выдумкой. Раб действительно знал правду и предупредил своего бека о гибели Юрия Кончаковича в битве. Непонятно только, что теперь делать и кого просить о защите маленького Чатыйского куреня.

Когда беки начали разъезжаться по своим стоянкам, Аяпа попросил Тугорбека задержаться.

– Слышал я, что ты собирался принести дары хану Юрию и породниться с ним, Тугорбек. И что же теперь думаешь делать?

– Не знаю, Аяпа, – озадаченный Тугорбек продолжал крутить жидкие усы, – теперь уже ничего не знаю. Остаётся только идти к Котяну. Но ведь все знают, что он хитёр и коварен, как степная гадюка. И делает только то, что выгодно ему. Да и до этого ли сейчас? Когда неведомый враг совсем близко, и надо думать о защите своих родных.

– Самые великие свершения и благоприятные изменения происходят именно в эпоху перемен, – наставительно сказал Аяпа, – и мудр тот, кто может этим воспользоваться. После смерти Юрия Кончаковича место главы восточных земель теперь свободно, и надо собирать курултай для выборов нового хана. Почему бы тебе не сменить имя Тугорбек на имя Тугоркан?

До бека Чатыйского куреня не сразу дошло сказанное. Поражённый, он переспросил:

– Тугоркан?! Аяпа, ты всерьёз считаешь, что я могу стать новым ханом вместо Юрия Кончаковича и сравняться по власти с Котяном?

– Тот, кто мечтает о малом, малым и довольствуется. И только тот, кто стремится украсть солнце, может рассчитывать хотя бы на луну, – мудро заметил Аяпа, – почему бы и нет? Ты не юн и не стар, ты храбрый воин и умный вождь, ты не успел ни с кем поссориться из беков. Некоторые из них не хотят ещё одного хана, потому что давно подкуплены Котяном, а другие считают, что нельзя, чтобы в степи правил единственный хан – тогда нам вообще жизни не станет. И курени лишатся последней свободы. Единственное, чего тебе не хватает – это союза с русским князем. Сила Котяна в том, что его зять – Мстислав Галицкий. Заведи себе подобного родственника, и я всё сделаю, чтобы на ближайшем курултае беки проголосовали за нового хана восточных кыпчаков.

Тугорбек кивнул.

– Я подумаю, мудрый Аяпа. Спасибо тебе.

И вышел из шатра.

* * *

В корчме жидовина Юды шумно и дымно. Свет еле пробивается сквозь крошечные окошки, затянутые мутным бычьим пузырём, чад из кухни пропитал спёртый воздух и въелся в тёмные стены; никогда не мытые доски пола – скользкие от грязи. Но от посетителей не протолкнуться – на всю Шарукань здесь единственное место, где подают не кумыс, а самодельное ячменное пиво, медовуху и даже жутко дорогие заморские вина. Впрочем, охранники караванов, приказчики и подозрительные личности с бегающими глазами эту кислятину не заказывают – предпочитают то, что покрепче и подешевле.

Сам хозяин, признав бродника, первым делом хотел сбежать на кухню, но был пойман за лапсердак и успокоен:

– Ну ты чего, Юда? Я сегодня не буйный. Видишь, приличных гостей к тебе привел.

Жидовин недоверчиво поглядел на стоящего рядом с Хорем улыбающегося Диму в драном кожухе. Ярилова распирало незнакомое раньше чувство – тяжесть висящей на боку турецкой сабли удивительно повышала самооценку. Юда перевёл взгляд на третьего гостя и ужаснулся:

– Бог Саваоф! И это приличные гости? Ослепительный витязь Хорь, и вы таки привели ко мне крестоносца?! Какие ещё страхи ждут бедного еврея? Или этот рыжий, как Исав, юноша только что приехал с Соломоновых копей и просто не успел купить себе достойной одежды и ножен в драгоценных каменьях для своей богатой сабли? Досточтимый Хорь, я, конечно, найду вам у себя местечко и кувшинчик пива, но вы таки сначала покажите деньги.

Хорь хмыкнул и продемонстрировал хозяину горсть серебряных дирхемов – свою долю от спасения персидских купцов.

Жидовин тут же расплылся в любезной щербатой улыбке и закричал:

– Ай-вэй, какие люди! Как же вы давно у нас не были, я уже все глаза истёр, глядя на дорогу: не едет ли там долгожданный боярин Хорь? Вот за этот стол, прошу вас, тут не так дует и светло от лампы. Сей миг принесут яства и хмельное, у нас сегодня чудесный старый мёд.

Под кабацкий неумолчный гул пили мёд, ели запечённого гуся, ломали ковригу удивительно вкусного хлеба. Из вежливости выпили по глотку заморской кислятины и предоставили Анри возможность самому допивать кувшин.

Хорь раскраснелся, разошёлся, начал хвастаться:

– Да меня тут все знают! И боятся. Я у ватамана Плоскини лучшим бойцом был. Эх, и погуляли мы, были времена. До Хвалынского моря ходили, купеческие караваны щекотали. И серебро у меня было, и золото, и кони – лучшие!

Незаметно подошёл Юда, попросил:

– Я, конечно, уважаю ваши заслуги, ватаман Хорь. Но таки не все со мной могут согласиться, люди – очень разные, как глаза у моей косой дочки Хаси. Вы бы говорили чуть тише о своих подвигах, а то вон те достойные караванщики на вас уже косятся не хуже той же моей Хасеньки, будь она здорова.

– Кто-о-о?! Кому что не так? – зашумел изрядно захмелевший Хорь. – Да я тут всех раскидаю.

– Видит бог, я вас предупреждал, – прошептал жидовин и исчез.

К сколоченному из грубых досок столу, за которым пировали друзья, шёл огромный, под потолок, алан из тех наёмников, кто охраняет купеческие караваны. Гигант пошатывался от выпитого, но двигался целеустремлённо, не замечая перегородившие путь лавки и отшвыривая попадавшихся под ноги пьянчуг. Задира и в кабак пришёл в кольчуге, а на поясе у него болтался внушительный меч. За ним следовало с полдюжины приятелей, тоже вооружённых и возбуждённых.

– Ну что, Хорь, поговорим? – загремел алан. – Давно хотел свидеться. Пошли во двор.

Сгрёб бродника за шиворот, поднял и поволок на выход из корчмы.

Дмитрий сразу бросился выручать товарища, но спутники здоровяка отшвырнули русича в угол и галдящей толпой рванулись за аланом. Пришлось выбираться из-под лавки и догонять.

На улице гигант тряс Хоря за шкирку, как нашкодившего щенка, и гремел:

– Однако, вор-разбойник, посчитаемся? Давно хотел с тебя должок получить, с тех самых пор, когда вы караван Кривого Джакопо ограбили.

– Вот как за добро принято нынче платить, – просипел болтающийся, словно висельник, бродник, – надо было тебя тогда зарезать, бугай, и все дела! Зачем в живых тебя оставил – не понимаю.

– В живых?! – захлебнулся от гнева алан. – В живых, говоришь?! Раздетым, без коня, посреди дикой степи?! Думали, меня волки сожрут? Да я не таков! Я любого волка голыми руками придушу, а уж ты мне, недомерок, на один зуб!

Продолжая одной рукой удерживать ворот кожуха, алан другой потянулся за оружием. Хорь вдруг перестал беспомощно болтать ногами, ловко вывернулся, оставив оторвавшийся воротник в руке голиафа – и уже стоял напротив, расставив слегка согнутые ноги и блестя готовой к бою саблей. Здоровяк завыл, бросился на бродника, размахнулся – и разрубил огромным мечом пустоту, утопив клинок в вязкой грязи трактирного двора.

И сразу завертелось, заполнило двор криками, лязгом железа о железо, хрипами и ругательствами.

Тамплиер на загляденье ловко работал длинным лезвием, умело отбивая атаки сразу трёх противников, и ещё двое маячили за спинами товарищей, подбадривая их криками. Дмитрий даже разинул рот, глядя, как меч в руках франка превратился в сверкающую молнию – и едва не пропустил предназначенный ему удар. На рефлексе ушел в сторону, оглядывая соперника – толстого пыхтящего караванщика, коряво размахивающего коротким мечом. Выдернул свою сабельку из ножен и растерялся: что дальше-то делать?

Толстяк наступал, чередуя рубящие и колющие удары, но пока что Дмитрию хватало скорости уклоняться. Когда в очередной раз караванщик промазал – Дмитрий шагнул вбок и обрушил кылыч на спину бедолаги. Противник хрюкнул и упал на живот. Тут уже было ясно, что делать: Дима дважды ударил берцем поверженного в голову, с облегчением выдохнул и оглянулся.

Анри де ля Тур продолжал биться с тремя соперниками, но двое уже лежали бесформенными кучами в грязи. Казалось, он даже не вспотел – двигался легко и изящно, безостановочно вращая мечом.

Выдохшийся гигант размахивал тяжелым клинком, как оглоблей, но всё чаще бродник оказывался за его спиной, отвешивая издевательские пинки и крича:

– Эй, тетёха жирная, ты куда побёг? Туточки я. Жду, когда же убивать меня начнёшь, а ты всё где-то ходишь.

Собравшаяся толпа зевак захохотала. Алан заревел и бросился на Хоря, выставив чудовищное лезвие перед собой, словно пику. Бродник в последний момент сделал шаг в сторону, и верзила со всего маху вонзил меч в стену трактира. Хлипкое сооружение содрогнулось, но устояло, и только наблюдающий за боем Юда испуганно вскрикнул, опасаясь за своё имущество.

Бродник повернул саблю и плашмя ударил ей гиганта по бритому затылку. Оглушённый алан рухнул и затих.

Рубившаяся с тамплиером троица, увидев конфуз предводителя, позорно бежала. Хорь, подбоченясь, горделиво смотрел на толпу и наслаждался восторженными криками. Ещё большее восхищение вызвал тамплиер, учтиво поклонившийся зрителям. Хорь похлопал его по плечу, заметил уважительно:

– Славно бился, франк. Теперь вижу, что воин ты знатный.

Жидовин Юда подошёл, подал обронённую бродником армейскую кепку, когда-то отобранную у Дмитрия:

– Мне очень приятно принимать столь дорогих гостей, боярин Хорь, но я таки вас умоляю как можно скорее нас покинуть, ибо ханская стража уже сюда спешит, услышав про драку. Даже и не пойму, как они прознали?

– Понятное дело, как прознали, – хмыкнул Хорь, привычно надевая кепку козырьком назад, – сам же их и вызвал, хитрая рожа. Ладно, возьми серебро за угощение, а вот монетка лишняя – за славное развлечение, достойное витязей, да за молчание.

Друзья не мешкая отвязали лошадей от коновязи и покинули поле битвы, помахав на прощание болельщикам.

– Ребята, давайте на рынок заедем по пути? Юлдуз просила сладостей ей купить, – предложил Дима.

Хорь внимательно посмотрел на товарища, покачал головой.

Но ничего не сказал, усмехнулся и пришпорил коня.

Толпа зевак разбрелась: кто-то вернулся в трактир, кто-то пошёл по своим делам. И только один, закутанный в серый плащ, стоял и смотрел из-под капюшона вслед ускакавшим броднику, русичу и франку.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 11 марта 1924 года

…бедно, но чистенько. Всё в Германии теперь так, и этот гаштет не стал исключением. Немцы, ограбленные лягушатниками в Версале, стоически переживают тяжёлые времена, но даже голодают как-то по-европейски – со скорбным и решительным выражением лица. А я вспоминаю Петроград, зиму восемнадцатого, и наши посиделки под свечу и морковный чай. Поэта-футуриста Грицевца, который читал свои совершенно бесформенные, как глыбы замёрзшего в вокзальном сортире дерьма, стихи. Поэт тогда приехал с фронта, где получил от Троцкого именной браунинг. Мне думается, что его просто не знали, как спровадить, вот и пришлось откупаться машинкой. Хотя сам Грицевец утверждает, будто большевики после его гениальных выступлений бросались в бой подобно взбесившимся демонам. Я в это верю. Мне самому после его дебелых строк хочется кого-нибудь убить.

Дрын революции – рви нутро!

Имперьялистов гром громи!

Грохот грудей пролетарских… и что-то там ещё такое же, нелепое и гремящее, как сияющий медный таз, в котором мама делала крыжовниковое варенье.

Тогда, в восемнадцатом, поэт перенюхал кокаину и пристрелил из браунинга дворовую собаку. Притащил в квартиру несчастное животное, ободрал в ванной, забрызгав стены. Сварил и сожрал.

Мне пришлось ходить бриться к соседям.

Так вот, вчера я встретил этого «певца революции» в берлинском гаштете, и пришлось угощать пивом и ужасными сосисками. Хозяин заверял, что сосиски из конины. Но меня не проведёшь, я великолепно могу отличить конину от кошатины.

Грицевец бежал из совдепии и нынче счастлив. Рассказывал, что буханка хлеба из прогорклой муки пополам с отрубями стоит в Петрограде пять миллионов рублей. Что ж, по крайней мере, благодаря большевикам русский пролетариат теперь научится арифметическим действиям с большими числами. У немцев дела не лучше, есть уже купюры в сто миллионов марок.

Самая страшная несправедливость двадцатого столетия – это гибель двух великих империй. Два народа, шедшие рука об руку весь прошлый век, победившие совместно наполеоновскую заразу, были перессорены самым предательским образом – и теперь пожинают плоды глупой вражды. Мы и они умели воевать на совесть, до последнего вздоха – и неистово истребляли друг друга. Вместо того, чтобы обернуть штыки против своих настоящих врагов. Теперь обе нации оказались в могиле, самостоятельно вырытой проигравшими Великую войну.

Я не знаю, вылечит ли меня доктор Думкопф от кошмаров. Но вот от терзающего меня чувства вины не избавят ни германский эскулап, ни Бог, ни дьявол. И смерть не принесёт облегчения – кипя в адском котле, я буду мучительно вновь и вновь проживать эти годы и думать, почему же нам не удалось довести до конца задуманное.

Отчего мы не смогли изменить прошлое? Или – смогли, но не так, как надо?

Мне очень не хватает теперь отца Василия. Медового запаха свечного воска, наших разговоров. Его рассказов об удивительных путешествиях, о диких просторах Азии, о загадочном Тибете. Его неколебимой веры в людей, в справедливость, в Россию.

Когда он и экспедиция исчезли в синей вспышке у степной каменной бабы, я подумал, что погибли все.

Но сегодняшний сон принёс восхитительно ясную картину. Впервые за много месяцев мне приснились не ошмётки дохлой лошади, заброшенные на дерево взрывом снаряда, и не ограбленные, раздетые мёртвые юнкера на рельсах под Ростовом.

Я увидел, как старец Василий идёт навстречу рассвету по изумрудной степи с оранжевыми пятнышками цветов, тёплый ветер треплет его изношенное рубище, а по правую руку синеют отроги Алтая. Две трети тяжёлого пути пройдено, и впереди – дикие монгольские степи.

Неужели они всё-таки дошли? И исполнили Великую Миссию? Спасли и Россию, и всю цивилизацию от жестокости нашествия Чингисхана?

И если дошли – почему всё так паршиво в моём настоящем времени?

Почему?

* * *

Пока заехали на рынок, пока неспешно добрались до стоянки – началась уже ночь, вывалила из рваного мешка звёзды-светлячки. У костра дремал Азамат. Проснулся, зашипел на витязей:

– Где болтались? Бек про вас два раза спрашивал. Хорь, ты всё не угомонишься? Тебе-то лучше не показываться на глаза никому, тут немало таких, в Шарукани, кто захочет твою башку от шеи отбить.

– Да куда им, увечным, – расхохотался бродник и хлопнул по плечу франка, – когда я и сам любого побью, а уж с такими товарищами, как Анри, и против целого вражьего войска можно на сечу выходить.

Азамат покачал головой, проворчал:

– Не, ты своей смертью не помрёшь, пустомеля. Не зарубят – так вздёрнут на виселице, яко разбойника.

Хорь протянул кыпчаку кусок пахучего балыка, завёрнутый в чистую тряпицу:

– Полакомься лучше, на рынке тебе купил. Может, добрее станешь. А для воина нет ничего почётнее, чем в бою сгинуть, с вострой сабелькой в руке. Всяко веселее, чем на вонючей кошме с блохами от старости.

– Это да, – согласился Азамат и с наслаждением впился в копчёную рыбу, текущую жиром.

Дмитрий нырнул в темноту и, стараясь не шуметь, отправился к кибитке Юлдуз. Тихо позвал:

– Солнышко, я тут тебе сладенького принёс. И мёд, и изюм, и яблочек мочёных.

Тонкая кисть схватила за рукав, втянула в палатку. Безошибочно встретились губы в кромешной тьме.

Потом отстранилась, тихо рассмеялась:

– Ты у меня – самый сладкий. Лучше любого мёда.

* * *

Хорь и Анри разбудили Дмитрия перед рассветом. Седлали коней. Русич, хоть и с запинкой, но справился сам – Хорь не торопил, подсказывал. Мерин Харлей тоже терпеливо отнёсся к экзерцициям Дмитрия, только один раз всхрапнул и мотнул сердито лохматой башкой, когда русич неосторожно прищемил ему губу уздечкой.

А потом поехали неторопливо через степь, навстречу нарождающемуся солнцу. Изморозь ещё покрывала метёлки ковыля, но с каждым днём становилось теплее, и появились первые весенние запахи – мокрой просыпающейся земли, южного ветра.

Спешились на взгорке над рекой. Хорь, став вдруг серьёзным, сказал:

– Ты, Дмитрий, должен стать настоящим воином. То, что твой дух крепок, а тело послушно, ты уже доказал. Но надобно овладеть многими умениями, которым нас, бродников, учат с малого детства. Да и у кыпчаков так заведено: трёхлетние мальчонки уже на баранах катаются, держась за шерсть ручонками, а в шесть лет с игрушечными луками балуются. Если франка спросить – так и он расскажет, что мастерски мечом владеть его, небось, отец учил с малолетства. Я уж не знаю, из какого ты рода, Дмитрий. Явно – не воинского сословия. Из духовных, наверное: и языки превзошёл, и грамоте обучен, говоришь гладко. Так ведь? Попович ты?

– Я… – растерялся Ярилов, – я, пожалуй, из учёных людей, не из духовных.

– Это одно и то же, – отмахнулся бродник и продолжил серьёзный разговор. – Непростой ты человек, странный. Не наш. Захочешь – сам о себе правду расскажешь. Но коль ты не в рясе, значит – нет греха тебя искусству боя научить. А то я вчера без смеха смотреть не мог, как ты с этим толстым караванщиком не знал, как справиться. Это позорище, конечно.

Дмитрий густо покраснел, кашлянул. Анри, будто понимая слова бродника, кивнул и подмигнул русичу, подбадривая.

– Слушай меня внимательно, брат Ярило, – торжественно объявил Хорь, – быть тебе воином. А юнец, который хочет витязем стать, должен солнце встречать с саблей в руке, а не с кубком и не в постели с красной девицей. Сейчас я тебе первые упражнения покажу, а ты внимай.

Хорь вытащил свой клинок из ножен, легко покрутил – сабля загудела, рассекая воздух, превращаясь в сверкающий на солнце круг.

– Повторяй за мной. Вся сила сабельного удара – в кисти, она крепкая и гибкая должна быть. Стой правильно – ноги чуть согни. И спину. Плечи опусти, а то раздул грудь, будто петух перед курами. Чем мягче колени – тем быстрее от удара вражьего уйдёшь. Уклонился – сразу бей!

Через полчаса Дмитрий, давно скинувший верхнюю одежду и оставшийся в одной промокшей насквозь тельняшке, истекал потом, пыхтел, как загнанный жеребец – только что пену не ронял.

– За дыханием следи, – поучал бродник, – спокойно надо дышать, не загоняйся. Всякий витязь знает древнее наставление:

Когда в хлебало втащили палкой —

Не плачь, не бойся – держи дыхалку,

Словил по яйцам? Яиц не жалко!

И нафиг печень – держи дыхалку!

Любая пьянка, любая свалка —

Держись, десантник! Держи дыхалку!

Ярилов опешил, выпустил от неожиданности клинок – и тот улетел, крутясь, в приречные кусты.

– Что-о-о? Ты откуда эту считалку знаешь, Хорь?! Этого же ротного нашего, капитана Николая Асса, любимая присказка!

– Саблю-то крепко держи, балбес, – недовольно заметил бродник, – чего швыряешься? Так и друга продырявить недолго. Какого ещё Асса? Это древний воинский заговор. Старики говорили, что от самого князя Аскольда достался. Слыхал про такого? Он вместе с Диром ещё до Рюрика Киевом правил.

Димка растерянно почесал затылок:

– Что-то ты путаешь, Хорь. А «десантник» тогда, по-твоему, кто такой?

– Это слово из прежних времён, забытое, – пожал плечами бродник, – но вроде означает бойца-правшу, который в правой руке меч держит. От слова «десница», понял?

Обалдевший Ярилов только кивнул.

Потом Анри сменил бродника и показал Дмитрию несколько ударов. Недовольно покачал головой:

– Мне видится, мой друг, что сей сельджукский кылыч не подходит тебе – слишком лёгок. Твоему росту и силе лучше бы подошёл более тяжёлый и длинный клинок. Например, меч вроде моего. И вообще, меч – это лучшее оружие, которым может овладеть христианский воин. Им можно и фехтовать, и рубить, и наносить колющие удары.

– Что франк говорит? – поинтересовался Хорь.

Дима объяснил.

– Тю-ю, да он не прав. Сабля ухватистей, ловчее. Вот объясни ему…

Тренировка давно завершилась, и друзья направились неспешно в лагерь, а Ярилов всё продолжал перевод вечной дискуссии: что лучше – меч или сабля. В конце концов разгорячённый рыцарь предложил провести честный поединок, чтобы окончательно выяснить, какое оружие правильнее.

На том и порешили.

* * *

Дмитрий ещё издалека разглядел фигурку Юлдуз: девушка стояла у кибитки, вглядываясь в степную дорогу из-под ладошки. Почувствовал неладное, ударил Харлея пятками, прибавляя ходу и отрываясь от товарищей, продолжавших на пальцах спорить о преимуществах меча и сабли. Подъехал, спешился, тихо спросил:

– Что случилось, родная?

Юлдуз выглядела растерянной. Сбивчиво объяснила: рано поутру вышла из кибитки – встретить солнце, умыться родниковой водой, принесённой служанкой. А у лагеря увидела странного незнакомца, в сером плаще и капюшоне, скрывающем лицо.

– Он меня и спросил: нет ли среди наших рабов русича Димитрия, найденного в степи? Плохо говорил по-кыпчакски, чужак. Я испугалась даже. Какой-то он… Опасный. Злом от него пахнет. Не знаю, как объяснить. Сказала, конечно, что такого у нас нет, он и ушёл. Только пробурчал, что непременно надо ему найти такого русича.

Юлдуз поднялась на цыпочки, потянулась к Ярилову. Тот отстранился:

– Маленькая, ты чего? Увидят же нас.

– Я очень испугалась, любимый. До сих пор дрожу.

– Не переживай, мало ли кто это был. Может, обиженный нами вчера в драке. Или рыночный торговец.

Юлдуз улыбнулась, успокоенная. Блеснула чёрными глазами, прошептала: «люблю» – и убежала, звеня браслетами.

Ярилов выдохнул. Конечно, показывать свою обеспокоенность девушке было нельзя. Но случай и в самом деле странный. Никому он вчера своего имени не называл – ни в трактире жидовина, ни на рынке. Откуда незнакомцу знать, как его зовут? Да и зачем искать чужого раба? Какая-то тайна. Причём – кажется, сулящая неприятности.

Ругаясь на себя, что заразился волнением от девчонки, побрёл к костру и в задумчивости не заметил сердитого Азамата.

– Ну, где опять шлындаете? – напустился половец. – Днём вас нет, утром вас нет. Бек тебя в шатре ждёт. Иди быстро.

– Да мне бы хоть помыться, позавтракать, – попытался оправдаться Дмитрий.

Азамат зло прищурился:

– У тебя уши пылью забило, холоп? Говорю – бек зовёт. Потом помоешь свою рожу.

Ярилов, растеряв всё настроение хорошего утра после рассказа Юлдуз и выволочки от половца, побрёл в палатку Тугорбека.

* * *

Шатёр бека Чатыйского куреня был, конечно, попроще, чем у того же Аяпы: размер мал, никаких дорогих шелков, ковёр постелен вытертый, а кое-где и заштопанный. У стены – пара дубовых сундуков, где вся казна хранится.

Бек кивнул головой – присаживайся, мол. Племянник куренного, вылеченный когда-то Яриловым, радостно улыбнулся спасителю, подал каменную чашку с кумысом.

После Тугорбек выслал из шатра и Азамата, и племянника, оставшись с холопом вдвоём. Проговорил:

– Слыхал про ваши вчерашние подвиги. Ну, с Хоря чего возьмёшь – разбойник. Фрязин, ясно, в наших порядках ничего не смыслит. Но ты-то куда смотрел? Драку учинили прямо в центре ханской столицы! А если бы вас охрана словила? Содрали кафтаны, били плетьми да привязали к столбу. Глядишь, к утру бы насмерть замёрзли. То и хорошо, выкуп не платить за вас, баловников. Ну, чего сопишь? Я-то обрадовался, думал – вот какого мне хорошего слугу Отец Тенгри прислал. Умного, до гадливого. Который небеса слышит… Рассказывай, откуда прознал про бой с монголами и гибель Юрия Кончаковича? Всё мне изложил или что-то скрываешь?

Дмитрий нахмурился, собрался. Ответил осторожно, стараясь не вызвать гнев:

– Ты мне, славный Тугорбек, известный своей справедливостью, обещал свободу, коли я правду тебе предскажу. А то ведь у рабов умными быть не принято – они всё больше кизяки собирают да воду таскают.

И замолчал напряжённо: не переборщил ли?

Тугорбек задумчиво потеребил редкие усы. Тихо произнёс:

– Я бы мог тебе рассказать, русич, о том, что раб, украсивший свою шею тяжёлой колодкой, через пару дней становится очень умным. А ещё больше память и откровенность улучшает костёр. Знаешь, если строптивого холопа привязать к столбу и развести у него огонь под пятками, он такое может рассказать – никакому шаману-басхаму не придумать, даже нанюхавшись волшебного дыма тайных степных трав.

Дмитрий незаметно погладил обшарпанную рукоятку сабли. Решил для себя: на пытки живым не дамся. Даже если придётся драться со ставшими такими родными батырами бека.

Тугор внезапно рассмеялся, обнажив крепкие зубы:

– Ты мне всё больше нравишься, Димитрий. За кылыч хватаешься, как воин, чтобы ответить на угрозу. Я дам тебе свободу. Сейчас. Немедленно. Но сначала задам пару вопросов. Раньше у вас, у русичей, самым главным был киевский великий князь, и все его слушались. А теперь – словно в кыпчакской степи: ханов несколько, между собой то мирятся, то воюют. Вот скажи: киевский Мстислав и его тёзка, Мстислав Удатный из Галича – как между собой?

Дмитрий успокоился, снял ладонь с оружия. Ответил:

– Славный бек, я постараюсь помочь своими знаниями. Но буду тебе полезнее, если пойму, для чего ты об этом спрашиваешь.

Тугорбек подумал. Прикрыл глаза. Решился, заговорил с напором:

– Я буду откровенен перед тобой, русич. Расскажу о том, о чём не стал бы даже такому верному батыру, как Азамат, или своей любимой дочери Юлдуз. Есть дела, в которых не помогут ни храбрый воин, ни родная кровь. Эх, не хватает мне матери Юлдуз… От неё бы не скрыл. Умная и хитрая была, как молодая змея. И такая же красивая. Много лет назад умерла. Мне, беку, не пристало долго вдовцом ходить. Столько невест привозили – и красивых, и знатных. А я не смог. Нет ей замены ни в нашей степи, ни в городах русичей, ни среди игривых турчанок и сладких, как щербет, персиянок. А… Ты молодой – не поймёшь.

Бек провёл по лицу рукой – будто стирая горькие воспоминания. Стал деловито и подробно пересказывать разговор с Аяпой. О том, как хитрый степной барон задумал собрать курултай, чтобы выбрать Тугорбека ханом, да только нужен союзник из русских князей. Но союзник сильный, способный своё слово сказать. Русич, который не побоится идти поперёк галичскому Мстиславу – знаменитому полководцу и храброму воину, недаром зовущимся Удатным – и за удаль, и за удачливость.

А жена его, княгиня Мария, – дочь хана Котяна. Значит, коли придётся с Котяном Сутоевичем соперничать – достойный должен быть и у Тугоркана зять. Потому Юлдуз надо выдать за русского князя.

На этом месте Дмитрий заметил:

– Великий бек, так у русских князей тоже вдовцами и холостяками быть не принято. Из старших – женатые все…

– А, неважно, – отмахнулся Тугорбек, – не за самого князя – так за сына пойдёт. Или за племянника, какая разница? Тут главное – в семью попасть.

Ярилов поинтересовался:

– А если Юлдуз не люб будет такой жених?

– Странные речи твои, русич, – удивился половец, – кто же её спрашивать будет? Дело женщины – слушать, что старший мужчина говорит. Отец повелит утопиться – так прыгнет с обрыва, не задумается.

– Э, просто ты про свою жену, мать Юлдуз, такие хорошие слова говорил, – попытался исправить неловкость Дмитрий, – вот я и интересуюсь.

– Таких больше нет, – отмахнулся бек, – и не будет никогда. Хотя… Иногда взгляну, прямо оторопь берёт: настолько моя дочь на жену покойную похожа. Ладно, не будем об этом. Так что скажешь, Дмитрий? Как думаешь – браться мне за такое дело? Непросто вызов Котяну бросить. Ох, нелегко. Но воину не престало в грязи копаться, подобно червю. Стрелять – так в орла, в поход идти – так за край земли.

Ярилова даже в жар бросило. Думал ли он месяц назад, что получит предложение участвовать в хитросплетениях кыпчакской политики, да ещё на такое замахнуться – на ханский престол ставить претендента?

С другой стороны, лучшего и не пожелать. Тут ведь не только свободой пахнет – тут и власть, и почёт…

А ещё – одна мечта.

Мальчишкой ещё, лет в восемь, прочитал Димка Ярилов книгу о страшных годах перед монгольским нашествием. О роковой для Руси битве на Калке. И плакал тихонько в подушку, поражённый ужасной судьбой князей и храбрых дружинников, задавленных под досками, на которых пировали узкоглазые захватчики…

И представлял себе, как он, второклассник Ярилов, за рычагами грозного танка, а лучше – в кабине боевого вертолёта, появляется в переломный момент битвы на Калке и громит незваных пришельцев из азиатских степей, спасая русское войско от позора и смерти. Бегут кочевники в ужасе, бросая раненых, оставляя в грязи богатые трофеи…

А потом, посадив винтокрылую машину посреди окровавленной степи, выходит. Снимает шлем, вытирает со лба пот, сияя рыжими вихрами. Подходят к нему все три Мстислава – Киевский, Черниговский и Галицкий. Протягивают десницы в железных голицах для рукопожатия… Или нет – так неудобно же. Протягивают правые руки, уже освобождённые от боевых перчаток, и говорят:

– Ой ты, гой-еси, славный богатырь! К нам с небес упал солнечным витязем, поражая кудрями рыжими. Ты нас спас от кручины, от гибели, и вся Русь тебе благодарная! Не лежать нам, белея костьми, в грязи, не клевать наши очи стервятникам. А сидеть нам в палатах каменных, пировать с тобой да нахваливать!

Конечно, ни танка, ни истребителя у Дмитрия нет – и даже завалящего пулемёта с парой десятков лент. Зато вокруг не Питер двадцать первого века, а та самая степь, где всё и решалось. Да и он сам не школьник. А – советник бека Чатыйского куреня, будущего половецкого хана. И до битвы на Калке ещё уйма времени – около трёх месяцев.

Можно попробовать поломать историю об колено и направить её по совсем другому пути – такому, что дух захватывает от перспектив.

Почему бы нет?

* * *

Тот, кто не был никогда рождён, и кому подчиняется всё во Вселенной, однажды направил реку времени, указав потоку путь – из прошлого в будущее. И повелел этим водам течь неспешно, но непрерывно. Не останавливаясь и не поворачивая вспять.

Давным-давно, когда на месте пустынь цвели города и в них правили великие султаны, имена которых забыты; когда в мире царила тьма и тысячелетия оставались до благословенного момента рождения Пророка; когда люди ещё не знали истинных причин и настоящей правды…

Тогда, по наущению шайтана, появились в диких ущельях недоступных гор, отделяющих Индию от Страны шёлка, грешники, возомнившие себя равными Всевышнему.

Они, освоив злое колдовское умение, посчитали себя вправе вмешаться в течение времени. Прикрываясь добрым намерением изменить несчастную историю человечества, они проникали в прошлое, в самые запутанные узлы хроноткани, чтобы остановить тиранов, предотвратить страшные эпидемии или спасти народы от войн и катастроф. Они создали десятки дверей, запертых только им известными ключами. И проникали через эти порталы в прошлое.

В разные эпохи они назывались по-разному. Изгнанные за опасное занятие из Тибета, они служили царям древней Индии, где смогли задним числом изменить путь первоначальной цивилизации, не допустив страшного финала, сжёгшего весь Индостан в ядерном пламени. Они открывали тайные школы в греческих полисах и китайских городах, зорко следя за тем, чтобы человечество шло правильной дорогой. И совершая тем самым чудовищный грех.

Смертным не суждено познать высшего замысла. Страдания и смерти тысяч людей, возможно, спасают от катастроф миллионы. Грубое вмешательство в течение времени может привести к уничтожению всей цивилизации, всего мира.

Играющие Временем уподобились неразумным детям, балующимся опасным оружием с риском погубить и себя, и других. Они похожи на червей, способных прогрызть толстую книгу насквозь, сразу попав с последней страницы на первую. И избрали своим символом Солнечную Кобру, солгав тем самым дважды.

Потому, что ничтожный червь – это не мудрая змея. И потому, что солнце – это светильник Бога, а не чадная лампа дьявола.

Но Могущественный никогда не прощает тем, кто служит тёмным силам и пытается изменить установленный им порядок. Он создал Защитников Времени, Хроналексов. Тех, кто зорко следит за целостностью ткани времени и охотится за нарушителями.

Предшественники Бадра совершили немало подвигов, спасая хроноткань от повреждений, штопая прогрызенные червями дыры и преследуя возмутителей естественного течения событий.

Теперь – его очередь. Он непременно найдёт беглеца из будущего, спрятавшегося в этом скопище варварских кибиток, ошибочно называющем себя городом. Совершив необходимые ритуалы, уничтожит странного русича. И навсегда заткнёт дыру портала, созданного рядом со степным языческим идолом.

Да поможет Бадру в этом Всевышний!

* * *

Шарукань кипела новостями: вернулся из Галича хан половцев Котян Сутоевич, единственный ныне властитель Дешт-и-Кыпчак. С разных концов бестолково разбросанной столицы стремились к ханскому шатру степные бароны, окружённые свитой. Торопились преподнести дары и узнать, какие вести принёс хан из русской земли.

И то непонятно, чего ждать. Ходит среди кыпчаков слух: неведомые монголы не собирались воевать, уговорили половцев отказаться от боя, подарками откупились. Обманули. Аланов разбили, половецкие отряды настигли и разгромили. Вроде и силы были равны, но дрогнул Котян, бежал с поля, бросив товарищей. Монгольские разведчики теперь по степи рыщут, даже до Днепра доходят.

Личная охрана у Котяна достойная: отборные бойцы, все в кольчугах, в шлемах с личиной, прикрывающей глаза и нос. Со скрытой усмешкой глядят на суетящихся степняков, сгружающих с вьючных коней и из телег подношения для хана. Одеты кто во что горазд, кольчуги – одна на троих.

Бек Чатыйского куреня лицом в грязь не ударил: подарил хану не только обычные меха, добытые степной охотой, но и ценный булатный клинок. Однако Котян, кажется, остался недовольным. Надменно кивнул, приглашая на кошму. Подождал, когда гостю преподнесут чашу с кумысом. Выслушал просьбу: увеличить отведённые для куреня пастбища, но ничего обещать не стал.

Тугорбека не покидало чувство, будто хану известен его разговор с Аяпой. Везде у хитрого Котяна уши… Надо быть предельно осторожным. Не потерпит самовлюбленный владыка появления конкурента.

Хан, не глядя в глаза, пробурчал:

– Тяжёлые нынче времена, Тугорбек. Вместе надо держаться, подобно пальцам в кулаке. А когда прогоним непрошеных гостей с востока – каждому воздастся по заслугам его. Тогда и поговорим о пастбищах для твоего куреня.

Неожиданно Котян расплылся в улыбке, схватил Тугорбека за руку, интимно понизил голос:

– Говорят, ты дочь свою привёз, Юлдуз? Расцвела девочка, как степной мак, сладка стала, словно душистый мёд. Если на мать похожа – то неудивительно. Помню я твою жену, первой красавицей по эту сторону Дона была. Жаль, опередил ты меня тогда, Тугорбек. Резвее оказался.

Хан мелко захихикал, будто больная овца какашек насыпала.

– И что думаешь с дочерью делать, Тугорбек? Таким богатством надо верно распорядиться. Не хочешь ли мне в жёны отдать? Тогда, глядишь, и земли у твоего куреня прибавится. Правой рукой своей сделаю. Как думаешь?

Бек Чатыйского куреня отшатнулся, прикрыл глаза, скрывая гнев. Ответил не сразу:

– Позволь спросить, благочестивый хан, а зачем тебе ещё одна жена? У тебя и так – дюжина, на любой вкус – и персиянки, и половчанки. Говорят, даже из далёкой страны Индии есть супруга. Да и немолод ты уже. Твои дочки старше моей Юлдуз вдвое. Потерпят ли они такую мачеху?

Котян откинулся на кошме, облизнул сухие губы. Зажмурился, как кот на мартовском солнышке:

– Эх, Тугорбек, мало лет тебе ещё. Не понимаешь, как старческая плоть мёрзнет. Только девичьими телами и согреваюсь. Думай. Сроку тебе три дня на ответ.

Бек вышел, еле сдерживая гнев, сжимая до побелевших костяшек рукоять сабли.

Потом прошли в общий шатер. Котян угощал степных баронов щедро: горы варёной баранины, копчёная рыба, турецкие сладости, орехи и сушёные фрукты из Персии. Слуги подливали ячменное пиво и крепкий кумыс в чаши, стоило им опустеть.

А когда гости насытились и, довольные, развалились на богатых коврах, Котян Сутоевич взял слово. Визгливым голосом рассказал, как ездил в Галич к зятю Мстиславу Удатному, заручился его крепкой поддержкой. Сторонники Котяна, изрядно захмелевшие, встретили это известие радостными воплями.

Хан поднял руку, попросил тишины. Продолжил:

– Но и это ещё не все. В Киеве назначено собрание князей, будут решать, чтобы всей силой русичей идти к нам на помощь. Чаю, огромное войско примчится на подмогу! И сами пойдём, всеми куренями, от старика до подростка. Навсегда прогоним монголов, чтобы и внукам их не пришло в голову покушаться на нашу землю.

Степные бароны вскочили, выхватили сабли из ножен, заорали радостно.

– Веди нас, Котян! С тобой да с русичами вместе любого побьём, никто против такой силы не устоит!

Но – не все вскочили. Многие на коврах остались, задумчиво потягивая кумыс и хмуро поглядывая на воинственную пляску опьянённых товарищей.

Половина таких была. А то и больше. Аяпа Тугорбеку кивнул: видишь, мол, прав я.

Далеко не всем в степи Котян люб.

* * *

Каждый день вставал Дмитрий до зари, пробежку делал, разминался, мышцы грел боем с тенью. Потом приходили бродник и франк, устраивали воинское учение. Между собой Хорь и Анри уже довольно бойко общались: оказалось, оба немного язык фарси знают, да и рыцарь кое-какие русские слова запомнил.

Разбойник русичем был доволен:

– Талант в тебе, Ярило. Жаль, поздно начал богатырскому делу учиться. Саблю-то ты освоишь, сомнений нет, а вот…

– Пуркуа – сабля? – возмутился Анри. – Меч!

– Да не перебивай ты, чёрт нерусский, – отмахнулся Хорь, – разницы нет. Говорю, рукопашное оружие он, глядишь, и освоит. А вот из лука поздно его учить стрелять, стар уже.

– Как это – стар? – возмутился Дмитрий.

Бродник покачал головой:

– Батя первый детский лук сделал, когда мне едва пять годочков исполнилось. Это воинское искусство – самое трудное. Кыпчаков спроси – подтвердят. Хороший стрелок за двести шагов во всадника попадёт, да на скаку, да при боковом ветре! Тут, брат, не жук чихнул. Хотя пробовать тебе никто не помешает, но истинных вершин уже не достигнешь.

– Английские йомены овладевают умением стрельбы из лука с младенчества и постоянно его тренируют, – согласился Анри, – но сейчас появилась новинка – арбалет. Его гораздо легче освоить, хотя это оружие весьма дорого и редко.

– Ерунда этот твой самострел, – не согласился Хорь, – пока ты его зарядишь, я из тебя ежа сделаю. Всё, передохнули и хватит. Давай, Дмитрий, делай «мельницу», и потом «вертелку». Кисть-то надо постоянно упражнять.

После Дмитрием занялся франк, вручивший свой меч и показавший несколько приёмов.

– Вот видишь, брат Хорь, – восхитился Анри, – у него гораздо лучше получается обращаться с этим благородным оружием, а не с саблей, более подходящей непутёвым сарацинам.

Приятели опять заспорили, а Дмитрий только посмеивался, чередуя колющие и рубящие удары.

* * *

В Шарукани обычно состязания багатуров осенью. Тогда со всей степи съезжаются курени, пригоняют откормившихся за лето баранов на продажу, беки на курултай собираются. Большая ярмарка – куда же без соревнования? Купцы в складчину награды назначают победителям.

Котян решил потеху устроить в неурочное время не просто так. Чувствует – не всем он люб в степи, популярность хочет поднять. Да и беженцам из задонской земли хоть какой-то праздник, устали уже ждать, когда хан их родные места поведёт отвоевывать.

Не стали в этот раз ни резвостью коней хвастаться, ни из луков стрелять, а только соревнования по борьбе «кураш» Котян объявил. И награда победителю знатная!

Ханские слуги вывели под уздцы такого красавца – народ ахнул, поражённый. Жеребец золотисто-соловой масти, грива и хвост с жёлтым отливом. Круп сухой, подтянутый – явно ахалтекинская кровь имеется. Почувствовал конь, что люди им любуются, начал на публику играть: притворно храпеть, раздувая ноздри, перебирая тонкими ногами в белых чулках. И кличка подходящая – Кояш, что означает по-кыпчакски «Солнце». Зрители восторженно хвалили и чудесный приз, и щедрого Котяна Сутоевича, кивавшего подданным из-под шёлкового балдахина.

Восхищённый Хорь хлопнул Дмитрия по плечу:

– Гляди, Ярило, как раз для тебя конь! Будто солнцем рождённый. Ах, как играет, паршивец!

Дмитрий не ответил – сам не мог глаз оторвать.

Вынесли аркан, Обозначили им границу ристалища – окружность в шесть шагов диаметром. Непривычно возбуждённый Азамат, размахивая руками, объяснял русичу правила:

– Хватать можно только за кушак, на поясе повязанный. Подножки запрещены. Надо заставить супротивника коснуться земли коленом, локтем – любой частью тела. Или вытолкать его за пределы гилама – круга для борьбы. Ну, я пошёл!

Азамат скинул кафтан и нижнюю рубаху, остался голым по пояс. Вошёл в круг, потопал сапогом, погладил бритую и голову и задорно крикнул:

– Давай, выходи, кто не трусит! По одному, не толпиться!

С первым Азамат справился легко: обхватил, оторвал от земли и бросил – как печать поставил. Второго раскрутил, вышвырнул за пределы площадки. Третьим вышел огромный алан – караванщик, обиженный недавно Хорем и товарищами в драке при таверне жидовина Юды. Синяки ещё не сошли с лица гиганта.

Тут уж Азамату трудно пришлось – как такую глыбу раскачаешь? Алан навалился на кыпчака огромным телом, буквально вдавил в пыль – подломились колени у Азамата.

Алан, вращая глазищами, выглядел в толпе Хоря и показал знаками: мол, ты следующий, придушу!

Но вместо Хоря выкатился в гилам человек – шар. Зрители радостно зашумели:

– Персиянин! Надир-багатур!

Бродник разочарованно сплюнул:

– Тьфу, я-то удивлялся, чего жадоба Котян такую щедрую награду выставил? Надир в его охране десятником. Конь в ханском табуне останется.

– Откуда ты знаешь? – удивился Дмитрий. – Он же ещё не победил.

Хорь скривился, пошёл к телеге, с которой пиво продавали.

Котян, довольно жмурясь, махнул платком: «Начинайте!»

Перс был на две головы ниже караванщика; что в высоту, что в ширину – одинаковый. Ножищи толстые, как крепостные башни, руки – короткие волосатые брёвна.

Алан, кряхтя, обхватил ручищами шар, заросший чёрным мехом. Ни сдвинуть, ни хотя бы заставить перса потерять равновесие не удавалось. Болельщики бесновались, вопили, свистели – Надир только улыбался. Наконец, дождался, когда алан окончательно выдохнется, крутанул корпусом – и соперник рухнул на все четыре конечности. Перс поднял над бритой головой победно сцеплённые руки, утробно зарычал.

С очередным соперником персиянин разобрался мгновенно: просто вытолкал гигантским брюхом за верёвочное кольцо. Так же поступил со следующим под хохот толпы.

– Вот ведь зверюга, – уважительно сказал уже отдышавшийся Азамат, – три года никто его побороть не может.

Дима посмотрел на прекрасного жеребца, играющего золотой гривой. Молча сбросил кожух, снял куртку и тельняшку, отдал опешившему половцу.

– Будут ли ещё желающие? – торжествующе спросил Котян. – Или всем понятно, кто лучший борец в Шарукани?

– Я попробую, хан.

Орущие зрители замолчали; в задних рядах поднимались на цыпочки, чтобы разглядеть дерзеца – высокого рыжеволосого русича. Парень вышел в круг и встал рядом с персом – словно стройная единица рядом с расплывающимся нулём.

Котян подскочил, выбежал к соперникам. Глядя снизу, ткнул пальцем в Ярилова:

– А ты кто такой? Что за змея на груди изображена?

– Я – воин Тугорбека, Дмитрий. А змею эту мне подарили. Дозволишь бороться, хан?

Услышав про татуировку, невысокий человек в серой накидке вздрогнул. Начал пробираться сквозь толпу, не обращая внимания на ругательства потревоженных зрителей и нащупывая необычное оружие за пазухой.

Глава четвёртая. Побратимы

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 20 апреля 1924 года

…узнал этот взгляд. Нет, мы не были знакомы – мы были похожи, как близнецы. Братья по несчастью, по больному выражению навсегда сухих глаз.

Пустой левый рукав пришпилен к ветхому мундиру баварских егерей, чёрный значок «за ранение» и ленточка Железного креста. Пока я подбирал немецкие слова, он вполне сносно заговорил по-русски. Год в лагере военнопленных под Ижорами и ещё год – в большевистском интернациональном батальоне, вместе с мадьярами и чехами. Говорит, была ещё рота китайцев. Абсолютные звери, способные содрать всю кожу с человека и оставить его при этом в живых. Разумеется, ненадолго.

Удивительно: мы с ним в двух жесточайших войнах сражались по разные стороны фронта. Но понимали друг друга гораздо лучше, чем наши цивильные соотечественники – нас.

Мы – дети войны. И её отцы. Наши души остались на дне снарядных воронок, гнить в бульоне из холерного дерьма и протухшей крови.

Я рассказывал о вековых дубах Галиции, толстые ветви которых ломались под гроздьями повешенных австрияками русинов. А он мне – о том, как выхаркиваешь кусками лёгкие после газовой атаки. И как он разочаровался в большевиках, потому что сплошь – евреи. И в Германии от них все беды.

Я сразу потерял интерес и слушал уже вполуха, в том числе и историю о некоем герое войны Хитлере, его судебном процессе и пятилетнем сроке за попытку бунта в Мюнхене. Сегодня у этого «спасителя оскорблённой нации» день рождения, тридцатипятилетие он встречает в Ландсбергской тюрьме… У собеседника странно загорелись глаза и начали проскакивать визгливые истерические нотки.

Я машинально кивал, а сам думал об отчаявшихся, униженных людях. Лишённых надежды на будущее, на достойную человека жизнь. О детях без молока в Баварии и голодающих в Поволжье, о расстрелянных в подвалах и умерших от «испанки».

Отец Василий категорически не принимал идею об искупительной роли страдания.

– Александр, голубчик, поймите, – говорил он, поглаживая аккуратную бороду, – сильным в вере страдание уже не нужно, а слабых тяжкие испытания могут отвратить не только от веры, но и вообще лишить человеческого облика.

Тогда я вспомнил, как в семнадцатом году пьяные матросики гонялись по всему Кронштадту за офицерами, как они насиловали уже убитых жён и разбивали младенцам головы о каменную стену арсенала. У морячков были гладкие сытые лица. Всю Великую войну они просидели на берегу, выйдя в море два раза за три года. И жрали при этом богатый флотский паёк – не чета той мороженой капусте, которой мы спасались зимой в окопах под Ригой.

Настрадались, болезные, чего уж там.

Отец Василий и его соратники были уверены, что на юдоль слёз Русь загнали монгольские баскаки; в кровавом конце моей страны виновны не большевики – они лишь орудие Истории, её финальные бесы. Достаточно упразднить иго, вычеркнуть Золотую Орду – и всё повернётся по-другому. Это – неимоверно трудная миссия, но в ней помогут тайные знания Играющих Временем – древнего Ордена, умеющего проникать в прошлое и менять его. Давным-давно всемогущая организация Защитников Времени «хроналексов» разгромила Орден, но какие-то записи сохранились в заброшенных монастырях Центральной Азии. Их искали Пржевальский и Семёнов, прозванный позже Тянь-Шанским. А повезло Рериху.

Однако следует быть осторожными – Защитники Времени бдительны и неистребимы.

Мне кажется: всё вокруг – плод бреда. Я теперь не всегда различаю, что со мной было на самом деле, а что привиделось в холерном бараке или после зубодробительной порции кокаина, которым меня угощал поэт-футурист Грицевец.

А может, меня уже давно нет. Я остался там, в Галиции, разорванный «чемоданом» из австрийского чудовища калибром двадцать восемь сантиметров. Давно съеденный червями, я пророс лопухом сквозь жирную карпатскую землю, меня слопала добродушная корова с лиловыми глазами.

И я сейчас лежу на пыльной дороге зелёной дымящейся лепёшкой, кокетливо подманивая мух и воробьишек.

А остальное – галлюцинация. Этот пьяный немец-калека, кричащий что-то про один народ и одного вождя; отец Василий со своей мечтой развернуть дышло истории; доктор Думкопф, одержимый желанием вылечить несчастного русского иммигранта с выгоревшей душой и скисшими мозгами.

И «хроналекс» с пылающими чёрным огнём глазами, сжимающий страшное оружие, сделанное из человеческой кости…

* * *

Хан, прищурившись, смотрел на наглого русича, слугу этого выскочки Тугорбека, и гадал: нет ли тут подвоха? Проигрыш Надира будет ударом и по самолюбию, и по уважению степной вольницы к Котяну.

Окинул взглядом мощный торс персиянина, успокоился. Вернулся на своё место под балдахином и махнул платком:

– Начинайте!

Толпа тянула подбородки, замерев от предвкушения невиданной схватки. Но… Ничего не происходило!

Русич чуть согнул ноги в коленях, однако не спешил бросаться на соперника. Пританцовывая, перебирал ногами, обходя по кругу перса, будто примеряясь – где у этой волосатой горы уязвимое место.

Надир вращался вокруг оси вслед за русичем. «Словно модель из класса астрономии: планета Земля и Луна вокруг неё бегает», – подумал Дмитрий и рассмеялся.

Персиянин вздрогнул и сделал шаг навстречу, вытянув короткие руки, – Ярилов легко увернулся от захвата, продолжая свой танец. Надир, распаляясь, начал гоняться по площадке за рыжим русичем, но каждый раз хватал пустой воздух под хохот зрителей.

Котян недовольно заметил:

– Если боишься – зачем было выходить на гилам? Не хочешь бороться – объявлю тебе поражение.

Дмитрий, наконец, позволил персу обхватить себя мохнатыми лапищами. Надир выпучил бычьи глаза, верёвками вздулись вены… Костяк русича затрещал так, что толпа ахнула. Боец Котяна рыкнул, приподнял наглеца – и бросил за пределы гилама.

Русич ловко извернулся в воздухе, надёжно приземлился на обе ноги – и замер на самой границе круга!

Зрители выдохнули – кто разочарованно, кто облегчённо. Вернувшийся от телеги с пивом Хорь закричал подбадривающе:

– Держись, десантник! Держи дыхалку!

Русич улыбнулся и приглашающе кивнул сопернику. Перс заревел и снова бросился на Дмитрия. Опять, пыхтя, схватился за пояс – на этот раз русич, напрягая сильные руки, не давал Надиру зафиксировать хват. Разъярённый соперник вцепился редкими зубами в плечо Дмитрия, прокусил кожу – потекла тёмная кровь.

Ярилов изумлённо посмотрел на хана, ожидая немедленной остановки схватки. Котян равнодушно заметил:

– Правила запрещают подножки и удары руками и ногами, а про зубы там ничего не сказано.

Дмитрий зло ухмыльнулся, откинул голову и врезал лбом в центр широкого, как блин, лица соперника. Ещё раз. И ещё.

Перс отпустил хват. Подвывая, схватился за проломленный нос, рухнул на колени.

Беснующиеся зрители заголосили. Котян вскочил, выбежал в круг, замахал руками:

– Нет! Не считается, так нельзя! Боритесь дальше.

В толпе раздались крики оскорблённых несправедливым решением, кто-то рванулся в сторону хана:

– Ты сам сказал, Котян, что нельзя бить ногами и руками, а про удар головой слова не было!

Котян скрылся под балдахином, его охранники начали древками копий загонять болельщиков обратно в толпу. Наконец, порядок был наведён. Перс продолжал стоять на коленях и выть, размазывая юшку по разбитому лицу.

Хан крикнул:

– Надир! Сражайся, сын осла и обезьяны! – и что-то добавил на фарси.

Персиянин с трудом поднялся. Вытянул руки и двинулся, пошатываясь, к Дмитрию. Кровь заливала ему глаза, мешая смотреть. Русич подождал, пока соперник подойдёт ближе, и спокойно повернулся боком, пропуская. Надир сделал последний шаг, переступил через верёвку и рухнул под ноги разъярённого хана.

Шум поднялся такой, что золотой конь всхрапнул от испуга и попятился, таща за собой висящих на поводе конюхов.

Котяну ничего не оставалось, как объявить победителем русича. Восхищённые зрители подбежали, хлопали по мокрой от пота спине, поздравляли – и в первых рядах Азамат, Хорь и франк. Счастливый Дмитрий подошёл к соловому жеребцу. Вытащил из кармана вялое прошлогоднее яблоко, протянул на дрожащей после схватки ладони.

Конь раздул розовые ноздри. Взял мягкими губами и захрустел, гремя уздечкой.

Ярилов гладил жеребца по шее, перебирал окровавленными пальцами золотую гриву и шептал:

– Кояш… Ты мой солнечный.

Гомон толпы за спиной разрезал крик рыцаря:

– Дмитрий, сзади!

Ярилов развернулся и успел разглядеть занесённое для удара серое остриё.

Сверкнул узкий клинок – Анри Де ля Тур рубанул по руке невысокого человека с горящими чёрными глазами. Кисть, сжимающая странное оружие, упала в грязь. Подоспевший Хорь ударил незнакомца засапожным ножом в поясницу. Чужеземец в сером плаще поражённо смотрел, как хлещет ярко-алая кровь из обрубка. Стражники схватили нападавшего, потащили прочь.

Дмитрий с удивлением поглядел на неглубокую царапину, пересёкшую татуировку на груди – атакующую кобру на фоне пылающего солнечного диска.

И потерял сознание.

* * *

Койки стояли в коридоре вдоль стен – палаты переполнены. Да и бесплатно в палату не положат.

Пахло хлоркой, гноем и бедой.

Димка Ярилов, студент первого курса, сидел на краешке серой простыни с больничным клеймом и смотрел на дедушку. Жёлтая кожа мятым пергаментом обтянула лицо, дыхание слабое и неровное, как огонёк тонкой церковной свечки на сквозняке.

– Ноги подбери! Расселся.

Мимо прокатилась колобком низкая толстая санитарка в неряшливом халате, неся в руках по облупленному судну. Моча плескалась через край и добавляла миазмов.

Дедушка заскулил и открыл глаза – непривычно мутные, сочащиеся болью. Прохрипел:

– Дмитрий, зачем ты здесь? Тебе надо в университет, на занятия.

Ярилов погладил по бессильной руке с исчезающими синими венами.

– Не волнуйся, дедушка, успею. Я договорился с врачом, привезут лекарства из Швейцарии. Только очень дорого. Но доктор – сама любезность, обещал всё устроить. Документы на продажу квартиры оформить, и нотариуса даже за свой счёт…

Дедушка приподнялся, заскрипел изменившимся, надтреснутым голосом:

– О господи! Дмитрий, ты лишился остатков разума? Зачем квартиру, ведь ничто уже… Где ты будешь жить?

– Не «ты», а «мы». Когда выздоровеешь, переедем в комнату в коммуналке, доктор помог.

Дедушка бессильно откинулся на тощую подушку в бурых пятнах:

– Истинно, неразумное дитя навредит себе больше, чем чума и война. Библиотека… Там, за энциклопедией Брокгауза, спрятана коричневая папка. С рисунком атакующей кобры на обложке. Дневники твоего прадеда, штабс-капитана Ярилова. Обязательно… Кхе-кхе-кхе…

Кашель бил высохшее тело, струйка крови скользнула на подбородок. Дмитрий рванулся на пост, но там никого не было, лишь надрывался телефон. Толстая санитарка подошла, переваливаясь уткой. Неожиданно нежно прошептала:

– Димушка, любимый, очнись.

* * *

– Родной мой, солнышко моё рыжее, очнись.

Пылинки плясали в ярком луче, проникшем через откинутый полог кибитки. От кошмы пахло полынью и конским потом.

Юлдуз нагнулась, звеня серёжками, поцеловала ароматными губами. Помогла приподняться, подала чашку с водой. Глотал жадно, струйки скользили по подбородку.

– Как ты нас всех напугал. Неделю в бреду! Слова странные говорил; «сессия, онкология». Хорошо, Котян лучшего шамана прислал. Ты уже охотился на Млечном Пути, еле вернули тебя.

– Кхе-кхе, – послышался деликатный кашель, а затем голос Анри, – можем ли мы войти, Дмитрий?

Юлдуз залилась румянцем, чмокнула русича в щёку и выскочила из палатки, едва увернувшись, чтобы не столкнуться с входящими.

– Ну что, очухался? – балагурил бродник. – Хватит уж валяться, ладно бы рана какая – а то тьфу, царапина. Персиянина заборол, а из-за такой малости раскис.

Азамат улыбался и согласно кивал.

– Не скажи, брат Хорь, – покачал головой рыцарь, – остриё явно было отравлено либо являлось колдовским оружием. Недаром же присланный ханом маг так старался эти дни, чтобы вернуть нашего друга с половины пути туда, откуда лишь Орфей сумел прийти назад, как утверждали древнегреческие язычники.

Франк развернул тряпицу и показал Ярилову странный дрот: косо заострённую кость длиной в локоть или меньше. Сквозь бурые пятна засохшей крови проглядывали незнакомые письмена.

– Осторожно! Не трогайте его руками, брат Дмитрий, от греха подальше. Сегодня разобью его в прах и сожгу на костре. Я слышал о подобном оружии, хотя и не верю этим сказкам. Якобы его в особых случаях применяют чародеи, известные как «Хранители Времени». Правда, в персидском манускрипте, который я читал, сказано, будто с помощью него выгоняют обратно пришельцев из чужих времён. Поистине, странные люди эти магометане. Накурятся гашиша и выдумывают бог знает что. Хотя в той рукописи сказано, что так называемые «Хранители Времени» существовали задолго до появления магометанского пророка, но лишь с помощью сарацинских халифов смогли стать действительно могущественными.

– Да! – подхватил Хорь. – Шаман тоже как сам не свой, нёс околесицу, что ты не принадлежишь нашему времени, и потому так трудно спасти тебя. Мол, если бы дрот не оцарапал только, а вонзился как следует – пропал бы совсем. Колдун точно грибов объелся, что из северных лесов тайно привозят.

Дмитрий внимательно посмотрел на товарищей. Вздохнул. Мало того что попал в суровые времена не по своей воле, так и здесь неизвестные враги за ним охотятся, как за чужаком. Подумал: «Без помощников всё равно не обойтись». Сел на кошму, пригласил жестом:

– Располагайтесь, друзья. У меня к вам очень серьёзный разговор. Скажи мне, Анри, твой знаменитый Орден Храма считает ли своей целью установление справедливости на земле?

– Очень верно сказано! – обрадовался тамплиер. – Конечно, я мог бы сейчас привести все заветы и правила, перечисленные в статьях нашего устава, коих пять сотен и более. Или назвать главную официальную миссию Ордена – защита паломников в пути и на Святой Земле. Но на самом деле некоторые из нас хотят добиться настоящей справедливости для всех людей, невзирая даже на веру и подданство. Вам, мои братья, я могу открыть тайну: мы стремимся, во-первых, установить мир и прекратить войны; во-вторых, создать единое для всех государство с общими законами без различия сословий, а лучше – упразднить сословия вовсе. Также наши учёные братья ищут философский камень, дабы сделать всех богатыми и бессмертными, и…

Хорь и Азамат слушали эту тираду раскрыв рты, и их глаза затягивало поволокой.

– Спасибо, Анри, я тебя понял, – перебил Дмитрий, – ты обязательно продолжишь свой увлекательный рассказ. В следующий раз. Сейчас, я боюсь, наши славные степняки могут заснуть и пропустят самое главное. Теперь скажи ты, Хорь. Ты за справедливость и счастье своих соотечественников, которые ещё не родились, но обязательно родятся в будущем? Хотел бы ты для них мирной, богатой и счастливой жизни?

Хорь распрямил широкие плечи и гордо сказал:

– Хоть вы и называете нас разбойниками, но нет более радеющих за справедливость людей, чем бродники!

– А ты что скажешь, Азамат?

Половец пожал плечами:

– Язык воина – не распущенные волосы гулящей девки, чтобы болтаться на ветру без всякого толку. Чего нужно делать, брат? Чем тебе помочь?

– Очень хорошо, – выдохнул Дмитрий с облегчением, – а теперь скажите: можете ли вы представить себе путешествие во времени? Чтобы жить в одном году и оказаться внезапно в другом?

Франк возбуждённо хлопнул ладонью по кошме и закричал:

– Брат Дмитрий, я не рассказал вам всего про персидский манускрипт! Там сказано про путников, играющих со временем, как…

– Да погоди ты, – перебил его Хорь, – сейчас опять начнёшь в дрёму вгонять своими заумными речами. Я так скажу – сам сколько раз по этому самому времени путешествовал. Бывало, напьёшься в понедельник – глядь, уже и четверг!

Дмитрий улыбнулся. Затем поднял руку, прося тишины:

– Так вот, братья. Я родился… то есть ещё не родился. Словом, через семьсот семьдесят лет в городе, которого ещё нет…

* * *

Бадр очнулся на куче прелой соломы, открыл глаза. Солнечные лучи пробивались сквозь щелястые доски сарая, напоминая о ранней весне.

Рука саднила, пульсировала болью. Ноги не слушались – видимо, удар ножом в поясницу повредил позвоночник. Бадр с трудом сел, развернул грязную тряпицу, которой был замотан обрубок. Кыпчаки оказались не столь уж дикими варварами и умели обращаться с подобными ранами – шаман Котяна по имени Сихер ловко наложил жгут и прижёг раскалённым железом остаток руки. Выглядел этот степной чародей очень странно, одетый в чудовищно грязный балахон с нашитыми на него мышиными скелетиками, птичьими крыльями и прочей дрянью.

Хроналекса разместили в сарае и приставили охрану. Кыпчакский волхв приходил каждый день, осматривал рану, смазывал её какой-то вонючей гадостью. Видимо, недостаточно вонючей – обрубок выглядел неважно, почернел и издавал неприятный запах.

Бадр дотянулся до треснувшего горшка, глотнул затхлой воды. Услышал неторопливые шаги, голос охранника. Проскрипел деревянный засов, открылась дверь – вошёл шаман. Как обычно, не поздоровался, молча схватил искалеченную руку, начал разглядывать. Бадр застонал:

– Полегче!

Сихер покачал головой, поцокал языком:

– Плохо. Желчь чёрного барана не помогла. Теперь помрёшь, пожалуй.

Сарацин скривился:

– Спасибо за добрые слова, кыпчак. Твои навыки лекаря так же далёки от мудрости великого врача Ибн-Сины, как этот сарай – от багдадского дворца.

Шаман сплюнул на земляной пол:

– Я не стал бы тратить и минуты своего времени, если бы не приказ хана. Он велел спасти тебя от смерти, нужен ты ему зачем-то. Но рана начала гнить, вряд ли протянешь ещё три дня. Умрёшь от антонова огня, воняя, как яма с требухой. А ходить точно никогда уже не сможешь. Пойду, скажу Котяну, что не получилось у меня.

– Подожди! – Бадр схватил шамана за балахон и тут же отдернул руку, уколовшись о какую-то косточку. – Вели кому-нибудь забрать из харчевни Юды мой палисандровый сундучок. Там есть нужные мне лекарства. А я за это награжу тебя серебром.

Шаман усмехнулся:

– А серебро лежит в том самом сундучке? Дурак ты, сарацин. Зачем мне отдавать его тебе, если я сам возьму и обещанную награду, да ещё и предмет из драгоценного дерева! Спасибо, пойду к жидовину. Желаю тебе поскорее потерять сознание, чтобы не очень мучиться перед смертью.

Сихер пошагал к двери. Бадр приподнялся, умоляя:

– Погоди, язычник! Я – хроналекс, Защитник Времени, и владею многими тайными знаниями. Я поделюсь ими с тобой, ты станешь самым сильным шаманом в Дешт-и-Кипчак!

Сихер хмыкнул, снова сплюнул себе под ноги. Хлопнула дверь.

Бадр откинулся на солому и застонал от бессильного отчаяния.

* * *

Друзья слушали Дмитрия внимательно, не перебивали. Наконец, он закончил долгий рассказ, жадно допил воду из чашки, смачивая уставшее горло.

Первым заговорил Азамат:

– Твои речи – как сказка, которую рассказывают малым детям. Но в мире происходит много загадочных вещей, а я привык верить человеку, с которым вместе сражался. Значит, эти монголы действительно очень сильны и захватят всю кыпчакскую степь? А что будет с моим народом?

– Твой народ исчезнет, друг. Кто-то бежит в чужие земли, кто-то покорится врагам и постепенно забудет своих предков и славную историю.

Половец нахмурился и замолчал. Слово взял Хорь:

– Я не понял, Дмитрий, про какую такую будущую русскую державу ты говорил? Нет такой державы. Есть черниговцы, киевляне, жители Галича – они лишь говорят на одном языке, но постоянно воюют друг с другом. Жгут города и церкви, убивают монахов. Вон, Азамат рассказывал, как его отец погулял в Киеве. Так не сами половцы это придумали! Их пригласил напасть на вашу столицу князь из русичей, а не мадьяр или лях. Сам князь говорил, когда иконы жгли: мол, в смоленской земле свои православные святые, и киевские небесные угодники им без надобности.

Дмитрий терпеливо ответил броднику:

– Были времена, когда Русь была единой, и будут такие времена. Но если не дать отпор пришельцам сейчас – лучшие воины погибнут, а потом, через несколько лет, враги вернутся с гораздо большим войском. Наши земли будут разорены. И твой народ тоже исчезнет в этом огне, Хорь. Никто не вспомнит о бродниках всего лишь через тридцать лет.

Ярилов решил, что ради доброго дела можно слегка исказить истину, и обратился к Анри:

– Теперь о вас, франк. Кочевники доберутся до Атлантики, пройдут с огнём и мечом всю Европу. Мы должны спасти свои народы от гибели, братья. Хотя бы попробовать. И первый шаг – это попытаться изменить исход будущей битвы на Калке.

Тамплиер покачал головой:

– Что могут сделать всего четыре бойца, даже такие доблестные, как вы, мои друзья?

– Мы должны уговорить Тугорбека наконец решиться и ехать к Мстиславу Киевскому, договариваться о союзе. А там я попробую убедить князя принимать верные решения. Для начала – не убивать монгольских посланников, тогда и несчастной битвы на Калке не произойдёт. Воины Чингисхана уйдут в свои степи и, возможно, больше не вернутся. А если всё же сражение состоится – его можно выиграть, если Мстислав Романович не даст воли младшим князьям, а будет руководить крепкой рукой. Пока я не знаю, как это сделать и почему вдруг киевский князь меня послушает. Но если ничего не предпринять, страшная беда станет неизбежной. Так что, друзья, идём к Тугорбеку вместе? Ты с нами, рыцарь? Ты ведь собирался в Киев по поручению магистра своего ордена?

Хорь рассмеялся, хлопнул себя по портам:

– Дмитрий же ничего не знает!

Анри кивнул:

– Да, наш друг многое пропустил, пока был в беспамятстве. Барон Тугорбек очень любезен и соблаговолил пригласить меня принять участие в посольстве к русскому дюку.

И только Азамат объяснил толком:

– Вернулся гонец, которого бек посылал к князю в Киев. Мстислав Романович ждёт нас. Вчера из Чатыйского куреня приехали вызванные багатуры. Мы готовы отправляться, и только твоя болезнь была препятствием.

– Так вы мне поможете? – скрывая волнение, спросил Дмитрий.

– Да куда ты без нас, найдёныш, – рассмеялся Хорь, – я же сразу сказал: блаженный ты, нездешний.

– Никогда благородный рыцарь не избегнет возможности поучаствовать в славном деле, – важно наклонил голову в знак согласия Анри, – тем более – в деле спасения человечества!

Азамат ничего не сказал. Закатал левый рукав кафтана, вытащил из-за пояса кинжал. Царапнул остриём по запястью – потекла тёмная, тягучая кровь.

– Точно! Кровные братья – навек! – крикнул Хорь и потянул из-за голенища засапожный нож.

Бритоголовый половецкий багатур, чёрноволосый французский тамплиер, светло-русый разбойник-бродник вскочили, помогли подняться на ноги рыжему русичу из будущего.

Их кровь, соединившись, единым ручейком пролилась в кыпчакскую землю.

Разрушая торжественность момента, в палатку просунул голову племянник бека и сказал:

– Тугорбек к себе зовёт. Пошли.

* * *

Бек обрадовался выздоровлению русича и велел всем собираться в путь, назначив выезд в Киев через три дня.

Дмитрий не узнал стойбища: оно увеличилось втрое, вокруг сновали незнакомые степняки. Тугорбек вызвал из куреня двух кошевых с полусотней всадников, чтобы посольство к Мстиславу Киевскому выглядело солиднее.

Русич подошёл к лошадям, разыскивая свою награду за поединок с персидским борцом. Золотого жеребца нигде не было видно, и сердце Дмитрия сжалось в недобром предчувствии. Харлей дыхнул Ярилову в лицо, ткнулся в плечо, намекая: мол, соскучился по тебе, хозяин, нет ли какого лакомства?

Дмитрий гладил мерина и оглядывался по сторонам: кого бы спросить? Это заметил знакомый конюх, подбежал, поклонился:

– Приветствую тебя, Солнечный Багатур, победитель могучего Надира! По приказу бека я ухаживал за твоим чудесным конём, выгуливал и поил его, и с ним всё хорошо, спасибо небесному отцу Тенгри.

Дмитрий несказанно обрадовался и пошёл вслед за слугой, без умолку восхищавшегося Кояшем. Соловый красавец, заботливо укрытый попоной, стоял вместе с любимыми скакунами бека в наскоро возведённой конюшне.

– Тугорбек велел давать ему лучший ячмень и следить, как за драгоценностью! Я не смыкал глаз, оберегая коня.

Конюх замолчал, явно чего-то ожидая. Дмитрий сообразил, сунул парню серебряный дирхем и поблагодарил. Подошёл к Кояшу, любуясь. Прошептал:

– Нас ждёт трудный путь, друг. Но мы ведь справимся, верно?

Конь хрумкал сеном и кивал, соглашаясь.

* * *

Ночи ещё были холодными, и стражники жались к костру, неохотно отвлекаясь на обход вокруг шатров обширной ставки Котяна. Да и послушать историю всем хотелось.

– Тут и недалече совсем, три часа верхами, – объяснял вернувшийся из дозора багатур, нервно кутаясь в старую шубу, – глядь – они! Я этих поганых собак сразу признал, запомнил ещё с задонской битвы. Лошадёнки ниже наших, гривы с хвостами им не стригут, так лохматыми и ходят. Пятеро конных их было, а нас – дюжина. Старшой обрадовался: мол, сейчас живыми поймаем, хану привезём – награду получим. Мы и поскакали. А лошадки иховы, хоть невелики, а шустрые! Да ещё всадники отстреливались, ловко так – развернувшись в седле. Ну, и мы по ним из луков, да старшой прикрикнул – мол, хватит стрелы зря тратить, всё равно на скаку попасть трудно.

– Это он про кого? – тихо спросил только что вернувшийся с обхода караульный.

– С монголами встретились, совсем недалеко отсюда, – пояснил товарищ, – не мешай слушать.

– Ну, вылетели намётом к Сухому логу, казалось – вот они, совсем немного, и догоним, – продолжал бага-тур, – я уж и аркан приготовил, чтобы чужаков ловить. А из оврага… Ик. Ик.

Рассказчик начал икать, протянул руку. Кто-то сообразил, в чём дело, передал пиалу с кумысом. Багатур долго пил, а остальные слушали, не шелохнувшись, как ходит кадык.

– Вот. Из оврага ка-а-ак вылетит отряд. С полсотни, наверное. Они, шакальи дети, специально нас заманивали, на засаду наводили. Старшой и сабли вынуть не успел – стрелами утыкали. А я, недолго думая, жеребца развернул – и назад. Хорошо, добрый у меня конь. Вынес. Ик.

Кто-то вполголоса объяснял:

– Их всего трое вернулось. Остальных, наверное, монголы сварили уже.

– Так они что, людей едят?!

– Может, и людей. Пришли, непонятно откуда.

– Да они – те самые злые народы, что Искандер Двурогий в горе запечатал. Уже полторы тысячи лет с тех пор прошло, вот и сгнила печать-то. Всем нам теперь погибель пришла.

Стражники, ёжась то ли от ледяного ветра, то ли от страха, замолчали, и только чудом спасшийся багатур продолжал икать, да хрустели сухой травой стреноженные кони.

К костру вышел человек в глубоко надвинутом на лицо кыпчакском малахае. Глухим голосом произнёс:

– У меня слово к Котяну Сутоевичу. Важное и срочное. Отведите.

– Да ты кто такой, – вскинулся начальник караульных, – чтобы посреди ночи грозного хана беспокоить?

– Это не твоё дело. Скажи – известия у меня о Тугорбеке. Измену замышляет.

Начальник развернулся, рысью побежал к ханскому шатру, удивляясь.

Вот ведь страсти какие! Чужаки-монголы совсем близко от Шарукани бродят, бек Чатыйского куреня, оказывается, предатель…

* * *

Котян выслушал ночного гостя, прикрыв узкие глаза и не показывая виду, как его поразило услышанное. Украдкой взглянул на присутствующего при разговоре шамана – тот кивал и улыбался, будто соглашаясь с рассказчиком. Интересно, Сихер и вправду что-то понимает, или только притворяется знающим? Служители бога Тенгри всегда ведут себя свысока, намекая, что истинная власть принадлежит небу, а не земным правителям.

Хан наклонился к доносчику, строго спросил:

– Значит, ты хочешь сказать, что доблестный Тугорбек замыслил породниться с Мстиславом Старым ради того, чтобы самому стать ханом? И сравниться со мной по могуществу?

– Да, Котян Сутоевич.

– Хм. Такое обвинение должно быть обоснованным. Есть ли у тебя доказательства?

Гость покачал головой:

– Какие могут быть доказательства? Через три дня на рассвете Тугорбек отправится в путь. И когда он станет родичем самого главного князя русичей, первый жекурултай изберёт его вместо сгинувшего в бою Юрия Кончаковича.

Хан поцокал языком, будто сомневаясь. Продолжил разговор:

– Думается мне, ты наговариваешь на бека Чатыйского куреня, моего верного друга. Он даже умолял меня взять наложницей любимую дочь-красавицу. Ну ладно, правда или кривда твоих слов очень скоро всплывёт, как брошенный в воду кусок масла. А вот то, что его багатур, рыжий русич, на самом деле прислан из будущих времён – ерунда. Разве время – это улица, чтобы по нему шататься, куда хочешь? Или ты выдумщик, или лжец. В любом случае твой язык заслужил наказания. Какое ты выберешь: просто его отрезать или залить в глотку кипящее масло?

Гость ошарашенно молчал. Неожиданно на выручку пришёл шаман:

– Дозволь мне сказать, великий хан? Он не лукавит. Русич действительно прибыл к нам через дыру во времени. Очень может быть, что его вызвал сам Тугорбек, используя чародейство.

– Зачем? – поразился Котян.

– Пока я этого не знаю. Но вдруг – для помощи в своих чёрных замыслах? Что умеет пришелец из чужих времён, каким могуществом обладает? Вспомни, как он смог побороть твоего десятника-персиянина, не знавшего поражений. Напавший на Дмитрия после схватки человек сделал это не просто так, а стремился защитить нас от ужасного чужака.

Хан уже не пытался скрыть своё волнение и удивление:

– Значит, Тугорбек, возжелавший власти, тайно занялся злым колдовством и вызвал этого рыжего пришельца из будущего? А сарацин со странным костяным оружием хотел чужака убить, но ему помешал невесть откуда взявшийся франк? Загадочные дела происходят в моём городе! Но кто тогда позвал на помощь сарацина? Неужели ты, Сихер?

Шаман многозначительно улыбнулся, но ничего не ответил.

– Хорошо, мы поговорим об этом с глазу на глаз. И решим, что делать с предателем дальше, – сказал Котян и обратился к гостю: – Видимо, я был не прав, ругая тебя. Тугорбек будет жестоко наказан за измену и опасное колдовство, а ты получишь награду. Говори, чего же ты хочешь?

Доносчик глубоко поклонился. Произнёс:

– Великий хан, я хочу стать беком Чатыйского куреня. И получить в жёны красавицу Юлдуз.

* * *

Лекарство сразу помогло, остановив заражение, а сгнившие куски руки шаман отрезал ножом. С тем, что ноги не слушаются, Бадр уже смирился. Его переселили в шатёр Сихера. За покалеченным теперь ухаживал специальный слуга, кормили с ханского стола. Повеселевший хроналекс выслушал просьбу шамана, согласно кивнул:

– Да, я изготовлю такое зелье. По берегам рек у вас растёт трава, которую вы называете утиными лапками, а греки – аконитом. Пошли людей, пусть накопают мне корней большую корзину. А лучше две, ибо после зимы сила растения уменьшилась. Ещё нужен мёд и хорошо прожаренная баранья нога.

Внимательно слушавший шаман удивился:

– Эту траву я знаю. Будет нелегко её искать по высохшей стерне, но справимся. А остальное зачем?

Защитник Времени злорадно ухмыльнулся:

– Мёд – чтобы отбить горечь варева. А мясо – мне. Надо набираться сил. И тебе придётся отплатить мне за услугу.

Слуга Тенгри согласно кивнул:

– Что я должен сделать, Бадр?

– Ты станешь моей утраченной рукой. Помощником. Искусством быть хроналексом способен овладеть не каждый, и обучение длится долгие годы. Но сейчас это не нужно. Ты закончишь то, чего не удалось мне – обезвредишь рыжего русича.

– Ну, это проще простого, – оскалился Сихер, – пошлю двух ловких ребят с ножами. Или из придорожных кустов его поразит меткая стрела.

– Нет! – Бадр почти закричал. – Простое убийство не решит главного – не заштопает дыру во времени! Нужен особый ритуал и специальное остриё. Я научу тебя, какие слова сказать перед ударом.

– А оружие?

Хроналекс внезапно погрустнел. Тихо произнёс:

– Не торопись, кыпчак. Это оружие обойдётся мне недёшево.

* * *

Мастер нашёл дерево, когда оно ещё было юным побегом. Отметил его и следил, как растёт, пьёт сок земли и дышит ветром. Помолившись и принеся в жертву лисицу, срезал в назначенный, только ему понятный день. Закреплённый специальными колышками, неспешно обтёсанный ствол всё лето высыхал, запоминая нужную форму.

Потом умелец долго выбирал подходящие рога, вырезая из них пластины. Используя по древнему рецепту сваренный рыбий клей, укреплял ими «живот», а бычьими жилами – «спинку» лука. Обмотал лёгкой берестой, пропитанной секретным отваром. Раскрасил, чтобы яркий цвет радовал глаз, и отдал лук тульнику – снимать мерки, делать налучье. А за стрелами – это уже к другому мастеру.

Что красивей лука, готового к делу? Плечи плавно изогнуты – будто лебединые шеи, рукоять так и просится в ладонь!

– Левая рука – как копьё: смотрит в сторону врага, не шелохнётся, – учил Хорь, – а у правой локоть приподними вверх. Да не так, тетёха! Выше. Указательным и средним пальцами захвати тетиву, большим пальцем их прижми, как в замок. Левой рукой выводишь на цель, тянешь правой к щеке, как дотянешь – стреляй сразу. Да не рви пальцы – отпускай тетиву, будто птицу на волю. Ну, давай.

Дмитрий, весь в поту, тихо ругался: лук никак не хотел слушаться чужака, словно норовистый конь. То, что играючи давалось броднику, никак не получалось у русича, хотя мышцы вздувались буграми и руки дрожали от усталости и непривычного напряжения.

Капризная тетива изрезала пальцы и так хлопнула по внутренней стороне левого предплечья, что оторвала кусок кожи.

Лишь с несчётной попытки что-то получилось: стрела неуклюже пролетела шагов тридцать и воткнулась в ствол ветлы, дрожа от злости. Хорь ядовито заметил:

– Когда моей сестрёнке седьмой годочек пошёл, она лучше тебя стреляла, дубина ты стоеросовая.

Сжалился, разрешил отдохнуть. Сказал франку:

– Хватит на земле валяться, она ещё холодная, здоровье из тебя сосёт.

Анри смотрел в небо, грыз сухую былинку и мечтал:

– Эх, увидеть бы облака над моей прекрасной Бургундией! Вы не представляете, славные шевалье, какая там чудесная весна. Виноградная лоза просыпается, и листочки проклёвываются такие нежные, как пальцы юной девы. Шесть лет не был дома. Жаркие камни Палестины, персидская пылища, жирная земля кыпчакской степи – разве могут они сравниться с бургундской глиной? А цвет у нашего шардоне – золотистый, как у гривы твоего Кояша, брат Дмитрий!

Внезапно тамплиер сел, поднёс ладонь ко лбу, вглядываясь:

– Скачет кто-то.

Подлетел Азамат, осадил кобылу, заворчал:

– Развалились тут на солнышке, словно сурки! Завтра уже в путь, кто за вас собираться будет?

– Нищему собраться – только подпоясаться, – хохотнул бродник, – ладно, поехали.

* * *

Волов и пронзительно скрипящие телеги продали за бесценок, торопясь. Вместо этого купили три десятка невозмутимых верблюдов, загрузили поклажей – припасами на дорогу, разобранными палатками, дарами для русского князя и его ближних бояр. Запасных лошадей хватало, так что путь до Киева обещал стать быстрым и необременительным.

Все мальчишки Шарукани сбежались посмотреть на то, как уезжает посольство Чатыйского куреня. Да и взрослых зевак хватало. Впереди неспешно, не глядя ни на кого, ехал сам Тугорбек на белом текинце, сияя персидскими латами с золотой насечкой. Перо невиданной птицы павлина с колдовским синим глазом украшало конический шлем.

Следом ближние – два кошевых, племянник. Однако народ пялился не на них. Красавица Юлдуз на рыжей кобыле притягивала восхищённые взоры. Рдела от смущения, слыша восторженные крики.

– Она прекрасна, как юная луна! – заметил булгарский купец. – Её глаза подобны драгоценным чёрным жемчужинам, я такие видел на рынке в Багдаде. Помнится, я очень удачно тогда сбыл партию бобровой струи.

– Уважаемый, какая ещё струя? Очи её – как у стремительной газели! О таких писал бессмертный Низами:

Газелеокая! На львов охотиться пристало ей —

Тогда и тот, в ком сердце льва, с бедой подружится сильней…

Бродяга из Гянджи, поэт и пьяница, пытался продолжить декламацию, но его перебил жидовин Юда:

– Я вас умоляю, глаза как глаза. У моей Хасеньки такие же, особенно левый. Вы лучше поглядите, какой кафтан! Шёлком крытый, и стоит, наверное, уйму дирхемов! Тратить столько денег на одежду – ужасная расточительность. Впрочем, нашим ли степным друзьям переживать о доходах? Ограбил кого-нибудь – вот тебе и гешефт. Не то что, сбиваясь с ног, поить пивом всяких неблагодарных шлемазлов.

Здоровенный алан-караванщик хлопнул поэта по плечу:

– Прав, стихоплёт! Девица едет охотиться на знатную дичь – на богатых русских ханов, ха-ха-ха!

А народ уже любовался воинами Тугорбека. Особенное внимание притягивал рыжий русич на золотом, выигранном в честной борьбе коне.

– Смотрите, Солнечный Багатур!

Позади толпы, никем не замечаемые, наблюдали за происходящим Котян с небольшой свитой. Хан, скрипя зубами, узкими бойницами глаз сопровождал процессию.

Тяжело отпускать врага, но устраивать бойню в Шарукани было бы пределом глупости. И так среди беков бродят дурные мысли, люди недовольны нерешимостью хана в деле защиты от непрошеных пришельцев с востока. А в степи всё чаще встречаются монгольские разъезды.

Подъехал десятник. Поклонился, тихо сказал:

– Гости прибыли, ждут в шатре, великий хан.

Котян Сутоевич злобно усмехнулся. Всему своё время, и бунтари будут обязательно наказаны. Но не в столице. Дорога через Дикое Поле – опасное предприятие. Всякое в пути может случиться.

В последний раз взглянул вслед каравану Тугорбека. Развернул коня и ударил пятками под бока.

* * *

Время спрессовалось в тугой комок, терять нельзя было и мгновения. Хроналекс Бадр занимался с шаманом каждый день, подолгу, оставляя время лишь на короткий сон. У степняков не было письменности, и Си-херу приходилось заучивать наизусть уроки Защитника Времени, но он справлялся с этим трудным делом вполне успешно. Для кыпчака было привычным помнить все обряды веры в Великое небо, и секреты снадобий из степных растений, и способы излечения ран – в ученики к колдунам отбирались самые смышлёные мальчишки с хорошей памятью.

Нужное для хана зелье было успешно сварено и уже испытано на рабе-колоднике, шаман остался очень довольным и проникся ещё большим уважением к сарацину. Конечно, сделать из половца настоящего, преданного делу хроналекса не получится. Да и не нужно. Достаточно того, что Сихер поклялся исполнить задание и закрыть дыру во времени.

Бадр в очередной раз экзаменовал своего ученика на предмет выполнения ритуала, когда прибежал посыльный от хана. Сарацин почувствовал: неспроста. Видимо, дело приближается к развязке. Когда шаман вышел вслед за слугой, Защитник Времени совершил внеурочный намаз. Как всегда, повернувшись лицом не к Мекке, а в сторону замка Учителя. Так и должно Хроналексу, а не обыкновенному правоверному мусульманину.

* * *

Охранник признал Сихера, пропустил в ханский шатёр, склонившись в поклоне.

В полумраке, напротив хана, замерли два незнакомца. Шаман с первого взгляда определил: воины, причём не рядовые. Один – половец, второй – русич или бродник. Оба сидели расслабленно, всем видом показывая: если и не считают себя хану ровней, то уж точно ему не слуги.

Котян Сутоевич кивнул:

– Это – мой шаман. Он знает о деле и поедет с вами, поможет.

Бродник почесал бороду, в которой паутинками поблескивала седина, ухмыльнулся:

– Спасибо, хан, но мне волхвы ни к чему. Мы – люди православные, хоть и грешные. Это вон беку без куреня может пригодиться, он в немалых винах перед идолами вашими замечен, ха-ха-ха! Так, Калоян?

Кыпчак вскинул голову, злобно прошипел:

– Не тебе мои провинности считать, Плоскиня! Сам-то сколько людей погубил?

Шаман с трудом скрыл удивление. В шатре сейчас находились два главных степных разбойника, соперничавших в дурной славе – лишённый своего куреня за преступления бывший бек Калоян и атаман бродников Плоскиня. Эти имена были известны каждому в Степи от Днепра до Дона, от рязанских границ до морского берега. Купцы и караванщики дрожали при одном их упоминании; багатуры хватались за сабли, грозясь словить лихих вожаков, чтобы показать свою удаль и получить немалую награду.

Награду, назначенную самим Котяном!

И они сейчас сидят в шатре хана как ни в чём не бывало. Не связанные и обездвиженные, как преступники, а угощаемые, как почётные гости.

Котян Сутович прикрикнул на спорщиков:

– Ну, хватит! Потом как-нибудь своими грехами померяетесь. А сейчас одно дело делаем. Тугорбек сегодня выехал в Киев. Идут ходко, но у них верблюды нагруженные, поклажа. Нагоните быстро. Через три дня пути встанут на отдых у реки Волчанки – там и совершите, что должны. А до этого – идти за ними на расстоянии трети перехода, чтобы не заподозрили чего. Бек – воевода опытный, угрозу почуять может.

Плоскиня глянул на разом приунывшего Калояна. Покачал с сомнением головой:

– Тугорбек и вправду знатный военачальник. Да багатуров у него шесть десятков. Нас с калояновскими сотня наберётся, только чатыйские бойцы каждый двух стоят. Людей положим зря и дело не решим.

Котян усмехнулся:

– А кто хвалился, что ему в степи равных нет? А, бродник? Не бойтесь, я всё продумал. Тугорбек на той реке ночевать ляжет, а утром не проснётся. Ночью возьмёте их, как младенцев беззащитных. Есть там верный мне человек, среди тугорбековских. Он всё сделает, что нужно. Дано ему особое зелье. Так ведь, Сихер?

Шаман важно кивнул. Теперь коварный план Котяна был ему понятен от начала до конца и вызывал восхищение.

Плоскиня пожал плечами: мол, раз так, то и сомневаться нечего. Калоян беспокойно поёрзал на кошме, спросил:

– Ваш лазутчик точно справится? Не струсит?

Хан мелко засмеялся:

– Не подведёт. Ему за это Чатыйский курень обещан и дочь бека Юлдуз. Так что постарается.

Кыпчакский разбойник довольно кивнул, потянулся к чашке с кумысом. Котян заговорил с нажимом:

– Слушайте внимательно. Нападёте под утро, мой человек подаст сигнал: плеснёт масла в костёр, чтобы горел жарче. Убьёте всех, и Тугорбека – первым. Оружие, доспехи, коней и дары для киевского князя заберёте себе. Только двоих мне приведёте живыми: Юлдуз и рыжего русича. Сихер с вами поедет, будет моими глазами. Проследит, чтобы всё было правильно сделано. Что скажет – выполняйте, будто его слово – моё.

Плоскиня вскинулся, недовольно тряхнул бородой:

– Хан, мы тебя уважаем и дело сделаем. Но помни: ты над кыпчаками властен, а бродники – сами по себе, своей волей живём…

Калоян положил атаману руку на плечо:

– Погоди. Хан, поручение твоё трудное и важное, мы тут с Плоскиней подумали… Мало нам хабара, что у Тугорбека возьмём. Пленных ты брать не велишь. На невольниках, получается, не заработаем. Нам мала награда.

Котян прикрыл глаза, скрывая досаду. Спокойно спросил:

– И чего же вы ещё желаете?

– Бекство! – облизал пересохшие губы Калоян. – Снова хочу куренем владеть. Надоело неприкаянной собакой по степи шататься.

– Удивительные времена, всем беками захотелось вдруг стать, – рассмеялся хан, – а ты, бродник, тоже в кыпчакские беки метишь?

– Нет! – гордо сказал Плоскиня. – У меня две просьбы, но они малые. Во-первых, отмени за мою голову награду, хан. А то я уже и в наших деревнях, у бродников, себя неуютно чувствую. У нас народ лихой, за гривну серебра мать родную прирежут. И второе: отдай мне соотечественника моего, Хоря. Он у Тугорбека в доверенных багатурах.

– И зачем он тебе? – удивился хан. – Коли о жизни его просишь? Родственник?

– Нет, – хмыкнул Плоскиня, – должник он мне.

– И много должен?

– Да пустяк. Короб деревянный.

Котян усмехнулся. Сказал:

– Договорились. Помните – ни слова никому. Сами Тугорбека выследили, сами хабар взяли. Про пленников напоминаю: Юлдуз и русич. И чтобы девку не попортили! Привезёте – выполню ваши просьбы.

– Точно? – недоверчиво переспросил кыпчак.

– Слово хана, – торжественно объявил Котян.

Когда гости ушли, шаман тихо сказал:

– Хан, ты забыл им велеть оставить в живых лазутчика. Которому ты обещал место бека и его дочь в жёны.

– Я ничего не забываю, – усмехнулся Котян, – если не сказал – значит, он мне не нужен среди живых. И Чатыйскому куреню, и красавице Юлдуз я получше применение найду. Выезжайте с рассветом. Русича получишь, когда мне доставишь. Да не в Шарукань, а в Киев. Я тоже скоро выезжаю, на княжеский совет. Здесь становится опасно, монголы в степи шляются. Буду ближе к своим родовым землям перебираться, на запад.

Шаман вышел из шатра. Посмотрел на прибывающую луну. И подумал, что верить хану нельзя ни в чём.

* * *

– Я привезу русича, так Котян велел, – проговорил Сихер, – может, сам и совершишь дело?

– Это невозможно, – покачал головой хроналекс, – бить надо правой рукой. Потому что за правым плечом – ангел господа, а левая рука – нечистая. Это – первая причина. Есть и вторая. Ты заучил ритуал, кыпчак. Но ни разу не спросил, где возьмёшь для него оружие.

– Наверное, ты мне его дашь, – пожал плечами шаман. И добавил непривычное для себя обращение: – учитель.

– Что же, настало время тебе получить последнее знание, необходимое для исполнения миссии. Оружия у меня нет, и ты об этом знаешь – его забрал франк. И, наверное, уже уничтожил. Это был не простой кусок кости. Извечно для дротов используются бедренные кости умерших Защитников Времени. Поэтому эти дроты очень редки и бесценны.

Сихер не сдержал растерянности:

– Так что же нам делать?! Где взять кость хроналекса?

Сихер молчал. Лежал, глядя вверх тоскливо – будто искал в грязном войлоке кибитки просвет и не находил. Попросил:

– Помоги мне сесть.

Схватил половца за руку, горячо заговорил:

– Я опозорил себя навсегда. Не выполнил предначертания. Три года назад в дыру времени уже проникал чужак, и я не сумел его обнаружить – он сгинул где-то в серебряных рудниках или невольничьих рынках Корсуни. Сейчас я выследил преступно проникшего к нам русича, но не смог нанести удара. Теперь я – калека. Единственная польза, которую я могу ещё принести делу – это подготовить ученика. Ты готов, Сихер. Нагнись.

Бадр надел на шею шамана тускло сияющую толстую цепочку.

– Она сделана из небесного железа, не знающего ржавчины. Это – напоминание, что ты поклялся жизнью выполнить поручение и убить пришельца из чужих времён. Чем больше пройдёт дней впустую, тем меньше она будет становиться, сжимая твоё горло. Пока не задушит совсем, если ты вдруг не захочешь или не сможешь исполнить клятву.

Сихер, грязно ругаясь, вскочил. Попытался просунуть под цепь пальцы – почувствовал, как удавка сузилась, сдавила горло. Достал нож. И бессильно его опустил, понимая, что разрезать ошейник не получится.

– Ты сделал меня своим рабом, сарацин! Рабом, а не учеником! – закричал половец. – Твоё коварство и подлость заслуживают наказания смертью.

– Да, я заслуживаю смерти, Сихер. За то, что не смог залатать дыру во времени. Ты спросил, где взять кость хроналекса для изготовления ритуального дрота?

Бадр хлопнул себя по бездвижной ноге:

– Вот где. Ты убьёшь меня и возьмешь то, что нужно. Сделаешь оружие и используешь его по назначению.

Защитник Времени лёг на кошму, закрыл глаза. Попросил:

– Сделай это быстро.

* * *

Степь встречала весну, как невесту. Почистилась от снега, поменяла изношенное ледяное покрывало рек на синее, свежее. Украсила солнечные склоны первыми цветами и нежной травой. Вдыхая тёплый южный ветер и запах сырого чернозёма, слушая песни вернувшихся птичьих стай.

Дмитрий ехал шагом, вслед за Юлдуз. Любовался гибким станом, словно танцующим при движении лошади. Чёрная тугая коса выскользнула из-под изящной лисьей шапки, качалась в такт.

Девушка почувствовала взгляд, обернулась, осветилась улыбкой. Прошептала только русичу понятные слова, игриво облизала губы розовым язычком.

– Да ты меня не слушаешь, Ярило, – недовольно заметил Хорь, – а сам просил рассказать про бродников.

– Я слушаю, брат, – возразил русич, улыбаясь, – и много у вас деревень?

– Да кто же их считал? И кому это нужно – у нас ведь ни мытарей, ни князей. Впрочем, сотни три, наверное. С малолетства каждого учат волю любить и саблей владеть. Деды с ними воинским делом занимаются. Гоняют. Если что не так – хворостиной по заднице. Из лука стрелять, копьём колоть на скаку. И всё с прибаутками! Помнишь, я тебе старую песню пел?

Держись, десантник!

Держи дыхалку!

Ярилов кивнул. Он не раз уже ломал голову над тем, откуда броднику из тринадцатого века известна любимая присказка его ротного капитана Николая Асса. Но ответа не находил.

– Эх, хорошо у нас весной, – продолжал рассказ Хорь, – петухи поют. Бабы на огородах возятся. Пасечники пчелиные колоды ставят. Леса мало, хаты из глины с кизяком, а покрыты камышом.

– И землю пашете?

– Это редко, – покачал головой бродник, – только разве что старики, кто уже о походах не помышляет. А молодые все, у кого кровь ещё не застоялась, гуляют. С атаманами. Далеко некоторые ходили – до Хвалынского моря, и к мадьярскому королю нанимались в дружину, и в Царьград. Самый ловкий, конечно, ватаман Плоскиня. Эх, лихой! Только мне к нему пути теперь нет. Коли поймает – шкуру с живого спустит.

Хорь погрустнел. И наотрез отказался рассказывать дальше. Только заметил загадочно:

– Знали бы вы, братья, с кем один хлеб ломаете. Я, может, бека богаче. А то и самого Котяна. Но приходится на голой земле спать, небом укрываться, эх!

* * *

Нападающие схлынули. Прятались за прибрежным кустарником, кричали гортанно. Капитан Асс вынул магазин из «макарова», покачал головой. Наудачу потрогал покалеченный знак «Гвардия» на груди.

– Всё, кирдык. Один патрон. Говорил тебе, Дырыч: не хрен по уткам было палить.

– А жрали бы мы что? – справедливо заметил лейтенант Дыров. – И так почти неделю на том мясе продержались.

– Надо было этим.

Николай потряс самодельным копьём с привязанным к концу ножом.

– Тю, тоже мне, Шварценеггер. И палку бы утопили, и без жратвы остались. Дай, рану посмотрю.

Взводный пощупал черенок стрелы, застрявшей у ротного в плече. Асс поморщился:

– Хватит шерудить. Больно.

– Кремневый наконечник, – заметил Дыров, – дикари, твою мать. Э, что это там?

– Где? – вскинулся капитан и заорал от боли: Дырыч вырвал стрелу, пока друг отвлёкся.

– Всё, всё уже. Сейчас перебинтую, у меня ещё обрывок майки остался.

Месяц назад офицеры парашютно-десантной роты попали в грозу, возвращаясь в расположение части. Потом была древняя каменная «баба», странный полёт через трубу в ледяных сполохах и абсолютно дикая, пустая степь – без малейшего следа шахтёрского посёлка, палаточного лагеря десантуры и вообще каких-либо признаков цивилизации.

Делать нечего – побрели на запад, к Днепру. Через обмелевшие от жары речушки переправлялись вброд или вплавь на сделанных из камыша вязанках. Били самодельным копьём рыбу, охотились на уток, бездарно просадив половину боезапаса. Поначалу очень не хватало соли, но голод – не тётка. Привыкли.

Асс пресекал любые попытки Дырова порассуждать на тему, куда это они попали. И как. И, главное – зачем?

– Сейчас задача – выжить, лейтенант. Это пусть гражданские думают. А мы должны действовать. До людей доберёмся – выясним, что тут за апокалипсис после будущей ядерной войны, и почему самолёты не летают и машины не ездят.

– А может, мы в прошлое попали? – возражал Дырыч. – Зверя помнишь? Хищника? Точно тебе говорю – леопард. А леопардов тут лет тысячу как уже не было.

Вот, вышли к людям. Увидели с пригорка широкую синюю реку (наверняка Днепр), на берегу – какие-то шалаши, костры. Как дурачки, побежали, бестолково крича.

Аборигены гостям не обрадовались – вскочили на невысоких лохматых лошадок, осыпали градом стрел. Пришлось в соответствии с законами тактики отступить на заросший кустарником берег, где конный противник был лишён главного преимущества – скорости и манёвренности. Спешившиеся туземцы получили отпор из пистолетов, но не бросились наутёк, а отошли на безопасное расстояние и явно замышляли что-то нехорошее.

– Индейцы какие-то, что ли? Не похоже.

Асс разглядывал труп нападавшего. Лицо монгольского типа, кожаный кафтан. На шее – бляха тёмного металла. Оторвал, присмотрелся.

– Ну какие индейцы, Коля? Индейцы в Америке. А это, по всем расчётам – Днепр. Тут разные кочевники жили. Дай, погляжу бляху.

Дыров присвистнул:

– Похоже, тамга. Наверное, хазарский период, а это – кочевники, данники каганата.

– Ты, тля, под умного-то не коси, ты же офицер, – буркнул Асс, – толком объясни – что за народ. Может, договориться сможем.

Потянуло дымом. Кем бы ни был противник по национальности, но рисковать больше он не стал – поджёг прибрежный высохший камыш, чтобы выкурить непрошеных гостей.

– Кирдык, – кашляя, сказал капитан, – сейчас зажарят, как куропаток. В реку надо.

Проплыли, наверное, метров пятьдесят, когда увидели корабль. Красивый, стремительный, равномерно взмахивающий длинными вёслами.

– Викинги, – определил Дырыч, – я такую шлюпку на картинке видел.

Размахивая руками, заорал:

– Эге-гей, Европа! Выручайте!

* * *

Дмитрий проснулся с колотящимся сердцем, резко поднялся. Выругался, потёр лоб.

Темно, ночь ещё. Луна уже ушла с небосклона, освобождая место скорому рассвету. Лошади, чувствуя час быка, легли на землю. Тихо, только стрелял искрами костёр дозорных.

Сон был ярким, как кинофильм. И необычайно правдоподобным. В этом сне капитан Асс с лейтенантом Дыровым отбивались от каких-то кочевников, прячась в прибрежных кустах. Потом офицеров спасли викинги, вытащив из быстрого днепровского течения.

Ярилов плеснул в лицо ледяной водой из бадьи. Подошёл к костру, сел рядом с Азаматом.

Кровный побратим улыбнулся:

– Что, Ярило, не спится?

И продолжил рассказывать двум молодым половцам:

– А Киев – город большой, красивый. За земляными валами, за палисадами да высокими стенами спрятан. Русичи своему богу строят огромные дома, из камня. А сами в деревянных живут. Леса не жалеют, его у них много, даже улицы толстыми досками мостят, так что и грязи нет. И ворота там до неба. Золотые!

Молодые удивлённо открыли рты.

– Ого! Вот расточители! Настоящим золотом крыты ворота?

– Неа, – разочарованно протянул Азамат, – отец рассказывал: первым делом ворота ободрали. Медными листами крыты. Но позолоченными.

– Эх, какие у нас предки были! Такой богатый город брали, киевлян били! – восхищённо покрутил головой молодой воин.

– Да вместе с русичами и били. Рюрик Ростиславович в степь приезжал, наших ханов на поход уговаривал. Город сожгли, кого поубивали, кого в полон взяли. Мой отец тогда дюжину невольников привёл, купцам продал. И ещё золото и серебро в доме их бога добыл. Баранов купил, коней купил, за мою маму калым заплатил, в жёны взял. Мог и беком стать. Да только отец Тугорбека пронырливее оказался, место занял, Чатыйским куренем завладел.

Азамат вдруг спохватился, забормотал:

– Хотя, конечно, всё и так славно. И бек у нас – молодец, да и мне хорошо у него доверенным багатуром. Ладно, пойду, посплю немного перед рассветом, заболтался тут с вами.

Дмитрий понял, что побратим рассказывал о походе на столицу в 1203 году. Надо же, совсем немного – и он сам увидит древний Киев! Вся университетская кафедра истории отдала бы полжизни за такую возможность.

Даже не верилось, честное слово.

Глава пятая. Звезда

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 4 июня 1924 года

…повестку – «явиться в отдел ВЧК Петроградского района». Не скажу, что я испугался. Война отняла у меня многое, и умение просто, по-человечески, до дрожи бояться было одной из первых потерь. Я рассуждал логически: если бы меня хотели арестовать, то не стали тратить бумагу с лиловой печатью. А прислали парочку матросиков с оловянными глазами.

Скорее всего, будут звать в Красную Армию. Корпус братушек-чехов, размазанный по всей России вдоль железной дороги до Владивостока, поднял мятеж. На юге бузят казаки и красновцы. У большевиков катастрофически не хватает кадров. Но если сбежавших чиновников и ненадёжных писарей они с успехом заменяют инородцами с грустными носами, то на штабные и командные должности в армии вынуждены звать нашего брата – офицера.

Я знал, что многие соглашаются. И не только после убедительной экскурсии в провонявшие сырой кровью расстрельные подвалы. Из-за пайка. Голод – вполне реальный союзник большевиков. Я, например, уже выменял на еду всё, что у меня было ценного – и георгиевский крест, и серебряный портсигар, который в складчину купили солдаты моей роты после боёв в Карпатах. Остался только браунинг и подаренный отцом Василием складень.

Видит бог, я не хотел лезть в эту кашу. Моя продырявленная пулями душа ещё не зарубцевалась. И должность в штабе какой-нибудь большевистской дивизии привлекала меня не больше, чем в офицерском батальоне у Деникина.

Но в тот же день принесли письмо от отца Василия. Он звал меня в Киев, не называя имён и подробностей. Писал намёками, боясь, что послание перехватят. Главное, что я понял – ему удалось, наконец, сложить мозаику или хотя бы её значительную часть. Разгадка тайны похода по времени близка. И он собирает экспедицию, в которой моё место – начальника военной части – не подлежит сомнению.

Я обрадовался, не скрою. В том сумасшедшем, распухшем от голода Петрограде, с его ночными арестами и накокаиненными поэтами глубокий голос проповедника, его сладкий восковой запах и умный разговор показались мне последней надеждой не свихнуться окончательно и заняться делом, имеющим хоть какой-то смысл.

Уже вечером я отвоевал место на жёсткой деревянной полке вагона, уходящего на юг. В поезде, набитом небритыми мешочниками, командами мобилизованных, закопчёнными жестяными чайниками и бабами в драных салопах.

Граница с зоной немецкой оккупации оказалась на удивление формальной – смертельно уставший германский лейтенант мазнул по моим поддельным бумагам невидящим взглядом и бессильно махнул рукой.

Киев бурлил, щеголял шароварами сердюков и жовто-блакитными стягами. Без труда нашёл аккуратный домик на Подоле, скрытый в кустах нахальной сирени. Хозяйка была предупреждена о моём приезде и проводила в спрятанный среди цветущих яблонь флигелёк.

Я спал с открытым окном. В первый раз за четыре года – без кошмаров.

А утром за завтраком увидел её. Асеньку. Дочь казачьего полковника Всевеликого Войска Донского ждала оказии, чтобы уехать к отцу в Новочеркасск. Густые чёрные волосы, подобные спелым черешням глаза и голос жаркий и обещающий, как южные ночи.

Это был не роман – сумасшествие, контузия, колдовское наваждение. До обморока, до окровавленных губ.

Мы лежали на скрипучей кровати во флигеле, я гладил тёплую кожу и спрашивал:

– Почему – Ася? Александра? Или Анастасия?

Она смеялась грудью – не оторвать взгляда. И говорила с милой загадочной хрипотцой:

– В детстве я мечтала, чтобы меня назвали Астрой. Но в святцах нет такого имени.

– Астра – потому что цветок?

– Нет. Потому что – Звезда…

* * *

Дорога пошла под уклон, половцы подобрались, посерьёзнели. Хорь вполголоса объяснил:

– Это место у них священное. Видишь, каменный утёс? На лежащего волка похож. И река так называется – Волчанка. Кыпчаки считают, что волк – их предок. Почитают, словом. Язычники поганые, что с них взять.

На берегу стояло огромное высохшее дерево, похожее на скелет – белело мёртвыми ветвями, как костями. Половцы спешивались, ползли к нему на коленях. Шептали молитвы и просьбы, отрывали от одежды ленточки ткани, привязывали к ветвям.

Возвращались после обряда повеселевшие. Быстро разбили лагерь, запалили костры. Тугорбек заметил:

– В хорошее время мы здесь проезжаем. Сегодня – Волчья Ночь, полнолуние. Значит, лёгким будет наш путь и успешным – посольство.

Подмигнул Юлдуз, ласково хлопнул дочь пониже спины:

– Береги богатство, чтобы было чем на престол у русичей садиться, ха-ха-ха!

Воины подхватили, заржали. Девушка вспыхнула. Убежала в свою кибитку.

Варили в котлах свежую баранину, доставали из вьючных мешков жирный балык. Бек велел не жалеть запасов кумыса и пива, сосуды быстро опустошались.

Когда выкатилась на небо полная луна, кыпчаки были уже изрядно пьяные. Орали песни невпопад, кто-то пытался выть, подражая волку. Тугорбек, вопреки обыкновению, велел и дозорным отнести кумыса – праздник же!

Потом обвёл взглядом пиршество. Поднял руку – все замолчали, слушая:

– Мои верные багатуры! Через три дня будем в Киеве, в гостях у великого хана русичей. Нас с вами ждёт великое будущее. Восславим же Чатыйский курень. Верю, придёт день, когда не только его мы сможем называть своим!

Воины уже прослышали о планах Тугорбека стать ханом. Заревели, поддерживая; славя курень, его великого и мудрого предводителя. Племянник подошёл к беку, что-то прошептал. Тугорбек кивнул, крикнул:

– Мой племянник угощает вас, славные воины! Дарит бурдюк самой настоящей крепкой архи!

– Тьфу, – скривился Хорь, – завтра башку будет не поднять. Эта архи – настоящая гадость. И крепкая, зараза. А откажемся – обида будет.

– Так давайте незаметно уйдём, – предложил Анри, – у меня есть фляга хорошего вина, которое мне продал Юда.

– С чего ты взял, что хорошего? – рассмеялся бродник. – Откуда такое возьмётся у жидовина?

– Ну, денег он с меня взял, как за отличное.

Хорь, Анри и Дмитрий незаметно вышли из освещённого костром круга и растворились в темноте. Хотели позвать и Азамата, но кыпчак уже подставил чашку, в которую племянник бека щедро лил пахучую белую жидкость.

* * *

Когда проходили мимо палаток, девичий голос позвал:

– Русич! Подойди, ты мне нужен.

– Видал, – толкнул локтем франка Хорь, – нужен он. Понятно, для чего, ха-ха-ха!

– Мой брат, – строго сказал тамплиер, – благородный рыцарь никогда не станет обсуждать чужие сердечные дела. Тем более, если они касаются друга. Мы будем на берегу реки, Ярило!

Побратимы, болтая, спустились по откосу. Юлдуз подождала, когда стихнут голоса. Потянулась, прижалась острыми грудками:

– Солнечный мой! Ты совсем забыл про свою девочку, а я очень скучаю.

– Я не хочу навредить тебе, маленькая, – прошептал Дмитрий, – и так уже многие догадываются.

– Да, – легко согласилась девушка, – я не умею делать взгляд равнодушным, когда гляжу на тебя. Я не могу не улыбаться счастливо, когда думаю о тебе. Потому что люблю.

Ярилов молчал, чувствуя, как тяжелеет в груди. И так их отношения зашли слишком далеко, а ведь совсем скоро придётся прощаться. Видимо, навсегда.

Юлдуз привстала на цыпочки, нашла в темноте губы. Долго целовались, и Дмитрий чувствовал, как бегут солёные струйки по её щекам, изменяя вкус поцелуя.

– Ты плачешь, родная?

– Да. Я не хочу расставаться с тобой. Мне не надо ни драгоценных украшений, ни высокого терема в городе русичей, ни толпы коленопреклоненных подданных. Я хочу быть княгиней только для одного человека на свете – для тебя, родной. А ты чтобы стал моим единственным, моим князем, моим богом. Давай убежим, а? Сегодня все пьяные, хватятся только утром, мы далеко успеем ускакать!

– Куда убежим, сладкая? – горько спросил Дмитрий. – Мир огромен, но вряд ли в нём есть спокойное место для беглой дочери бека и степного подкидыша.

– Неважно! Куда угодно, лишь бы вдвоём…

Юлдуз плакала на его плече. А Дмитрий думал о том, что их бегство будет предательством по отношению к доверившемуся Тугорбеку и к побратимам. И поставит крест на планах встретиться с киевским князем. И хоть как-то попытаться изменить неумолимый ход истории, который уже наваливался, подминал под себя мечты о счастливом будущем Руси.

Дмитрий отстранился. С трудом сказал:

– Нет. Я не смогу, маленькая.

Дочь бека упала на колени, рыдая. Обхватила ноги русича:

– Умоляю тебя. Меня зовут Юлдуз, что означает Звезда. Но я не смогу светиться без тебя, родной. Я остыну и умру без моего Солнца.

Ярилов стоял молча, освещённый полной луной. И тоскливо думал: «Господи, ну почему я? Не прошу избавить меня от смерти, но избавь меня от выбора…»

* * *

Больше двух с половиной лет длится поход. Почти тысячу дней в седле и ночей, раскалённых пылающими городами, взятыми с боем.

Чингисхан сказал:

– Субэдей-багатур и Джебе-нойон! Вы – мои верные свирепые псы. Пьёте росу по утрам, ночуете в седле, пожираете врагов на полях сражений! Куда бы я ни посылал вас, вы крепкие камни крошили в пыль, глубокие воды заставляли течь вспять, а потому во всех битвах вы были впереди моей армии! Настал час, и я снова призываю вас! Идите по следам хорезмшаха Мухаммеда, гоните его, как зверя на охоте, до края земли и дальше. Поднимитесь к звёздам и спуститесь в ад, но поймайте и приведите к покорности. Привезите ко мне не как правителя огромной державы, а как беглого раба, достойного плетей за упрямство.

Страшен гнев Чингисхана. Не укрыться его врагу ни стремительной птицей в небе, ни скользкой рыбой в морской глубине, ни сухой былинкой в степном раздолье.

Позади раскалённые горы Хорасана, разрушенные города и разорённые долины Картвелии, теснины Дербента и утопающая в садах Гянджа, десятки тысяч убитых во время сечи и равнодушно вырезанных после.

Великий хорезмшах Мухаммед, гордый властитель огромной и богатой державы, брошенный самыми верными слугами, позорно бежал и спрятался среди смертельно больных на затерянном посреди Каспия острове прокажённых. Там и умер, в забвении и страхе.

Но Чингисхан велел продолжить путь на север, обогнуть Каспийское море, разведать новые земли, приводя к покорности бесчисленные народы и беспощадно уничтожая сопротивляющихся.

Два тумена, двадцать тысяч бойцов было у Субэдея, когда он начал поход. Два тумена, двадцать тысяч багатуров у него сейчас: место погибших заняли новые подданные Великой Империи – туркмены и курды, аланы и кыпчаки.

Сейчас весь западный Дешт-и-Кыпчак, вся Половецкая Степь лежала перед ним, как испуганная наложница, ожидающая жестокого господина. Дрожащая от ужаса и молящая о пощаде.

Субэдей оглядел своих командиров, уже положивших половину мира к ногам Океан-хана. Тысячников и сотников, пропитанных запекшейся кровью боёв и горьким дымом пожаров. Трофейные китайские и бухарские латы на них, хоросанские и дамасские клинки дремлют в разукрашенных ножнах, предвкушая пиршество.

– Тумен Джебе-нойона идёт в Крым, берёт Сурож. Мой тумен идёт на Шарукань и дальше на запад по пути прямому, как полёт стрелы, к синему Днепру. Там вновь соберём войска вместе. У кыпчаков есть только два выхода: покориться или стать пищей стервятников. Поймавший для меня трусливого шакала Котяна получит особую награду.

Я всё сказал.

Может ли горечь быть сладкой? Может ли наслаждение приносить невыносимую боль?

Войлочные стены стоящей на отшибе кибитки Юлдуз впитали терпкий запах любви, запомнили музыку страсти. Невыносимо острой, потому что последней. Вкус слёз счастья и слёз расставания одинаков – они рождены из смешения бурлящей крови и капелек пота, сливающихся в ручейки.

Стихли пьяные крики утихомирившихся кыпчаков, отмечавших Волчью Ночь и середину дороги в Киев. Любовники лежали рядом, прижавшись, как мёрзнущие в гнезде птенцы. Девушка сказала:

– Моя мечта сбылась. Я понесла от тебя, мой солнечный витязь. Ещё месяц назад. Когда ты бросишь меня ради своих походов и подвигов, останется твоя частичка. Твой наследник, любимый небесным светилом и рыжий, как ночной костёр.

– Ты уверена? Разве можно знать об этом так рано?

– Женщина всегда чувствует такие вещи, если любит отца ребёнка.

Дмитрий рывком сел на кошме, обхватил голову руками. Все планы рушились и отступали перед этой новостью. Заговорил:

– Теперь я обязан…

– Ничего ты не обязан, родной, – половчанка ласково тронула парня за плечо, – не надевай на свою шею тяжёлую колодку долга. Моя судьба предрешена – быть верной женой русского князя. Делить с ним ложе, представляя, что меня ласкаешь ты, а не он. Гладить по огненным вихрам твоего растущего сына и просить перед образами удачи для тебя.

– Я клянусь, – горячо заговорил Ярилов, – когда закончу свои дела – обязательно найду тебя, и мы…

– Тихо! – Юлдуз сжала локоть русича горячей ладошкой. – Слышишь?

Звякнуло железо, посыпались камешки. Послышалось сдавленное ругательство. Кто-то прятался недалеко от кибитки, шпионил. Разгневанный Дмитрий быстро оделся, подхватил саблю. Неслышно выбрался наружу, разглядел тёмный силуэт: человек, скрючившись на карачках спиной к русичу, разглядывал происходящее в лагере.

Ярилов схватил лазутчика за шиворот, опрокинул на землю, прижал грудь коленом. Прошипел:

– Тебе чего надо? Кто подослал?

Соглядатай ловко вывернулся, вскочил на ноги. Завизжал клинком, выдираемым из ножен. Дмитрий едва успел отшатнуться – в двух пальцах от лица сверкнуло стальное жало.

– Ты чего, совсем упился?! – зло прошептал Ярилов, лихорадочно соображая: кто же из половцев решился напасть на доверенного багатура Тугорбека?

Еле видный в темноте соперник молча нанёс рубящий удар – Дмитрий успел подставить саблю и разозлился всерьёз.

Это была странная схватка в тишине: русич не хотел привлекать внимания, его противник тоже молчал. Только пыхтение бойцов и звон бьющихся друг о друга лезвий будоражили ночь.

Дмитрий был выше, сильнее и кое-чему научился у Хоря и Анри – сопернику приходилось туго. Отступая под градом ударов, враг неловко оступился и пропустил укол. Рухнул на землю, захлёбываясь кровью.

Дмитрий склонился над поверженным, вглядываясь в лицо. И поражённо ахнул: незнакомец был славянином, не похожим ни на одного из воинов Чатыйского куреня. Ярилов спросил:

– Кто ты? Что делаешь здесь?

Умирающий кашлянул, залепив глаза Дмитрия горячим сгустком. Оскалился:

– Всем вам смерть, тугорбековское отродье. Хорю от Плоскини добрые слова…

Вытянулся и замолчал. Юлдуз подошла, растерянно спросила:

– Кто это был, родной?

– Сам не понимаю. Беги на берег, зови бродника и франка. Я к беку, подниму тревогу.

Девушка убежала, нежно звеня серебряными браслетами. Дмитрий посмотрел ей вслед. И вдруг осознал, что только что впервые убил человека. Но не испытал ни малейшего укола совести.

Видимо, окончательно врос в этот жестокий век.

* * *

Она была рядом – с самого младенчества. Она нежно звенела серебряными браслетами, заразительно смеялась и обжигала чёрным огнём глаз.

Детские игры, нечаянные прикосновения. Её запах, делавший ночи подростка мучительными. В снах она была не сестрой – а… Даже страшно сказать вслух, кем она виделась в горячих потных снах, приходя обнажённой и ложась рядом.

Тугорбек, конечно, давно решил её судьбу, предназначив в жёны кому-то из сильных этого мира – хану кыпчаков или князю русичей, без разницы. И никогда не возглавить Чатыйский курень – Тугорбек не раз, качая головой, говорил:

– Ты будто не нашей крови. Неловкий и стыдливый, незаметный и тихий. Как варёная рыба. А надо быть пардусом или хотя бы волком!

Наверное, давно пора было смириться с судьбой скромного приживалы при храбром беке. Но обида и зависть выели сердце, заставили мечтать о мести, о власти и славе.

И о ней. О том, как Юлдуз погасит огонь глаз, покорно опустится перед ним на колени. Чтобы снять сапоги с господина.

К тому, кто терпеливо ждёт, всегда придёт удача. Котян Сутоевич выслушал и поверил в донос о мечтах бека Чатыйского куреня стать ханом. И в подслушанный у кибитки рассказ найдёныша – русича о том, что он пришёл из чужих времён. Котян давал слово хана, что за исполненное поручение отдаст и Юлдуз, и место бека. Значит, всё сделано верно – ведь ханы никогда не лгут.

Значит, правильно он поступил, когда подсыпал переданное шаманом Сихером зелье в бурдюк с архи.

И своими руками разлил отраву в чаши всем багатурам. Теперь они уже не проснутся. Никогда.

И, значит, надо не сомневаться, а убрать последнее препятствие на пути, не доверяя важное дело разбойникам Плоскини и Калояна.

Самое главное он должен сделать сам. Тогда никто не станет вместо него беком Чатыйского куреня. И никто вместо него не ляжет рядом с Юлдуз на мокрую от любви кошму.

Решился. Достал нож и сделал шаг к беспомощно распростёртому у костра Тугорбеку.

* * *

Дмитрий с удивлением наклонился и разглядел в неверном свете костра бездвижно лежащего Азамата. Дыхание – еле слышное, на губах пузырится серая пена. Похлопал по щекам. Приподнял веки: мутные зрачки побратима блуждали, дёргались бессмысленно. Подошёл ко второму половцу, к третьему – та же картина. Некоторые уже и не дышали. Ярилов понял: отравили.

Присмотрелся: у костра кто-то возился над беком. Крикнул:

– Эй! Как там Тугорбек, жив?

Племянник бека обернулся, испуганно зыркнул из-под глубоко надвинутого малахая. В занесённой руке блеснул нож.

– Стой!

Дмитрий бежал, подняв над головой кылыч. И понимал, что – не успеет. Племянник ударил Тугорбека в шею, отскочил от брызнувшего кровяного фонтана. Крикнул:

– Не подходи! Тебя оставят в живых, так велел Котян. А остальные – обречены.

Ярилов остановился, бессильно опустил саблю. Спросил:

– Обречены на что?

– На смерть. Сейчас здесь будут воины Калояна и Плоскини. И всех…

Речь предателя прервал дротик, пробивший грудь. Хорь озабоченно сказал:

– Нет времени слушать шакалов, Ярило. Надо спасаться.

Запыхавшийся Анри опустил меч. Заметил:

– Хороший бросок, брат Хорь. Но не разумнее, прежде чем казнить, было бы допросить его?

– И так всё ясно, – бродник мрачно покачал головой, – этот змеёныш отравил бойцов, и скоро сюда заявятся разбойники, брать нас голыми руками.

Бесчувственного Азамата подняли на коня, привязали. Дмитрий подошёл к плачущей над телом Тугорбека Юлдуз. Тихо сказал:

– Бек умер. Нам пора.

Девушка поцеловала залитое кровью лицо. Подхватила отцовскую саблю, вскочила в седло. Ярилов похлопал Кояша по шее. Золотой жеребец испуганно всхрапнул: у его ног вонзилась в землю, задрожала оперением стрела. Загремели копыта, в сером предрассветье показались тёмные силуэты – к стоянке приближались отряды Калояна и Плоскини.

Дмитрий врезал каблуками берцев под бока и лёг на шею рванувшего галопом коня.

* * *

Нападавшие визжали, орали что-то бессмысленное, чтобы заглушить собственный страх. Влетели в лагерь, с огромным облегчением увидели – враги бездвижны. Спешились, рванулись добивать беспомощных, грабить – сдирать кольчуги, шарить по пазухам и кибиткам, ловить напуганных коней…

Сихер быстро осмотрел тела чатыйских бойцов – и не нашёл тех, ради кого они здесь. Толкнул Плоскиню, указал на пятерых всадников, вброд уходивших через речку Волчанку. Ватаман бросился расшвыривать пинками обезумевших от запаха лёгкой добычи разбойников, крича:

– На коней, сукины дети! Догнать беглецов, рыжего русича и девку! За живого Хоря – мошна серебра! А хабар от вас никуда не денется.

Рядом Калоян лупил половцев ножнами, не разбирая – где спина, где голова. Наконец, загнали свои ватаги в сёдла, отправили в погоню.

Плоскиня присел у костра, взял в руки персидский шлем с золотой насечкой. Довольно покрутил головой:

– Знатная вещь! Богатая.

Калоян подлетел, вцепился:

– Отдай! Это шлем куренного бека, мне принадлежит по праву.

Бродник вскочил, выхватил саблю:

– Тут ничего твоего нет, собака кыпчакская! Кто первый нашёл – того и добыча!

Сихер встрял между готовыми схватиться вожаками, закричал:

– Разум потеряли! Дело не сделано, пока не пойманы названные ханом Котяном. Надо скакать за ними.

– Тебе надо, ты и скачи, – пробурчал Плоскиня, – а я тут посторожу. Чтобы эта харя мою долю не присвоила. Калоян слова не держит и чести не знает, всем это в степи известно.

– Кто бы говорил, – прохрипел кыпчак, плюясь, – душегуб, вор!

Шаман вскочил в седло и понёсся за погоней, расплёскивающей холодную воду Волчанки.

* * *

Летят кони, распластавшись над ровным столом степи, роняя пену – словно стремительные катера над водной гладью. Всадники, стараясь освободить скакунов, не сидят в сёдлах – приподнялись на стременах, согнули спины, прижались лицами к бьющимся на ветру гривам. Выноси, родимые!

Преследователи разбились на отряды, охватывая с боков, не давая уйти в сторону. Визжат азартно – вот она, добыча, видна!

Первые вёрсты пролетели, как проглоченные. А потом погоня начала отставать – хороши кони у беглецов. Значит, охота будет долгой. Никуда не денутся: догоним. День только начался, солнце светит, разбойники широкой дугой раскинулись – спрятаться от них негде.

Хорь приблизился к русичу. Напряг голос, перекрикивая ветер:

– Только до реки бы добраться. Там камыши, уйдём.

Дмитрий, измученный непривычной скачкой, с трудом улыбнулся, кивнул. Проорал:

– Там тебе доброе слово от Плоскини передавали. Чем насолил-то?

Бродник махнул рукой: потом.

Оглянулся – фигур преследователей не видно, только пыль лёгким облаком поднимается. Облегчённо вздохнул.

Спустились к реке, спешились. Кони тяжело дышали, раздувая бока, роняя серую пену. Хорь сказал:

– Влево, по тропке. И не шуметь. Найдём брод, переберёмся на ту сторону.

– Откуда знаешь, брат? – удивился Анри.

– Помотаешься с моё по дикому полю, все тайные стёжки и переправы выучишь наизусть. Как там Азамат?

– Дышит.

Кыпчак даже от бешеной скачки не пришёл в себя. Друзья подтянули верёвки, закреплявшие бездвижное тело на лошади. Пошли, где посуху, где по колено в ледяной воде, скрытые высокой стеной высохших стеблей.

Преследователи вылетели на берег, завертелись волчками, оглядываясь. Сихер пытался вслушаться, но поднявшийся ветер приносил невнятные звуки: то ли чавкают копыта коней беглецов, то ли речная волна бьётся о глинистый обрыв…

Крича на разболтанное войско, с трудом поделил на отряды: одних отправил вверх по течению, других – вниз. Сам с двумя десятками разбойников спешился. Оставив лошадей коноводу, пошли прямо в камышовые заросли – искать следы. Двигались медленно, осторожно раздвигая шуршащие стебли клинками. Сглатывали дерущую горло слюну – казалось, вот сейчас серо-желтая стена раздвинется – и прямо в грудь вонзится копьё поджидающего в засаде врага.

В напряжённой тишине ударило по ушам, затрещало – будто ограда рухнула: испуганная косуля подскочила, понеслась сквозь камыши зигзагами под свист и улюлюканье. Шедший рядом с шаманом бродник с облегчением выдохнул:

– Вот ведь страх, чуть не обделался.

Так дошли сквозь заросли до самого берега. Сихер в бессилии ударил саблей по воде. Заругался так страшно, что кыпчаки шарахнулись в сторону, боясь попасть под шаманские проклятия.

Шагах в пятистах слева в небе сверкнула белой лентой сигнальная стрела, раздался свист. Кто-то крикнул:

– Это наши! Поймали, видать.

Побежали к коням, ломая сухие стебли.

* * *

– Ходу, ходу!

Хорь бранился самыми чёрными словами, таща на поводу упирающегося коня, испуганно косящегося на обжигающие холодом буруны. Клял себя:

– Как же так, второго не заметил!

Разбойники услышали, как шёл сквозь заросли маленький отряд. Ждали, притаившись. Первого бродник разглядел, успел свалить, метнув дротик. А второй пустил в зенит стрелу со свистулькой и белой полотняной лентой, прежде чем Анри достал его мечом. И теперь прибрежный камыш наполнился азартными криками преследователей.

Беглецы уже поднимались по скользкому глинистому берегу, когда догоняющие только вошли в воду. Засвистели стрелы, пущенные наудачу – с такого расстояния попасть было мудрено.

Вновь – бешеная скачка. Дмитрий оглянулся на Юлдуз и поразился бледности любимой. Девушка прикусила губу, трудно улыбнулась русичу, словно сквозь боль.

Нахлёстывая бока коней, рванулись в распадок, заворачивающий к северу. Ярилову приходилось придерживать Кояша – дочка бека отставала. Когда Дмитрий в очередной раз обернулся – ахнул.

Кобыла стояла с пустым седлом. Хозяйка лежала рядом, полускрытая сухой травой.

Развернул золотого жеребца, подскакал, вылетел из седла. Опустился на колени. Шальная стрела угодила Юлдуз под лопатку, пробив лёгкое. Дмитрий потрогал грубый черенок, беспомощно оглянулся. Девушка открыла глаза, попыталась что-то сказать – и закашлялась, залив кровью подбородок.

Преследователи перекрикивались совсем рядом, в распадке. Русич прошептал:

– Надо встать, родная. Я подниму тебя в седло и привяжу.

Дочь бека покачала головой. Заговорила – красные пузыри лопались на губах:

– Нет. Беги. Я не смогу.

Дмитрий почти закричал:

– Не оставлю тебя! Мы сможем. Уйдём от погони, спрячемся.

– Поцелуй меня.

Ярилов наклонился. Поцеловал в окровавленный рот. Поднялся, подбежал к кобыле, ища верёвку в седельной сумке.

Юлдуз вздохнула. Вытащила из ножен на поясе маленький кинжал с отделанной яшмой рукояткой – подарок отца. Зажмурилась глаза и ударила себя под левую грудь.

* * *

– Вот они!

Полдюжины разбойников осадили коней, удивлённые картиной: рыжий верзила выл, раскачиваясь, сидя на земле над телом девушки. Рядом тревожно потряхивал уздечкой золотой жеребец.

Старшой хмыкнул, осмотрелся – на засаду не было похоже. Спешился, подошёл к русичу, ткнул саблей.

– Но, чего вопишь? Где Хорь?

Ответом была стрела – старшой только хрюкнул, валясь на землю.

Бродник и франк подоспели вовремя. Расшвыряли нападавших, затащили Дмитрия в седло. Хорь пытался вырвать из руки Ярилова маленький окровавленный кинжал, но не смог. Плюнул, хлопнул по крупу Кояша – конь, словно всё понимая, с места рванул галопом, унося хозяина. Бродник пустил ещё пару стрел наугад, отпугивая зовущих подмогу нападавших, вскочил в седло и понёсся следом за франком, русичем и осиротевшей рыжей кобылой.

* * *

Костёр развели под холмом, в яме, и ветками кормили скупо – чтобы не разгорался, не обозначил убежище беглецов. Ночь упала быстро, огонь могли заметить издалека.

Хорь высыпал в закипающий котелок пригоршню сухой травы-полуденицы, придающей сил. Подождал, когда поднимется пена, снял медный казанок, поставил на песок. Зачерпнул деревянной чашкой, протянул побратиму:

– Давай, Ярило. Лучше бы, конечно, мёду хмельного, но уж что есть.

Русич не понимал, о чём говорят. Принял посудину, начал машинально глотать варево.

Анри покачал головой:

– Брат Хорь, ему совсем плохо. Он будто и не здесь, не с нами.

Бродник задумчиво кивнул:

– Витязю приходится терять боевых товарищей. Но лишиться любимой, не суметь её спасти… Эх.

Вполголоса франк и бродник обсуждали, что завтра к вечеру, наверное, доберутся уже до Киева, а там надо как-то попасть к великому князю. Сокрушались: пока возвращались, чтобы выручать Дмитрия и дочь бека, конь с привязанным к нему Азаматом унёсся в степь. И что теперь с побратимом случилось, непонятно. Может, лежит бездвижный в диком поле, и вороны уже выклевали его глаза…

Потом расстелили потники, устроились спать у костра. Стреноженные кони хрустели первой весенней травкой, глухо стучали копытами.

Дмитрий сидел, уронив голову на сплетённые руки.

Последняя звезда таяла в предрассветном небе, целуя рыжий затылок.

* * *

Злые и уставшие, возвращались из неудачной погони к разгромленной стоянке Чатыйского куреня. Мрачный Сихер разглядел в предрассветной мути огонёк костра, махнул рукой – туда. Всё оказалось впустую, не удалось настигнуть рыжего русича, а ведь был совсем рядом – только руку протяни!

Шаман нащупал спрятанный за пазухой гладкий костяной дрот и вздрогнул – показалось, что оружие трепетало от злости, не получив вожделенной жертвы. Удивлённый, машинально потрогал железную цепь на шее и явственно почувствовал, как она сжала горло.

Сихер захрипел, не в силах вдохнуть воздух. В глазах поплыли тёмные круги. Он не смог выполнить своё предназначение, и наказание неизбежно. Об этом говорил перед смертью хроналекс Бадр…

– Чего бормочешь, шаман? Подъезжаем, – проговорил старший из бродников, помощник Плоскини. Нагнулся и прошептал непонятно: – Ты сейчас ко мне поближе держись. Мало ли чего.

Сихер, приложив немалые усилия, вдохнул – и почувствовал, как расправляются смятые ужасом лёгкие. Голова кружилась.

Спешились, двинулись к костру. Шаман разглядел в колеблющемся свете окованные сундуки, сложенные грудой трофейные оружие и доспехи – видимо, вожаки разбойников время не теряли, пересчитывали добычу, чтобы поделить поровну.

Плоскиня горделиво водрузил на голову сияющий персидский шлем убитого Тугорбека. Вглядываясь в вернувшихся из погони, спросил:

– Хоря не вижу. Взяли или нет?

Помощник покачал головой:

– Нет, атаман. Упустили.

Плоскиня грязно выругался. Сихер потёр горящее горло, просипел:

– Я хотел продолжить погоню. Но твои воины не стали меня слушать. Ты и Калоян должны приказать, чтобы мы утром вернулись в степь и искали. Если понадобится – до самого Киева. Мне нужен русич Ярило, и вы поклялись хану Котяну выполнить поручение и пленить дочь бека.

Плоскиня хмыкнул:

– Мне твой Котян – не указ. Мы, бродники, своим умом живём.

– Тогда пеняй на себя, – нахмурился шаман, – а я пойду только с кыпчаками искать беглецов. Где Калоян?

– Да, – поддержал вопрос кто-то из половцев, – где наш бек?

Плоскиня ухмыльнулся, махнул рукой на шатёр Тугорбека:

– Там.

Кыпчак кивнул, отправился к шатру. Сихер зло сказал:

– Ты, атаман, не держишь слова. Берегись, я буду просить хана о твоём наказании.

Однако глава бродников только отмахнулся. Сидел напряжённо, будто ждал чего-то.

Кыпчак выскочил из шатра как ошпаренный, закричал:

– Измена! Калоян убит… – и тут же захрипел, получив нож в брюхо.

Плоскиня засвистел так жутко и пронзительно, что волосы на голове зашевелились. Половцы совсем не ожидали нападения от союзников, многие не успели даже понять, что происходит. Бродники рубили их, ошеломлённых, не встречая отпора.

Всё было закончено в минуту. Забрызганный кровью Плоскиня криво усмехнулся:

– Вот, теперь и добычу делить проще. Половину поганым отдавать не надо. Да и Калоян под ногами болтаться не будет, теперь Дикое Поле только моё.

Сихер старался не показывать охватившего его ужаса. Стоял, скрестив руки на груди. Подумал тоскливо: «Всё правильно. Не выполнил предназначения, и смерть неизбежна. Может, так лучше – от разбойничьего ножа, а не задохнувшись, подобно висельнику».

Так он и стоял, не шелохнувшись, пока бродники грабили трупы. Радостно хохоча, стаскивали к костру богато украшенные сабли, содранные с мёртвых окровавленные кольчуги, срезанные с поясов кошели. Перекликаясь в темноте, ловили оставшихся без всадников коней.

Плоскиня подошёл к шаману, посмотрел снизу вверх. Скривился:

– Я бы и тебя велел убить. Но мои ребята против. Боятся вашего шаманского отродья. Думают, что будешь нам и после смерти мстить, удачу заберёшь. Я в это, конечно, не верю. Моя удача – на острие моей сабли. Но людей своих расстраивать не хочу. Уходи, Сихер. И помни мою доброту.

Шаман уходил, не оборачиваясь, и каждое мгновение ждал – вонзится разбойничья сталь между лопаток.

Взгромоздился в седло. Направил коня на запад.

В спину светило новорожденное рассветное солнце.

Глава шестая. Киев

Колокольный звон бил в уши тугими толчками, поднимая в воздух бесчисленные стаи ворон. Толстый купчина перестал лаяться с подрядчиками, содрал бобровую шапку, начал степенно креститься, осеняя необъятное брюхо.

Над весенним Киевом растекался тёплый тягучий воздух, густо перемешанный с печным дымом, ароматом медовухи, запахом вяленой рыбы и конского навоза. Чавкала под колёсами телег жирная чёрная грязь, стучали по дубовым доскам каблучки черевичек, переругивались торговки.

Свет проникал сквозь разноцветное фряжское стекло, бросал на каменный пол весёлые заплатки. Мстислав Романович с утра чувствовал себя неважно: ломило спину. И болела голова – то ли от ярких весенних запахов, то ли от тяжких дум.

Ушли в прошлое, разбрелись по былинам славные дни стольного города Киева. Каждый теперь своим умом живёт, столицу не слушает. Раньше, говорят, и днепровской воды было не разглядеть за лесом мачт купеческих кораблей – а теперь торговцы предпочитают северные города: Суздаль, да Ростов, да Новгород. Вместе с деньгами ушла из Киева сила. И люди. И власть.

Мстислав Романович горько усмехнулся. «Великий князь» – только титул. И уже не единственный. Где это видано, чтобы в стране было два великих князя? Но у суздальских выскочек все права на высокое именование. Попробуй, поставь их на место – не получится.

Вот, казалось бы, дала судьба возможность: как в прежние времена, объединить силу русскую под киевской рукой. Пришли враги неведомые, страшные, прозванием «татарове». И грузин, и аланов, и половцев разгромили. Кыпчакский хан Котян Сутоевич прибежал помощи просить.

Так ведь не в Киев прибежал! В Галич. Тамошний Мстислав недаром Удатным прозывается – и удачлив, и удал. Полководец знатный, всеми любимый. Сейчас в столице князья на совет собираются, решать будут – вступиться за половцев или нет. Галичанин позвал, поэтому быстро собрались.

А если бы сам Мстислав Романович киевский пригласил властелинов русских? Приехали бы? Вот то-то и оно.

Великий князь горько вздохнул и задумался. Как бы дело так провернуть, чтобы и чужаков прогнать, и Галицкого на место поставить, и всеобщее уважение к Киеву вернуть? А там, глядишь, и северо-восточных покорить удастся. Угроза кочевников – повод собрать большое войско. Можно будет и неведомых татар разгромить, и в суздальские земли прогуляться. Напомнить, кто на Руси хозяин, кто настоящий – и единственный! – Великий Князь.

Но без Мстислава Галицкого, без его невероятной везучести и воинского умения такого не достигнуть.

Князь от бессилия застонал. И так еле удаётся галичанина в узде держать. С соседями стравливать, чтобы свой взор на Киев не обратил. Мстислав Галицкий азартен, ему всякая свара люба. А как силу почувствует – так и на стольный град пасть раззявит.

Ближний боярин Иван Сморода вошёл неслышно, кашлянул:

– Плохо тебе, батюшка? Может, лекаря позвать?

Старый князь согласился:

– Плохо, да только моей беде лекарь не поможет. Говори, чего хотел?

– Там тебя франк уж какой день дожидается. Который будто от самого главы храмовых рыцарей послан. Звать?

– Сам выйду к нему. Нечего тут фряжским гостям по княжеским палатам шастать. Где он? Веди.

* * *

Хлюпают конские копыта в мягкой чёрной грязи. Качается лошадиный затылок перед глазами, убаюкивая. Легкий ветер шуршит высохшим ковылём, словно мамину колыбельную поёт.

Субэдей дремлет в седле, пытаясь вспомнить мотив. Не получается. Совсем маленьким был, когда умерла мама.

Жизнь его – боевой поход. Мама его – война. Дети его – тумен, десять тысяч бойцов, которые рыщут сейчас по кыпчакской степи, растёкшись весенними ручьями.

Сколько их, склонивших голову перед железной монгольской волей?

Сколько их, сгоревших в разрушенных городах, сгнивших на поле брани?

Китайцев и меркитов, хорезмийцев и аланов, грузин и кыпчаков… Имя им – легион. Русичи – следующие.

Вот она, брошенная половецкая столица Шарукань. Кучи навоза, чёрные пятна кострищ да круги жёлтой травы из-под кибиток. Котян бежал на запад, в киевские земли, и три четверти населения – с ним.

Жались испуганной кучкой оставшиеся: купцы персидские, булгарские, корсунские. Встречали новых хозяев.

Вперёд выпихнули Юду, хозяина корчмы. Жидовина била крупная дрожь: кутался в ветхий лапсердак, несмотря на весеннюю теплынь. Держал в руках медное блюдо, а на нём – бледная лепёшка мацы да серебряная солонка.

Юда поклонился, пробормотал:

– Хлеб да соль великому начальнику, татарскому богатырю. Верой и правдой, того…

Субэдей ухмыльнулся, спросил (толмач-кыпчак перевёл):

– Ты – местный бек?

– Ой, чтоб вы были здоровы! – обрадовался Юда. – Приятны ваши слова, но я не бек, а простой торговец и хозяин корчмы, добро ко мне пожаловать, всегда – свежее пиво. Или кумыс, если он вам привычнее, конечно.

Толмач зашептал на ухо темнику. Субэдей не дослушал, поинтересовался:

– А где гнусный шакал Котян?

– Ой, и не говорите, – закивал Юда, – очень невоспитанный тип, чтобы ему было хорошо. Сбежал Котян, а как же!

– Куда сбежал?

– Так куда же, к зятю, конечно же. Я вам так скажу – если бы моя Хасенька вышла замуж, хотя бы даже и не за еврея, а совсем наоборот – я бы тоже, если чего, таки поехал к зятю. То есть, конечно же, – испугался Юда, – я не за вас имел в виду, чтоб вам было хорошо. Вы-то не беда, а вовсе даже счастье…

Субэдей тронул поводья и проехал мимо запутавшегося в показаниях корчмаря.

Юда, продолжая невнятно бормотать, чисто механически снял с блюда и спрятал за пазуху купленную вскладчину серебряную солонку.

* * *

Мстислав Старый скептически оглядел троицу. На посольство великого магистра рыцарского ордена она не была похожа. Совсем.

Долговязый черноволосый франк в кольчуге, в неимоверно грязном и заштопанном, когда-то белом, плаще – ещё туда-сюда. Но рядом переминался с ноги на ногу рыжий верзила в прожжённом кожухе, невиданных пятнистых портах и разбитых коротких сапогах с верёвками, продетыми в дырочки. Третий, невысокий плечистый блондин с продувной рожей – чистый разбойник.

Анри почувствовал недоверие князя и торопливо заговорил:

– Гранд-дюк, наш путь в степи был долгим и трудным, мы участвовали во многих схватках и преодолели тяжкие препятствия, прежде чем смогли попасть в Киев.

Говоря это, рыцарь выхватил кривой сарацинский кинжал из ножен на поясе. Мстислав отшатнулся; верный боярин Сморода сделал шаг вперёд, прикрывая широким телом властителя. Двое дружинников схватились за рукояти мечей.

Франк жестом успокоил гридней. Распорол кинжалом подкладку плаща, вытащил перевязанный черной тесьмой рулончик пергамента. Поклонившись, протянул князю:

– Здесь – рекомендательное письмо великого магистра Ордена Храма Пьера де Монтегю, подтверждающее мои полномочия.

Мстислав Романович осторожно развернул жёлтый листок. Поморщился, сказал боярину:

– Вели звать инока Варфоломея. Тут латынь, перетолмачить требуется.

Махнул рукой, приглашая странных гостей за собой, и пошагал к палатам.

Варфоломей, маленький старичок с ясными глазами, бойко прочитал короткое письмо. Князь велел принести в горницу еду и питьё, кивнул франку:

– Рассказывай, витязь, что тебя сюда привело. Магистр просит оказать тебе помощь – так в чём? И почему я должен фряжским святошам помогать? У нас в Киеве свой митрополит, и нуждающихся монахов хватает. Так, Варфоломей?

Инок зажмурился, радостно закивал.

Анри де ля Тур говорил на латыни. Хорь быстро задремал; остальные слушали не шелохнувшись. Дмитрий переводил побратима и едва успевал дивиться загадочной истории пропажи главного достояния тамплиеров…

…Когда крестоносцам вновь удалось освободить Иерусалим, страшная резня была у стен старого Тампля, первой резиденции Ордена Храма. Мусульман, осквернивших христианские святыни, убивали сотнями и тысячами, не давая пощады ни женщинам, ни детям. Но одному сарацинскому шейху удалось вымолить себе жизнь. Он сказал разгорячённым боем рыцарям, что знает, где спрятаны оставленные храмовниками при прошлом отступлении сокровища, и в доказательство своих слов показал ржавую железную шпору, на которой было выбито имя первого магистра тамплиеров, легендарного Гуго де Пейна.

Сарацин не солгал: в указанной им неприметной пещере под Храмовой горой нашлись и архивные записи, и золотая утварь, и часть орденской казны. Однако главного сокровища, спрятанного в обитом бронзой дубовом сундуке, не было.

Сарацина подвергли трём степеням допроса, но лишь после пытки расплавленным свинцом он признался, что искомый сундук был вывезен в Дамаск и там продан.

Это было последними словами, которые прошептал шейх – и умер, не выдержав пыток.

Долгие годы доверенные братья-рыцари, допущенные к тайне, искали следы дубового ларя по всему Востоку. Исполняли это поручение деликатно, стараясь не привлекать внимания. Переодевались в лохмотья бродячих дервишей, проникали в мусульманские архивы и библиотеки, и даже – прости их, Спаситель! – принимали исламскую веру, чтобы заслужить доверие сарацинских вельмож.

Хитроумному Жаку из Аквитании удалось то, что не смогли сделать его товарищи. Он, словно охотничья собака, проследил весь запутанный путь сокровища. И нашёл его – где-то в персидских горах, в неприступном замке таинственного Старца, главы ордена Защитников Времени.

Дальше Анри рассказывал сбивчиво, извиняясь за то, что подробности дела не известны никому. Жак как-то (то ли хитростью, то ли силой) завладел сундуком и выехал в Акру, о чём написал письмо великому магистру тамплиеров. Но до резиденции храмовников он не добрался, а бежал с обретённым сокровищем на север.

Неизвестно, чем соблазнился рыцарь, когда нарушил приказ магистра и предал братство. Тамплиеры искали его в сарацинских городах и персидских нагорьях, в византийских землях и на Кавказе… Среди разыскивающих был и Анри де ля Тур.

Наконец, пришло известие о появлении Жака в крымском Херсонесе. Анри и десять его товарищей немедленно отправились в Константинополь, оттуда морем – в черноморский порт. Едва не утонули во время страшного шторма. Но опоздали – из Херсонеса, который русичи называют Корсунью, Жак исчез.

Тамплиеры разделились: одни отправились на поиски в Колхиду, другие – в земли венгерского короля. Анри остался на полуострове. Бродил по рынкам и постоялым дворам, пытаясь узнать хоть что-нибудь о предателе. Наконец, по крупицам удалось собрать картину: Жак, спасаясь от преследования и понимая, что во всех портах и крупных городах его ищут, прибился к редкому купеческому каравану, идущему через дикие половецкие степи в Киев – по причине зимних бурь капитаны кораблей не решались плыть морем…

– И вот здесь, к востоку от твоих земель, гранд-дюк, Жак из Аквитании пал жертвой разбойников, – закончил свой рассказ франк, – мне удалось найти выжившего погонщика каравана. Он рассказал, что на купцов напали люди, светлые лицами и волосами, говорящие на языке русичей. Беглеца убили. А сундук, видимо, забрали с собой. Теперь я по поручению нашего магистра прибыл в Киев, просить о помощи.

Анри поднялся из-за стола и склонился в глубоком поклоне. Дмитрий толкнул задремавшего бродника. Вскочили вдвоём, тоже поклонились.

Мстислав недоумённо пожал плечами:

– Твоя история удивительна, франк. Но чем я могу помочь в этой беде?

– Как же?! – горячо заговорил тамплиер. – Ты – гранд-дюк, великий князь, царствующий в Киеве! Значит, тебе подчиняются все русичи. И те разбойники, что говорили на вашем языке, тоже. Вели своим сенешалям и рыцарям разыскать их и вернуть незаконно захваченное имущество, принадлежащее нашему ордену.

Переводя эти слова, Дмитрий едва спрятал улыбку. Анри явно не знал местных реалий.

Мстислав Романович мрачно посмотрел на франка. Не было похоже, что этот воин-монах издевался – просто не понимал всей правды. Вздохнул:

– Не все, кто говорит на нашем языке, соблюдают законы и выполняют приказы. У вас ведь так же, чужеземец? Иначе этот Жак, или как его там, привёз бы сокровища вашему магистру, а не бросился в бега. На Руси много княжеств, местные владельцы которых неохотно прислушиваются к моим словам. Не говоря уже о Диком Поле, где правят беззаконие и зло. Не так ли, бродник?

Последние слова предназначались Хорю. Блондин промолчал, опустив глаза.

– Всё же твоя помощь может быть неоценимой, – убеждённо проговорил франк, – и если бы ты соизволил, твои воины сопроводили нас и поддержали, мы смогли бы обнаружить пропажу. Нападение разбойников произошло на восток отсюда, за рекой Калкой – так сказал уцелевший караванщик. Твоё слово могло бы воздействовать на тамошних кочевников, половцев. С такой поддержкой и божьей помощью я сумею выполнить поручение и вернуть ордену то, что ему принадлежит по праву.

– Я не понял, чужак, а нам какая радость – тебе помогать? – подал голос молчавший до этого боярин Сморода. – Зачем это великому князю?

Франк расправил плечи, сверкнул синими глазами:

– Я сейчас не буду говорить о божьей справедливости, в воцарении которой заинтересованы все истинные христиане. И о том, что наш магистр и вся братия каждый день молятся о возвращении святыни. В сундуке – первый устав ордена, подписанный его основателями, и сокровенные записи нашего легендарного магистра Гуго де Пейна. Жак сбежал с золотом, выделенным на поиски. У него были десять фунтов золотых монет. Они могут достаться вам.

– Ну, золота и в нашей казне хватает, – перебил боярин, – эка невидаль!

– Подожди, – продолжил тамплиер, – ещё там настоящая драгоценность всего христианского мира – лик Спасителя, написанный на доске собственноручно самим апостолом и евангелистом Лукой!

Инок Варфоломей отвалил челюсть, начал мелко креститься. Князь Мстислав тоже осенил себя двуперстием, и только Сморода недоверчиво молчал.

Анри, выдержав паузу, торжественно произнёс:

– Великий магистр велел сказать так: мы могли бы обещать за помощь великому дюку прислать отряд рыцарей в услужение, дабы он мог усмирять своих врагов. Но у Мстислава имеются свои доблестные воины. Мы передаём владетелю русичей всё золото, похищенное Жаком, и можем ещё щедро заплатить столько, сколько понадобится. Но Киев – город, славный своим богатством. А вот икона Спасителя, написанная рукой апостола, будет настоящим возмещением всех трудов и затрат, связанных с поисками. Наши русские братья во Христе по достоинству оценят такую реликвию! Инок Варфоломей рухнул на колени, отбивая поклоны. Мстислав Романович встал, простёр руку и сказал:

– Клянусь Господом нашим и святой Троицей… Церковь велю построить новую. Каменную! Чтобы у святыни был достойный дом. Сморода, вели готовить отряд из гридней младшей дружины. Как только разобьём поганых татар и степь от пришельцев очистим – отправишь с франком.

Троица побратимов принялась кланяться, благодарить князя. Сморода недоверчиво спросил:

– Вот непонятно мне. Ты, франк, всё готов отдать – и золото, и икону. А ордену твоему что достанется?

Тамплиер посмотрел русичу в глаза. Сказал твёрдо:

– Орден наш создавался нищими слугами божьими, не хватало даже коней – по двое на одной лошади ездили. Устав наш строг и запрещает думать о богатствах и радостях земной жизни – поэтому золота нам не жалко. Главное – справедливость! Не должен лик Христа украшать жилище диких разбойников или гнить в земле – пусть лучше с должным почётом хранится в Киеве. А нам нужен лишь дубовый сундук да записи магистра.

– Хитришь что-то, франк, – прищурился боярин, – какого рожна вам нужен пустой ящик? Пошли на рынок – я тебе таких дюжину куплю!

– Такого не купишь, – покачал головой франк, – этот ларь принадлежал основателю ордена, Гуго де Пейну. Для всех тамплиеров он – священная реликвия.

– Отстань от гостя, Сморода, – велел князь, – а ты, инок, запиши, как выглядит пропажа. Потом разошлёшь грамотку по городам, вели посадникам искать на рынках. Вдруг разбойники от неё уже избавились. Гостей поселить, накормить, пусть отдыхают.

Князь в сопровождении боярина и гридней вышел. Варфоломей снял с пояса чернильницу, достал перо, кивнул:

– Записываю.

– Сундук не велик, – объяснил франк, – длиной в два с половиной локтя, шириной и высотой – в локоть с четвертью. Сделан из бордоского дуба, окрашенного в лазоревый цвет, обит бронзовыми гвоздями, по углам и краю окован бронзовыми угольниками и полосой. Внутри выстлан медным листом, украшенным гравировкой, сделанной рукой самого магистра. На крышке простая железная ручка, сбоку рукояти для переноски, бронзовые…

Хорь внезапно заелозил на лавке, нагнулся вперёд, спросил охрипшим голосом:

– Рукояти – как когти пардуса?

– Да, в форме львиных лап, – удивился Анри, – откуда знаешь?

– Да так, догадался, – пробормотал бродник, – пойду я, до ветра схожу.

И вышел.

* * *

Субэдею в Шарукани не понравилось – не город, а брошенное становище, где ветер играл мусором между кучами нечистот. До вечера скакали на запад, встали у воды на ночёвку.

Слуги быстро разбили шатёр, постелили ковры. Темник дал снять сапоги, с наслаждением потянулся – спину ломило от долгой езды. Только прилёг – услышал начальника личной охраны, деликатно покашливающего у входа.

– Ну, чего ещё там? – недовольно спросил Субэдей.

– Ты нужен, дарга. Тут человек просится. Говорит, по важному делу.

Темник, кряхтя, поднялся, проклиная несвоевременного гостя. Вышел из шатра.

Крепкий бородатый дядька в хорошей кольчуге снял персидский шлем с золотой насечкой, поклонился. Начальник охраны прошептал на ухо темнику:

– Там с ним сотня всадников. На добрых конях. Толковые. Этот по-кыпчакски говорит.

Субэдей кивнул толмачу: переводи.

Дядька почесал бороду, представился:

– Я – ватаман Плоскиня. Лучший муж среди бродников. Пришёл к тебе в знак уважения и принёс дары.

И кивнул на внушительную кучу мехов и небольшой ларец – видимо, с серебром.

– Привёл я и часть своих людей, конных и оружных. Надо будет – всех бродников подниму, со всех деревень. Десять сотен наберётся. Слышал я, что ты идёшь воевать Киев. Мы все тропы и броды знаем в степи, покажем дорогу. Поможем и толмачами, и лазутчиками.

Субэдей усмехнулся. Сколько таких посольств с богатыми подарками и выражением покорности он перевидал на своём веку! Умные чувствуют силу и любят быть на стороне победителей. Лучше быть в войске великого Чингисхана, чем лежать с пробитой головой в степи или гореть в обречённых городах.

Монгольский военачальник подставил руку – слуга с поклоном поднёс китайскую нефритовую чашу, наполненную кумысом. Субэдей сделал глоток, протянул Плоскине. Тот принял двумя руками, допил. Перевернул – лишь две белые капли упали на землю.

Темнику понравилось знание бродником степных обычаев. Пригласил гостя в свой шатёр. Пока рабы, тихо перешёптываясь, накрывали низкий деревянный стол, завёл степенный разговор: поинтересовался, здоров ли скот у ватамана, хорошим ли был приплод…

Плоскиня отвечал вежливо и толково. Разомлевший от кумыса Субэдей под конец беседы спросил:

– Какую награду хочешь за свою покорность, бек?

Дядька опустил голову в поклоне, проговорил:

– Нет лучшей награды, чем скакать вслед за твоим конём, Субэдей-багатур. И служить тебе своей вострой саблей.

Темник расхохотался, хлопнул атамана по плечу. Заметил:

– Хитрец. Ох, и хитрец. Ну, а всё-таки?

– Только то, что положено твоему воину, и не более того, – твёрдо сказал Плоскиня, – честную долю в добыче. И ещё. Вели своему войску, если кому встретится беглый бродник по имени Хорь – отдать мне его живым. Должок за ним давний.

Субэдей кивнул и велел рабам нести баранину.

* * *

Дмитрий и Анри с ног сбились, разыскивая Хоря. Побратим как вышел «до ветру», так будто его этим ветром и унесло. Не нашёлся ни в многочисленных избах княжеского подворья, ни в ближайших кабаках. Даже в дом к весёлым девкам друзья вломились со скандалом – и там бродника не было.

Боярин Сморода пробурчал:

– Да небось дружков-разбойников встретил и загулял с ними. В Киеве лихого люда хватает. Ловим их, батогами бьём, в острог сажаем – всё равно плодятся, что твои мухи.

– Не мог он без предупреждения уйти, – убеждённо сказал Дмитрий, – боюсь, как бы беды какой с ним не случилось.

Сморода прищурился:

– Я вот думаю, не тот ли он Хорь, что в Диком Поле грабежом караванов промышлял? Соратник вора Плоскини? За обоих награда назначена. А, толмач?

Дмитрий честно посмотрел боярину в глаза:

– Не, это не наш. Наш ближним багатуром у бека Чатыйского куреня служил.

Иван Сморода ухмыльнулся:

– Ну-ну. Я сотским велю вашего друга разыскать и представить. А вас другое дело ждёт, пойдём.

В горнице побратимов ждал сюрприз: Мстислав Романович велел посла магистра тамплиеров и его толмача одарить богатыми одеждами.

– Вот, облачайтесь. А то пообносились в странствиях, – заметил боярин, – а завтра княжеский совет, вы приглашены. Негоже гостям великого князя оборванцами ходить.

Анри деликатно отказался от драгоценных мехов, заметив, что в ордене не принята роскошь. Зато порадовался большому куску льняной ткани, попросив Смороду сшить из него новый белый плащ и накидку-сюрко. Боярин кликнул портного и повернулся к Ярилову:

– Ну, а уж тебе точно надо переодеться. Твоими пятнистыми портами и полосатой рубахой только девок до икоты пугать. И вот ещё кошель серебра, на снаряжение. На Подоле себе купи хороший меч, либо саблю, коли тебе она привычнее. И кольчугу.

Побратимы горячо благодарили за подарки, а Сморода важно заметил:

– Это лишь малая толика от княжеских милостей. Времени не теряйте, чтобы к утру всё было в порядке.

Дмитрий и Анри ещё долго дивились княжеской щедрости, не могли взять в толк, чем она вызвана.

Не понимали, наивные: завтра важный день. Мстиславу Романовичу будет полезно другим князьям невзначай показать, что у него есть поддержка ордена тамплиеров, которые, как всем известно, близки к римскому Святому Престолу. Хоть и чужая церковь, но всё равно – почётно. Да и история о скором обретении Киевом чудесной иконы, написанной рукой самого апостола Луки, должна произвести впечатление. Значит, иноземный гость и его толмач обязаны выглядеть достойно, а не словно калики перехожие.

– Для начала, конечно, в баньку. Ну, и потом брадобрей вами займётся.

Ярило обрадовался, а Анри тихо спросил, что такое «ban’ca», и не является ли она каким-то языческим обрядом, способным повредить репутации рыцаря-тамплиера.

– Увидишь, – рассмеялся Дмитрий.

* * *

Франк сидел на лавке и наотрез отказывался снимать нижнюю рубаху и штаны из тёмной грубой шерсти.

– Не понимаю, брат Ярило, зачем это, – растерянно говорил тамплиер, – устав ордена запрещает нам раздеваться даже для сна, чтобы всегда быть готовым по первому зову трубы вскочить в седло. В последний раз я оголялся полностью, когда при штурме Дамиетты, что в Египте, коварные сарацины облили меня горящей смолой. Я катался под крепостной стеной, крича молитвы, и смог сбить пламя, но лишился сгоревшей одежды. И мне стало так непривычно и стыдно, что я даже подумал – лучше уж сгореть, чем такое бесчестье! Разве нельзя помыться в этой вашей «баньке» прямо в рубахе?

Но Дмитрий был непреклонен. Рыцарь зажмурился, чтобы не видеть своей ужасающей наготы, и позволил втолкнуть себя в наполненное жарким туманом помещение с крохотным окошком в ладонь, затянутым бычьим пузырём. Постепенно франк привык и даже согласился лечь на полок. Но когда русич, вооружившись двумя дубовыми вениками, начал хлестать побратима по спине, чуть не случилась трагедия.

– Никогда! – вопил тамплиер, раздувая ноздри и бешено вращая глазами, словно бык, утыканный бандерильями. – Никогда шевалье из древнего рода де ля Тур не подвергались избиению палками, будто простолюдины! Если я по неизвестной мне причине заслужил казни, то извольте использовать благородный клинок и отрубить мне голову, но не унижайте поркой!

Дмитрий едва успокоил франка, объяснив ему, что это такой почётный русский обычай, посвящение в витязи.

– Вот у вас король бьёт мечом по плечу, а у нас – побратим вениками по спине. Это – большая честь, и очищение тела и души.

* * *

Разомлевшие, сидели в предбаннике и пили ледяной квас. Нежно-розовый франк благодарил:

– Такого наслаждения я не испытывал никогда в жизни, брат Дмитрий. Это даже слаще, чем близость с девой!

– Ой ли? – усомнился русич.

– Моей первой и последней женщиной была толстая кухарка из отцовского замка, которая к тому же глупо хихикала, – грустно заметил де ля Тур, – а так как я – третий сын в семье, то выбор у меня был невелик – идти в попы либо в рыцари духовного ордена. Устав же наш суров и не одобряет даже простую беседу с дочерьми Евы.

– Значит, твоя жизнь и любовь разминулись, брат?

Тамплиер мечтательно поднял синие глаза к закопчённому потолку:

– У меня была любовь. Настоящая. По имени Эльвира де Монтюрал. Она рано осталась без отца, её растили дядя и дед – славные шевалье. Её привычки и развлечения совсем не подходили для благородной девы – скакать сломя голову через поля, загоняя лисиц. Острым клинком она владела получше многих воинов, а острым умом ставила в тупик искушённых богословов во время теологических споров. Волосы её прекрасны и подобны силкам из медной проволоки, в которых запутались солнечные зайчики. А глаза – как молодая трава, в которой потерялись кусочки янтаря. Но я мог лишь восхищаться ей издали. И в трудных походах, и в кровавых битвах её образ всегда поддерживает меня и спасает…

Дмитрий слушал побратима, прикрыв глаза. Вспоминал сладость губ Юлдуз и нежный звон серебряных браслетов…

* * *

Славен древний город, украшение русской земли! Брызжет солнечными зайчиками праздничная позолота церковных куполов; крепкие двухэтажные дома сложены из столетнего дуба и гордо глядят на улицу глазами окошек, окружённых весёлыми ресничками резных наличников. Кипит рынок на Подоле – бескрайний, бестолковый, шумный. Всё есть – от редкого зверя верблюда до лукошка новорожденных цыплят, от сарацинских непробиваемых лат ценой в стадо коров до дешёвых колечек из меди.

Инок Варфоломей вызвался сопроводить побратимов и теперь трусил рядом на невысоком флегматичном коньке. Жеребцы франка и его толмача, отъевшиеся на отборном княжеском зерне, сияли сытыми боками, играли под всадниками и фыркали – застоялись в денниках.

Народ пялился на невиданного золотого Кояша, на горделиво восседающего на солнечном жеребце рыжего дылду в новеньком зелёном плаще и сафьяновых сапогах. Дмитрий, одевшись в княжеские подарки, почувствовал себя окончательно вжившимся в это время – без привычной тельняшки и берцев, в одежде без карманов и пуговиц и обуви без не изобретённых ещё шнурков и молний…

У оружейных рядов спешились. Анри восхищённо цокал языком, щупая дорогущие клинки дамасской стали, осторожно трогал украшенные яхонтами и смарагдами персидские кинжалы. Варфоломей, недовольно качая головой (мальчишки!), оттащил побратимов подальше, где убийственным товаром торговали местные кузнецы и оружейники, а цены были не в пример реалистичнее.

Долго подбирали кольчугу – на такого рослого, как Ярилов, это было сделать нелегко. Наконец, нашлась – новенькая, гремящая блестящими ещё кольцами, закрывающая бёдра почти до коленей.

А вот с выбором клинка пришлось труднее. Анри горячо убеждал:

– Брат мой, христианскому воину не пристало позорить крепкую руку легкомысленной саблей! Только меч, даже гарда которого напоминает нам о кресте, на котором распяли сына божьего. Мне приходилось одновременно сражаться с полудюжиной и даже больше сарацин, вооружённых саблями – и что же? Их кости давно выбелены беспощадным палестинским солнцем, а я здесь, силён и готов к новым битвам!

В доказательство своих слов тамплиер выхватил меч и начал легко вращать им – клинок превратился в сияющее кольцо.

Дмитрий усмехнулся:

– Был бы здесь Хорь, он бы рассказал, как разогнал своей сабелькой не полудюжину оборванных сарацин, а половину рыцарей венгерского короля, которые – заметь! – все, как один, были оснащены мечами.

Сказал – и погрустнел. Никаких известий о пропавшем побратиме не было. И где-то в степи сгинул четвёртый друг – Азамат. От кровной четвёрки осталась лишь половина.

Неожиданно в разговор встрял инок Варфоломей:

– Франк дело говорит. Многие переняли у половцев сабельный бой, но истинный русский витязь всё же должен биться мечом.

Ярилов не нашёл, что возразить, и пошёл к рядам, где торговали мечами. Тамплиер принял самое горячее участие: прищуриваясь, приставлял рукоять к щеке и выискивал неровность лезвия; простукивал ногтем металл, ища раковины; размахивал клинками и ругался, недовольный балансом. Наконец, удалось найти подходящий – как раз по длинным рукам Дмитрия, при этом не тяжёлый, с узким лезвием и облегчённый долами. Ярилов покрутил мечом, взмахнул – остался довольным. Анри тут проявил ещё и купеческие наклонности: услышав объявленную оружейником цену, возмутился:

– Ты ничего не попутал, уважаемый? За такие деньги можно купить весь твой прилавок с товаром, тебя и твою жену в придачу!

– Жёнку мою не трожь, фряг, – мрачно заметил киевлянин, – а то я тебе брюхо этим мечом забесплатно распорю.

Тамплиер понял без перевода, вспыхнул и ринулся на деле выяснять, кто кому брюхо распорет – еле растащили спорщиков. Варфоломей ласково сказал оружейнику:

– Сын мой, стяжательство и сребролюбие не украшают истинного христианина. Ибо сказано: легче каравану верблюдов проникнуть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное. Ты хочешь в царствие небесное, а?

Детина задумчиво поскрёб затылок:

– Оно, конечно, хорошо бы. Только это когда ещё будет? А семью кормить сейчас надо. Вот смотри, монах, – оружейник принялся загибать пальцы, чёрные от навечно въевшейся металлической пыли, – за кузню – плати, за уголь углежогам – плати, подмастерьям жрать надо. А за железо? Железо-то знатное!

– Скажи честно, – вкрадчиво сказал монах, – давно этот меч у тебя продаётся? Он же под длинные руки рассчитан, не всякому годен. Совсем не всякому!

– Это да, – погрустнел киевлянин, – меч-то, твоя правда, под заказ делался. Да сгинул тот заказчик, и рост ему знатный не помог. Многие к мечу приценивались, да никому не подходил. А, была ни была!

Детина хватил шапкой об землю и сам обрадовался избавлению от проблемы:

– Отдам за полцены. Забирайте, пока я добрый!

Тамплиер восхищался благородством, достойным славного рыцаря, а не простого ремесленника; инок ласково тряс бородёнкой и хвалил щедрого оружейника.

А Дмитрий размахивал сияющим клинком, привыкая к мечу, и счастливо улыбался разбегающимся солнечным зайчикам.

* * *

Анри откланялся и поехал на фряжский двор, поболтать с купцами-соотечественниками, а Варфоломей пригласил Дмитрия с собой в Лавру.

– Ты, витязь, умом быстр, как сокол небесный, языки заморские и науки превзошёл. Покажу тебе нашу сокровищницу книжную. Мне настоятель доступ разрешил в любое время, бо я для княжеских нужд всякие мудрости ищу, наставления древние.

Киево-Печёрская обитель давно оправилась от разграбления смолянами и половцами в 1203 году, выстроила новые здания взамен сожжённых. Но инок повёл гостя не церковь и не в палаты настоятеля, а в неприметную пристройку, откуда глубоко под землю вела каменная лестница.

Варфоломей ориентировался в темноте, как крот в своей норе. Прикрывая сухой ладошкой огарок свечи, ловко семенил ножками – Дмитрий едва поспевал, то и дело ударяясь головой о низкие потолки и притолоки. Тёр побитые места, боясь ругаться в святом месте.

В хранилище было удивительно уютно. Не тянуло подземельной сыростью, даже холод был свежим, бодрящим. Инок хвалился сокровищами, комментировал – и очень скоро у Ярилова кругом пошла голова. Даже ему, студенту-недоучке, открывалась такая бездна тайн и новых знаний, неизвестных современникам из двадцать первого века, что холодок бежал по позвоночнику…

– Это – Евангелие от Иуды, чтоб ни дна ему, ни покрышки, тьфу. В руки-то брать противно, через тряпицу если только. Но занятно, занятно! Вот «Глубокомыслие» Платона, редкая вещица. Эти папирусы – о том, как Александр Македонский, устав от войн и славы, своих диадохов обманул, притворившись мёртвым, а сам с флотом верного Неарха уплыл в неведомые земли, где краснокожие люди живут. Тут не гляди, новодел. Старцем Нестором всего сто лет назад писана летопись, брехня да ошибки. О, вот интересная вещица! Об основателе государства русского, новгородском отроке Гамлюте. Как он, соблазнив дочь старейшины Гостомысла, бежал от казни на иноземном корабле, как в датских землях бедовал. Доблестью всех местных витязей превзошёл, был королём тамошним отмечен и назван приёмным сыном, принцем датским стал. А потом сей новгородец взял себе более приличное местным обычаям имя Рёрика Ютландского, вернулся с сильным войском в родной город. Гостомысл, конечно, все ему прегрешения простил и любимую дочь в жёны отдал, а оттуда пошла есть русская власть…

Дмитрию казалось, что он спит, а тихим голосом монаха журчит сама Лета…

– Внимаешь мне, витязь?

Ярилов очнулся, кивнул:

– Слушаю.

– Сам почитай, только осторожно.

Дмитрий с благоговением разглаживал хрупкие листы пахучего пергамента, но разбирал греческие и древнерусские буковки с трудом. Горько пожалел, что на практике в архивах в основном балду гонял…

Варфоломей продолжал рассказывать небывалые вещи – про то, как дурного князя-язычника Владимира измученные его непотребствами киевские христиане насильно крестили в Днепре, да чуть при этом не утопили. Как по зову византийского кесаря для участия в первом крестовом походе отправилась сборная дружина лучших русских витязей. Наши богатыри показали свою доблесть на стенах Иерусалима, но потом поссорились с франками и ушли искать легендарную страну царицы Савской, да и сгинули бесследно…

Дмитрий удивлённо крутил головой, переспрашивал, восхищался. Монах довольно заметил:

– Редкий случай, когда обычный витязь так жаден до знаний! У нас-то даже братья-монахи отмахиваются от сих историй, как мерин от оводов. Пойдём, главную реликвию тебе покажу. Знаешь ли, что до Рюрика иные князья правили Киевом?

– Слышал, – кивнул Ярилов, – Аскольд и Дир. Не знаю, на самом деле или легенда такая.

– Верно! Умник ты, толмач, – восхитился Варфоломей, – и самая что ни на есть правда.

Монах повествовал, ведя Дмитрия по очередным тёмным переходам, и его голос отражался от известковых стен.

– …и прибыли сии мужи на корабле с отрядом варяжским, что нанялся служить Киеву дружиной. В отличие от своих товарищей, знали они наш язык и обычаи, любили парную баню и хмельной мёд, и красных дев почитали достойным вниманием. Возлюбили сих двоих варягов жители киевские, избрали среди себя лучших и послали просить: володейте нами и княжьте оба над городом нашим и имением нашим, славные витязи! А прозывали их…

Варфоломей, подчёркивая торжественность момента, остановился и набрал побольше воздуха:

– Да! А прозывали сих достославных мужей, первых князей киевских, так: Копетан Асс Коля и Летенан Дыров, или просто – Аскольд и Дир!

Дмитрий Ярилов, бывший сержант второй парашютно-десантной роты, замер, как ударенный громом. Капитан Асс Коля, он же «Гвардия», он же Аскольд. Лейтенант Дыров, он же Дырыч, он же Дир.

Легендарные киевские князья, которых обманом сверг и убил первый князь русский, Рюрик. И было это за триста с лишним лет до появления самого Ярилова здесь, в древнем Киеве.

Когда Варфоломей показывал бесценную реликвию – залитый для сохранности смолой покорёженный знак «Гвардия» с груди капитана Асса, Дмитрий только устало тёр лоб и уже ничему не удивлялся.

* * *

Из ближних и дальних земель ехали на княжеский совет. Киевские зеваки сполна насладились, пялясь на гостей из Смоленска и Чернигова, Турова и Путивля, Дорогобужа и Несвижа…

Но особо, конечно, ждали Мстислава Удатного – каждому хотелось увидеть знаменитого полководца, известного удалью и удачливостью.

Галичанин был приветлив, бросал в восторженную толпу серебро, ухмыляясь в чёрную бороду. За ним следом – ближние и дружина, на отличных конях, в богатых доспехах – блеск, сияние, восторг!

Когда соглядатаи доложили, как население встречало галицкого князя, Мстислав Старый только помрачнел. Любит чернь Удатного, гораздо больше любит, чем Романовича. Киевляне – народ ветреный. Уже на раз бывало, что против законной власти восставал и князей менял. Только повод дай.

Всё подворье киевского князя гости заняли, челядь сбилась с ног, угождая приезжим. Места не хватало – пришлось и в палаты митрополита селить, и к ближним боярам.

У Ивана Смороды разместились «чёрные клобуки» – берендеи. Уже третье поколение этих степняков служило на защите киевских земель, а всё старые привычки не забывало – первым делом переловили боярских курей и сожрали, а потом начали гоняться за дворовыми девками, норовя залезть под подолы.

Боярин Сморода с трудом сдерживал гнев, а что поделаешь? Придётся терпеть разорение и непотребства, пока княжеский совет не закончится.

* * *

Бежавшие от монгольской беды вслед за своим ханом половцы стояли за Днепром, и слово на княжеском совете первым взял Котян Сутоевич. Долго жаловался на обиды. Едва не плача, расписывал, как сильны и коварны пришельцы, как тучи метких стрел закрывают солнце, а от топота коней дрожит земля, и нет силы такой в степи, чтобы противостоять нашествию. Потом спохватился, увидев помрачневшие лица собравшихся, начал изворачиваться:

– Ну, так не изведали ещё они силы русской! Куда им против славных витязей, против княжеских дружин?

Младшие князья и молодые бояре приосанились, повеселели. Подумаешь, татарове неведомые! Много их, разных степняков, из Дикого Поля приходило, да всем укорот нашёлся! И этих – побьём.

Храбрости и согласия добавляли князьям заранее поднесённые ханом дары: кому сундук серебра, кому – ласковые наложницы. Зять Котяна Мстислав Удатный тоже лепту свою внёс, с каждым владетелем заранее поговорил, убеждая поддержать половцев: мол, сегодня вместе с ними не выступим против незваных пришельцев – завтра монголы нас поодиночке перебьют.

А когда хитрый Котян помянул про непобедимость христианского воинства, стоящего за истинную веру православную, и митрополит согласно закивал седой бородой. Никого почему-то не смутило, что сам хан половецкий – такой же басурманин, как «неведомые татарове».

Выступил Мстислав Галицкий – как всегда, гладко и горячо говорил, слушали его внимательно, а молодёжь – даже восторженно. Много сказал красивых слов, смысл которых сводился к похвальбе: я, Мстислав, всяких врагов бивал, и этих осилю, вы только подсобите немного. А половцы, конечно, сами с захватчиками справиться не смогли, потому как храбрые, но бестолковые, посему командовать ими будет отныне Ярун – доверенный воевода самого Мстислава Удатного.

Участники княжеского совета единогласно решили – половцам помочь, незваного врага разгромить и гнать, пока всех не перебьём и степь от них не очистим. Для чего, не мешкая, собрать все имеющиеся силы у днепровского острова Хортица, куда своё войско приведёт и Мстислав Удатный.

Мстислав Романович с раздражением понял, что всё внимание опять захватил галицкий везунчик, и взял, в свою очередь, слово. Поблагодарил всех собравшихся в сердце русской земли, стольном городе Киеве, по приглашению великого князя (взял паузу и со значением оглядел гостей – мол, не забывайте, кто здесь главный). Растёт наше единство, множится сила и слава русская, чему ещё имеется свидетельство: с важной миссией прибыл к нам посол иноземный, от самого папы римского рыцарь-тамплиер. Вот его напоследок послушаем.

Мстислав Старый кивнул франку и его толмачу, сидевшим до той поры в дальнем углу, среди бояр.

Владельцы русских княжеств с любопытством глядели на франка в белом плаще с красным крестом на плече, на высоченного рыжего толмача, бойко переводившего латинскую речь. А когда услыхали про исчезнувшую в степи бесценную реликвию – писанный самим апостолом Лукой образ Спасителя, так заахали, закрестились.

Только Котян глядел на рыжего толмача злобно, тихо шипя ругательства и поминая какого-то нечестно побитого борца-перса и обманом уведённого дорогого жеребца необычайной золотой масти.

По знаку Мстислава Киевского вслед франку выступил присланный из Константинополя митрополит Кирилл – говорил на греческом, ибо языка паствы своей ещё не освоил, а инок Варфоломей бойко переводил. Смысл речи церковного владыки сводился к тому, что теперь у русских витязей есть свой Гроб Господень, свой Иерусалим – степь половецкая, где спрятана великая драгоценность, лик Иисуса. И надобен нам свой крестовый поход, дабы спасти раритет от басурманского поругания…

Князья загудели, соглашаясь – это уж не обычный поход за добычей получается, а священная обязанность! А кто на битву не пойдёт – значит, тайный еретик, продавшийся нечистому.

Дмитрий понял: другой возможности сказать главное у него не будет. Решился.

Не сразу и поняли, о чём вдруг заговорил рыжий толмач – сам, а не переводя тамплиера.

– Князья русские, молю вас не от своего имени, а от лица будущих поколений! Монгольские войска Субэдея и Джэбэ сильны сплочённостью и дисциплиной, единым началием. Воюют, не как захотелось или как бог на душу положил, а только как приказал старший. Если кто из десятка бежал с поля битвы – так весь десяток казнят без жалости! Строго соблюдают порядок, всегда прежде лазутчиков высылают, чтобы всё о враге разузнать. И хитрости не чураются: ложно отступают, заманивая в засаду, и на другой обман горазды. Противник этот опасен и силён; чтобы победить его, недостаточно много воинов собрать, надо порядок в русском войске навести – чтобы все слушались одного начальника, самого старшего. Чтобы действовали все по единому плану, по единой мысли – как человек своими членами управляет. Что голова решит – туда ноги и идут.

Собрание молчало, поражённое непривычной речью. Первым сообразил Иван Сморода, глянул на своего князя и басом протянул:

– Дело говорит франкский толмач. Надобно нашему князю киевскому всю власть над войском передать…

Но уже вскочил Мстислав Удатный, сверкая чёрными очами:

– Ты кто такой, чтобы нас ратному делу учить, а? Вонючими кочевниками он нас пугает! (Котян при этих словах поморщился и украдко понюхал свою подмышку.) Кто тебя подговорил от будущих поколений вещать? Тьфу, ересь какая! Как наши отцы воевали – так и мы будем. Каждая дружина только своего князя слушать должна, и никого больше! Какие ещё там планы? Один план у воина: скача на лихом коне, острым мечом сокрушать ворога! Может, ты лазутчик татарский, а вовсе не толмач? Было бы дело в Галиче – ты бы уже на дыбе болтался, умник! Князьям он указывает, что делать, смерд безродный.

Гнев галичанина был понятен – не уступит он никому права своим войском командовать. Подчиниться? Ещё чего!

Ярилов растерянно оглядел княжеский совет, ища поддержки. Посмотрел на Мстислава Киевского умоляюще.

А Мстислав Романович с удивлением глядел на толмача: тот вслух высказал тайные мысли киевского правителя. Но рано, рано! Не ко времени. Удатный силён и популярен, просто так не покорится.

Великий князь киевский поднял ладонь, успокаивая зашумевшее собрание:

– Тише, тише. Сказал юноша, что думал – так и почёт ему за смелость. Но мы уж сами тут разберёмся, как с войском управляться. Славное дело мы сегодня свершили, договорились обо всём – так пора и отдохнуть. Прошу всех, гости дорогие, пройти в палату, где столы к пиру накрыты.

Подозвал Ивана Смороду, тихо велел:

– За пареньком пригляди. Непростой паренёк. И чтобы не обидел кто.

Дмитрий тем временем рассматривал спины уходящих князей и ругал себя незнакомыми наивному тринадцатому веку словами. Но ведь не было бы другой возможности предотвратить катастрофу на Калке! А получается – и результата не добился, и Мстислава Удатного во враги зачислил. Да и Котян так пялился – только что с ножом не бросился, злобой исходя.

А смолчал бы – себя не простил. Ведь ничего особенного не сделал. Просто сказал правду.

Только правда никому не нужна.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Берлин, 6 июля 1924 года

…то я бы сказал, что происходившее в малороссийских и новороссийских губерниях очень напоминало мне карнавал. Однако не венецианский, с галантными кавалерами и кокетливыми дамами под загадочными масками, а посконный, наш, своеобычный – с драками, битьём горшков и кровяными лужами. Пьяная свадьба чёрта со свиньёй. Братья-украинцы вспомнили некие запорожские сказки и принялись мериться широтою шаровар и длиной оселедцев; все эти петлюры, гайдамаки, сичевики и директории бились между собою, а потом бегали от большевиков и батьки Махно. И охотно, по очереди и одновременно, устраивали погромы – я был поражён, когда узнал, что в Советской Украине остались ещё живые евреи, а некоторые из них не только живые, но даже цветущие и пахнущие при новой власти.

Зато тем летом восемнадцатого года никому не было дела до нас, спрятавшихся в крепости из цветущей сирени, черёмухи, вишни – одно цветение сменялось другим, а мы всё так же чувствовали себя в безопасности.

Асеньку, дочь казацкого полковника, увезли в Новочеркасск мужчины с безупречной выправкой, на которых цивильная одежда смотрелась так же неуместно, как пеньюар на пушечном стволе. Моё горе было чудовищным и сладким, в свою последнюю ночь мы не сомкнули глаз и клялись друг другу непременно найтись в бурлящей каше гражданской войны. При этом понимая, что я и она – всего лишь лёгкие щепочки в кровавом потоке, совершенно случайно встретившиеся однажды. И вряд ли умудримся дожить до следующего счастливого водоворота.

Неспешные разговоры в садовой беседке с отцом Василием лечили меня тогда не в пример успешнее, чем дурацкая кушетка доктора Думкопфа – сейчас. Пчёлы уютно гудели, заботливо облетая цветки; позеленевший от пережитого медный самовар остывал долго, нагревая пахнущий мятой и близкими звёздами вечер.

И вновь, как убийца на место преступления, разговор возвращался к России – её изломанной судьбе, её кривой дороге сквозь погосты и кресты с распятыми мучениками. Из века в век новое лихо срезало кривым ножом всё лучшее, что было в стране, губило её праведников – монгольские баскаки сменялись опричниками; миллионы запоротых до смерти, обезглавленных в растянувшемся на вечные времена утре стрелецкой казни, разорванных взрывами Великой войны… И теперь гибли – в чекистских подвалах, в грохоте китайских пулемётных рот. Уничтожались самые умные, самые совестливые – и вновь нарождались. Как будто из тайного лона страны, из некоей волшебной грибницы взрастали очередные поколения, пронизанные светом – чтобы тоже погибнуть от мерзости и отчаяния, быть срезанными косой смерти. Сколько ещё жизненной силы в этой грибнице? Бездонна ли она? Или всё же настанут времена, когда исчерпаются любовь и терпение Божии, и Он махнёт рукой на эту страну, пляшущую на граблях?

Отец Василий считал, что испытывать без конца сострадание Господа нельзя, наказуемо. Что пора воспользоваться тайными умениями Путешественников во Времени, вернуться в давнюю эпоху и изменить ход истории, вырвать Россию из бесконечного круга инферно, из повторяющейся петли гибели и возрождения. Выдрать силой хвост изо рта Уробороса. Дело не в том, что монгольские полчища обрушились на страну и отломали её от цивилизованной Европы, ввергли в кровавый хаос – нет, не было тогда ещё никакой страны, а лишь непутёвая толпа враждующих княжеств, которые только Золотой Ордой смогли слепиться в нечто единое, став зародышем будущей великой Империи. Простор и размах, разнообразие и могущество наши – оттуда, из чингисханова наследия. Но сама по себе монгольская злоба, презрение к народу, языческое человеконенавистничество навсегда отравили саму суть, саму кровь Империи.

– Двуглавый византийский орёл парит так высоко, потому что опирается крылами на степной азиатский ветер, – сказал отец Василий, – но сам этот ветер пропах гнилью неуважения к Человеку, как созданию Божьему. И это надо поменять! Надо переделать самого Чингисхана и ближних его, чтобы нашествие принесло древней Руси не только объединение в великую страну, но правильный смысл сего объединения! Смысл человеколюбивый и христианский. А для того сам Чингисхан должен стать христианином.

Глаза его горели, румянец окрашивал обычно бледные щёки (или это был отблеск заката над Киевом?), речь стала не привычно тихой и доверительной – а страстной и сбивчивой.

Как на митингах в Петрограде в семнадцатом году.

Такое смутило меня, впервые поселило бациллу сомнения в успехе предприятия.

Я хотел возразить, что и это не поможет нашим бестолочам с рыбьими глазами и кривыми вороватыми ручонками, которые всегда странным образом составляют основу российской власти. Не так они поймут заветы «великого христианского собирателя евразийских земель Чингисхана». Извратят, изгадят, проглотят и выблюют из своего трупного нутра нечто совсем иное.

Я вдруг понял, что это и есть наша «Русская Правда» – страшная и безнадёжная.

Но я не стал ничего говорить вдохновлённому отцу Василию.

Правда никому не нужна.

* * *

Второй день пировали русские князья и их ближние в Киеве. Уже выпиты были озёра драгоценных греческих и фряжских вин; уже съедены полчища осетров, стада баранов, обглодан до костяка запеченный целиком бык; уже скоморохи и карлы падали с ног, устав развлекать гостей. Сморода, отвечавший за княжеское хозяйство (франки таких называют каштелянами), искренне страдал, глядя на разорение, но Мстислав Романович строго обрывал жалобы боярина:

– Ты, Иван, не о том думаешь. Погрязла Русь во внутренних раздорах, а сейчас Господь даёт нам повод всех объединить, собрать под стягами киевскими.

Сморода бурчал недовольно:

– Как же, соберёшь этих охальников. Галицкий опять молодёжь подзуживал – мол, нет кроме него на Руси князя, к брани способного, и без него не взять нам злых татаровей, хоть тресни.

Старый князь Киевский только зубами скрипел, молчал.

А к вечеру второго дня прибежал вестник. Сообщил:

– Посольство к тебе, великий князь. От монголов. На том берегу Днепра стоят, перевозу просят.

Пирующие аж протрезвели от нежданной новости.

Котян Сутоевич сжался, как от удара, умоляюще посмотрел на зятя – Галицкий лишь подмигнул весело: мол, не робей.

Мстислав Старый нахмурился, проговорил будто через силу:

– Зови.

* * *

Князья вывалили на крыльцо хмельной толпой. Те, кто помоложе, сверкали очами, хватались за рукояти мечей. Послы глядели храбро, не заискивая. Даров не привезли. Стояли пропылённые, грязные, воняющие конским потом, – но чувствовалась в них скрытая сила. Старший заговорил, хлопая по голенищу сапога рукоятью нагайки:

– С дороги не пригласишь отдохнуть, великий князь?

Мстислав Романович почувствовал, как пялятся на него десятки ожидающих глаз участников совета. Пробурчал:

– Потом отдыхать будете. Если с делом приехал, то говори, а нет – так и болтать не о чем. У нас вон пироги с вязигой стынут.

Русичи одобрительно захохотали, крутя довольно головами – вот обрезал так обрезал! Пироги с вязигой стынут, ха-ха-ха! Орёл он, наш Мстислав Романович!

Посол набычился, зло сузил и так неширокие глаза – только щёлочки остались.

– Послан я верными слугами Чингисхана, Субэдей-багатуром и Джэбэ-нойоном, чтобы сказать тебе, великий князь: зря вы слушаете кыпчаков. Они – конюхи наши и холопы, но бежали из хозяйской службы да ищут обманом помощи вашей. Бейте воров и берите их добро, а мы со своей стороны бить и учить их будем.

Котян заверещал:

– Врёт! Врёт он, шакал – и закатил глазки, пустил слюну, упал на руки своих нукеров.

Мстислав Удатный глянул на половецкого тестя. Не дожидаясь слова великого князя, закричал:

– Ах вы, собаки басурманские! Поучать нас вздумали? А вот меча моего отведай, расскажи ему, что мне делать!

Выхватил клинок, сделал шаг вперёд. Князья загалдели, хватаясь за оружие. Послы не шелохнулись, только главный сказал Мстиславу Киевскому:

– Я не слышал твоего ответа, великий князь. Вроде камыш приречный шумел или ворон каркал? В нашем войске принято молчать, когда старший говорит или думает, и слушают только его. Остальное – комариный писк.

Удатный даже захлебнулся от гнева, слова растерял.

Дмитрий Ярилов пробился сквозь толпу. Схватил за рукав великого князя, умоляя:

– Мстислав Романович, вели послов отпустить, нельзя их убивать. Страшная кара за это будет и тебе, и всей русской земле. Негоже доверившихся казнить, не по-христиански.

Говорил негромко, но оправившийся от притворного обморока Котян услышал и взвизгнул:

– А, толмач-то рыжий заодно с врагами! Сам колдун, и таких же защищает! Бейте татарских чародеев, пока своими волшбами нас всех не сгубили, в болотных лягух не обратили!

Удатный заорал и бросился на монгола, следом навалились молодые князья – лупили кулаками, сапогами, рубили мечами, превращая послов в жуткое кровавое месиво.

Котян украдкой попытался ткнуть Дмитрия ножом в бок, но Ярилов углядел, отскочил, вытащил клинок – еле разнял их Сморода, втиснулся между врагами необъятным чревом.

Мстислав Романович дрожащими руками утирал выступивший пот, глядя на страшное смертоубийство, и шептал:

– Господи Иисусе, помилуй нас, грешных, убереги от погибели…

* * *

Худой, длинный человек в изорванных лохмотьях уже примелькался охране – бродил вдоль тына великокняжеского подворья, пялился безумными глазами, бормоча что-то несвязное. Один из дружинников пытался его допросить, но чужак с высушенным солнцем лицом только прокаркал:

– Рыжий. На солнечном коне. Был тут?

И вдруг захрипел страшно, хватаясь костлявыми пальцами за тугую цепь, сдавившую горло. Воин, глядя на закаченные белки глаз и серую пену на растрескавшихся губах, отскочил, крестясь – чёрт с ним, с блаженным. Такого обидишь – на всю жизнь удачи лишишься.

Сихер очнулся в канаве. Морщась, зачерпнул вонючую жижу, напился. Какая-то хозяйка выворотила прямо на него поганую бадью. Увидев, что грязь вдруг зашевелилась и начала обретать человеческие очертания – закричала от страха, убежала с проклятьями.

Шаман поворочался в отбросах. С трудом поднялся, опираясь на стену канавы. Сколько он не ел уже? Сколько бродит по Киеву, ища беглеца, прорвавшего ткань Времени?

Десять дней? Или четырнадцать?

Цепь сжимала горло так, что казалось: вот она, смерть-облегчение, пришла всё-таки! Терял сознание в надежде, что теперь-то – точно конец.

Но удавка, руководствуясь только ей понятному закону, ослабляла хватку – и Сихер вновь приходил в себя, чтобы продолжить поиски. Костяной дрот жёг запазуху, извещая – рыжий русич где-то рядом, топчет чужую землю в чужое для него время…

Мало что успел рассказать ему Бадр, настоящий Защитник Времени. О своём могущественном ордене; о том, как ходят его эмиссары по всей земле, отбирая из мальчишек способных к трудному делу по тайным, только им известным признакам. Самого Бадра когда-то подобрали в Багдаде, подыхающего от голода, прячущегося от стражи халифа и сражающегося с бродячими собаками за объедки. Родителей своих Бадр не помнил, был какое-то время в услужении у слепого нищего старика, заменяя тому глаза. Хозяин таскал мальчишку на верёвке, словно дрессированную обезьянку. И избивал посохом, ориентируясь по слуху на плач и стенания.

Когда Бадр чуток подрос, то догадался перерезать верёвку подобранной в пыли железякой. Но далеко не ушёл: багдадские нищие жили своим кланом, и в его иерархии слепой мучитель занимал высокую ступень. Так что дерзкого беглеца поймали, избили и вернули владельцу.

Бадру ничего не оставалось, как, немного оправившись от побоев, продолжить служить поводырём у садиста, сочиняя самые безумные планы спасения. Но старик не дождался их осуществления – умер.

Вот тут бродячий дервиш и подобрал Бадра. И отвёл в горы, в неприступный замок Старца – главы хроналексов.

Всесильный орден пронизал своими невидимыми путами весь мир, везде имел соглядатаев и агентов. Ему служили дервиши и купцы, начальники гарнизонов и поэты. К его услугам прибегали высшие правители, нанимая для убийства своих конкурентов – при этом сами становясь заложниками тех, кого нанимали. На службе ордена были и убийцы-фанатики, о которых говорили шепотом, испуганно оглядываясь, называя хашишинами…

Но все они – и убийцы, и дервиши, и правители, – не догадывались о главной цели существования ордена.

Лишь избранные, посвящённые в хроналексы, знали о ней.

Служить Великому Времени и не допускать появления нарушителей, которые способны вмешаться в его поток, попытаться изменить естественный ход событий – и тем самым, быть может, погубить человечество.

Сихер, степной шаман, не своей волей приобщился к этой тайне. Но теперь уже не от него зависела и собственная судьба, и судьба рыжего русича.

Дмитрий будет найден и возвращён туда, откуда появился. И если этого не сможет сделать Сихер – что ж, придут другие. Более подготовленные и удачливые.

Обязательно придут.

Неизбежно.

Шаман, шатаясь, размазывая смердящую грязь по лицу, выполз на улицу. Лишь в последний момент услышал топот копыт, увидел совсем близко оскаленную лошадиную морду. Успел прокричать Волчье Слово и рухнул в пыль, готовый к погибели…

Кони захрипели, попятились назад, некоторые вздыбились, сбрасывая наездников. Один из гридней успел выскочить из седла, бросился к валяющемуся на дороге Сихеру, замахнулся саблей…

– Не трогай! – грозный окрик Мстислава Удатного остановил расправу.

Князь Галицкий подошёл, брезгливо потрогал носком щегольского сапога бездыханное тело. Сказал удивлённо:

– Что это было? Будто волк тявкал. Кони-то как перепугались!

Задумчиво поскрёб кудрявую бородку. Велел гридню:

– Заберите этого с собой. И лекарю покажите.

Вскочил в седло, ударил коня под бока – кавалькада понеслась к западным городским воротам, прочь из Киева.

* * *

Дворовый мальчик, зевая, принёс воды в медной посудине – как обычно, перед рассветом. В комнате храпел на лавке франк, вторая была пуста – толмач тамплиера сидел за столом, уронив рыжую вихрастую голову на руки. Видать, и спать не ложился.

Отрок, подражая интонациям боярина Смороды, басом проворчал:

– И свечу всю ночь палили, ироды. На них не напасёшься.

Протянул пальцы в цыпках – притушить фитиль, и вскрикнул: рыжий схватил за кисть, поднял красные воспалённые глаза, прохрипел:

– Ты кто?

– Так я же княжий холоп. Не признал, что ли? Отпусти, больно.

Дмитрий освободил руку мальчонки.

– Извини. Привиделась ерунда.

– Мыться-то будешь? Вот, воды принёс, как всегда.

– Ага, спасибо. Оставь посудину.

Тамплиер услышал разговор, вскочил. Провёл ладонью по лицу, мгновенно просыпаясь – вот что значит многолетняя воинская выучка. Бодро сказал:

– Доброе утро, брат Ярило! Ну что, идём заниматься учением?

Всё время, пока жили в палатах великого князя Киевского, побратимы каждый рассвет встречали на заднем дворе. Анри гонял Дмитрия до мокрого исподнего, тренируя во владении мечом. Часто говорил:

– Эх, велики твои способности, брат. Жаль, не пришлось тебе с младенчества овладевать боевым искусством, как заведено у наших шевалье, да и у ваших витязей. Многому уже трудно учиться, ибо с годами гибкость ума и память тела ухудшаются, увы. Вряд ли удастся тебе освоить боевой топор или, скажем, науку владения конным боем с пикой, а очень жаль!

– Почему жаль? – удивлялся Ярилов.

– Ну как же, – поражался тамплиер, – ведь тогда ты смог бы участвовать в рыцарских турнирах, стяжать в них славу и почёт, прославить свою даму сердца!

Так было до вчерашнего дня, но после убийства монгольских послов Дмитрий будто надломился. И не спал почти, лишь на мгновение отвлекаясь от мрачных мыслей и погружаясь в не менее мрачное забытьё, наполненное кошмарами.

Анри де ля Тур спросил:

– Какая беда придавила тебя? Ты будто выгрызаешь себя изнутри, мой побратим.

Дмитрий покачал головой:

– Я не могу простить себе. Это я уговорил вас пойти на эту авантюру, отправиться ко двору великого князя. И что же теперь? Нас было четверо, а осталась половина! И вместо того чтобы искать Азамата и Хоря, пытаться помочь им, если они ещё живы, я впустую потратил время, пыжась сделать невозможное – изменить то, что уже давно определено судьбой, ходом истории. С какого перепугу князья стали бы меня слушать? Кто я им? Если бы не статус переводчика при после от магистра тамплиеров – давно пришибли бы на смерть за дерзкие и непонятные речи. Я чувствую себя букашкой на пути тяжело гружённой телеги: если не растопчут лошадиные копыта, то наверняка раздавят колёса.

Дмитрий сжал голову руками, простонал:

– Всё, всё бессмысленно! Послов убили, теперь русское войско обречено на бестолковое и позорное поражение при Калке. Так оно будет через месяц, потому что так оно и было восемьсот лет назад… Господи, какой бред! Они все уже покойники – и Мстислав Киевский, и Мстислав Черниговский, и тысячи других. Но они ходят, разговаривают, улыбаются – от этого можно сойти с ума. А я ничего не могу изменить. Ни-че-го. Боже, зачем мне всё это?

Франк погладил побратима по руке, мягко сказал:

– Господь ничего не делает впустую. Если он допустил твоё путешествие в прошлое, значит, может допустить и его изменение. Возможно, ты ещё совершишь главное. В том древнем манускрипте о подобных тебе путешественниках, что я читал, говорилось о таком.

– О чём? – переспросил Ярилов.

– Ну, так сразу и не объяснишь, я и сам не очень понял. Но, например, говорилось, что человечество уже погибало. В Индии древние люди превзошли науки и создали чудовищное оружие, сжигающее всё и поражающее невидимыми смертельными лучами на многие лиги, отравляющее воду и воздух. И применили это изобретение, погубив всю Азию. Разверзлась земля, проснулись вулканы, океан огромными волнами ринулся на сушу и затопил её до самых высоких гор. А потом пришла многолетняя зима, потому что пепел пожарищ закрыл солнце – и это убило оставшихся. Лишь один монастырь Путешественников во времени уцелел в Тибете, и его подвижники спустя много лет после катастрофы сумели проникнуть в прошлое и предотвратить создание этого страшного оружия. Хотя им пришлось совершить почти невозможное, чтобы остановить развитие цивилизации, обрушив на индийские государства многие беды – бунты, эпидемии, войны. Сотни тысяч погибли, чтобы в итоге выжили миллионы. История человечества вернулась назад и пошла по другому пути, но удивительным образом трагические события остались в памяти людей, о чём говорится в священной книге брахманов Махабхарате…

Дмитрий слушал не шелохнувшись. Потом встал, сказал решительно:

– Прощай, брат. Я не знаю, как и зачем оказался в этом времени. Не знаю, что могу сделать для спасения Руси. Но капитан Асс учил меня: «Если десантник не знает, куда идти – он делает шаг вперёд». Если я не могу предотвратить гибель соотечественников, значит, я погибну вместе с ними. Я пойду сейчас к Мстиславу Романовичу и попрошу взять меня в поход против монголов. А тебе надо переждать лихое время здесь, в Киеве. И потом попробовать найти утерянную реликвию, дубовый сундук вашего магистра, когда всё успокоится.

Тамплиер вскочил, пылая гневом:

– Если бы ты не был моим братом, то уже был бы вызванным на поединок! Никто не смеет подозревать шевалье из рода де ля Тур в трусости и советовать ему прятаться среди немощных стариков и нежных девушек за высокими стенами Киева, когда благородные мужи отправляются на битву, в которой их ждёт верная смерть! Никто не имеет права лишить меня возможности погибнуть в славном бою! Даже ты, брат мой! Мы пойдём к великому дюку вместе.

Дмитрий впервые за последние дни улыбнулся и протянул ладонь для рукопожатия.

Эх, где же Хорь и Азамат? С ними вместе и смерть веселее.

* * *

Шальной ветер принёс семечко из дальних земель да и закинул в щель известкового утёса, стоящего над Калкой. А может, птица присела здесь отдохнуть после долгого перелёта и оставила крохотный комочек жизни на мёртвом камне.

Дожди напоили его, солнце согрело – и выросло деревце. Злые ветры гнули, да не сломали – поднялось искривлённым тельцем, сквозь все испытания прошло. Теперь издалека его видно.

Всадник добирался сюда долго, ночами. Прячась от наполнивших степь татарских сторожей, пережидая днём в укромных местах – камышовых зарослях да в оврагах.

Стреножил коня. Нащепал лучины. Обнаружил спрятанную за кустами дыру в утёсе – всё было так же, как год назад, когда бежавший от своего атамана бродник спрятал здесь украденную у товарищей добычу.

Перекрестился и полез – где на коленях, а где и ползком. Широкие плечи застревали в узком лазе, глина сыпалась на соломенные волосы. Трещала порода, угрожая обвалом – Хорь только испуганно замирал, шепча молитву. Противные мокрицы разбегались, напуганные неожиданным гостем, щекоча бесчисленными лапками измазанные в земле руки.

Наконец, добрался до промытой в нутре горы камеры. Зажёг последнюю лучину, нашёл дубовый лазоревый сундук, главную реликвию тамплиеров. Откинул крышку – блеснуло золото.

Бродник не выдержал, начал плясать от радости, топая сапогами, выкрикивая несуразное:

Веселитесь, девки, удивляйтесь, люди —

Выросли у паренька золотые муди…

Зря он это сделал. Утёс вздохнул, потревоженный, и осел – посыпалась дрянь с низкого потолка, порыв воздуха погасил лучину.

Хорь растерянно шарил в кромешной тьме по мокрым ледяным стенам, но на месте узкого лаза нащупал лишь смятую землю.

Дрожащими пальцами долго бил кремнем о кресало. Наконец, смог поджечь остаток лучины, обошёл камеру – выхода не было.

Огонь погас.

Хорь сидел на сосущем тепло камне и постепенно пропитывался холодом и отчаянием.

Глава седьмая. Воевода

Говорят, что самое быстрое на земле – человеческая мысль. Но куда ей бежать из головы? Череп – её тюрьма.

Стремителен полёт ласточки, но изломанный зигзагами путь в небе не имеет высокого смысла. Это обычный голод гонит её охотиться за букашками.

А вот монгольский вестник несётся стрелой, чтобы передать важное сообщение, которое направит неудержимое войско на цветущие города. Или, наоборот, остановит кровопролитную войну.

Гонец летит, распластавшись над степью, и многочисленные колокольчики, нашитые на халат, издалека звоном предупреждают почтовые станции: готовьте свежего коня! Пересядет из седла в седло, не спускаясь на землю, глотнёт тёплой воды из кожаной фляги – и вновь понесётся, пожирая пространство, неся в холщовой сумке судьбу стран, городов, десятков тысяч людей…

Так заведено в бескрайней монгольской империи. Почтовые пути – как нервные нити огромного, но чётко управляемого организма. А Дешт-и-Кыпчак пока ещё не стал частью могучего государства. Поэтому вестник спорол колокольчики с одежды и скачет не к следующей станции по казённой дороге, а напрямик через степь – от Днепра на восток, в ставку Субэдея. Не готовят ему свежих скакунов услужливые ямские начальники – сам добывает, используя где силу, где золото, где страх перед несокрушимой мощью Империи.

Загнанный конь начал сбиваться с шага, роняя огромные лохмотья пены: пора менять. Гонец привстал на стременах, разглядел в степном мареве становище. Дёрнул поводья, направляя уставшего жеребца.

Спешился (ноги, отвыкшие от земли, будто закололо тысячами иголочек), бросился к небогатому шатру, доставая на бегу серебряную пайцзу. Поднял над головой этот знак власти, прокричал:

– Я – гонец! Немедленно дайте мне лучшего коня!

И осёкся. На него изумлённо глядели светловолосые и светлоглазые люди, у ближайшего висел на шее деревянный крестик. Русичи!

Гонец попятился, выхватил саблю и прижал свободной рукой к себе сумку с письмом, собираясь продать жизнь дорого.

Здоровяк с крестиком зевнул, почесал голую грудь. Лениво позвал:

– Плоскиня, тут, похоже, к тебе. Какой-то татарин заполошный, сабелькой машет. Может, успокоить?

Из шатра выглянул атаман. Увидел пайцзу, проговорил сердито:

– Не видишь, что ли – важный человек. Я тебя, Ведмедь, самого сейчас успокою.

Подошёл к гонцу, поклонился, заговорил по-кыпчакски:

– Мы – бродники, слуги Чингисхана. Чем помочь господину?

Вестник выдохнул, опустил саблю. Улыбнулся – будто по пыльному бурому камню пробежала белоснежная трещина.

Велика империя Темучина, и везде её гонца ждут почёт и помощь!

* * *

Субэдей, едва сдерживаясь, переспросил:

– Ты уверен? Никто не выжил?

Пропылённый гонец помотал головой:

– Нет. Всех изрубили на куски и бросили бродячим собакам. Всех послов до одного.

Темник прикрыл глаза, пытаясь успокоить закипевшую от гнева кровь. Жестом отпустил гонца.

Огромная империя раскинулась на полмира, от моря Каспийского до Великого океана, от Амударьи до Амура. Сотни народов в ней, с разными верованиями, языками и цветом глаз. Над всеми – Яса Чингисхана, закон высшей справедливости. Он прост и понятен: враг, не покорившийся воле хана, уничтожается. Мужчины должны воевать и охотиться, остальное – дело женщин. За воровство – смерть. За прелюбодеяние – смерть.

За убийство доверившегося тебе человека, гостя – смерть. А за убийство посла – смерть всему народу, допустившему такое ужасное преступление.

Субэдей вышел к своим командирам – тысячникам. Сотни дней и ночей с ними рядом в седле; переходы через безводные пустыни, под испепеляющим солнцем и в дикие морозы, когда птицы замерзают на лету. Десятки кровавых битв, взятых штурмом городов, трудных побед. Покоренные страны и народы. Жестокая война с хорезмшахом, который совершил чудовищное – велел казнить монгольских послов. Итог известен: цветущая страна лежит в дымящихся руинах; оставшиеся чудом в живых стали рабами, а сам хорезмшах, затравленный, как дикий зверь погоней, бесславно умер среди прокажённых, на затерянном в Каспийском море острове.

Темник говорил негромко, но знающие его нукеры и багатуры подобрались и нахмурились: яростный металл звенел в словах Субэдея.

– Клянусь перед Тенгри, породителем неба и земли, перед золотым солнцем и серебряной луной. Клянусь памятью о своей матери и моей кровью – всей без остатка. Русичи, свершившие коварное убийство, будут уничтожены. Мужчины их умрут мучительной и позорной смертью, женщины их будут рыдать, пока не выплачут глаза и ослепнут, младенцы их утонут в крови. Клянусь – я вырежу даже память о стране, когда-то имевшей название «Русь». В развалинах их городов наши араты будут пасти баранов, а вороны расскажут птенцам, как они пировали на этой земле – до рвоты.

И живые позавидуют мёртвым!

* * *

Киев кипел суматохой, готовясь к войне: кузнецы, утирая пот, без продыху ковали наконечники стрел и копий, стремена и подковы; шорники правили потрёпанную сбрую и шили новую; дружинники прощались со своими зазнобами, сжигая ночи жаром прощальной любви… Иван Сморода тоже не спал, но по иной причине – принимал и пересчитывал мешки с сушёной рыбой и ковригами хлеба, бочки с солониной, обходил, колыхая необъятным брюхом, телеги огромного обоза. Невиданное по числу войско собиралось в поход, и всякая мелочь могла обернуться неприятностью, а то и ненужными потерями, потому приходилось боярину во всё вникать и проверять лично, выслушивать жалобы «чёрных клобуков» на недостаток ячменя для коней и ругаться с купцами, норовившими заломить заоблачные цены за соль и уксус.

Но и в этой круговерти Мстислав Романович улучил время, чтобы принять тамплиера и его рыжего толмача. Выслушал, согласился:

– Конечно, в поход вы пойдёте, надо же будет сундук и икону Спасителя в тех землях искать. Как басурман побьём, так и приступите. Вместе с посланниками митрополита. Вон, инок вас с собой возьмёт.

Варфоломей важно кивнул, соглашаясь.

Рыцарь вскочил, заговорил с жаром:

– Я не только слуга Господа, а мой друг не только толмач. Мы – воины, и наше место среди вашего войска, гранд-дюк, а не в обозе. Святыни должны добываться не молитвою, но мечом!

Дмитрий встал рядом, вытянувшись во весь немалый рост, почти касаясь рыжими вихрами низкого потолка:

– Великий князь, мой долг – сражаться с врагом, защищая землю предков. Прошу благоволения на битву.

Мстислав Романович крякнул:

– Ишь ты, орлы какие. Глазами горят, ноздри раздувают, что твои жеребцы перед кобылами. Куда мне вас?

Рядовыми гриднями – по чину вам мало, а в старшую дружину, к боярам – ваш чин мал. Да и чужаки вы, не примут чужаков-то.

Иван Сморода кашлянул, предложил:

– Может, к Тимоше? В добришевской дружине воеводы-то нет.

Мстислав Старый обрадовался:

– Ох, и хитёр ты умом, Сморода! Точно, надо племяннику подсобить. А то как бы голову ему в битве не отшибли, блаженному нашему.

Ярилов и тамплиер переглянулись недоверчиво. Что за Тимоша такой блаженный, к которому их загнать хотят?

Боярин Иван успокоил:

– Всё будет хорошо, правильно. И доброму человеку поможете, и бранную славу стяжаете.

Инок расстроился:

– Эх, а я мечтал время долгого пути в умных разговорах скоротать. Когда ещё столь мудрые собеседники найдутся?

Остальные же расстались вполне довольными.

* * *

Князя звали Тимофеем. Род, правда, был совсем захудалым. Хоть из Рюриковичей, но каких-то неправильных Рюриковичей: князья, как назло, из поколения в поколение отличались не яростью и боевитостью, как и пристало варяжским потомкам, а скромностью и добронравием. Потому их всегда отпихивали локтями более нахальные родственники, задвигая совсем далеко от заветной «лествицы» – системы назначений на княжеские столы, заведённой на Руси. Остался в их владении единственный городок, названный, естественно, Добришем. Располагалось крохотное княжество на границе рязанских и булгарских земель, в глухой чащобе. Чахлая земля и болотистые леса кормили худо, богатые купцы плыли и ехали по своим делам где-то в стороне, княжество хирело. Но отец Тимофея и этот факт принимал стоически и, кушая засохшую просфорку, говаривал:

– Зато на нашу землю охотников не найдётся. Какому захватчику такая нищета глянется?

Других, злых и жадных Рюриковичей, плодилось на Руси всё больше. Особенно лютовали «изгои» – лишённые прав на великокняжеский, а то и вообще на любой престол. Нашёлся такой, князь Святополк – собрал дружину из всякого сброда, гораздого на грабежи и бесчинства, напал на городок и отнял Добриш. Старый Доброслав чудом спасся, бежал вместе с сыном-отроком к троюродному брату – Мстиславу Романовичу, правившему тогда в Смоленске.

Плача, умолял будущего великого князя Киевского:

– Помоги вернуть город. Они ведь, разбойники, всё разорят и погубят. И церковь я заложил, небольшую, зато каменную – теперь камни растащат. Колокола новые отлил, по грошику собирали всем миром – пропадут теперь ведь колокола! Не услышит Добриш малинового звона…

– Да не реви, словно баба, у которой порося украли, – раздражался Мстислав, – соберём зимой войско да вышибем Святополка из твоего городка. Ты вон сидишь в светлице, словно красная девица или монах-чернец. На пиры мои не ходишь. Давай собирайся, поедем на охоту, кровь хоть разгоним, косточки молодецкие разомнём!

– Не люба мне охота, нельзя зверушек ради забавы убивать. Все ведь – твари божии, – покачал головой Доброслав.

– Тьфу ты, – разозлился князь, – каша-размазня ты, а не властитель. Зачем тебе, такому, город? Шёл бы в монастырь тогда.

– Нельзя пока мне постриг принимать, хотя мечтаю давно, – вздохнул изгнанник, – людей жалко, они там стонут под игом неправедного Святополка. Вот вернём княжество, подрастёт сын – оставлю ему престол, а сам уйду в пустынь. Отбить только надо, с божьей помощью.

– С божьей, говоришь? – зло прищурился Мстислав.

– И с твоей, конечно, – испугался Доброслав, – как без тебя-то, братец!

– Вот моё слово, – заявил смоленский князь, – собирайся, на охоту поедем. Буду настоящего владетеля удела из тебя делать, коли твой отец не сподобился. А то я тебе княжество верну, мимо злой комар пролетит, чихнёт – ты опять с престола кубарем скатишься.

Делать нечего – поехали на охоту. Порядочно хмельного мёда выпили, и Доброслава подпоили, чтобы раскрепостился. Да случилась беда: Мстислав Романович, тоже уже нетрезвый, похвалялся попасть из лука за тридцать шагов в кожаный мех из-под вина, а держать мех уговорил троюродного брата.

То ли затмение нашло, то ли сам чёрт подтолкнул под руку, но стрела угодила прямёхонько князю добришскому в грудь.

Убийство, пусть и нечаянное, легло на сердце будущего Мстислава Киевского неподъёмным камнем. Поклялся он тогда перед умирающим братом и перед самим Господом, что всё сделает для того, чтобы тяжкий грех возместить.

Святополка из города прогнал, вернул княжество законному наследнику, Тимофею. Приставил к нему боярина Смороду, а с ним и полсотни смоленских дружинников, чтобы никто на трон сироты не позарился. Церковь каменную достроил, сам в Киев ездил братоубийство замаливать.

Сморода много сил потратил, чтобы юного князя правильно воспитать, да всё без толку – отрок всё больше книги читал, которые в княжеской библиотеке сохранились. Святополк-то по невежеству её разграбить не догадался. Тимоша на закат любовался да ни одной церковной службы не пропускал. Плюнул Сморода: яблочко от яблони не укатилось, победила порода доброславовская.

Так что все Рюриковичи потешались над князем Добриша, обзывая его то Тимошкой Блаженным, то мышиным князем.

Но нападать на маленькое княжество не рисковали: покровитель Доброслава силу набрал, а потом и киевский стол занял. Всякий знал: Мстислав Романович не простит за обиду племянника.

* * *

Князь Тимофей встретил Дмитрия и Анри ласково. Был он невысок росточком, худ и неуклюж, как новорождённый телёнок – и с такими же, как у телёнка, распахнутыми наивными глазами. Узнав о решении великого князя, обрадовался:

– Вот это хорошо, а то из меня полководец, как из козла – иерей.

И рассмеялся мелко, тряся клочковатой бородёнкой.

Лагерь добришевской дружины располагался к югу от Киева, на пути к месту сбора, острову Хортица. Дмитрий попросил:

– Князь, надо бы нас с богатырями твоими познакомить.

Взлохмаченное заспанное воинство лениво выбиралось из шалашей. Кто-то, найдя баклагу с пивом, жадно глотал лекарство, кто-то выгонял блудницу, расплатившись серебром. Наконец, все полторы сотни сгрудились дышащей перегаром толпой. Самый говорливый зевнул и поинтересовался:

– Чего хотел, княже? До похода целая неделя.

Тамплиер вцепился в рукоять меча, прошипел:

– Даже скопище сарацинских каторжников выглядит более прилично, чем эта куча лохматых пьяниц.

Ярилов усмехнулся, похлопал успокаивающе побратима по плечу. Сказал тихо:

– Ничего, Анри, я призывников из военкомата в часть привозил. И не такое видали.

– Кого откуда привозил? – растерялся рыцарь.

Ярилов набрал воздуху, начал зычно, чтобы и в задних рядах проснулись:

– Я Дмитрий, ваш новый воевода. Сегодня праздник кончился, отныне и до окончания похода. Теперь будете вставать с рассветом и начинать день с воинского учения. Строиться по десяткам, вымытые и причёсанные, а не как домовые, которыми кикимор пугать. За хмельное – накажу. Женщинам в становище вход запрещаю. Сейчас у вас будет десять минут, чтобы привести себя в порядок и вновь построиться с оружием.

Народ недовольно загудел, глядя на рыжего дылду в дорогом кафтане, отороченном беличьим мехом, и зелёных сафьяновых сапогах.

Чернявый дружинник сплюнул себе под ноги, оскалился:

– Каким ветром нам такого красивого дяденьку замело? Ишь, расшумелся. Иди, овцам рассказывай, где им умытыми строиться.

Дмитрий подошёл к говоруну, навис над ним почти двухметровой башней. Посмотрел в глаза – чернявый взгляда не отвёл, усмехнулся:

– Чего пялишься, воевода? Или меня с красной девицей перепутал? Гляди, не ошибись, у меня тайное удилище – что у тебя меч. Показать?

В толпе заржали, начали обсуждать, кто именно из двоих – красная девица.

Дмитрий улыбнулся:

– Давай на кулачках, рыбак. Побьёшь меня – получишь кошель серебра, а дружина будет жить, как привыкла – и слова не скажу.

Войско заревело радостно:

– Давай, Жук, обломай рога воеводе! Погуляем на кошель серебра-то!

Чернявый опять сплюнул, скинул рубаху. Растопырил жилистые ручищи, пошёл на Ярилова.

Дмитрий, не переставая улыбаться, врезал прямым в челюсть. Жук закатил глаза, рухнул плашмя. Толпа озадаченно притихла.

Ярилов спросил:

– Есть ещё желающие? Добавляю к кошелю кафтан и сапоги.

Дружина загудела, вытолкнула длинного костистого детину:

– Не боись, Оглобля, сапоги боярские носить будешь!

Детина согнул сутулые плечи, выставил вперёд кулаки, защищая лицо. Дмитрий ударил ногой в пах – Оглобля хрюкнул, схватился за сокровенное место. Люди инстинктивно вздрогнули – показалось, что звякнули испуганные бубенчики. Рыжий врезал Оглобле боковым в висок – второй бунтарь лёг рядом с первым.

Новоиспечённый воевода добришской дружины шагнул навстречу строю – толпа отшатнулась. Оглядел своих бойцов. Сказал:

– Братцы! Нас ждёт тяжёлая битва с сильным врагом. Так не посрамим чести, чтобы не стыдно было людям в глаза смотреть, когда с победой в Добриш вернёмся. А как победить – я вас научу. Десять минут на то, чтобы привести себя в порядок. Разойдись!

* * *

Врут те, кто говорит, будто от холода умирать легко – мол, заснёшь и всё. Кровь застывает, словно наполняясь крохотными льдинками, которые царапают острыми краями тело, раздирают изнутри. Страх охватывает замерзающее сердце, и этот ужас хуже любой боли.

Хорь очнулся, нащупал одеревеневшими пальцами крестик. Показалось, что тот, сделанный из палестинской акации, греет жаром Святой земли, пронизанной солнцем.

Броднику вдруг совсем расхотелось умирать вот так – в ледяной темноте. Замерзать, будто пьяница в сугробе. Не к лицу такое воину.

Хоть капельку света и тепла перед последним вздохом.

Нащупал тамплиерский сундук. Начал рубить топором крышку, разбивать в щепу. Крепкая вещь, обитая бронзовой полосой, поддавалась неохотно. Хорь разъярялся всё больше, бил, чувствуя, как кровь бежит по замёрзшим жилам всё быстрее, как тают острые льдинки. Махал топором в кромешной темноте, уже не боясь ударить себя самого по ноге.

Бесценные записи рыцарей-храмовников пошли на растопку. Отсыревший трут долго не хотел разгораться. Наконец, занялся огонёк – слабый, синеватый. Старый дуб горел неохотно.

Хорь грел ладони. Потом лёг спиной к костерку, согреваясь. Сознание плыло куда-то, проваливаясь в неведомые глубины.

Вот бородатый, пахнущий крепким потом и сеном, держит на руках – и так уютно в отцовских объятьях. Показывает на синюю реку, ослепительно играющую солнечными отражениями, на зеленые луга, говорит:

– Это твоя земля, сынок.

Вот девушка смеётся в горячей, медовой тьме, и в её смехе – и желание, и сладкий страх. Как её звали?

Вот понарошку Хорь бьётся с Анри – франк всё пытается доказать преимущество меча перед саблей, а побратим Дмитрий хохочет, тряся рыжими вихрами.

Вот схватка на безымянной реке, хруст и скрежет, и Плоскиня кричит:

– Сзади, Хорь!

Хорь вздрогнул, обернулся назад – костерок догорал, только красные угольки подмигивали, будто дружески прощались. Неохотно вырвался из сладкой патоки воспоминаний. Взял в руки последнее – тёмную, древнюю доску с расплывающимся ликом Спасителя. Погладил шершавое дерево. Прошептал:

– Прости меня, Господи. И ты, Лука – апостол, прости.

Стоят ли лишние пять минут жизни обыкновенного грешника великой святыни?

Что дороже – потемневший от времени деревянный прямоугольник, сквозь который Бог смотрит на нас, или лишний десяток вздохов никчёмного разбойника?

Хорь вздохнул. Поставил на камень, ударил топором – сухая доска раскололась легко, будто даже охотно. Подкормил умирающий костёр. Обломки весело занялись огнём – стало светлее. Ещё подышим немного…

Бродника вдруг аж в жар бросило: маленькое помещение давно должно было заполниться дымом. Но угар куда-то уходил: значит, есть отверстие!

Взял чадящий осколок погибшей иконы, обошёл стены, и нашёл наконец на высоте колена дыру в ладонь, куда потянулся дымок. Ударил кулаком – провал стал больше.

Схватил топор, принялся рубить, отгребая куски породы ладонями. Потом взял бронзовую львиную лапу – бывшую рукоять ларя тамплиеров, начал как скребком ковырять слежавшуюся плотную землю.

Веселее пошло!

* * *

Облака летели белыми парусниками, плыли по небесной синеве – да и замерли над Киевом, купаясь в малиновом звоне колоколов, чтобы поглядеть на невиданную картину.

Огромное, пёстрое войско вытягивалось сияющей металлом змеёй по дороге вдоль могучего Днепра. Неразговорчивые «чёрные клобуки» на отборных конях, нарядные дружинники из Несвижа и Турова, Путивля и Луцка – звякали кольчугами и сбруей, кололи глаза солнечными зайчиками, прыгающими с кончиков наточенных копий и верхушек начищенных шлемов.

Сто лет, как Русь не выставляла такого огромного войска – из разных городов, из самых медвежьих углов своих. Князья на время позабыли о распрях и взаимных обидах, вышли вместе, как братья из огромной дружной семьи – бить неведомых врагов, половцам пособить да на степном раздолье погулять, показать удаль молодецкую.

Впереди – Мстислав Старый, великий князь киевский. Будто времена пращуров вернулись, Ярослава Мудрого и Владимира Красно Солнышко, будто один настоящий князь землями русскими правит, а остальные, младшие, его слушают и во всём подчиняются. Сияет лицом Мстислав Романович, радости не скрывая.

А следом за ним – наилучшие из митрополичьего подворья, возглавляемые иноком Варфоломеем. Трепещут на ветру шитые золотой нитью хоругви; два дюжих монаха, кряхтя, несут на шестах окованный серебром ларец с мощами Андрея Первозванного. Митрополит сам распорядился главную киевскую ценность в поход взять, чтобы помогла победу над супостатами одержать, а главное – разыскать реликвию, подаренную магистром тамплиеров – образ Спасителя, написанный рукой самого апостола Луки.

Скачет великокняжеская дружина, по трое в ряд – пять тысяч отличных воинов, гордость Киева. Младшие дружинники молодкам подмигивают, хохочут над зардевшимися красавицами; старшие мужи над юной игрой усмехаются.

Дальше, за дружиной Мстислава Романовича, на почётном месте – отряд из Добриша. Первым, как полагается, сам князь Тимофей, ласково трясёт клочковатой бородёнкой; только зеваки киевские не его видят, а высокого воеводу. И бойцы добришевские – подтянутые, весёлые, на командира преданно глядят. Любого порвут за командира!

Воевода без шлема, рыжими кудрями на солнце сияет, поверх кольчуги – плащ из заморского зелёного сукна. Но конь у него каков! Словно выкованный целиком из золота, соловой масти. Жеребец Кояш перед народом красуется – хрипит картинно, башкой мотает, тонкие ноги ставит в пыль изящно, словно танцор.

Кто-то из провожающих горожан восхищённо прокричал:

– Ах да витязь! Солнечный!

Заревели, подхватили:

– Солнечный витязь! Привези нам голову татарского князя! С победой ждём!

Мстислав Романович восторженный рёв издалека услышал, на свой счёт, конечно, принял. Улыбнулся счастливо. Небывалая силища прёт, нет ей преград. Никакого ополчения, смердов с дубинами – только воины-профессионалы. А к Хортице ещё и Мстислав Удатный со своей мощной дружиной прибудет, с юга.

Только, вспомнив про Удатного, Мстислав Киевский улыбаться перестал.

* * *

Кыпчакский шаман Сихер открыл глаза – над головой покачивались деревянные дуги, обтянутые серой мешковиной. Тележные колёса скрипели пронзительно, будто плакали о чём-то.

Нащупал пальцами стальную цепь на горле. Кажется, ослабла. Попробовал вдохнуть поглубже – позволила. Значит, ещё время для жизни подарено. Чтобы долг исполнить и рыжего русича обратно в чужие времена отправить, дыру во времени заткнуть.

Сунул руку за пазуху, застонал от ужаса: дрота, сделанного из бедра хроналекса, не было.

– Это ищешь, половец?

Сихер приподнялся, разглядел в полутьме чернявого мужчину, держащего в руках костяное оружие. Спросил:

– Ты кто? Отдай, не твоё.

– Не переживай, не отберу, – рассмеялся чёрноглазый, – просто любопытно. Странный ты. Слово Волчье знаешь, коней наших перепугал. Две недели в бреду, цепь тебя нашейная чуть не задушила. Я лучшего кузнеца позвал – он не взялся освободить. Только тронет цепь – она ещё больше сжимается, давит. Костяшка эта невиданная у тебя за пазухой. Никак, ты колдун?

– Шаман я половецкий, Тенгри служу. А ты кто?

– А я – князь Мстислав Галицкий. Слыхал про такого?

Сихер глаза прикрыл, кивнул:

– Слыхал. Про твои подвиги, про воинскую славу – кто же не слыхал? Что будешь делать со мной, князь? Неужто на костёр, как колдуна, отправишь?

Мстислав Удатный оскалился:

– Костёр – это быстро. Гридней кликну – вмиг соорудят. Другое скажи: в бреду поминал ты рыжего Димитрия. Не того ли, толмача франкского рыцаря, что при дворе киевского князя отирается?

– Того, – сознался Сихер, – но он мне нужен не для доброго дела. Как встречу – после этого только один из нас на земле останется.

– Это хорошо, – обрадовался князь, – это как раз устраивает. Мне он тоже поперёк горла. Говорливый слишком, сучье подхвостье, всякую ерунду князю киевскому болтает, дурные мысли внушает. Мол, татарских послов принимать надо, а моего тестя половецкого хана Котяна спасать – наоборот, не обязательно. Урезать надобно рыжему язык, лучше вместе с головой.

Мстислав Удатный улыбнулся, хлопнул ладонью по пыльной подстилке.

– Вот доберёмся до Хортицы, там и покажешь, шаман, на что способен. А то ведь, повторю, костёр угораздить – дело плёвое.

Сихер откинулся на подстилке, погладил пальцами цепь. Ещё неизвестно, что лучше – удушенным быть или сгореть заживо…

* * *

Кипит ставка Субэдея, каждому дело есть. Китайские умельцы, аккуратно макая кисточки в тушь, рисуют карты русских земель со слов задержанных сарацинских и булгарских купцов. Тщательно расспрашивают, сколько переходов до русских поселений, где водопои, где броды через реки, какими укреплениями города защищены.

Монгольские разъезды, как рой ядовитых ос, по дикому полю разлетелись, самих днепровских берегов достигли. Высматривают, что творится у русичей.

Лазутчики из половцев и бродников – самые лучшие. И переодеваться не надо, язык знают – рыщут по рынкам, в церкви заходят и в кабаки, внимательно болтовню жителей и дружинников слушают. Самые ловкие в лагеря войсковые проникают, считают количество котлов (сколько котлов – столько и едоков); запоминают, где отряды стоят да как вооружены.

В шатёр к Субэдею – очередь из гонцов.

– Киевляне и союзники достигли Хортицы, разбивают лагерь.

– Две сотни черниговцев переправились на левый берег Днепра, получили отпор и назад вернулись.

– Котян привёл всех, кого смог собрать – не меньше пятнадцати тысяч всадников.

Монголы всё о русском войске знают. За каждым движением следят. А вот противник, похоже, не особо переживает: лазутчиков не шлёт, передовые отряды не отправляет. Субэдей в такую опрометчивость врага не верит:

– Не может быть, чтобы русичи так беспечно к войне относились. Не нашли их лазутчиков – значит, прячутся хорошо. Искать! Ловить и на допрос в ставку привозить. Ночные разъезды удвоить.

* * *

Эх, где она, жизнь свободная, бродницкая? Новые хозяева крепкую узду на вольницу надели да затянули так, что зубы трещат. Всех способных – в седло, на десятки и сотни разбили. Кого – лазутчиками за Днепр отправили, кого – в дозоры. Ни выпить, ни пограбить, ни к жёнке под тёплый бочок завалиться. Кто в деревнях остался – надрывается без продыху: рыбу ловят, лодки мастерят и смолят для нужд татарского войска, на переправах трудятся.

Разве о таком бродники мечтали, когда их Плоскиня в услужение к Субэдею привёл? Сначала радовались: вот теперь порезвимся, погуляем за Днепром. Много на Руси богатых городов, серебра и мехов всем хватит – это не за караванами по степи серыми волками гоняться. Но приходится тяжкую службу исполнять. А за любую провинность одно наказание – смерть. И палач своих и чужих не разделяет: что аланов, что монголов. Виноват – прощайся с солнышком и шею подставляй.

Бродники давно недовольные речи ведут. Мол, лучше было бы сбежать куда подальше – хоть в рязанские земли, хоть к венгерскому королю. Переждать, пока война пройдёт и всё уляжется. Ведмедя-верзилу десятником назначили. Он от таких разговоров среди подчинённых морщится, но не пресекает. Может, и сам так думает, но как начальник поддержать не может.

Третий день уже рыщет маленький отряд по степи, редких встреченных останавливает – проверяет, не лазутчики ли русские. Да всё больше испуганные половецкие кочевья попадаются, которые с Котяном за Днепр не ушли.

Добрались до реки Калки, собирались там заночевать под утёсом. Место, гулящим людям известное – с трёх сторон прикрытое и от ветра, и от чужого взгляда. В таком месте хорошо от погони уходить и хабар делить после удачного разбоя.

Ближе подъехали – учуяли дым. Беззвучно спешились, подкрались. Глядь: на берегу, в гроте – костёр. Хитро костёр сложён: бревно с одного конца подпалено, чтобы много света не давать, а греть всю ночь. Каждый бродник такой костёр устраивать умеет.

Конь стреноженный недалеко пасётся. А у костра спит, укрывшись армяком, человек; оружие рядом. Ведмедь тихонько саблю и колчан с луком в сторонку оттащил, да и пнул незнакомца под рёбра: вставай, мол, кто таков?

Крепкий широкоплечий парень подскочил, будто и не спал вовсе. Руку протянул – нет сабли! Не растерялся, схватил головню – швырнул Ведмедю в лицо, аж борода затрещала от огня. Бросился к коню. Бродники за ним – кого кулаком в ухо, кого ловко подсёк. Один – против десяти оружных! Едва не ушёл – навалились гуртом, сбили с ног, скрутили, подтащили к костру. Ведмедь, ощупывая обожжённую харю, ревел:

– Не трогайте, сам прирежу гадёныша!

Достал нож, подошёл. Схватил за светлые волосы, дёрнул, чтобы сподручнее к горлу подобраться. Заглянул в лицо – и ахнул:

– Хорь! Вот так встреча! Долго ты от нас бегал, змеёныш. Почитай, год.

Кто-то из бродников не знал истории с Хорём, поинтересовался:

– Так чего, Ведмедь, охальника резать не будешь? Не жалко своей палёной щеки? Может, вторую подставишь и в монахи пойдёшь, они такому учат, ха-ха-ха!

Ведмедь глянул так, что хохотун осёкся. Десятник пояснил:

– За него Плоскиня богатую награду обещал – котелок серебра. Но только – за живого. Щека заживёт, а серебро-то нам достанется. Понял, кулёма?

– Ух ты! – восхитился бродник. – За что такое богатство?

– За то. Крыса он. Хабар забрал, который ватага взяла, и сбежал с ним. Спрятал где-то. Ну ничего, Плоскиня ему язык развяжет. Так ведь, Хорь?

Ведмедь дёрнул за волосы связанного – аж до треска. Хорь замычал, заскрипел зубами.

– Что, поганец, вспомнил, где обчественное спрятал? Эх, выпустить бы тебе кишки и повесить на них, да Плоскиня не простит.

Ударил пудовым кулаком в грудь – Хорь упал, закашлялся. Десятник шумно втянул сопли, со вкусом харкнул отступнику в лицо.

– Обтекай, скотина.

Хорь вдруг рассмеялся:

– Узнаю тебя, Ведмедь. Ты не переживай, я место, где клад спрятал, не забыл и разыскал. Есть там деревце приметное, кривое. Недалеко отсюда. Ты ведь умный. Подумай – надо ли меня теперь везти к Плоскине за котелок серебра. Или лучше вдвое больше получить? Ты ведь не цепной пёс, чтобы нехристям-монголам за обгрызенную кость служить, а? Или веру и обычай отцов забыл? Пока тут татары с русичами друг друга бьют, уйдём в другие земли. Погуляем. На добрых конях, в кольчугах да с сабельками из настоящего булата!

Остальные бродники завороженно слушали Хоря и поглядывали на десятника.

Ведмедь помолчал. Сердито буркнул:

– Ну, раскрыл клювик, соловьём заливаешься. Захлопни рот, а то зубы ненароком вывалятся.

И пошёл к берегу Калки – думать.

* * *

Май 1223 года наливался тёплым соком. Готовая к пахоте земля нагревала ночное небо, восковые свечи звёзд капали метеорами и отражались внизу тысячами огней русского воинского лагеря.

У скромного шатра добришского князя уютно потрескивал костёр, Дмитрий и Анри слушали рассказ встревоженного Тимоши блаженного:

– …Святополк-то со своим отрядом сюда так и не пришёл. Боюсь, замышляет недоброе. Пока моя дружина в походе на басурман, как бы он вновь на Добриш не кинулся. Скажет: мол, пока князя нет, всякий напасть может. И под видом защиты в город-то и войдёт. Хитёр, как змей. И корыстен. Нет у Святополка ни совести, ни любви к отечеству – только о своём прибытке думает.

Анри поразился:

– Как же так можно, дюк Тимофеус? Все христианские правители Руси единым войском выступают на битву ради святой веры, ради обретения великой реликвии – лика Спасителя, а ваш давний соперник пытается воспользоваться этим моментом, чтобы захватить чужое, причём у своего же брата-Рюриковича?! Такой поступок – не к лицу шевалье, и тем более дюку! Разве не боится он гнева великого князя? Или вызова на честный поединок от настоящего рыцаря, каковым могу оказаться и я?

Князь только горько вздохнул. Дмитрий, думавший о своём, тихо произнёс:

– Увы, Анри, не всегда благородная кровь является залогом благородного поведения. Да и не все князья отправили свои отряды в поход. Вон, из владимирской земли так никого и не пришло. И таких примеров в истории моей страны немало. Были преступники и предатели и среди правителей, и среди полководцев. Отцов родных убивали, чтобы престол занять, как Александр Романов. Или Власов тот же – целую армию из изменников возглавил…

Тимофей растерянно поскрёб клочковатую бородёнку:

– Не знаю, воевода, о ком ты говоришь. Мне такие имена неведомы, хоть я немало прочёл книг об истории нашей земли со времён Рюрика и даже раньше.

– Извини, князь, – спохватился Дмитрий, – это… Эти события, так скажем, ещё не случились, но могут произойти. Вернее, точно случатся.

Пытаясь замять неловкость, Ярилов перевёл разговор:

– Так что надо сделать, чтобы защитить твой город от коварного нападения? Может, великому князю об этой беде рассказать?

– Я потому и этот разговор с вами завёл. Был я вечером у Мстислава Романовича, излил свои сомнения и волнения. Мне ведь не престол дорог, я за него не держусь. Хоть сейчас в пустынь готов, постриг принять. Мне монашеский клобук ближе княжеского венца. Я за дочь волнуюсь, Анастасию. Господь сыновей мне не дал. А жена родами дочки умерла.

Тимофей опять вздохнул, поднял прозрачные глаза к звёздному небу, украдкой смахнул слезинку.

– Уж как меня и бояре, и сам Мстислав уговаривали: не пристало, мол, князю бобылём ходить, женись снова. И церковь святая позволяет вдовцам второй брак, и наследник княжеству нужен… А я не смог. Так любил её, голубицу свою. Не заставлю себя на супружеское ложе с иной возлечь. Иногда как вспомню её кроткий взгляд, её нежные речи – грешен, начинаю мечтать, чтобы скорее на небесах воссоединиться… Эх!

Ярилов и де ля Тур молчали, боясь прервать откровения. Молчал и князь, и только отсвет костра обозначал две мокрые тропинки на его щеках.

Наконец, Тимофей высморкался и продолжил:

– Одна отрада у меня, дающая смысл жить – кровинка моя, доченька, княжна Анастасия. Семнадцать лет, а мудра, как Соломон. И норов не наш, не доброславовский. Девичьи утехи не любит – ни прясть, ни вышивать, ни хороводы водить. Ей бы – на коня, да из лука пострелять. Я ведь знаю, дружинники мои за спиной потешались: мол, всего один муж и воин в нашем роду, да и тот – девка. Вот за неё боюсь. Она ведь Святополку не покорится, горожан поднимет на битву и на стенах погибнет. Такая она у меня – гордая, смелая. Дева-воительница, о которых ещё древлегреческие мудрецы писали.

Дмитрий украдкой взглянул на побратима. Так и есть: слушает не дыша, разрумянился. Наверняка свою амазонку, Эльвиру огневолосую, вспоминает.

Князь, заговорив о любимой дочери, повеселел. Ткнул Дмитрия в плечо маленьким кулачком:

– Так вот, воевода, всё войско только и говорит о том, как рыжий Дмитрий добришскую дружину из пьяной шайки в крепкий отряд добрых витязей превратил. Я и сам их не узнаю. Молодец!

Ярилов, пряча довольную улыбку, возразил:

– Только бой покажет, добился ли я чего-то или ещё нет. Рано хвалить, княже.

– Ну, недолго осталось, скоро увидим. А теперь главное слушайте, друзья мои. Я с Мстиславом Романовичем посоветовался, как беду разрешить, он и согласился. Коли я сейчас в Добриш вернусь, хоть и без дружины – не дерзнёт Святополк напасть. А вы тут и без меня справитесь, даже лучше будет. Ну, а чтобы и язык чей-нибудь поганый не повернулся тебя, Дмитрий, хулить, то я назначаю тебя своим кравчим. Завтра перед дружиной объявлю. Теперь ты – ближний боярин добришского князя, законный воевода и начальник дружины. И грамота уже о том заготовлена.

Дмитрий несколько растерялся и не знал, что полагается в таких случаях говорить (точно не «Служу России!»).

Видел бы сейчас это капитан Асс, который, бывало, язвил: «У тебя, Ярилов, на плечах не две лычки, а положительный тест на беременность – ещё один тормоз народился на беду российской армии».

Анри восхищённо лупил побратима по спине и искренне радовался карьерному взлёту своего бывшего толмача.

А князь Тимоша ласково улыбался и кивал.

И никто из них не видел, как из темноты за происходящим наблюдает измождённый половецкий шаман, бормочущий проклятья и вцепившийся костлявыми пальцами в обвивающую горло стальную змею.

* * *

Темник Джэбэ говорил мало и всегда – правду. В любом другом государстве не сделать ему карьеры, но держава Чингисхана строилась по своим принципам. Доблесть воина, верность руки ценились гораздо выше умения врать и льстить. Может, именно поэтому Империя в конце концов достигла берегов трёх океанов.

Двадцать с лишним лет назад, во время жестокой битвы между монгольскими племенами в урочище Койтен, ещё не известный миру Темучин чудом не погиб – метко пущенная стрела повредила шею. После победы будущий правитель половины мира, зажимая кровоточащую рану, подошёл к пленным и спросил:

– Чей выстрел едва не отправил меня на суд небесного отца Тенгри?

На такой вопрос способен ответить только безумец. Или храбрец.

Молодой монгол кивнул бритой головой:

– Это сделал я. Моё имя Джиргоадай.

Один из нукеров Темучина подскочил к дерзецу, замахнулся топором:

– Сын стервятника! Тебя ждёт смерть.

Темучин придержал своего гвардейца:

– Подожди, отделить голову от туловища недолго, но я ни разу не видел, чтобы она приросла обратно. Ответь, смельчак, ты хотя бы сожалеешь о сделанном?

Бритый огорчённо ответил:

– Да, моя уставшая от битвы рука дрогнула в последний момент, и стрела промахнулась мимо твоего горла, хан. Небесные охотники, к которым ты отправишь меня, будут потешаться и показывать пальцами на Джиргоадая, который даже не способен точно попасть в цель всего лишь с пятидесяти шагов!

Темучин рассмеялся, велел развязать побеждённого и сказал:

– Я встречал умелых воинов. Я встречал честных людей. Я встречал дурачков, не умевших врать для своей выгоды. Но я впервые вижу, чтобы все эти качества соединились в одном человеке. Будешь моим нукером, багатур. И отныне нарекаю тебя Джэбэ, что означает «стрела».

И теперь Джэбэ-нойон, один из четырёх «верных копыт Чингисхана», покоритель каракитаев и хорезмийцев, спросил у Субэдея:

– У русичей вместе с кыпчаками – не меньше сорока тысяч всадников, вдвое больше, чем нас. Они – сильные, умелые воины. Ты хорошо подумал, прежде чем мы пойдём на битву?

Темник удивлённо поднял брови:

– Что я слышу?! Наш храбрец Джэбэ, обычно бросающийся с горсткой багатуров в безумную атаку на огромное войско врага, теперь задает странные вопросы. Здоров ли ты, мой соратник? Не узнаю тебя.

– Ты не понял, – нетерпеливо ответил Джэбэ, – я здоров и спрашиваю: ты хорошо подумал, куда мы денем столько пленных?

Субэдей захохотал, хлопая ладонями по бёдрам.

– А теперь – узнаю «стрелу» Джэбэ, самого безумного полководца у Океан-хана. Не переживай! Вокруг моей ставки бродит куча персидских и сарацинских купцов, которые с нетерпением ждут возможности купить тысячи пленных русичей.

Джэбэ довольно оскалился и вышел из шатра.

Глава восьмая. Сражение

Третий день шло русское войско по степи. Далеко позади остался синий приветливый Днепр, прибрежные деревеньки с цветущими вишнями и белыми хатками под жёлтыми соломенными крышами. Дикое поле встречало юной травой, ещё не успевшей выгореть под злым солнцем, пением жаворонков и брошенными дымящимися кострищами. После стычки у Днепра, когда волыняне легко опрокину ли сторожевой отряд кочевников, монголы больше не вступали в бой, исчезли в горячем мареве, и только отдельные всадники виднелись на горизонте. Это лазутчики Субэдея зорко следили за движением огромного русского войска.

Дмитрий несколько раз пытался отогнать шпионов, бросаясь в безнадёжную погоню за ними с парой десятков добришевцев, но почин не поддержали остальные князья. Усмехаясь, замечали:

– Князь Тимоша сам блаженный, и воеводу себе такого же подобрал, головой скорбного. Носится по степи, как та собака, которой мальчишки хвост подожгли. Чего суетиться-то? Чего за одиночками гоняться? Вот доберёмся до татарского войска и всех спокойно перебьём. А испугаются басурмане битвы, сбегут в свои неведомые земли – так ещё и лучше. Зарекутся в следующий раз приходить.

Ярилов был неприятно удивлён беспечностью и разбродом в русском войске: каждая дружина двигалась отдельно, с удобной ей скоростью, и вставала на бивуак когда вздумается. Никакой разведки, никакого передового и флангового охранения! Экзамен по тактике капитану Ассу князья точно бы не сдали.

Безвозвратно прошли времена, когда в этих же степях князь Святослав налегке водил свои стремительные полки на хазар, покрывая в день по три нынешних суточных перехода – теперь войско двигалось медленно, вразнобой, отягощённое многочисленными обозами.

Зато настроение у всех было приподнятое. Победу над татарами считали делом решённым – такая мощь идёт! Дмитрию не без труда удавалось поддерживать серьёзный настрой в своей дружине, улучая время долгих остановок для войскового учения. Бойцы поначалу охотно занимались тем, что было в новинку – эволюциями сомкнутого конного строя, которому их старательно обучали Анри и Дмитрий, но уже начинали потихоньку ворчать.

Несколько раз за этими занятиями наблюдал сам Мстислав Киевский. Удивлялся, хвалил Дмитрия:

– Невиданное дело! Как это у тебя ловко выходит. Надо поразмыслить – может, и в киевской дружине такое умение внедрить.

А Мстислав Удатный только надсмехался:

– Придёт же в дурную башку такая ерунда, сучье подхвостье! Какое такое учение? Витязю нужен добрый конь, да острый булат, да храбрость и Божья помощь, а более – ничего. Я вон в сражении на Липицком поле трижды сквозь вражеский строй, как калёная стрела сквозь листву, вихрем проносился! И без всякого учения.

Дмитрий только мрачнел, стараясь не слушать старожилов. А по ночам вспоминал подробности из книги «История боевой конницы», записывал с помощью подаренной иноком Варфоломеем чернильного прибора, чтобы утром продолжить:

– Первый взвод, галопом! Правый фланг, вперёд!

Надрывались рожки, подающие команду. Трещали на ветру треугольные взводные флажки – нововведение Ярилова. Зеваки из чужих дружин скребли затылки:

– Во дают! Воевода ихний на выдумки горазд.

За спинами наблюдателей сутулился, стараясь спрятаться, худой черноглазый кыпчак из галицкого войска.

Но подобраться к Ярилову ближе у него пока не получалось – добришская дружина всегда вставала отдельным небольшим лагерем, и часовые на постах не спали – воевода быстро от такого отучил. Недаром добришские дружинники поминали своего воеводу за глаза «Ярило». Именем древнего солнечного бога его назвали за сверкающие рыжие волосы, за коня золотой масти и за пылкий, будто пронизанный огнём, нрав. Ярило – всё подмечающий и скорый на расправу за провинность.

* * *

– И долго нам тут торчать? Прячемся, что твои суслики в вонючей норе, – Ведмедь недовольно сплюнул и продолжил: – Может, хоть костёр запалим? Ребята второй день на сухомятке, без горячего, так и завыть с голодухи недолго.

Хорь, единогласно избранный атаманом маленькой шайки из десятка бродников-дезертиров, сполз по склону оврага вниз, покидая наблюдательный пост. Равнодушно спросил:

– Ты сколько сегодня татарских разъездов приметил, Ведмедь?

Здоровяк задумчиво поскрёб голую грудь под драным кожухом:

– С утра два проскакали вроде. А после полудня – только наших видел, русичей. Вон, пылят без остановки.

Хорь рассмеялся:

– Как ты сказал, «наших»? Забыл, из чьего войска сбежал семь дней назад? Запомни, Ведмедь, нам тут все – чужие. С удовольствием башку отрубят и те, и другие. Переждём, как князья пройдут, и дальше двинемся. А огонь зажигать нельзя. Вмиг на дымок любопытные прискачут с расспросами. Только, боюсь, ответов наших им не надо будет – могут и языки для зачину урезать.

Ведмедь вздохнул и начал спускаться к остальным, прячущимся на дне оврага.

Неделю назад, после бурного обсуждения, бродники согласились с Хорем: пока в степи татары с русичами гоняются друг за другом, лихим молодцам хабару не добыть, голову бы унести. Да и богатых обозов меньше стало не в пример прошлым временам. Торгаши тоже побаиваются кипящего Дикого Поля, отсиживаются в приморских городах.

Хитроумный Хорь додумался, как и жизни свои сберечь, и прибыли не упустить: надо самим добраться до крымского Сурожа и там предложить услуги по сопровождению каравана. Татарские начальники купцов уважают, выдают им охранные грамоты, и искать дезертиров среди охранников не додумаются. А коли товар того стоить будет – так ведь недолго наивных иноземных гостей в тихом месте прирезать и ценности себе забрать.

Надо было лишь кое-какую одежду, доспехи и оружие прикупить, чтобы каждый понял – перед ним не лихие разбойники, а добросовестные воины-караульщики. Ну, за этим дело не станет – деньги у Хоря имелись, и немалые. Золото, утаенное от Плоскини, лежало в перемётной суме. И ещё кое-что, не менее, чем золото, любопытное.

Всё вроде бы складывалось удачно. Но широкоплечий бродник не радовался. Тосковал по Анри и Дмитрию. Нехорошо из Киева ушёл, даже весточки не оставил. А друзья ведь волнуются, ищут. Простят ли?

И Азамат, четвёртый побратим, где-то сгинул.

Хорь, злясь на себя, сжал зубы. Бог даст – свидимся, и будет чем названых братьев обрадовать.

Вернулся на край оврага, лёг за тёплым камнем, спугнув пригревшуюся на солнце ящерку, и стал смотреть, как вдали сверкают оружием сквозь пыль колонны русского войска, преследующего уходящих на восток монголов.

Две гигантские силы, настолько разные, насколько могут быть разными тенистая чащоба и привольная степь, искали встречи. И эта встреча грозила чудовищными потрясениями.

* * *

– С Богом.

Дмитрий перекрестился и пошёл в реку, ведя на поводу золотого Кояша. Жеребец фыркнул, попробовал мягкими губами чёрную воду. Тряхнул головой и поплыл.

Ярилов выбрал это место для ночной переправы заранее – здесь ширина Калки не превышала пятидесяти саженей, а противоположный берег был пологим, удобным для подъёма. Выше по течению имелся брод, но его наверняка стерегли монголы. Десяток отборных добришевцев двинулся вслед за воеводой.

Выбрались на берег, обмотали тряпками копыта коней, стянули верёвками морды – чтобы не заржали не вовремя. Ехали шагом, вслушиваясь в ночную тишину – вязкую, тёплую, густую от весенних запахов. Тонкая сабля молодого месяца светила слабо и разведчиков не выдавала.

Анри подъехал, коснулся коленом и прошептал:

– Справа, впереди.

Но Дмитрий и сам уже увидел тусклый свет сторожевого костра, кивнул. Спешились. Лошадей оставили под присмотром коновода – ближе подъезжать было нельзя из-за того, что монгольские кони могли почувствовать приближение чужих собратьев.

Подползли на расстояние шагов в двадцать. Дюжина караульных дремала у огня, двое тихо разговаривали. Наконец, один проснулся, отошёл справить нужду – Дмитрий подтолкнул тамплиера. Неслышно подобрались. Ярилов поднялся, ударил монгола в затылок, подхватил обмякшее тело. Анри ловко набросил на пленённого мешок, в мгновение опутал верёвкой. Отнесли «языка» к месту, где оставили лошадей. Дмитрий тихо велел:

– Жук, ты за старшего, возвращайтесь. Головой за татарина отвечаешь. Гляди, чтобы в реке не захлебнулся.

– Будет сделано, воевода. А ты?

– Мы с франком ещё погуляем, за нас не беспокойтесь.

Ярилов и де ля Тур беззвучно исчезли в темноте. Жук восхищённо пробормотал:

– Это ж надо! Добыли басурманина, будто высморкались. А евоные дружки даже не дёрнулись.

Кто-то поддержал:

– А то! Ловок наш Ярило. Ох, ловок и удачлив.

– Тьфу три раза, чтоб не сглазить, – сплюнул Жук и велел: – Тронулись. И тихо мне!

Месяц восхищённо качал рогами в начинающем бледнеть небе.

* * *

Мстислав Романович присмотрел для своей стоянки высокий холм. Велел огородить телегами обоза, поставить частокол. Вышло крепко: крутые склоны холма исключали врагу внезапную атаку и сильно затрудняли планомерный штурм.

Князья собирались на совет. Проходили в просторный шатёр, удивлённо разглядывали расчерченный иноком Варфоломеем с помощью Дмитрия план будущего поля сражения. Поражались его точности и подробности:

– Глянь, и река верно написана, и рощица на том берегу! А здесь, вестимо, костры их ночью были – значит, застава.

Вошёл Мстислав Киевский, поздоровался с каждым отдельно. Потом сказал:

– Добришский воевода Димитрий сам лазутчиком был на татарском берегу, добыл пленного. Монгольское войско всё здесь собрано, готовится к бою, нас ожидает. Димитрий расскажет, как нам на битву идти. Послушаем его.

Мстислав Удатный фыркнул:

– Вот ведь, сучье подхвостье!

Но продолжать не стал.

Ярилов заговорил о том, что у татар бойцов вдвое меньше (князья сразу заулыбались, начали друг другу подмигивать – мол, справимся легко), и этим надо воспользоваться: выстроить полки широкой дугой, чтобы напасть крыльями, охватить вражеское войско с флангов. Монголы хитры, если видят превосходство противника – обманывают, изображая наступление. Когда преследователи в азарте погони разрывают строй, отдаляются друг от друга, монголы разворачиваются и нападают, бьют поодиночке. Могут и на засаду навести. Поэтому всем надо действовать по уговору, только по приказам великого князя. Охват с краёв не позволит басурманам организовать сопротивление и правильный отход. А переправу через реку и начало битвы надобно сделать таким образом.

– Первыми переправляются черниговцы на лодках и половцы под командой Яруна через брод – вот здесь и здесь, – Дмитрий показал на плане, – они прикрывают переход Калки остальным войском. Потом киевская дружина занимает левое крыло, следом галичане Мстислава Удатного и волынцы Даниила Романовича заходят справа. Всё это время большой полк из черниговцев и половцев должен стоять крепко, отбивая наскоки татар, и не покидать своего места, даже если вдруг всё монгольское войско побежит. Ну, а когда выстроимся – по знаку первым нападает правое крыло. Остальные малые дружины – псковская, смоленская, луцкая и прочие – распределяются между главными тремя полками и беспрекословно выполняют приказы старших – Мстиславов Киевского, Галицкого и Черниговского. Монгольское войско – сильное, спаянное в боях. Они уже три года в походе, многие народы одолели. Не смотрите, что нас больше – победить их будет нелегко. Только едиными усилиями справимся, чётко исполняя задуманное и слушаясь приказов.

Дмитрий оглядел собрание – князья слушали внимательно, и только Удатный продолжал что-то сердито бормотать себе под нос.

Ярило решил немного польстить знаменитому полководцу: добавил голосу значительности:

– Повторяю: первым нападает Мстислав Галицкий, как самый заслуженный и умелый. От его успеха и дальнейшее зависит.

– Мне подачки не нужны, сучье подхвостье! – взорвался Удатный, сверкая чёрными глазами. – Кто ты такой, воевода, чтобы тебя князья слушались?! Я и поляков бивал, и венгров бивал, и по отдельности, и вместе! И чудь, и весь, и корелу!

Мстислав распалялся всё больше и больше, наступая на прячущих глаза князей:

– Что примолкли, как обмочившиеся щенки? Я с мечом в Киев входил, и в Чернигов! И владимирцев с муромцами громил. Или забыли? А мне тут выскочка добришский, Тимоши блаженного холоп, указывает, куда идти и что делать!

Мстислав Удатный подскочил к Дмитрию, схватился за рукоять меча: князья охнули, ожидая расправы. Ярилов посмотрел сверху на гневливого полководца, демонстративно заложил руки за спину.

Мстислав Романович понял, что нельзя называть Дмитрия истинным автором плана битвы – не поймут князья. Успокаивающе сказал:

– Остынь, Мстислав Мстиславович. Всем тут твои подвиги ратные известны и уважаемы. Воевода рассказал мой замысел на битву, просто у него ловчее говорить получается. Я-то уж немолод, могу что-нибудь и позабыть, вот и попросил его рассказать, как бы моим языком послужить.

И засмеялся, заперхал нарочито по-старчески. Князья облегчённо вздохнули, заулыбались. Удатный убрал руку с меча, нахмурился. Отступил, тяжело дыша.

Великий князь продолжил:

– Всем всё понятно? Если так – завтра начинаем в полдень. Утром туманы стоят, могут помешать битве, так что подождём, когда солнце поднимется высоко. Знаком для начала будет моё знамя, воздетое над шатром. А до этого, с рассветом, инок Варфоломей с митрополичьим причтом войска обойдёт с мощами Андрея Первозванного, благословит на битву. Помните, други: мы не только соседей своих, половцев, из беды выручаем, не только родную землю оберегаем от басурман, но и души свои спасаем – ищем в этих степях святыню, лик Иисуса, написанный рукой апостола Луки. Дело наше правое и богоугодное. Идите с Богом.

Первым из шатра выскочил, конечно, Мстислав Удатный, что-то бормотавший про сучье подхвостье. Остальные князья оживлённо переговаривались, обсуждая завтрашнюю битву.

Дмитрий выдохнул. Вытер выступившую испарину: сердце заколотилось бешено, как будто обкурившийся барабанщик выбивал в висках сумасшедший ритм. Не верилось, что всё прошло относительно спокойно, что его план на бой, рождённый бессонными ночами, был принят.

Сколько раз, ещё в детстве, думал он об этой битве! Страдал от непонимания, почему сильное русское войско уступило монголам на Калке без малейшего шанса в мае 1223 года. Крики раздавленных под помостом с пирующими победителями пленных русичей не давали покоя, мучили…

Именно это поражение убедило наследников Чингисхана в слабости, раздробленности русских княжеств. Поэтому они вернулись в 1237 году, довершая начатое Субэдэем и Джэбэ. На родину на долгие двести пятьдесят лет обрушилась ночь татарского ига, навсегда сломавшая историю страны, ввергнувшая её в бесконечную спираль страданий, бесправия, безумной жестокости.

И вот ему, Дмитрию Ярилову, удалось воплотить детскую мечту в реальность: убедить русских князей во главе с Мстиславом Киевским действовать не разрозненно, но совместно, по продуманному плану, под единым командованием. Теперь у монголов нет шансов: они неизбежно проиграют роковое сражение. Конечно, на этом беды отечества не закончатся в одночасье: останутся внутриусобицы, никуда не денутся угрозы с запада и востока. Но главное, что теперь его страна останется в европейской семье – а значит, и путь её будет другим: более светлым и справедливым.

Подошёл Мстислав Романович. Улыбнулся:

– Молодец, воевода. Всё очень толково у тебя вышло. Вот тебе награда с моего плеча.

Кивнул боярину Смороде: тот набросил на Ярилова роскошный тяжёлый плащ из шитой золотой нитью парчи.

Ярилов склонил голову в глубоком поклоне, забормотал слова благодарности.

– Тебе спасибо, воевода. Это только начало. Завтра расправимся с басурманами, и не так ещё отмечу твои заслуги перед Киевом и всей землёй русской.

Счастливый Дмитрий вышел под густо-синее небо. Предзакатное солнце подожгло рыжий костёр на вихрастой голове, заискрилось на щедром великокняжеском подарке.

Завтра. Всё решится завтра.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 29 июля 1924 года

…совершенно не помню происшедшего. Доктор сказал, что был сильнейший нервический приступ, меня обнаружила полиция, в которую сообщил о моей пропаже встревоженный херр Думкопф. Якобы я выломал голыми руками решётку в его клинике и исчез. Где шатался двое суток – неизвестно, но от шуцманов я отбивался подобно дикому льву и немало помял мундирчики доблестных служителей закона.

В этой истории есть странная мистика: некий тайный покровитель замял судебное дело, оплатил моё лечение и проживание в этом курортном захолустье, в Баден-Бадене. Херр Думкопф многозначительно отказался раскрывать секрет; я помучился бы этой загадкой, будь у меня силы. Местные чопорные монахини и так нагоняют на меня тоску, а от немецких минеральных вод развивается кислая изжога. Впрочем, зато вид «невест христовых» в огромных белых шляпах, напоминающих хвосты гигантских стрижей-альбиносов, напомнил мне о совсем других служителях господа и подвиг на возобновление этих записей, чему доктор Думкопф чрезвычайно обрадовался.

Тот бурят оказался вовсе не бурятом, а тибетским монахом, и знакомство с ним стало важным событием, повлиявшим на все последующие. Тогда, ранней осенью 1918 года, мы наконец добрались до Екатеринодара. В другой раз я опишу эту дорогу, полную жутких картин разбушевавшейся Гражданской войны; нам с отцом Василием приходилось переодеваться в буржуа и в крестьян, ему – сбривать бороду, мне, напротив – отращивать. В иных условиях это напомнило бы забавные приключения какого-нибудь Пинкертона, но нам было совсем не до забав. Поезда останавливали и грабили; а иногда эшелон сам останавливался, и пассажиры шли заготавливать дрова для замершего паровоза. Ехали мы и верхом, и на бричке, и на крестьянской телеге. Дорога, которая до войны заняла бы не более трёх суток, отняла у нас почти месяц. Путь наш был причудлив, извилист и несколько раз пересекал сам себя, будто свихнувшаяся змея; в финале сего анабасиса мне пришлось отстреливаться от каких-то одичавших черкесов, а потом идти пешком. Мы потеряли и повозку, и лошадей, и весь багаж, а в моём браунинге оставалось всего два патрона. Но всё кончилось благополучно, в Екатеринодаре нас приютили старые друзья отца Василия; и не просто друзья, а соратники по нашему Делу. Меня постепенно посвящали в детали. Видимо, не спешили, жалея мой материалистический ум. Вновь были рассказы о древнем умении путешествий во времени, приводились примеры успешных, как в древней Индии, предприятий, когда удалось изменить течение истории и восстановить исчезнувшее было от действия ужасного оружия человечество.

Я тогда подумал, что это – вовсе не подвиг, а глупость: возможно, Создатель давно понял безнадёжность прожекта под названием «Человек» и решил от него отказаться, но азартные Путешественники спутали карты, и вот теперь всему населению Земли приходится страдать из-за продолжения бессмысленного эксперимента. Что может быть страшнее Верденской мясорубки или газовой атаки? Вытекших от горчичного газа глаз, сгоревших в пламени огнемётов лиц? Танков, этих гигантских железных колесниц апокалипсиса, надвигающихся подобно року – скрипя, раскачиваясь и убивая? Господь плюнул на нас и отвернулся; теперь с небес доносится не пение ангелов Его, а вой бомб, сброшенных с аэропланов и цеппелинов.

Впрочем, я держал свои мысли при себе, да и вряд ли они имели значение для этих людей.

Потрясением для меня стала встреча с тибетцем, последним выжившим из тайного монастыря в горах. Ещё в начале века на их убежище напали воины, кричавшие гортанные проклятия то ли на фарси, то ли на пушту, и вырезали всех; нашему монаху чудом удалось спастись, бросившись в ледяную воду горной реки. Долгие скитания по Монголии, Китаю и Маньчжурии закончились плачевно: японский патруль схватил его и должен был расстрелять за якобы шпионаж, но тут счастливым образом случился набег кавалеристов Урало-Забайкальской дивизии на Инкоу. Это было в январе 1905 года, и монаха спас русский подполковник. Офицер когда-то закончил Академию Генерального штаба и сразу распознал великое значение в рассказах спасённого тибетца о погибшем монастыре Путешественников во Времени. Используя свои полномочия, подполковник отправил монаха в Санкт-Петербург. Тогда же с тибетцем познакомились Рерих и отец Василий; эти события послужили толчком к созданию тайного общества, избравшего целью изменить судьбу России путём выпрямления (или искривления?) её исторического пути. Тогда, в ужасе русского бунта и чудовищной трагедии нашего поражения от Японии, эта мысль родилась, конечно же, неизбежно и своевременно – так же своевременно, как рождается в крови и муках долгожданный младенец.

Тибетец объяснил мне, что извечно Путешественники во Времени создавали некие ворота, лазы, через которые могли проникать в прошлое для исполнения своих благородных целей. Когда-то таких «дверей» было предостаточно, но враги Путешественников, хроналексы, последовательно закрывали их – пока не уничтожили все до одной. И теперь необходимо вновь открыть «дверь». Путём многолетних наблюдений за светилами и сложных цифровых вычислений тибетец обнаружил место, подходящее для прокола в ткани времени. Сие место располагается в Екатеринославской губернии, где-то к западу от Ростова – подробнее он отказался говорить.

Но главное, для такого предприятия нужен особый человек. Отмеченный звёздами или самим мирозданием (здесь речь тибетца сделалась малопонятной; он постоянно сбивался на своё родное наречие, не находя нужных слов в русском языке). И вот я – представьте! – я, обыкновенный штабс-капитан Ярилов Александр Константинович, являюсь таковым «отмеченным». Мои атомы сложились каким-то хитрым образом, поэтому я могу послужить ключом для искомой двери. Особенность эта передаётся каким-то образом по наследству: то есть и батюшка мой, и мои сыновья, если таковые родятся, заведомо обладают ею. Именно поэтому меня приметили ещё в Петрограде, именно поэтому со мной познакомился отец Василий в далёком январе шестнадцатого года.

Я был настолько поражён этим известием, что даже не сопротивлялся, когда тибетец делал мне цветную татуировку на левой стороне груди – атакующую кобру на фоне солнечного диска. Будто я – шанхайская проститутка или, в лучшем случае, французский матрос.

Когда меня вызвал к себе тот самый бывший подполковник, в пятом году спасший тибетца от японской расправы, я уже устал удивляться чему-либо. Выпускник Академии Генерального штаба, один из создателей тайного общества Путешественников во Времени, ныне оказался, разумеется, некем иным, как главнокомандующим Добровольческой армией.

Да-да. Антоном Ивановичем Деникиным…

…всегда отличался удивительной памятью, зная не только офицеров, но и всех солдат своей Железной стрелковой бригады в лицо, а многих – и по фамилиям. Антон Иванович посмотрел доброжелательно и заметил:

– Мы где-то встречались с вами прежде, штабс-капитан? Май шестнадцатого года, второе взятие Луцка?

Поражённый, я кивнул:

– Да, ваше высокопревосходительство, только я тогда был ещё поручиком. Наш полк действовал справа от вашей бригады. За тот бой я имел честь получить Станислава с мечами.

Главнокомандующий лишь улыбнулся моему восхищению цепкостью его памяти:

– Голубчик, такого высокого и рыжеволосого офицера трудно не запомнить.

Разговор за чаем перепрыгивал с событий Великой войны на нынешнюю смуту. Деникин выставил вперёд клиновидную бородку – как броненосец, рассекая море, выставляет таран, с которого стекают седые струи.

– …настоящее нашествие двунадесяти языков на Русь! Военнопленные из Германии и Австро-Венгрии сыграли роковую роль в Петроградском перевороте. А китайцы?! Большевики не брезгают привлекать даже их, несчастных детей Востока, чудовищных в своей первобытной жестокости…

…казалось, что Россия достигла дна, когда император подписал отречение от престола в феврале семнадцатого – какая ирония! – на станции Дно. Но это было не дно, увы. Лишь промежуточный пункт при падении в глубины пострашнее Марианской впадины…

– …всего двадцать пять тысяч офицеров – один из трёх! – встали под знамёна Белого Движения. Где остальные, спрашиваю я вас? Либо прячутся по норам, как крысы, либо служат красным, продавшись за паёк, спасая свою шкуру!..

– …помилуйте, голубчик, как большевики смеют узурпировать право говорить от имени простого народа! Кто? Кто из них из простонародья? Ленин, сын гражданского генерала? Троцкий, потомок латифундиста? Или всё-таки ваш покорный слуга, отец которого – крепостной крестьянин, выслужившийся из солдат? Россия больна, и больна давно. Наш долг – исправить ошибку истории.

Антон Иванович сказал, что для нашего Предприятия не всё ещё готово, да и звёзды не сошлись ещё нужным для открытия двери-портала образом. И моя задача – ждать этого момента, беречь себя, так как моя жизнь теперь – не моё личное достояние, но России, её счастливой судьбы, её будущих поколений.

Тут я не выдержал, и был, пожалуй, излишне резок. Я говорил о том, что не пристало боевому офицеру отсиживаться в тылу, когда его товарищи гибнут в неравных боях против большевистских орд, и потребовал немедленно отправить меня в действующую армию.

– Иначе, – пригрозил, – я покину расположение Добровольческой армии и уйду к казакам. Краснопузых они бьют с не меньшим удовольствием, а до моих особенностей им и дела нет.

Конечно, моему демаршу была ещё одна, тайная, причина – оказавшись у атамана Краснова, я рассчитывал разыскать Асю, дочь казачьего полковника. Но об этом, разумеется, я умолчал – мои интимные дела отнюдь не касались генерала.

Антон Иванович скрепя сердце согласился. И поручил мне возглавить вновь формируемый батальон юнкеров из остатков Ростовского пехотного училища.

Меня вновь ждали военные испытания, но я с радостью ждал их – ведь это был, слава богу, отнюдь не первый мой бой…

* * *

Дмитрий забылся только незадолго до рассвета, до этого ворочался в палатке, волнуясь перед первой в жизни битвой.

Приснился дедушка Константин Александрович: он ласково гладил маленького Диму по голове, говорил что-то важное – про своего отца и Димкиного прадеда, царского офицера, про особое предназначение всего рода Яриловых, и про коричневую папку за томами Брокгауза, о которой Димка совсем забыл… Потом вдруг начал читать стихи забытого поэта:

Когда же грянет мой последний бой?

Его дождусь я – пусть пройдут века,

Чтоб, оставаясь навсегда собой,

Стоять под стягом главного полка.

Мой лук готов, надета тетива,

Друзья молчат. Лишь сбруи перезвон.

Давно уже все сказаны слова.

Когда начнётся мой Армагеддон?

И кони в нетерпении побьют

Копытами кровавый иван-чай…

– Воевода! Вставай, там галицкие уходят.

Дмитрий проснулся – сон распадался на куски, и только щека помнила ласковое прикосновение дедушкиной ладони. Схватил перевязь с мечом, выбрался из палатки. Сквозь плотный рассветный туман слышался топот копыт тысяч коней. Подвели Кояша – Ярилов вскочил в седло. Прокричал тамплиеру:

– Анри, поднимай и строй дружину. Я к реке, узнаю, в чём дело.

Пришпорил золотого жеребца. Скакал, уворачиваясь от шарахающихся теней – черниговская пехота двигалась к лодкам. Врезался в нестройную толпу половцев – кыпчаки свистели вслед, ругались. Нос к носу столкнулся с Котяном. Хан ощерился:

– Куда несёшься, как бешеный пёс? Хоть бы ты шею сломал.

Не обращая внимания на оскорбление, Дмитрий навис над Котяном, прокричал:

– Почему без великокняжьего знака пошли?! Чей приказ?

Котян подбоченился в седле:

– А твоё какое дело, русич? У нас князь свой, Мстислав Мстиславович. Что он прикажет – то мои багатуры сделают.

Ярилов выматерился, рванул к прибрежному холму. Угадал: там с ближними стоял Удатный. Князь балагурил, довольно оглядывая двигающиеся полки:

– Кто рано встаёт, тому бог даёт. Пока киевляне дрыхнут, мы всех татар побьём и добычу себе заберём, делиться не придётся. Или нет, пошлём Романовичу старую конскую попону: пусть свои древние косточки согреет.

Галицкие бояре захохотали.

Дмитрий, едва удерживая пляшущего от нетерпения Кояша, спросил:

– Что случилось, Мстислав Мстиславович? Почему раньше времени свою дружину поднял? Первыми должны половцы и черниговцы реку переходить, и только в полдень, по знаку от великого князя.

Князь галицкий ухмыльнулся, подошёл. Свита замерла в предвкушении. Мстислав похлопал ладонью по шее золотого жеребца. Нарочито удивлённо заметил:

– Вот ведь, сучье подхвостье, до чего несправедлива порой судьба! Такой великолепный конь, а хозяин его – пустое место.

Бояре захихикали. Ярилов, не поддаваясь на провокацию, повторил вопрос:

– Так что случилось, княже?

– О! Никак, пустое место заговорило? Слушай меня, тимошкина приблуда. Я, Мстислав Удатный, законный князь Галицкий, буду так воевать, как считаю нужным. И князья другие – и волынский, и черниговский, и прочие, – будут меня слушать и повиноваться. А половцы уже вброд Калку переходят, и ведёт их мой воевода Ярун. Хочешь – бери своих скоморохов, по ошибке названных дружиной, и догоняй. Я сегодня добрый. Может, какие огрызки из добычи подберёшь. Что ещё псу шелудивому нужно?

Бояре хохотали уже в голос.

Ярилов сжал челюсти, промолчал. Ударил Кояша под бока, прочь отсюда.

Мстислав подозвал иссохшего человека из своей свиты. Дырявый балахон болтался на Сихере, как на палке. Сдавил за локоть, прошипел:

– Ну что, шаман, долго ещё будешь зря княжеские харчи жрать и моей милостью пользоваться? Ты когда ещё должен был этого добришевского ублюдка своей костяной дрянью приколоть? Сколько ещё мне его выходки терпеть? Бери коня – и за ним. Пока туман, пользуйся возможностью. И, не сделав дела, не возвращайся. Иначе на кол посажу. Ну? Чего молчишь? Или от своей удавки на шее последний разум потерял?

Кыпчак стоял, покачиваясь. Посеревшая кожа, обтянутые скулы, глубокие чёрные круги под глазами: не лицо, а череп мертвяка. Молча развернулся, пошёл к коню.

Удатный сплюнул, прошептал:

– Угораздил меня чёрт с такой поганью связаться, тьфу. Будто только что из могилы вылез, червяков не отряхнув.

Подошёл к боярам, весело прокричал:

– Ну, чего притихли? На коня – и в бой! Покажем поганым, чего русская сила стоит.

* * *

Котяновские половцы под командованием Яруна клубились бесформенной массой, кошевые и куренные покрикивали на своё воинство. Наконец, поднялся в небо стяг воеводы; дрогнул, будто в нерешительности, и наклонился в сторону сторожевого монгольского отряда. Половцы завыли, подбадривая себя, рванулись, нахлёстывая коней нагайками. Кто-то, самый нетерпеливый, выдернул из колчана стрелу, пустил в направлении врага – и тут же засвистели, расчерчивая небо, тонкие древки. Взлетели в зенит, будто замерли в высшей точке. И, не в силах удержаться в синеве, клюнули наконечниками, устремились вниз с нарастающей скоростью.

Монголы дали ответный залп: вставали на дыбы раненые кони, сбрасывая седоков, но половецкая лава катилась безостановочно, под топотом тысяч скакунов дрожала земля. Монголы отходили; развернувшись в сёдлах, стреляли в преследователей.

Пока волыняне заходили справа, догоняя половцев, Удатный кричал на свою дружину, торопя:

– Живее, живее! А то котяновские всю татарву перебьют, нам не достанется.

Галичане, царапая копьями небо, разворачивались нестройной линией.

А за ними, вытаскивая на песчаный берег длинные долблёные лодки, уже заканчивала переправу черниговская пехота.

* * *

– Они нарушили твой приказ, великий князь. Наплевали на уговор, и битва уже идёт.

Мстислав Киевский, катая желваки, смотрел на восток, щурясь от рассветного солнца. Ответил Ярилову:

– Ну и чёрт с ними, воевода. Говоришь, крепки монголы? Может, об их крепость Удатный наконец-то шею себе свернёт. Прости господи, грех такого желать.

– Княже, вели своей дружине переправляться и вступать в бой. Половина русского войска в твоём лагере. Надо помочь.

Мстислав Романович густо сплюнул, высунул кукиш:

– Вот им, поганцам. Будут в другой раз прежде думать, чем поперёд великого князя в пекло соваться. Набьют им рыло, тогда и мы вступим. Выручим, так и быть.

Дмитрий, страдая от унижения, опустился на колени прямо в весеннюю грязь. Снял шлем, наклонил голову:

– Умоляю тебя, великий князь. Надо сейчас помочь, потом не воротишь. Жалеть будешь о гибели душ православных, да поздно станет.

Молчавший до того боярин Сморода поддержал:

– Мстислав Романович, послушай ты его. Димитрий до сих пор не ошибался. Значит, и сейчас дело говорит. Вели войску в седло садиться. А то как бы отмаливать ошибку не пришлось.

– Вы языки прикусите, говоруны. Пеняют они великому князю, ишь! Я всё сказал. Не разрешаю своё войско поднимать. Ждать будем.

Дмитрий поднялся, надел шлем. Прохрипел:

– Ты не прав, княже. А я смотреть не смогу, как мои братья погибать будут. Уж лучше – с ними.

Развернулся, пошагал прочь. Сморода покачал головой. Пошёл следом.

– А ты куда собрался? – строго спросил Мстислав Романович. – Накажу за непослушание! Обоих.

Боярин не ответил. Подошёл к своему гнедому, зыркнул на гридня – тот придержал стремя, помог старому боярину забраться в седло. Гнедой толстобокий конь аж присел, хрюкнул под шестипудовой тяжестью.

Сморода забрал у гридня свою булаву. Сказал негромко:

– Прощай, княже. Прости за всё.

И поскакал догонять витязя на солнечном коне.

* * *

Ярилов гнал Кояша к стоянке добришевской дружины, не разбирая дороги, сзади едва поспевал Сморода. За ними увязались полдюжины половцев, отставших от своих: этим было всё равно, к кому прибиться.

Неожиданно из тумана вырос высокий чёрный силуэт. Человек раскинул руки и издал странный, холодящий кровь звук: нечто среднее между коротким волчьим завыванием и лаем. Кони захрипели от ужаса, вставая на дыбы; половцы, калечась, посыпались на землю. Толстобокий мерин Смороды взвизгнул тонко, как жеребёнок, и шарахнулся в сторону; и только Кояш, коротко всхрапнув, не потерял самообладания, а ударил страшную фигуру грудью, опрокинул на спину, но добивать копытами не стал – оттолкнулся задними ногами, перепрыгнул лежащего и рванул дальше.

У Ярилова не было времени разбираться со странным инцидентом: спустя минуту он остановил золотого жеребца у построенной в колонну добришевской дружины. Обеспокоенный Анри заглянул в лицо побратиму, увидел в нём горечь и решимость, и не стал задавать вопросов ни Дмитрию, ни Смороде.

Калку переходили вброд. Кони высоко задирали колени, брызги воды сияли алмазами на пробившемся сквозь исчезающий туман солнце. Выстроились на пологом берегу. Дмитрий привстал на стременах, заговорил громко, чтобы слышали все:

– Братья, сегодня наш день! Я учил вас недолго, но уж сколько получилось. Каждому говорю: сражайся достойно, чтобы сын гордился: мол, мой батька не трус, позорно с поля не бегал, врагу не кланялся. Коня зря не гони, чтобы раньше времени не устал. Товарища выручай, приказы слушай. Делай, что должен, и будь, что будет. А коли погибнуть придётся – так с честью. Добриш, вперёд! Наше время настало!

Дёрнул повод, повернул Кояша мордой на восток. Тронул пятками.

Через секунду услышал мерный топот копыт и звяканье металла за спиной. И понял, что всё делает верно.

Если уж не удастся сломать ход истории, так хоть умереть достойно – в его силах.

* * *

Волынцы вонзились в левое крыло татарского передового полка, как волки набрасываются на брошенную овечью отару: с горящими глазами и весёлой лихостью. Ратники, привставая на стременах, с хеканьем сверху рубили длинными мечами кочевников на низкорослых конях; бессильные татарские стрелы отскакивали от металлических пластин, нашитых на кольчугу. Собранная из покорённых монголами туркменов и аланов тысяча поддавалась, словно гнилая кожа под ножом шорника, распадаясь на отдельные куски отчаянного сопротивления. И, наконец, побежала.

Русичи восторженно завыли, бросились в погоню, ломая строй: каждый хотел достать мечом как можно больше беглецов. Кто-то уже спешивался, чтобы содрать трофейную кольчугу и обшарить труп поверженного врага, кто-то ловил оставшихся без седоков коней.

Ветер играл конскими хвостами, свешивающимися с бунчука темника. Субэдей вглядывался в воющий клубок боя, равнодушно выслушивал донесения запыхавшихся гонцов. Какая это битва на его памяти? Десятая? Сотая?

Кто их считал? Сколько их, поверженных к ногам великого Чингисхана, народов? Сколько их, лёгших белыми костями на воспалённых, пропитанных кровью полях?

Сколько их, бестолковых вражеских полководцев, каждый раз с детской наивностью попадающихся на одни и те же уловки – ложное отступление, засада, фланговый удар по растянувшемуся, развалившемуся ради азартной погони боевому порядку?

Джэбэ деликатно кашлянул. Тоже почувствовал, что наступает самый важный момент сражения. Учёный араб, который прибился к монгольскому войску пять лет назад, глубокомысленно рассказывал о «золотом мгновении» боя, когда аллах раздумывает и решает, в чью пользу изменить равновесие.

Монголы не верят в аллаха. Они не ждут минуты, когда дрогнет коромысло и одна из чашей весов начнёт опускаться вниз по воле далёкого бога.

Они бьют по чаше стальным кулаком конных полков.

Субэдей-багатур улыбнулся и кивнул Джэбэ-нойону:

– Твоё время пришло!

Темник, не скрывая счастливого предвкушения, оскалился, издал радостный вопль и понёсся к своему отряду, нещадно хлеща коня плёткой. За ним едва поспевал нукер – бритый наголо кыпчак, подобранный этой весной в приднепровской степи. Лазутчики нашли его, привязанного к коню и истекающего кровью, близкого к смерти.

Но кыпчак выжил, а его воинская ловкость и знание языка русичей послужили причиной тому, что Джэбэ взял найдёныша в личную охрану. Многие уроженцы Дешт-и-Кыпчак пошли на службу в монгольское войско после того, как хан Котян бросил их и бежал под защиту своего зятя, Мстислава Удатного. Но этому степняку повезло больше других.

Темник обернулся и весело крикнул:

– Не отставай, Азамат! А то русичей на твою долю не хватит, всех перебьют без нас.

* * *

Длинный халат из сшитых шнурами железных пластин прикрывает полами ноги всадника и бока лошади. Шлем оснащён маской-личиной, имитирующей искажённое гневом лицо – немногие из тех, кто заглядывал в эти лица, остались в живых. Морда и грудь коня тоже защищены железом. Тяжёлое копьё, длинный китайский меч – это ударная конница Чингисхана.

Не обращая внимания на ливень половецких стрел, стальная лавина врубилась в котяновское войско, смяла, втоптала упавших в землю. Ставленник Удатного Ярун пытался организованно отвести своё войско, чтобы перестроить ряды и вновь броситься в бой, но воющие от ужаса половцы не слушались, разворачивали коней, уклоняясь от плётки полководца.

Ярун хлестал по плечам и спинам бегущих, кричал:

– Куда, сукины дети? Подыхать раздумали? Я вас…

И замолчал – длинное монгольское копьё полуметровым наконечником пробило галичанина насквозь.

Многотысячная масса растерянных степняков рванулась вслед за бежавшим первым ханом Котяном. Как весенняя дикая вода сносит мосты и плотины, разметала строящуюся для боя галицкую дружину.

В одно мгновение мощное войско превратилось в неуправляемую, испуганную толпу: никто не слушал приказов и не видел знаков, подаваемых княжеским стягом. Русичи вперемешку с половцами скакали к реке, стремясь раньше других достигнуть переправы, чтобы спасти жизнь – теперь навсегда уже опозоренную бегством с поля боя, но свою. Единственную.

Удатный пытался повести навстречу татарскому несокрушимому валу своих гридней: он бешено вращал чёрными глазами, кричал раззявленным ртом, рубил врагов до седла одним ударом топора, – но ничего не мог поделать, как одинокий валун не в силах остановить бешеное течение горной реки.

Кто-то, поражённый в спину, падал на продырявленную копытами землю; кто-то стоял на коленях, покорно ожидая смерти или плена; обезумевшие кони без седоков метались по полю.

Какой-то половец, потерявший в панике шлем, размазывал кровь по лицу и визжал, захлёбываясь:

– Монголы – не люди! Это демоны, упавшие с луны! Их не берут стрелы, о них ломаются сабли, их нельзя убить!

Черниговская пешая рать, прикрывшаяся огромными червлёными щитами в человеческий рост, выдержала первый наскок – Джэбэ вынужден был отвести орду, чтобы навести порядок в расстроенных погоней рядах. Это спасло многих, дало время на переправу через Калку бегущих галичан, половцев и волынцев.

Но фланги черниговцев никто не прикрывал, и следующий удар монголы нанесли, заходя справа и в тыл пешего строя.

Пехота была обречена. Мстислав Черниговский покинул седло, чтобы умереть пешим рядом со своими бойцами.

И в этот момент протрубил рог: маленький конный отряд вонзился в монгольский строй, готовящийся идти в последнюю, решающую атаку.

Впереди, на золотом коне, летел добришевский воевода, сверкающий шитым драгоценной нитью плащом. Высоко поднятый меч блистал, как молния возмездия.

Кто-то восхищённо выдохнул:

– Солнечный витязь!

* * *

Добришевцы были построены в три линии. В первой – самые опытные, на лучших конях, все в кольчугах, многие – в латах. Крепкое копьё прижато к правому боку, угрожающе качается в такт движению наточенное жало. Вторую линию составляли бойцы, способные стрелять на скаку – град стрел предварял атаку дружины. Остальные были в третьей линии, в любую секунду готовые заменить выбывших из боя.

Дмитрий приучил дружину скакать тесно, касаясь соседей коленями: фланги так сдавливали центр строя, что в середине всадников вместе с конём иногда поднимало на мгновение в воздух.

Монолитный маленький отряд набирал скорость и выглядел как стальной таран, готовый разрушить остриём вражескую стену.

Впереди, исполненный солнечного огня, мчался Дмитрий, следом – тамплиер в белом плаще, затянутый в кольчугу до бровей, и широкий Сморода, помахивающий тяжёлой булавой.

Татары не ждали внезапной атаки, завопили уже в последний момент, пытаясь развернуть навстречу внезапной опасности строй, готовый топтать черниговскую пехоту, – и не успели.

Кояш широкой грудью свалил подвернувшегося монгола одним ударом, вместе с конём опрокинув на землю. Дмитрий кричал что-то страшное – и рубил, рубил, рубил длинным клинком направо и налево, едва успевая утирать с лица брызги чужой крови. Анри ругался по-французски, ловко орудуя мечом, и только Сморода молчал, раз за разом обрушивая ужасный стальной шар на головы визжащих монголов.

Но места убитых степняков занимали новые бойцы, и не была конца их силе – уже устала рука вздымать меч, уже рухнул убитый под Смородой конь, и боярин стоял на крепких толстых ногах, как древний дуб, продолжая сокрушать врагов тяжёлой булавой. Дружинник Жук, прикрывая Дмитрия собой, принял предназначенный воеводе копейный удар и упал, заливаясь чёрной кровью; добришевцы давно потеряли строй, сражаясь в полном окружении бесконечного монгольского моря.

Чудом добрался до Ярилова посланник от черниговского князя, успел прокричать:

– Мстислав Святославович сердечно благодарит за помощь и зовёт пробиваться к реке! Наша дружина туда отходит…

И замолчал навеки, поражённый стрелой.

Дмитрий оглянулся, чтобы велеть трубить отход, но приказать было некому – сигнальщиков вырубили, а стяг едва успел подхватить из рук падающего знаменосца оставшийся без коня Анри. Рядом бились две дюжины ратников – всё, что осталось от полутора сотен добришевской дружины.

Ярилов прохрипел:

– Уходим к Калке! Черниговцы подсобят.

Он не знал, что и сам князь Мстислав Святославович, и его сын уже убиты, а остатки черниговской рати сражаются у лодок, прикрывая отправку раненых на правую сторону Калки.

На берег пробились вчетвером. У Анри плетью висела левая рука, кровь пропитала разрубленную кольчугу, белый хабит превратился в изодранные лохмотья. Франк сказал:

– Это была славная битва! Я горд тем, что сражался рядом с тобой, брат. А теперь – иди, твой чудесный конь, несомненно, вывезет тебя на другой берег, а мы задержим татар.

Дмитрий соскочил на землю, резанул кинжалом подпругу, освобождая коня от седла. Попрощался с Кояшем, что-то шепча верному другу на ухо.

– Идут, ироды! Ну, сучье племя, надоели вы мне, – дружинник Оглобля, ругаясь, растопырил длиннющие руки и пошёл навстречу появившимся на обрыве монголам.

Ярилов хлопнул жеребца по крупу, крикнул – золотой конь помчался по сырому песку прочь, шарахаясь от лежащих на берегу тел.

Ниже по течению вброд переправлялись татары, преследуя бегущих русичей – сотня за сотней, безостановочно.

– Зачем ты отпустил коня? – удивился Анри. – Так тебе будет труднее переплыть реку и уйти от погони. Поторопись, мы не сможем долго сдерживать врага.

– Дурак ты, лягушатник, – рассмеялся Дмитрий, – как я тебя одного оставлю? Обидят ещё.

Рыцарь сверкнул было синими гневными глазами, но и сам в итоге рассмеялся, кривясь от боли в обездвиженной руке:

– Я не могу на тебя сердиться, брат. И нет слаще смерти, чем в бою и рядом с таким другом, как ты!

Ярилов подошёл к старому боярину. Сморода, присев на песок, пытался перевязать глубокую рану на боку. Дмитрий ловко наложил повязку из разорванной нижней рубахи, помог киевлянину подняться на ноги. Попросил:

– Боярин, доберись до Мстислава Романовича. Передай ему дословно: пусть бьётся до конца, не верит вражьим обещаниям. А особенно – клятвам на кресте. И ночью прорывается в Киев, если пойдут единым войском – велика надежда добраться.

– Уж лучше я с вами тут, – кряхтя, сказал Сморода. Наклонился, попытался поднять с песка булаву и застонал, чуть не упав. Прошептал: – Вот незадача, крови много потерял.

– Я тебя прошу, боярин. Приказываю. Постарайся найти великого князя. То, что я сказал, очень важно. Запомни: Плоскине – не верить ни в коем случае.

Сморода кивнул. Скинул сапоги, содрал через голову иссеченную кольчугу. Морщась, побрёл в реку. Плыл, загребая одной рукой, взмахивая всё реже, глубоко погружаясь в воду, выныривая и хватая воздух чёрной дырой рта. С длинных усов стекала вода, делая боярина похожим на старого моржа.

И, наконец, не вынырнул.

Дмитрий уже не видел этого. Они стояли с побратимом спина к спине, отмахиваясь от наседающих татар, укладывая на песок одного за другим. На шею тамплиера накинули аркан, затянули – франк захрипел, выронил меч. Ярилов обернулся, попытался перерубить верёвку, но не успел: страшный удар сзади по голове заставил рухнуть вперёд.

Последнее, что он видел – серый песок, быстро впитывающий его кровь, стекающую из разбитого затылка.

* * *

Многоумный учёный араб обмакнул тростниковое перо в чернильницу – словно напоил жеребца перед долгим путём через пространство пустого листа. Изящные арабские буквы поползли по жёлтой поверхности, как чёрные змейки по пустынному бархану, сцепляясь хвостиками и приподнимая точёные головки.

«…Во имя аллаха, всемилостивого и милосердного, я заточил копьё своей памяти и напряг тетиву воображения, чтобы описать удивительные события, происшедшие в Дешт-и-Кыпчак в 620-й год хиджры. Мой журчащий ручей разума пробьёт себе дорогу в пустыне невежества и не исчезнет в песках забвения…»

Араб писал о том, как монгольское войско под командой лучших полководцев Чингисхана разгромило вдвое превосходящие объединённые силы лесных и степных народов в жестокой битве на реке Халк. Эта битва разложилась на три части, как распадается на составные детали китайский арбалет: короткое, как взмах меча, сражение на левом берегу реки Халк; долгое, как полёт стрелы, преследование бегущих с поля боя; и упорное противостояние монгольских сил и киевского укреплённого лагеря, подобное борьбе бурного моря и берегового утёса.

О том, как монголы гнали разбитое русско-половецкое войско без остановки, днём и ночью, до самого Днепра. Так гонят во время ханской охоты бесчисленные стада обезумевших от ужаса животных. Степь была покрыта телами убитых, и большинство из них приняли смерть не лицом к лицу, как подобает храброму джигиту, но – ударом стрелы или копья в спину.

О том, как Мстислав Удатный первым доскакал до Днепра и велел прорубить днища лишних лодок, чтобы монголы не смогли перебраться вслед за ним через широкие синие воды. И те из разгромленного войска, кто опоздал, вынуждены были принять последний бой на песчаном берегу, проклиная на века трусость и подлость бывшего великого полководца. Мстислав из Галича проживёт в позоре отведённые ему годы и навсегда утратит и удачливость, и удаль. Потеряет галицкий престол и примет перед смертью схиму…

О том, как главный виновник поражения, вновь трусливо покинувший поле сражения с монголами, хан Котян, так испугался, что бежал всё дальше и дальше на запад от страшного врага, пока не оказался в Венгрии. Там он проверенным уже способом привлёк в союзники венгерского короля, выдав за него свою очередную дочь. А сорок тысяч половцев стали населением новых венгерских провинций – Малой и Большой Кумании.

И о том, как великий каган Киева трое суток успешно отбивался в своём укреплённом лагере на вершине каменного холма от монгольских атак. Но пал жертвой обмана и предательства атамана бродников Плоскини, который клялся на кресте, что монголы выпустят киевлян и не прольют ни капли крови.

Кровь и не была пролита. Пленных князей и бояр связанными положили под помост, на котором пировали победители. И коварно обманутые русичи умерли в страшных муках. Раздавленные, словно выползшие после дождя на дорогу червяки – копытами скачущих коней.

Лишь один русский отряд дал отпор непобедимым монголам – сто пятьдесят багатуров, которых вёл в бой Солнечный Аскер, прорвались сквозь всё татарское войско, как дикие гуси – сквозь призрачные облака. Прорубили себе дорогу, устлав её телами врагов, словно болотную гать – брёвнами, и исчезли в степных просторах. Правда это или легенда – доподлинно неизвестно, но при упоминании этого эпизода Джэбэ-нойон до самой смерти скрипел зубами и сжимал рукоять сабли побелевшими пальцами.

Двенадцать князей-Рюриковичей не вернулись из похода. А из простых воинов выжил только один из десяти. Русское воинство исчезло, растворилось в дикой степи.

Мрак и позор, горе и ужас обрушились на русскую землю. И она лежала сейчас перед монголами, как связанная девственница перед насильником – беззащитная.

Обречённая.

* * *

Яса Чингисхана запрещает обижать служителей богов. Поэтому инока Варфоломея монголы не тронули, когда внезапно напали на киевлян, согласно уговору выходивших из укреплённого тыном лагеря. Многие погибли на скатах высокого холма во время бесплодного трёхдневного штурма, и сейчас татары мстили русичам за своих убитых: сначала рубили всех подряд; потом, насытив кровавую жажду, начали вязать оставшихся в живых. Простых ратников ждала долгая дорога на невольничий рынок, князей и бояр – страшная гибель под деревянным настилом.

Варфоломей потерял в свалке клобук. Ветер трепал седые волосы стоящего на коленях чернеца, неистово шепчущего молитву:

– Господи милосердный, пошли им смерть лёгкую и быструю…

Закат окрасил небо пурпуром – чистым, как кровь мученика.

Давно стихли стоны умирающих, пьяные монголы расходились после пира. Варфоломей взял под уздцы мерина с драгоценным вьюком, пошёл по дороге на запад, навстречу багровому диску заходящего солнца.

Путь ему перерезала дюжина всадников, по виду – славян. Предводитель, крепкий дядька в украшенном пером павлина персидском шлеме, ухмыльнулся:

– Ты, монах, иди, куда шёл, не тронем. А вот лошадь-то оставь. Зачем слуге божьему лошадь?

Один из бродников соскочил с коня, подошёл, вырвал из слабых рук поводья. Глянул и присвистнул:

– Ого! Да тут ларь серебряный, Плоскиня. Монах-то не бедный.

– Не тронь! – Варфоломей вцепился в рукав разбойника. – Оставь, то имущество Божье, не человеческое. Главная драгоценность Киева, мощи Андрея Первозванного. Без них городу гибель.

Плоскиня расхохотался:

– Киеву твоему и так – кирдык. Не сегодня-завтра Субэдей велит, и пойдём город жечь. Эх, погуляем, ха-ха-ха!

Бродники уже отвязали тяжёлый ларец, сбросили на землю. Инок пытался помешать – оттолкнули так, что сухонький старец упал.

Подломили крышку топором. Детина разочарованно сплюнул:

– Тьфу, не врёт. И вправду, кости какие-то. Ладно хоть ларь серебром крыт, на что-то сгодится.

Вывалили мощи в грязь. Варфоломей всхлипнул, бросился спасать реликвию – пнули, отшвырнули, как нагадившего щенка. Чернец закричал:

– Будьте вы прокляты! Как вы можете, на вас же кресты! О гневе Божьем забыли и высшей справедливости?

Подошёл Плоскиня. С наслаждением принялся топтаться на святыне, перемалывая в труху и приговаривая:

– Вот, видел? Это просто старые кости, и всё. Ну, что? Где твой бог с громом и молнией? Где была его справедливость, когда на мою деревню соседи напали, всё пожгли, батю убили? Сестру снасильничали. Мать прирезали да в колодец бросили. Где он был?! Отвечай, монах!

Подошёл, наклонил побагровевшую морду, брызгая слюнями в лицо чернеца:

– Меня, мальца ещё, отец успел в подполе спрятать. Я там сидел, а кровь сквозь доски на меня капала. Тёплая ещё кровь! Тогда поклялся на всю жизнь: верить только себе да вострой сабле. А вашему вранью не верю больше, монах!

Инок покачал головой:

– Надо уметь прощать, Плоскиня. Тот, кто не умеет прощать – отдаёт себя нечистому. Покайся, сними грех с души. Зря ведь живёшь, пустяшно. И умрёшь страшно.

Плоскиня выхватил кривой персидский нож, приставил к горлу Варфоломея:

– А вот сейчас чиркну – и посмотрим, кто страшно помрёт. Что, плачешь? Портки уже запачкал?

По тощим скулам инока бежали светлые тропинки слёз. Тихо произнёс:

– По тебе плачу, атаман. Как ты мог на кресте клясться, когда князю Киевскому от имени супостатов обещал отпустить живым его и войско? Как мог своих же братьев-русичей предать? Жалко мне тебя. Совесть ведь болит. Крики тех раздавленных до самой кончины с тобой будут.

– Да заткнись ты! – бродник ударил монаха в висок рукоятью кинжала. Варфоломей упал и замер.

– Врёшь! Врёшь, собака чернорясая! – кричал атаман и пинал, пинал лёгкое тельце. – Нет у меня совести давно, болеть нечему!

Бродники еле оттащили Плоскиню от затихшего Варфоломея и повели в шатёр – напиваться хмельным мёдом.

Мёртвый инок лежал на спине, и в его раскрытых глазах отражались бесчисленные звёзды.

Будто пытались снова разжечь погасший огонь.

Глава девятая. Колодник

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 17 августа 1924 года

…очередной приступ – голова взорвалась изнутри, словно сапёры заложили туда два фунта динамита. Доктор Думкопф искренне перепугался и не отходил от моей постели всю ночь. И гадал, какая именно контузия из трёх была наиболее опасной для моего душевного здоровья. Я же не видел разницы. Но сам почему-то вспоминал тот бой весной девятнадцатого года и странного большевика, который спас меня от смерти. Хотя плен – это нередко хуже, чем смерть…

…накрыло, как только колонна вышла из балки. Снаряд разорвался прямо над головой – будто сам Господь огромной тёплой лапой неба прихлопнул, вдавил в чёрнозём. Конь присел от чудовищной тяжести, завалился, и сразу исчезли все звуки: ватой облепило голову, остался только один, едва уловимый звон – будто пищал, бился миниатюрный комар. Вдруг я понял, что этот несчастный маленький комар и есть вся моя жизнь, весь мой смысл, и он всегда был таким – с тоненькими ножками, с хрупкими усиками, с крылышками из слюдяных лепестков. Есаул распахнул рот и что-то кричал, наверное – но выходил тот же писк. Я лежал, чудом не придавленный умершим уже конём, и, кажется, смеялся: было неимоверно забавно смотреть на орущего тонюсеньким писком здоровенного есаула, у которого внезапно исчезла нижняя половина, и только сизые кишки змеями копошились в грязи. И на то, как кровь, жизнь и дерьмо, мгновенно перемешавшись, впитываются и возвращаются туда, куда и следует – в прах, в глину, в ничто.

Всё превратилось вдруг в ничто; я ощущал себя картонным паяцем, подвешенным нитями нервов к облакам – облака гнал ветер, и я дёргался, волочился по зелёной короткой траве, перемазанной чернозёмом, который выблевала планета.

Когда подошли большевики, я продолжал смеяться – они были чудовищно нелепы в своих громадных, испачканных сапогах, их небритые лица упирались в небосвод, а штыки качались, словно вязальные спицы в ловких бабушкиных руках, украшенных пигментными пятнышками.

Мрачный пролетарий хотел, наверное, меня приколоть штыком, как энтомолог – распяленную бабочку к кусочку картона. Я вдруг подумал: а знает ли этот пролетарий, что означает слово «энтомолог»? И это вызвало очередной приступ хохота, жуткого, будто лязгание пулемётного затвора. Хохота, который выворачивал меня всего наружу – как перчатку, наизнанку. Меня тошнило чем-то жёлто-зелёным, немного попало на сапог гегемона – он брезгливо отшатнулся и пинал меня под рёбра, но я ничего не чувствовал. Затем он знаками показал, чтобы я снял хромовые сапоги и китель. Наверное, не хотел портить хорошие вещи, прежде чем приобщит моё туловище к коллекции.

У меня получалось долго и неловко, потому что руки и ноги не слушались, пальцы промахивались мимо пуговиц; пролетарий нервничал и постукивал по моей голове прикладом, отчего ровный комариный писк прерывался и превращался в плач. Я и сам плакал, слёзы были чудесного солёного вкуса, как брызги моря, в котором мы купались с Асей обнажёнными. Но откуда в Киеве было взяться морю?

Всё хорошее кончается: Ася убежала, смеясь, а я остался один на один с тем усталым от моего безумия пролетарием: беспомощный, раздетый и разутый, голый, как новорожденный. И это понимание, что сейчас произойдёт главное в моей жизни, что я снова младенец и стою на пороге смерти-рождения, успокоило меня и очистило. Я уже не смеялся, а только улыбался и ждал, когда же штык или выстрел в упор поставят точку в конце этого нелепого, скомканного сложносочинённого предложения, каким была моя жизнь.

Ниоткуда появился низенький, в чёрной коже, с бьющей по колену деревянной кобурой маузера. Он тыкал в изображение змеи на фоне солнечного диска на моей груди, что-то спрашивал. Я улыбался и кивал.

Этот чёрнокожий большевистский божок не дал пролетарию закончить дело, и обозлённый гегемон ушёл, закинув на плечо потёртую винтовку.

Я смотрел пролетарию вслед и чувствовал тоску по неосуществлённому.

И, кажется, снова плакал.

* * *

Холодная вода окатила, вырвала из забытья. Дмитрий оторвал голову от земли и застонал. Осторожно пощупал затылок, поглядел на измазанные кровью пальцы.

– Эй, урус! Вшей потом искать будешь. Вставай.

Здоровенный татарин пнул ичигом в бок, бросил ведро на песок и накинул на шею Ярилова колючую петлю аркана.

Анри помог подняться, прошептал:

– Мы в плену, мой брат. Это – неприятность, однако она случается иногда не только с рыцарями, но даже с королями. Дальше нас будут содержать в крепости, пока дойдёт письмо до моего ордена. Нас, несомненно, выкупят по велению магистра. Думаю, эти монголы не настолько дикари, чтобы не понимать своей выгоды, и будут относиться к нам уважительно, хорошо кормить и предоставят лекаря, как это принято и в Европе, и у сарацин.

Дмитрий поморщился, но не стал раньше времени разочаровывать франка. Всё, что он помнил о судьбе пленённых монголами, выглядело гораздо печальнее. Дай бог, чтобы к колесу не поставили рост измерять – франк выше среднего, а уж о Ярилове и говорить не приходится. Снесут башку, как неприлично длинным, и все дела.

Их втолкнули в толпу таких же бедолаг, русичей и половцев, в большинстве своём – раненых. Рядом горой были свалены трофеи – оружие, доспехи, кольчуги и срезанные с поясов кошели. Парчовый золотой плащ Дмитрия и сапоги тоже оказались там. Потом победители станут делить добычу: две пятых – великому хану, две пятых – войску, остальное – Субэдею и Джэбэ.

Люди стояли со зверски скрученными за спиной руками, с петлями на шеях, словно готовые к закланию бараны. Сдержанные стоны раненых и торопливые слова молитвы сливались в единый стон.

Подошёл персидский купец с крашенной хной бородой, показавшийся Дмитрию знакомым. Где-то встречались, а вот где?

Купец долго ругался с татарским сотником:

– Что за товар ты мне подсовываешь? Пытаешься обмануть честного торговца, хитрый степной лис-корсак? Да их и половина не дойдёт до Сурожа, сдохнут по дороге, аллах мне свидетель! Это вот что за полумёртвый немощный старик?

Перс показал на израненного пожилого черниговца, которого сжимали плечами соседи, чтобы не упал.

Татарин хмыкнул. Выдернул из толпы отмеченного, поставил на колени. Одним движением отсёк саблей голову. Купец едва успел отскочить, чтобы хлынувшая кровь не попала на сафьяновые сапоги.

– Яхши, не пятьдесят монет, а сорок девять. По рукам?

Перс, поражённый скорой расправой, кивнул, не в силах и слова сказать. Рассчитался, подозвал своих надсмотрщиков.

Слуги рыжебородого действовали с привычной сноровкой: надевали на руки и ноги новых рабов оковы, споро ставили заклёпки. Не прошло и полчаса, как колонна из полусотни пленников, попарно прикованных к общей цепи, стояла на пыльной дороге. Одноглазый, старший конвоя, щёлкнул бичом и прокричал по-кыпчакски. Потом повторил по-русски:

– Слушай, урус! Мало-мало ходить будем, кто падал – смерть. Кто моя не слушал – смерть. Пошла, пошла!

И для убедительности ожёг бичом ближайшего пленника.

Толпа качнулась и побрела – гремя ржавыми, видавшими сотни рабов цепями, пыля босыми ногами по дороге на юг, в крымский Сурож.

У Дмитрия страшно кружилась разбитая голова, и он держался из последних сил, чтобы не свалиться. Анри, бледный от потери крови, придерживал цепь правой рукой, чтобы уменьшить страдания раненой левой, и шептал по-латыни:

– Ничего, брат Дмитрий, нам бы только немного прийти в себя, а потом никакие кандалы не смогут стать между нами и свободой. «Горе побеждённым» – это только про тех, кто признал своё поражение и потерял надежду.

Про выкуп, сытое житьё в почётном плену и лекарей он уже не вспоминал.

* * *

Боль колошматила в виски, облепляя голову искажающей звуки и цвета ватой. Дмитрий механически переставлял гремящие цепями ноги, периодически выпадая из происходящего – казалось, что он плывёт в озере жёлтой слизи, из которой неожиданно выныривали то сутулая спина идущего впереди смоленского ратника, то испуганные глаза Анри. Сладко запахло сердечным лекарством, и вот дедушка гладит по щеке… Нет, не дедушка – тамплиер хлещет по щекам и умоляет:

– Брат Дмитрий, вставай. Упавших добивают, брат…

Лишь на второй день стало полегче, туман исчез, зато страшно саднили натёртые кандалами ноги. Дмитрий вновь стал различать звуки и запахи, но радости это ему не принесло: звякание железа, шорох разбитых в кровь босых ступней, сдавленные стоны. Шли безостановочно, с рассвета до заката, и нужду некоторые справляли прямо в портки: тошнотворная вонь мочи смешивалась со сладковатым запахом загнивающих ран.

Разговаривать конвоиры запрещали, немедленно наказывая нарушителей ударами бича, от которых кожа вспухала и лопалась, сочась сукровицей. Ночью рабов сгоняли в плотный круг, разжигали по периметру костры. Утром заставляли встать. Тех, кто не смог подняться – открепляли от общей цепи, оттаскивали в сторону, добивали у всех на глазах. И бросали бездыханные тела прямо тут, у дороги. Остальным давали пить, передавая деревянную бадью с водой, и бросали куски чёрного, окаменевшего хлеба – Дмитрий был поражён, увидев, как люди дерутся между собой за эти неаппетитные заплесневелые комки. Сказал:

– Братцы, как же так, мы же все – свои, в одну беду попали. Надо по справедливости делить…

И тут же, охнув от резкой боли, замолчал, получив персональный удар бичом от одноглазого мучителя. Вторую порцию принял на себя тамплиер, заслонив побратима собственным телом. Довольный собой циклоп усмехнулся:

– Говорить нет, урус. Другой раз насмерть забью. Три удар – человек пополам!

Как-то колонна внезапно остановилась; те, кто был ещё в силах, тянули шеи, чтобы разглядеть причину, но таких было меньшинство. Многие уже, похоже, смирились со своей участью.

Нарядный всадник кричал на перса:

– Стой, краснобородый! Дай дорогу любимым коням Джэбэ-нойона! Каждый из них стоит в пять раз дороже, чем вся твоя отара вшивых рабов!

Дорогу перерезал табун коней – саврасых, белых, гнедых. Сияющих гладкими боками, играющих гривами. Ухоженных, сытых. Свободных…

Дмитрий вглядывался, прикрыв глаза от солнца: ему вдруг показалось, что среди красавцев мелькнул золотой круп Кояша. Дмитрий привстал на цыпочки – коня уже не было видно, зато следом появился нарядный всадник. Снял малахай, очень знакомым движением вытер пот с бритой головы. Ярилов охнул:

– Азамат!

Охранник ударил русича по затылку рукояткой кнута:

– Ну ты, длинный, хватит пялиться.

Дмитрий ссутулился, но подглядывать не бросил. Видел, как работорговец, умоляюще сложив руки на груди, униженно извинялся перед остановившим колонну монголом.

Ярилов вспомнил всё: и эти бегающие глазки, и подобострастные ужимки. Прошептал тамплиеру одними губами:

– Анри, знаешь, где мы встречались с нашим персом? Это – тот самый купец, которого тогда мы с Тугорбеком от степных разбойников отбили. Видать, переключился с торговли благовониями на более выгодный бизнес.

Как давно это было! Дмитрий тогда ещё был рабом. И сейчас – снова…

Франк вгляделся, рванулся, загремев цепями. Закричал что-то на фарси. Охранники бросились, облепили рыцаря, Дмитрий кинулся на подмогу – свалку остановил купец. Подошёл, вслушался в крики Анри, важно махнул унизанными перстнями пальцами, отгоняя конвоиров. Велел отстегнуть тамплиера и русича от общей цепи, пригласил в свою повозку, укрытую от солнца лёгким навесом. Однако кандалы пока что снимать не приказал.

Выслушал Анри ещё раз, всмотрелся в лица. Погладил крашеную бороду, кивнул:

– Конечно, я помню то неприятное событие и благодарен вам за спасение. Всевышний учит нас платить добром за добро…

* * *

Нукер Джэбэ-нойона, кыпчак Азамат, сопроводил табун отборных жеребцов до стоянки. Покрикивая на табунщиков, то и дело любовался настоящим красавцем – золотым Кояшем. Коня он поймал сам после бойни на берегу Калки. Долго искал побратимов, но ни среди убитых, ни среди пленных Дмитрия, Анри и Хоря не было. Исчезли, как рассветные звёзды.

Азамат вздохнул. Вечное синее небо подарило ему настоящих друзей, но недолгой была дружба. Надо отнести её к потерям и лишь изредка вспоминать эти счастливые дни.

А в ставке монгольских военачальников кипела работа: китайские писари рисовали тушью на бумажных листах планы русских крепостей, расспрашивая лазутчиков, купцов и пленников о толщине стен, высоте башен и расположении ворот. Дороги, переправы и броды, расстояния между городами – бесценные сведения для будущего похода. Передовые отряды углубились в киевские и черниговские земли, сожгли несколько деревень и вернулись в ставку. Люди и кони отдыхали, набирались сил и ждали приказа вновь выйти в путь, чтобы добить обескровленную, оставшуюся без защиты Русь.

Ветер играл шёлковыми стенами белого шатра, в котором Субэдей собрал совещание тысячников. Джэбэ нетерпеливо ёрзал на циновке – ждал, когда его товарищ по многочисленным войнам назовёт день начала нового похода.

Но Субэдей не спешил. Мрачно выслушивал доклады о запасах оружия, о готовности китайских мастеров строить осадные машины для штурма вражеских крепостей – благо дерева в заднепровских лесах хватало. Потом велел привести захваченного в бою начальника «чёрных клобуков».

Пленника развязали, поднесли пиалу с кумысом. Субэдей начал мягко:

– Не пристало нашему брату сражаться на стороне врагов Чингисхана, повелителя всех народов Великой Степи. Зачем вам русичи? Разве степняк служит, словно сторожевой пёс, за хозяйские объедки? Идите в бой вместе с нами, и получите втрое большую плату, взяв на меч княжеские города!

«Чёрный клобук» допил кумыс, отдал чашку слуге. Поблагодарил темника за угощение. Помолчал и сказал:

– Ещё мой прадед пошёл служить киевскому князю. Сам. Никто его не неволил. Русь – огромная страна, удивительная. Она ласково принимает всех, кто приходит с добром – и степняков, и лесную мордву, и греков. Теперь это – моя земля. «Клобуки» будут сражаться за неё до последнего человека.

Субэдей поморщился. Спросил:

– А что за народ – «добришевцы»?

Пленник удивился, переспросил:

– Кто?

Толмач попробовал перевести по-другому:

– Добрецы? Добрые люди?

– Дело в том, – вмешался Субэдей, – что всё войско врага – и русичи, и кыпчаки, бежали от нас, как испуганные джейраны. Лишь один народ, название которого мне не выговорить, дал нам отпор. Их маленький отряд, возглавляемый Солнечным Багатуром, доставил много неприятностей. За одного убитого мы заплатили десятью отборными бойцами. И я хотел бы знать, много ли таких ещё в русской земле. Чтобы понимать, тяжёлой ли будет война.

«Чёрный клобук», потомок печенегов, потрогал подсохший шрам на щеке и рассмеялся – монгольский темник вздрогнул от неожиданности.

Пленник хохотал, бил себя ладонями по коленям, захлёбывался и вновь смеялся, будто услышал несусветную глупость. Наконец, икая и вытирая выступившие слёзы, успокоился и сказал:

– Добрые люди, говоришь. Слушай меня, победитель ста народов и слуга покорителя Вселенной. В русской земле тьмы добрых людей. И все они, если придётся, выйдут на бой с тобой. И победят. Ты обречён на поражение, темник. Бегите лучше к себе домой, пока не поздно.

Лицо Субэдея вытянулось, челюсть отвалилась от удивления. Эта картина была столь неожиданной, что пленник вновь захохотал – до кашля, до рвоты.

Субэдей вскочил и заорал, потеряв своё знаменитое самообладание:

– Убейте его!

Нукеры схватили «клобука» и потащили прочь из шатра, вынимая из ножен сабли.

А он всё продолжал смеяться, и даже кровь из разрубленной шеи выбивалась с глумливым бульканьем, а на мёртвом лице застыла ухмылка.

* * *

Персидский купец говорил вкрадчиво, прилепив к лицу доброжелательную улыбку:

– Да, Всевышний учит меня вознаградить своих спасителей от разбойников. Сейчас я велю снять с вас оковы и выдать оружие и одежду, а также кольчуги и первую плату – по пять серебряных дирхемов каждому.

Анри вскричал:

– Воистину, ты достоин быть взятым при жизни в рай! Какое благородство, достойное быть воспетым трубадурами!

– Подожди, – перебил Дмитрий, – о какой плате ты говоришь, перс?

– Ну как же, – работорговец пошевелил пальцами, брызгая рубиновыми искрами перстней, – я нанимаю вас охранниками. Твоё знание языка, русич, будет очень полезным – оно поможет управляться с рабами и предотвратит возможный бунт.

– Что-о?! – взорвался тамплиер. – Ты предлагаешь мне, благородному шевалье, службу гнусным охранником этих несчастных, да ещё и стать доносчиком?!

Ярилов не успел даже глазом моргнуть: Анри уже вцепился в горло перса и принялся душить, извергая проклятия. Конвоиры бросились спасать хозяина, оторвали руки франка.

Дмитрий взвыл, ударил одного сложенными кулаками, подсёк второго, выскочил из повозки, прокричал остальным пленникам:

– Братцы, выручайте! Нас много, справимся!

Рабы равнодушно наблюдали, как охранники расправлялись с бунтовщиками. Сбили с ног, молотили ножнами сабель, кулаками, древками копий…

Отдышавшийся перс прохрипел:

– Не убивать, рабы денег стоят. Колодки несите.

Окровавленным Анри и Дмитрию надели тяжёлые деревянные колодки. Подвели к колонне, приковали к общей цепи.

Дмитрий сплюнул чёрный сгусток и прокричал:

– Что же вы, православные? Так и подохнете – в цепях…

И еле устоял на ногах, получив от одноглазого страшный удар между лопаток.

Циклоп положил толстую сыромятную змею на плечо и ухмыльнулся:

– А вы все подохнете, урус. Не сейчас, так потом. На галерах или в руднике…

* * *

Тяжеленная колодка давит на плечи. Две увесистые деревянные половины с прорезями для шеи и рук соединяются так, что голова, будто отрубленная, лежит, словно на блюде. Не видно, куда ставишь ноги, и каждое неловкое движение приносит невыносимые страдания.

Солнце жжёт, назойливые мухи облепляют кровоподтёки на лице – и не согнать никак.

Шаг. Ещё шаг. Любое движение корёжит тело, пылает адским огнём каждая клеточка. Шея горит, как перерубленная. Звякает железо, на кожу толстым слоем ложится пыль, пот промывает в ней ущелья, разъедает незаживающие раны. Охранники, развлекаясь, наступают на цепь – падаешь плашмя, и невозможно подставить руки. Конвоиры хохочут, довольные: самому не встать. Потом хватают за волосы, поднимают – будто гвозди вбивают в голову.

День длится бесконечно. От жажды язык распухает, пересохшие губы лопаются, кровоточат. В глазах плавают раскалённые пятна, прожигают мозг до самого затылка. Нет ни смерти, ни избавления – только боль. Боль, заполняющая Вселенную до крышки, вываливающаяся наружу, плывущая гниющим потоком.

Шаг. Ещё шаг…

* * *

Писарь-уйгур строчил быстро, покрывая лист столбиками причудливых букв со множеством тонких лапок – будто букашек рассаживал.

Субэдей, прикрыв узкие глаза, диктовал письмо Потрясателю Мира. О том, что сражение далось нелегко, полегло шесть тысяч бойцов. О том, что пространства Руси огромны, и наличных сил может не хватить для немедленного успешного похода.

Посоветовался с Джэбэ: писать ли о неведомых добришевцах и загадочном Солнечном Багатуре?

Джэбэ-нойона перекосило: не хотелось вспоминать о неприятном случае, омрачившем победу. Отрицательно покачал головой.

Субэдей кивнул и продолжил:

– И прошу твоего разрешения, великий хан, заключить временный союз с волжскими булгарами, чтобы уже осенью выступить совместно против Руси. Предложить добром, а не захотят – тогда заставить силой. Да продлит Великое Небо твои счастливые годы до бесконечности, пусть будут твои стада бесчисленны, жёны – здоровы, а рука – крепка. Твои преданные псы, Субэдей и Джэбэ.

Уйгур закончил, посыпал лист белоснежным песком, чтобы быстрее высохла тушь. Поклонился, вышел из шатра.

Субэдей устало потёр переносицу. Кивнул учёному арабу:

– Теперь твоя очередь. Булгары одной веры с вами, вот и подумай, как составить письмо, чтобы их хан без малейшего колебания согласился на союз.

Араб растерянно промямлил:

– Я постараюсь, великий. Но вдруг…

– Никакого «вдруг», – строго оборвал темник, – или я велю снять с тебя кожу с живого. Набью её шерстью и поставлю у шатра в назидание всем писарям. Сразу научатся писать не только грамотно, но и убедительно.

Араб испуганно вжал голову в плечи, а Джэбэ-нойон захохотал, довольный шуткой боевого товарища. Действительно, развелось грамотеев. Пишут-пишут, а что пишут? Зачем? Монголы не ведают письменности, а кто владеет миром?

Вот именно.

* * *

Прохладный ветер остудил кожу, облегчил страдания бредущих по петляющей дороге рабов. Пригнал беременные влагой тучи, закрыл от безжалостного солнца.

Духота становилась всё тяжелей. На горизонте полыхали огненные сполохи: земля и небо тянули друг к другу сверкающие тонкие пальцы, пытаясь слиться в объятии.

Наконец, молнии продырявили небесный купол, хлынувший исцеляющим боль потоком. Охранники чертыхались, кутаясь в плащи, персидский купец опустил полог повозки.

А рабы задирали головы, глотали прохладные струи, улыбаясь. Ночь пришла раньше обычного, и конвоиры загнали колонну в овраг, закончив сегодняшний переход.

Небо устало извергаться водопадом, ливень разделился на отдельные капли – тяжёлые, как камни из пращи. Рабы жались друг к другу, пытаясь спастись от пришедшего вместе с непогодой холода, и только Дмитрий и Анри лежали отдельно – товарищи по несчастью избегали общения с бунтовщиками, чтобы самим не подвергнуться жестокому наказанию.

Тамплиер, с трудом изобразив треснувшими губами усмешку, сказал:

– Как быстро храбрые воины смирились с участью невольников! Недаром на латыни слова «раб» и «славянин» звучат похоже.

Ярилов ответил зло:

– Анри, превратить в раба нетрудно любого человека, независимо от национальности и титула. Цепи и кнут, голод и колодка на шею, бичом затыкать любое слово – и девять из десяти ваших хвалёных рыцарей превратятся в животных. Не забывай, что эти люди были разгромлены в сражении, на которое шли, как на весёлую прогулку. Такой шок пережить нелегко.

Шевалье повернулся к воеводе, желая возразить, но неловко зацепил раненую руку – и застонал. Сил спорить не было у обоих.

Пустой желудок скрючился от сосущей боли, горели раны, натёртые до мяса колодкой и железом. Сон походил на американские горки в аду – чёрный провал, мучительное всплытие, вновь провал…

Эта мысль давно зрела ядовитой почкой и, наконец, вылупилась – Дмитрий вдруг понял, что не сможет пережить следующий день. Есть предел человеку. Надо только выбрать – кинуться на охранника и принять клинок в живот или упасть под колёса повозки, нагруженной запасными цепями и провиантом. Только бы меньше мучений, которых уже и так с избытком.

Решившись, Ярилов сразу почувствовал облегчение. Жалеть не о чем – даже в своём времени у Димки не осталось дорогих ему людей. А в этом, чужом, тем более. Юлдуз умерла на его руках, двое побратимов пропали. А франк вряд ли переживёт Дмитрия больше, чем на несколько часов. Отчаянная попытка спасти отечество от позорного разгрома провалилась. Делать здесь больше нечего. Ни в этой эпохе, ни в любой другой.

Димка улыбнулся. Надо поспать хоть немного, чтобы тело не подвело при последнем броске в смерть.

Тихий шепот отвлекал, заставлял вслушиваться в разговор двух пленников.

– А меч у него был огненный, конь – золотой, плащ – из солнечного пламени. Как взмахнёт клинком – так сотне татар головы долой! И бойцы у него, как из былины – ростом до неба, что дубы столетние. Прорубились сквозь монгольское войско и ушли.

– Куда ушли-то?

– Да никому неведомо. Может, в степь. А может, прямо на небо. Витязь-то Солнечный. Солнце ему отчизна. Ребята говорили, что и прозвище у него – Ярило, как у стародавнего бога.

Вмешался третий голос:

– Тьфу на вас, язычники. Какой ещё Ярило? Это сам архангел Михаил был, с огненным мечом. Пришёл православному воинству пособить, да увидел все кривды и несправедливости русской земли и передумал помогать. Теперь уж не вернётся.

– Вернётся, – убеждённо сказал первый рассказчик, – обязательно вернётся. Говорят, недавно Солнечный Витязь десяток бродников пленил, пристыдил. Они из басурманского войска ушли, теперь сами против монголов воюют. Не мог он Русь бросить, родная ему земля.

Ярилов смеялся беззвучно. Вот ведь как получилось: сам того не желая – в фольклор попал. Жил, наверное, бестолково, а ближе к смерти стал легендой.

Знакомьтесь, Дмитрий Ярилов – Солнечный Витязь, архангел Михаил и прочая, и прочая.

Человек и пароход, твою мать.

* * *

Подняли, как всегда, перед рассветом. Одноглазый проявил странное милосердие – сам подошёл (Дмитрий инстинктивно сжался, ожидая подлого удара), сунул русичу и франку по чёрствому сухарю, напоил водой. Пленники выстроились неровной колонной, нанизанные на общую цепь, как рыбы на кукан. Пошли.

Степь сияла изумрудом напившейся дождя травы, сшивали небо с землёй неутомимые жаворонки. Ночная решимость умереть потихоньку растворялась в этом чистом утре, в синеве и свежести воздуха.

Дошли до брода через степную речушку. Грязная вода угрожающе ревела бурунами на камнях, в волнах стремительно мелькали ветки, а то и целые деревья. Один из конвоиров присвистнул:

– Ого! Неделю назад тут воробью было по колено. Видать, от ночной грозы такая злая вода. Расковать надобно, а то один упадёт – всех за собой потащит.

Но перс категорически отказался отделять рабов от общей цепи – времени жалко, да и риск побега возрастёт.

Охранники, покрикивая, погнали вереницу в реку. Двигались медленно, на ощупь, оскальзываясь на каменистом дне. Вот вода дошла до пояса, до груди. Идущий первым белобрысый паренёк вскрикнул, взмахнул руками – и исчез в волнах, потащил за собой остальных. Конвоиры вопили, пытались хлестать плетьми – толку никакого, люди один за другим падали, увлекаемые потоком…

Купец бегал по берегу, рвал крашеную бороду, причитая об убытках.

Идущие последними Дмитрий и Анри с тяжеленными колодками на шеях были в самом худшем положении – не могли даже руками себе помочь. Цепь натянулась, потащила в преисподнюю. «Вот как, и на меч бросаться не надо», – обреченно подумал Дмитрий. Уперся боком в скользкий валун, зацепил ржавую цепь за камень. Анри быстро сообразил, что к чему, бросился помогать побратиму.

Железная змея рвалась, срывала с ног. Ярилов захрипел от неимоверного напряжения, откинулся – вытянул ещё сажень. Крикнул конвоирам:

– Что встали, раззявы! Помогайте.

Первым подскочил одноглазый, вцепился жилистыми руками. Подоспели и остальные.

Пленники, почуяв близкое спасение, перестали бултыхаться, глотая воду – пытались вставать на ноги. Отталкиваясь от скользкого дна, двигались против течения: шажок, ещё один.

Дмитрий откидывался назад, почти падая навзничь. Тащил цепь, скрипя зубами, матерясь – и, наконец, почувствовал под босыми ногами прибрежный песок.

Спасённые падали на берегу, совершенно обессиленные. Многих рвало – наглотались изрядно. Двоих вытащили из воды бездыханными и уже не откачали.

Подошёл одноглазый. Повозился, снял с Анри и Дмитрия колодки. Сказал:

– Маладес, урус. Себя спасал, всех спасал. Воин, не раб. Я тоже воин был, пока стрела глаз не выбивала. Теперь не воин – пёс при персе, иннян кутэ…

Нагнулся, спросил шёпотом:

– Ты правда мой хозяин от лихой человек выручал?

Тамплиер кивнул:

– Да, и не жалеем об этом. Долг благородного рыцаря – бороться с несправедливостью.

Циклоп покачал головой, усмехнулся:

– Ну и зря. Перс твой жалел? Перс за таньга маму продаст, бога продаст. Дураки.

Анри бурчал что-то про христианский долг, который надо исполнять в любом случае. А Дмитрий молчал.

Просто наслаждался свободой от колодки и смотрел в небо, лёжа на мокром песке.

* * *

Ночевать собирались у деревеньки бродников, последней на пути к Перекопу. А там – трёхдневный переход по дикой степи и Крым, который русичи называют Корсуньской землицей, или Тавридой, на греческий манер.

Бедой запахло издалека – горьким дымом сгоревших хаток. Охранники беспокойно переглядывались, кто-то нацепил валявшийся до этого на телеге потёртый шлем. Разобрали копья. Одноглазый подобрался, грозно покрикивая на рабов, бич щёлкал всё чаще.

Наконец, увидели деревеньку. Вернее то, что от неё осталось – поваленные плетни, сгоревшие дотла соломенные крыши, чадящее кострище на месте скромной церквушки.

Навстречу спешили верховые – циклоп прохрипел команду, охрана побежала в голову колонны, сгрудилась, ощетинившись торчащими в разные стороны копьями.

Всадник в хорошей кольчуге осадил коня, поглядел на краснобородого перса, испуганно жавшегося за спиной конвоиров. Захохотал, сказал по-русски:

– Ну и войско, етишкин клещ. Вам только за бабами по полю гоняться, аники-воины. Эй, купец, товар нужен?

Охранники вздохнули облегчённо – нападение отменялось. Расступились, пропуская дрожащего работорговца. Перс глубоко поклонился всаднику, ответил:

– Да продлит Всевышний годы славного начальника храбрых воинов. А кто вы будете, извините? Монголы, владеющие этой степью, запрещают покупать рабов у лихих людей.

И испуганно замолчал, сомневаясь: не оскорбил ли неосторожной дерзостью незнакомца?

Но всадник согласился, не выказав обиды:

– Правильно, есть такой закон. И мы его блюдём, как и все остальные, яко есть бродники из войска Субэдея. Плоскиня наш голова, слыхал про такого? Вот он и наказал воров-пленников тебе продать. Или ещё кому, тут каждый день караваны с рабами на Перекоп идут. Смотреть будешь товар, или мне кого другого ждать?

– Зачем же другого? – у перса загорелись глазёнки. – Лучшего покупателя, чем я, вам и не найти. Где товар?

– Тут недалеко, давай за нами…

Перс недовольно крутил красной бородой:

– Уважаемый, тут только женщины да младенцы. Нет ли хоть полудюжины крепких мужчин?

– Бери, что дают, – мрачно заметил бродник, – потому и названа деревенька воровской, что мужики иховы из татарского войска сбежали во главе с десятником, Ведмедем. Вот Плоскиня и велел гнездо предательское сжечь, а людишек в рабство продать. Народу больше было, да они подчиниться не хотели. А ты правила монгольские знаешь – тем, кто противится нашей воле, пощады не бывает.

Перс испуганно покосился на сваленные трупы – немного взрослых мужчин, в основном – подростки, почти дети. Закивал головой:

– Хорошо, я куплю оставшихся в живых.

И назвал совсем смешную цену. Бродник поморщился:

– Ну ты жук, перс. Ладно, мне торговаться невместно. Тошно мне тут, уехать поскорее хочется. По рукам, давай монеты.

Купец расплатился и кивнул одноглазому:

– Принимай.

Следил, как надевают оковы избитым, рыдающим женщинам. Одна, светловолосая, статная, в обгоревшей рубахе, прижала к себе девочку лет трёх, закричала:

– Не отдам, ироды! Одно дитё осталось, не отдам!

Одноглазый вдруг проявил неожиданное терпение. Что-то шептал, уговаривая. Наконец, женщина разрешила ему взять ребёнка на руки и позволила надеть себе на ноги оковы.

Девочка с интересом посмотрела на циклопа и спросила:

– А где твой глазик, дяденька? Потерял? Больно тебе?

Одноглазый погладил по льняным волосам грубой ладонью, ответил:

– Мышка глазик унесла, поиграться. Ну, иди к маме.

Увеличившаяся колонна пошла мимо разграбленной, погибшей деревни, от которой остался только серый пепел.

Анри сказал:

– Рабство омерзительно, но ещё ужаснее, когда в кабалу продают соотечественников. Скажи, брат, а в твоём будущем есть рабство?

Дмитрий, конечно, хотел ответить отрицательно. Потом вспомнил свои первые три месяца в армии. И как однокурсник, женившись, бросил университет и взял валютную ипотеку…

Ничего не стал говорить тамплиеру.

* * *

Джэбэ-нойон был краток, как всегда:

– Собирайся, Азамат. Араб повезёт письмо булгарскому царю Габдулле, и пять сотен всадников под командой тысячника Цырена будут ему охраной. А ты станешь моими глазами. И ушами тоже – твой язык похож на булгарский. Привезите союз против русичей, когда созреет хлеб – начнём поход.

Нукер великого полководца почтительно склонил голову. Спросил:

– А если булгары не захотят подчиниться воле великого хана?

Темник равнодушно зевнул. Сказал скучным голосом:

– Значит, мы сожжем их города и убьём половину мужчин, чтобы вторая половина радостно поскакала впереди нашего войска, мечтая кровью искупить глупость и доказать верность Чингисхану. А араба примерно накажем, чтобы в следующий раз более добросовестно исполнял приказы. Впрочем, с содранной кожей у него может и не получиться следующего раза, ха-ха-ха!

Азамат ещё раз поклонился, попятился из шатра, чтобы не оскорбить Джэбэ видом своей спины.

Конюху велел приготовить двух лучших скакунов к дальнему походу. Подошёл к Кояшу, угостил с ладони. Слушая, как конь хрустит сухарём, погладил золотого жеребца и прошептал:

– Ну что, друг, скучаешь по хозяину? И мне очень не хватает побратимов.

Конюх отвлёк, спросил почтительно:

– Блистательный дарга, Кояша седлать?

– Нет, – покачал головой Азамат, – на поводе пойдёт.

Кыпчак давно решил для себя, что солнечный жеребец останется неосёдланным. Единственный человек, который имеет право скакать на нём – Дмитрий.

А если Тенгри забрал побратима к себе, в небесный шатёр – значит, Кояш до самой своей смерти будет без всадника.

* * *

Крымская Согдея, которую русичи называли Сурожем, просыпалась рано. Утренняя волна ласково облизывала пузатые купеческие корабли, с шипением гладила гальку, оставляя на ней рыбью чешую и водоросли. Маленькие крабы щёлкали задранными клешнями, аплодируя выскочившему из-за Крепостной горы солнцу.

О недавнем набеге Джэбэ-нойона напоминал еле заметный запах гари, который легко было спутать с ароматом жаровен и чадом кузниц. Торговый город от монгольского нападения оправился быстро: купцы – народ, ко всему привычный. Венецианцы и армяне, арабы и греки отпирали лавки, раскладывали разнообразный товар: от китайского шёлка до индийских благовоний, от фряжских рыцарских доспехов до булгарских кож тонкой выделки.

Запылённая вереница рабов, продрогших ночью на горном перевале, доковыляла до городских ворот. Стражники долго ругались с краснобородым персом из-за пошлины, требуя заплатить за детей, как за взрослых кандальников. Наконец, договорились, и одноглазый повёл колонну на невольничий рынок у порта.

Работорговец знал, чем привлечь покупателей: отобрал трёх девочек лет двенадцати, содрал с них лохмотья. Плачущие девочки, прикрывая руками стыд, прятали глаза. Сразу возле помоста, арендованного персом, начали собираться толстопузые чёрноглазые знатоки. Цокали языками, восхищённо крутили волосатыми пальцами в широких перстнях. Азартно торговались, брызгая слюнями, переполнившими красногубые рты.

Анри яростно ругался вполголоса, проклиная бессовестного перса; Дмитрий молчал, сжав побелевшие кулаки.

Потом на помост поднялась статная светловолосая женщина, баюкая спящую на руках дочку. Циклоп-охранник вдруг заскрипел зубами, спрятал в широких ладонях изуродованное лицо.

Коротконогий араб-покупатель недовольно крикнул:

– Э, так не пойдёт! Обнажи её! И убери ребёнка, кому она нужна с довеском?

Один из конвоиров попытался отнять дочку. Женщина прижала спящую к груди, закричала:

– Не отдам! Убивайте нас обеих, не отдам.

Девочка проснулась, заплакала. Перс кричал на охранника, охранник рвал из рук матери самое драгоценное…

Одноглазый зарычал, вскочил на доски. Оттолкнул охранника, увёл женщину вниз, бормоча что-то.

Перс растерянно пожевал губами. Махнул рукой – мол, потом разберёмся, приказал вытолкнуть на помост несколько пленников-мужчин. Черноглазые разочарованно зашумели, кто-то начал, ругаясь, выбираться из толпы.

Краснобородый, перекрикивая недовольных, рекламировал товар:

– А вот взятые в бою на Калке! Крепкие, здоровые. Умеют обихаживать коней, а этот русич знает гончарное ремесло. За каждого – десять монет, за гончара – двенадцать.

Хмурый покупатель в кожаном фартуке кузнеца щупал плечи рабов, заставлял открыть рот, смотрел зубы. Расплатился, забрал двоих.

Рослый невольник, стоявший рядом с Дмитрием, прошептал:

– Этим повезло, в городе останутся. Я согласен хоть всю жизнь дерьмо на поля таскать, лишь бы не в рудник. Или, не дай бог, к Синим Платкам попасть. Там сразу – погибель.

– Что ещё за платки? – удивился Ярилов.

– Да есть такие, басурмане заморские. Делают вид, что купцы, а на самом деле – разбойники, корабли грабят. Самых здоровых берут, не торгуясь. Рабов на вёсла сажают, всю кровушку с потом выжимают, душегубы. Кормят плохо, что не так – сразу в плети. Два-три плавания, никто больше не выдерживает. Постоянные покупатели тут. О, помяни чёрта, он и выскочит! Идут. Видишь, лица прячут, чтобы никто не узнал.

Невольник забормотал молитву, закрестился. Ссутулил плечи, чтобы казаться ниже.

К толпе уверенно подошли несколько человек в богатой одежде, с дорогими саблями на поясах. Головы замотаны синей тканью, только недобрые глаза поблескивают. Сразу видно – бойцы: походка расслабленная, кошачья. Зеваки расступались, стараясь отодвинуться подальше от опасных гостей: сам собой образовался коридор до помоста. Встали молча, сложив руки на груди.

Перс углядел богатых покупателей, бросился к рабам, шипя на охранников:

– Давай самых здоровых на помост. Ярилу, франка, этих троих ещё. Да живее, живее!

Дмитрий понял, что пропали все надежды попасть к хозяину-раззяве, от которого можно сбежать в первую же ночь. Обречённо поднялся по дощатым ступеням, гремя опостылевшими оковами.

Синие Платки вдруг оживились: стоявший впереди широкоплечий, явно старший, дёрнул высокого соседа за рукав, что-то горячо зашептал тому на ухо. Но высокий, кажется, не слушал предводителя: во все глаза смотрел на сгрудившихся отдельной кучкой пленённых в деревеньке бродников женщин и подростков.

Широкоплечий вышел вперёд, глухо заговорил сквозь платок:

– Эти две орясины, – ткнул пальцем в Ярилова и тамплиера, – почём?

– Отличный выбор, уважаемый, – торопливо заговорил работорговец, – великолепные экземпляры! Сильные, выносливые, каждый стоит двоих. Умелые гребцы.

– Короче, – оборвал главарь Платков, – сколько?

– Пятьдесят монет за двоих, – подобострастно заглядывая в глаза, лебезил краснобородый, – только для вас, доблестный тигр морей, такая низкая цена. А всего за сто монет отдам всех пятерых!

– Тридцать пять. За этих двоих. Моё последнее слово. – Синий Платок говорил отрывисто, будто клинком пластал мясо.

Работорговец сложил ладони, закатил глаза:

– Видит аллах, это недостойная цена для такого роскошного товара! Добавьте хотя бы десять монет.

– Добавлю. Саблей по твоей пустой башке.

Перс испуганно отшатнулся, забормотал:

– Конечно, конечно! Я просто пошутил. Тридцать пять.

Пока перс пересчитывал новенькие золотые кругляши, пробуя каждый на зуб, высокий разбойник что-то шептал на ухо широкоплечего. Главарь кивнул, спросил нарочито лениво у продавца, показав пальцем на жильцов сожжённой Плоскиней деревеньки:

– Вот эта кучка полудохлых баб и зверёнышей. Сколько?

Краснобородый удивлённо отвалил челюсть. Ответил не сразу:

– Несомненно, благородный господин лучше знает, кого ему сажать на вёсла. Тут четырнадцать человек. Всего лишь сто монет за всех.

Широкоплечий крякнул. Помолчал и сказал:

– По рукам. Вот восемь монет задатка, остальное завтра. Не вздумай кого-нибудь продать из них, или твоей рыжей метлой будут давиться рыбы.

Перс испуганно схватился за ухоженную бороду, закивал:

– Да как же можно! Всё будет в лучшем виде, иначе не видать мне ласковых гурий в раю.

Повернулся к примолкшей толпе, крикнул:

– На сегодня торг закончен! Прошу завтра с утра приходить, будет ещё много интересного.

Недовольные покупатели разбредались, удивлённо обсуждая внезапный интерес Синих Платков к женщинам и детям, абсолютно бесполезным в их опасном ремесле.

Главарь ткнул Анри в спину:

– Давай пошевеливайся, увалень заморский. Мы тебя быстро отучим лениться. До нашего постоялого двора тут шагов пятьсот.

Тамплиер сверкнул синими глазами.

– Даже в цепях, отягощающих мои члены, я не перестаю быть шевалье, и не потерплю оскорблений! Вели расковать меня, дай мне меч, и мы посмотрим, кто из нас увалень.

Главарь, однако, не рассердился. Поглядел на Дмитрия. Неожиданно подмигнул и рассмеялся.

Задорно и очень знакомо.

* * *

У еврея жизнь – не сахар. А в эпоху перемен – даже не селёдка. Ой-вэй! Когда Котян бежал со своим народом от монгольского гнева за Днепр, Шарукань опустела. Совсем редкими стали купеческие караваны, в шумной когда-то корчме всем известного жидовина Юды было тихо, никто не заказывал кувшинчик пива и не требовал места для ночлега. Вместе с постояльцами исчезли из комнат клопы, а из хозяйского кармана – серебряные монеты.

Юда погрустил да и продал за бесценок корчму, откопал горшочек с накопленным золотом, посадил на телегу разноглазую доченьку Хасю и отправился в Согдею, искать лучшей доли.

Местный кагал, умасленный скромным подношением на нужды синагоги, принял соотечественника благосклонно, помог приобрести таверну у вдовы кривого Джакопо, собравшейся домой, в Венецию. Юда очень быстро сообразил, где можно дёшево купить чуток подкисшее вино, завёл связи на рыбацком рынке и приспособился приходить туда к закрытию, чтобы забрать за бесценок начинающий пованивать улов. Ну, а пиво он всегда умел варить, обходясь минимальным набором – водой да молитвами.

Приходилось спать урывками и насмерть торговаться за каждую медную монетку, зато дело пошло: в таверне постоянно толпились жаждущие матросы купеческих кораблей и скользкие типы с бегающими глазками; по вечерам заглядывали перехватить кувшинчик пива уставшие приказчики с рынка; в специальном помещении для чистой публики солидные купцы неспешно обговаривали сделки. Были и тайные комнаты, которые Юда сдавал в аренду женщинам воздушного поведения. Теперь в тёмных коридорах корчмы можно было встретить мастериц постельных утех с лицами, покрытыми толстым слоем дешёвой пудры: приходилось маскировать шрамы морщин, полученные в тяжких сражениях за платное наслаждение…

Вот и сегодня жидовин встал до рассвета, проводил с поклонами аланских караванщиков, потом поругался с продавцом прогорклой муки и надавал подзатыльников сонному поварёнку:

– Куда ты сыпешь столько муки, или у тебя трясутся руки? Воды побольше, тесто воду любит!

– Хозяин, в прошлый раз вы говорили, что пиво воду любит, – пробурчал мальчишка и получил ещё пару затрещин за болтливость.

Запыхавшийся Юда вышел проветриться за ворота на мощённую булыжником улицу (привратник сразу выкатил колесом чахлую грудь и приобрёл бравый вид). Камень ещё помнил ночную прохладу, здесь было легче дышать, чем в чадной кухне, но солнце уже стремительно карабкалось в зенит и набирало силу. Жидовин разглядел приближающихся Синих Платков, расплылся в счастливой улыбке: постояльцы платили щедро и жили вторую неделю. Широкоплечий главарь ловцов удачи хмыкнул:

– Юда, что ты лыбишься, как кот, сожравший крынку сметаны? Или наконец-то нашёлся достойный жених для твоей Хаси?

– Ай, уважаемый, разве же эти местные шлемазлы могут составить козырной марьяж? Я просто рад видеть такого славного богатыря, чтоб вы были здоровы!

– Вели истопить баню и накрыть стол в задней комнате, да пива и вина не жалей. Только не вздумай притащить, как в прошлый раз, этот поганый уксус, которым можно лечить косоглазие.

– Ой, да уж хватит вспоминать, просто поварёнок перепутал кувшины по глупости.

Вожак Синих Платков не ответил: он внимательно смотрел на вышедшую из корчмы Хасеньку. Девушка удивительно похорошела, щеголяла в новеньких сапожках, а её румяные щёчки были похожи на весенние цветы. Хася посмотрела на разбойников, ойкнула и покраснела ещё больше. Глаза главаря потеплели, и он не сразу услышал, что говорит ему жидовин.

– Таки спрашиваю снова: будете обмывать удачную покупку?

Юда кивнул на двух рослых рабов. Вгляделся и ахнул:

– Господь Саваоф! Это же тот самый рыцарь-франк, а с ним – рыжий витязь, выигравший в честном бою чудесного золотого коня! Но почему они в оковах, словно преступники или рабы, они же ваши…

– Тсс! Тихо, – перебил широкоплечий, оглядываясь по сторонам, – быстро проводи нас внутрь, да зови кузнеца – надо снять цепи.

В тёмном помещении главарь запалил свечу. Торопливо содрал платок с головы, обнажив соломенные волосы. Повернулся к рабам, раскинул руки, чтобы обнять:

– Братишки, вы живы! Господи, как я счастлив!

Анри ахнул, а Димка почувствовал, как комок закупорил горло – перед ними стоял давно пропавший Хорь.

Глава десятая. Не раб, но воин

Нет большего наслаждения, чем после жаркой бани смаковать холодное вино, чувствуя, как каждая клеточка избитого, усталого тела пищит от удовольствия. Сняты осточертевшие оковы; брадобрей подстриг бороды и волосы, наложил чудодейственную прохладную мазь на раны и кровоподтёки. Откинувшись на прохладную глиняную стену, слушать рассказ исчезнувшего и так вовремя появившегося друга, волшебным образом избавившего тебя от ужасов рабства…

Хорь и десяток бежавших из монгольского войска бродников во главе с Ведмедем смогли добраться до крымской Согдеи, чудом миновав сторожевые заставы. Случайно увидели на рынке старого знакомца – жидовина из Шарукани. Напуганный нежданной встречей, Юда пробормотал:

– Таки вы нынче главная знаменитость, богатырь Хорь! Такое счастье, что уж не знаю, как вы теперь его унесёте.

– Темнишь, жидовин. В каком смысле? – удивился бродник.

– В самом таком смысле, что уже три дня глашатаи на всех рынках Согдеи кричат о вас и ваших спутниках, будто их разыскивают эти самые монголы. Но что-то подсказывает старому Юде: не для того, чтобы угостить варёной бараньей головой, а вовсе наоборот, чтобы оттяпать головы вам.

Жидовин спрятал беглецов и подсказал Хорю притвориться Синими Платками – и лица можно закрыть, и любопытных отвадить. А о первоначальном плане – наняться охранниками к купцам – пришлось забыть. Какие теперь охранники из преступников, которых повсюду разыскивают?

Первую неделю бродники отсиживались в корчме, но потом заскучали и начали делать вылазки, предварительно переодевшись в соответствии с новым образом: одежду купил, конечно же, Юда на деньги, выданные Хорём.

Вот во время такого выхода в свет бродник и увидел, как его побратимов продают с помоста на рынке рабов.

Анри, приступивший ко второму кувшинчику вина, сказал:

– Ты поступил, как настоящий рыцарь, мой брат. Теперь я – твой должник на все времена. Но всё же я жду рассказа о том, почему ты так таинственно исчез из дворца гранд-дюка Мстислава. Мы с Дмитрием обошли в Киеве все тюрьмы и притоны в поисках тебя; ещё немного – и начали бы вскрывать старые могилы. Мы не знали, что и думать о столь печальном происшествии!

Хорь вздохнул:

– Я виноват перед вами, друзья. Звон чужого золота заглушил тихое сопение моей совести. Когда ты, Анри, рассказал о сундуке вашего главного тамплиерского боярина, или как его там, я сразу понял, что речь идёт о хабаре, который мы взяли с боем вместе с Плоскиней, напав на купеческий караван год назад. Тогда бес попутал меня в первый раз: я выкрал добычу, сбежал от бродников и спрятал ларец в одном укромном месте, а сам схоронился у половцев, поступив на службу к Тугорбеку. Думал, когда всё уляжется, забрать богатства и уж тогда погулять от души. Но ватаман искал меня по всей степи, а потом дело запуталось ещё больше: сначала появился Дмитрий, после Анри, потом мы едва ушли от разбойников Плоскини и Калояна. А в Киеве, после рассказа франка, я понял, что не видать мне сундука с золотом. Бес попутал меня во второй раз, и я снова сбежал. Простите меня, братья!

Франк покачал головой:

– После того, как ты спас нас от верной смерти, какие могут быть сомнения в твоём благородстве? Кроме того, ты ведь не шевалье, вся прошлая жизнь приучала тебя стремиться к обогащению способами, не всегда принятыми среди высшего сословия. Хотя, положа руку на сердце, должен заметить: я видел многих кавалеров, баронов и даже князей церкви, которым блеск золота затмевал глаза и заставлял забывать о божьих заповедях! Но теперь, когда всё позади, я с нетерпением жду возможности скакать рядом с тобой к тому тайному месту, где спрятана главная реликвия моего ордена.

Молчавший до сих пор Ведмедь хмыкнул. Хорь огорчённо сказал:

– Не придётся никуда скакать, брат Анри. Я выкупил вас из рабства за золото, которое было в ларце тамплиеров. Но самого ларца, как и иконы Спасителя, нет.

Мне пришлось разрубить и сжечь их, чтобы спасти свою жизнь. Ты поторопился, когда сказал, что у тебя нет ко мне притязаний.

Франк вскрикнул и закрыл лицо ладонями.

Все неловко молчали, слушая глухие рыдания храброго воина, которого не могли заставить плакать ни смерти боевых товарищей, ни тяжкие раны и немыслимые испытания.

Хорь не выдержал, тоже вытер глаза:

– Коли бы я знал, что мой брат будет так сокрушаться, то лучше остался в том подземелье навсегда…

Дмитрий подошёл, положил руку на плечо бродника:

– Не кори себя, Хорь. Господь дал тебе возможность спастись, пусть и ценой своего образа и тамплиерской реликвии – значит, рассчитывает на тебя в будущем. Одно доброе дело ты уже сотворил – спас меня и Анри.

Наконец, де ля Тур вытер слёзы и спросил твёрдым голосом:

– Всё погибло, брат Хорь? И записи, и сам сундук, бронзовые львиные лапы-ручки, и медные листы, которыми он был обит изнутри?

– Да, – горько сказал бродник, – сундук я разрубил на щепки и сжёг, как и записи. А медь и бронзу забрал, они в моей седельной сумке, всё же металл, ценность, хотел продать. Нет мне прощения!

Анри вскочил и радостно закричал:

– Как прекрасна твоя жадность! Так что же ты меня пугаешь, балбес! Веди скорее меня туда, где эта твоя сумка.

* * *

Если бы у тварей божиих существовали летописцы, то лето 1223 года от Рождества Христова навсегда осталось бы в памяти птиц и зверей, как Золотой Век. Девять десятых русского войска полегло ради этого праздника обжорства…

Вороны объедались так, что не могли взлететь, и только сидели чёрными раздутыми шарами, с трудом разевая измазанные свернувшейся кровью масляные клювы. Орлы всё реже маячили в небе – искать добычу не было резона, вся степь стала пиршественным столом, богатым лошадиными и человеческими трупами.

Волки неимоверно расплодились – каждому щенку из весеннего помёта находился жирный кусок. Главы семейств поднимались с земли только для того, чтобы отрыгнуть лишнее, и лениво любовались блестящей шерстью сытых подруг.

Привольным стало житьё и у вечных жертв – зайцев и косуль, пугливых сусликов и гордых дроф. Хищникам стало не до них, и можно было чуть ли не мимо волчьего носа прошмыгнуть незамеченным.

Поэтому новое опасное существо, появившееся в степи, вызывало ужас и панику у разленившихся травоядных. Жуткой чёрной тенью култыхало оно в ночной тьме, и даже в его неуклюжести чувствовалась угроза. Всё больше звериного в нём было: припадало к земле, обнюхивая следы, шумно втягивая воздух, привставало ненадолго на задние конечности, осматриваясь, – и вновь падало на четвереньки, ковыляя уродливой рысью. Злобное бормотание становилось всё менее разборчивым, человеческие слова заменялись хриплыми звуками, похожими на короткий волчий лай. Одежда давно порвалась и свисала грязными клочьями, как линяющая шерсть.

И только стальная цепь, перехватывающая шею зверя, блестела в лунном свете.

Почувствовав запах дыма, бывший шаман Сихер подкрался к стоянке совсем близко. Долго вглядывался в человеческие фигуры. Нет! Опять не то.

Задрал зарастающее шерстью лицо к небу. В зрачки ударил лунный свет, окрасил жёлтым белки глаз, сводя с ума, заливая тоской. Завыл:

– Ярило-о-у! У-у-у!

Всхрапнули, рванулись стреноженные кони. Азамат оторвал голову от кошмы, выскочил из кибитки.

Монголы-караульные, сжимая дрожащими пальцами рукояти сабель, вглядывались в залитую неверным светом равнину.

Азамат проглотил комок. Погладил храпящего Кояша по жёсткой гриве, успокаивая. Спросил у караульного:

– Что это?

Монгол покачал головой:

– Не знаю. В наших степях такого не слыхал. То ли зверь, то ли человек. Дурно тут, скорей бы уж добраться до булгарской границы.

Не спали до самого рассвета.

А утром обнаружили караульного с перегрызенным горлом. Выпученные от ужаса мёртвые белки отливали жёлтым. У самого лагеря нашли странные следы – отпечатки человеческих рук и ног с длинными когтями.

Собрались вмиг и, нахлёстывая коней, помчались прочь от страшного места.

* * *

Анри де ля Тур дрожащими от нетерпения пальцами разглаживал смятые, прорубленные топором Хоря листы медной фольги. Шевеля губами, пересчитывал: дно и крышка сундука, четыре боковые стенки – шесть. Бродник не обманул, сберёг всё, вынес из ледяного подземелья.

Франк облегчённо вздохнул:

– Слава Господу нашему Иисусу Христу, главное спасено!

Дмитрий удивился:

– Какой тебе толк в этих обрывках металла?

Тамплиер подмигнул:

– Смотри, брат Ярило. Наш легендарный магистр Гуго де Пейн давным давно сам украсил эти листы гравировкой. Что видишь?

– Ну, узоры. Цветы какие-то, веточки, – пожал плечами русич.

– А теперь? – Анри приложил разглаженный листок к слюдяному оконцу.

В медной поверхности обнаружилось множество дырочек, который поначалу показались разбросанными хаотично. Дмитрий вгляделся и ахнул:

– Какие-то знаки! Ни на что не похожие.

– Это тайнопись, которую придумал сам магистр, – довольно кивнул тамплиер, – и здесь записано главное: ради чего был образован наш орден и какое его настоящее предназначение. Гуго унёс этот секрет в могилу, считая, что братия ордена пока не готова воспринять тайну своего создания и своей цели. И когда мы станем сильными и мудрыми – то найдём и расшифруем записи. Почти сто лет прошло, как славный сын Шампани окончил свой земной путь, и все эти годы орден искал сундук из бордоского дуба ради этих медных листов.

– И ты знаешь, Анри, что здесь написано?

– Нет, но теперь наши лучшие умы займутся расшифровкой и раскроют вековой секрет! Даже не могу вообразить, какие знания здесь содержатся. Возможно, рецепт бессмертия или получения философского камня. Место, где спрятан Грааль. А, может быть, план спасения человечества и достижения нового Золотого Века. Я так счастлив, братья! Моя миссия, которой я посвятил столько лет, наконец выполнена!

Хорь вздохнул:

– Значит, мы опять расстанемся, брат? Теперь ты уедешь с этими кусками меди в свои края?

Тамплиер счастливо рассмеялся, обнял бродника:

– Так поехали со мной в Алеппо, а оттуда – в Акру, где сейчас располагается капитул ордена! Не знаю, сколько времени займёт прочтение завещания великого магистра, но рано или поздно это произойдёт. И мы вместе будем совершать новые подвиги ради счастья человеческого рода! Что скажешь, брат Дмитрий?

Ярилов задумался. Заманчиво, конечно. Тем более здесь, на Руси, он уже пытался совершить невозможное. Долги отданы…

Отданы ли?

Дмитрий вздохнул, покачал головой:

– Нет, побратим. Я поклялся князю Добриша после битвы вернуться в его город, чтобы защитить от притязаний Святополка. Не могу оставить без защиты князя Тимофея и его дочь Анастасию. Слово надо держать. А вы поезжайте. Выполню обещанное и найду вас.

Тамплиер вздохнул:

– Ты прав, рыцарь обязан держать слово. Что ж, мы дождёмся тебя, и тогда вместе будем спасать людей от несправедливости, болезней, рабства!

Неожиданно молчун Ведмедь горько заметил:

– Конечно, в заморском Алеппо спасать всё человечество от рабства гораздо почётнее, чем сделать это с дюжиной несчастных в версте отсюда.

Хорь хлопнул себя по лбу:

– Тьфу ты, с этими вашими тайнами я совсем забыл о нерешённом деле! У краснобородого перса остались в рабстве соотечественники Ведмедя и остальных бродников. Поганый пёс Плоскиня сжёг их деревню и продал в рабство оставшихся в живых, в том числе сестру Ведмедя и трёхлетнюю племянницу. Впрочем, вы знаете эту историю.

– О, это моя вина, братья! – воскликнул Анри. – Это я заболтал вас рассказами о реликвии ордена, в то время как у славных спутников Хоря близкие томятся в ужасной неволе. Идёмте же скорее и выкупим несчастных из рабства.

– Не получится, – вздохнул Хорь, – денег осталось совсем мало. Я заплатил персу залог, чтобы он не продал рабов до утра. Но вот как их выручить – пока не знаю.

Франк поразился:

– В сундуке было десять фунтов золота. Неужели они все кончились?

Хорь отвёл глаза, забормотал:

– Ну, видишь ли, нас тут было одиннадцать. Две недели житья в корчме, еда, новая одежда, хорошие кони, оружие…

– Вино, пиво, игра в кости, весёлые девки, – продолжил Ведмедь, укоризненно качая головой, – а потом ещё и подарки Хасеньке.

– Но я же не знал, – оправдывался Хорь, – не привык деньги-то сберегать, как купчина какой. И вообще, вольный бродник привык брать на саблю то, что не может купить!

– Точно! – Дмитрий хлопнул побратима по плечу. – Надо силой отобрать у перса пленников! Там всего полтора десятка охранников, и только одноглазый чего-то стоит как боец. Справимся.

– А потом куда, в горы? – недоверчиво поинтересовался Ведмедь. – С бабами и дитями далеко не уйдём.

– Тут же порт, – сказал тамплиер, – надо подкупить капитана или силой захватить корабль. Уйдём морем до Константинополя, потом доберёмся и до Алеппо, что в Сирии. Наверное.

Видно было, что франк и сам не верит в возможность такого долгого путешествия двух десятков беглецов.

– Не лепо в Алеппо. Не надо нам вашу Сырию, – мрачно заметил Ведмедь, – это прозвание – враньё: жарко там, воды нет, и жито, небось, не растёт. Мы к своей землице привыкли.

– Потом разберёмся – махнул рукой Дмитрий, – сейчас главное – пленников спасти, пока их не распродали. Надо Юду звать. Он, старый жидовин, подскажет что-нибудь умное.

* * *

– Таки капитана вы не подкупите, коли денег мало, – покачал головой корчмарь, – задёшево возить беглых рабов дураков нет. А вот большую рыбацкую лодку нанять можно, есть у меня знакомцы. Я вас очень уважаю, но через море, конечно, не переплывёте, потому как, извините, Ноя с вами не будет. Попробуйте в реку какую уйти. Вдруг повезёт, и не потопнете, чтоб вы были здоровы.

– Так и сделаем, – Дмитрий вновь взял командование на себя, будто вернулось время его воеводства, – иди, Юда, договаривайся с рыбаками. А мы, как стемнеет, пойдём в гости к персу. Должок за ним так и остался.

* * *

Ночные стражники уже закончили первый обход и пошли в кабачок, отдохнуть от трудов. Дюжина темных фигур двигалась тихо, прижимаясь к каменным заборам. Ночь была не самой удачной для вылазки – полная луна светила ярко. Дмитрию и его спутникам приходилось прятаться в густой тени, быстрыми перебежками преодолевая освещённые участки.

Когда подошли к невольничьему рынку, Ведмедь прошептал: «Они там», и показал на цитадель, где держали рабов между торгами.

Дмитрий сосредоточенно смотрел на двухсаженную крепкую стену и ругал себя последними словами. Ни лестницы, ни верёвки с собой не взяли, план штурма не продумали – капитан Асс за такую подготовку операции поставил бы «неуд», да ещё и по загривку настучал.

Начал торопливо сдирать с себя одежду, кивнул франку:

– Тоже раздевайся.

Анри удивился:

– Не время для купания, брат, да и море в другой стороне.

– Быстро, не до болтовни. Хорь, замотай лицо на манер Синих Платков.

Пока тамплиер разоблачался до исподнего, Дмитрий вполголоса объяснял план проникновения в крепость. Бродники слушали внимательно, Ведмедь впервые за день улыбнулся:

– Ловко придумал, воевода. Попробуем. Нам всё равно без родных не жизнь…

Охранник дремал у ворот, когда раздался стук и пьяные крики:

– Открывайте, гадёныши, пока я вашу калитку не выломал!

Охранник поглядел на сложенные из дубового бруса ворота и ухмыльнулся:

– Выломает он. Иди отсюда, пьянь подзаборная. А то я стражу звать не буду – сам тебе рога пообломаю.

– Что-о?! Ты кому это сказал, самоубийца? А ну погляди на меня…

Дальше понеслась такая отборная брань, живописно объясняющая, что ночной гость уже сделал и ещё сделает с родственниками женского и мужского пола караульного, что привратник не выдержал. Бормоча проклятия, откинул окошечко в ладонь – и разинул рот.

За воротами едва стоял пьянющий Синий Платок, а с ним – два связанных полуголых раба, проданных сегодня утром.

Караульный поёжился: ссориться с морским разбойником было безумием. Недолго встретить рассвет в компании крабов недалеко от причала, причём с неудобным украшением на шее в виде верёвки с тяжёлым камнем на конце. Попробовал успокоить разбушевавшегося опасного гостя:

– Уважаемый, какое у вас дело, что оно не может подождать до утра?

– Я тебе сейчас подожду до утра, рыбья требуха! Открывай свою богадельню да зови хозяина. Сейчас у него борода ещё больше покраснеет от стыда. Это же надо, мне, – мне! – тому, кто отправил на дно пару дюжин крашенных, как портовая девка, персидских купцов, подсунуть гнилой товар! Сейчас я научу его исполнять закон о защите прав потребителей.

Последнюю фразу Дмитрий заставил Хоря выучить наизусть, и не прогадал: охранник чуть не надорвался от умственного несварения, выпучил глаза и отодвинул тяжёлый засов, впуская бродника и его рабов, и тут же вновь закрыл ворота. Кланяясь, забормотал:

– Стойте здесь, уважаемый, я сейчас разбужу хозяина.

Достал из-за пазухи глиняный свисток и издал тревожную трель. Дмитрий чертыхнулся про себя – расчёт был на то, что караульный убежит будить перса, а в это время нападающие откроют ворота и впустят остальных, дальше уже – дело техники.

Хорь не стал долго раздумывать – вырубил свистуна кулаком по затылку и прошипел побратимам:

– Что стоите? Засов открывайте!

Анри и Дмитрий сбросили верёвки и кинулись к воротам, пока Хорь с клинком в руке озирался по сторонам.

– Э, что за шум?

Из тени шагнула высокая фигура с копьём в руке. Это был одноглазый начальник конвоя, и стоял он в двадцати шагах – ни саблей, ни ножом не достать. Успеет поднять тревогу.

Задуманное безнадёжно провалилось.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 27 августа 1924 года

…загадочный покровитель. И если бы не его помощь, то и этого лекарства было бы не достать. Я чувствую себя значительно лучше и даже гуляю по аллеям, пугая толстых баварских туристов в коротких кожаных штанах своей синюшной физиономией. Когда брился утром великолепным «жиллетом» (тоже презент таинственного незнакомца), то зажмуривал глаза – настолько этот тип в зеркале был мне неприятен. Слава богу, помогла привычка пользоваться бритвой на ощупь, как в землянке при чахлом свете масляной коптилки из снарядной гильзы. Денщик набрал снега в котелок прямо на бруствере, растопил его, и в теплой водице плавают жёлтые хвоинки и серые чешуйки сгоревшего пороха…

…хватало неприятных воспоминаний – в этом смысле судьба была для меня благосклонной, даже чересчур. Но тот летний месяц девятнадцатого в большевистском плену стоит наособицу. В бывшем свинарнике, сложенном из толстых, обмазанных глиной брёвен, воняло неимоверно. К въевшемуся насмерть в потолок, стены и плотно убитый пол амбре прошлых хрюкающих хозяев добавились новые миазмы, не менее чудовищные. Мои товарищи по несчастью, многие из которых были ранеными, бредили, стонали и гадили под себя. А потом – умолкали навсегда.

Умирали прямо здесь, и трупы не убирали по нескольку дней, что в раскалённом на солнце свинарнике становилось фатальным. Они чернели, распухали – и пахли. Я начал ощущать запахи примерно через неделю после тяжкой контузии, и – вот парадокс! – был счастлив вдруг оказаться в этой жуткой атмосфере. Потому что если ты хоть что-то чувствуешь, пусть даже только боль и бьющую прямо в мозг вонь, – значит, ты всё ещё жив.

Очень мучила жажда. Я своими глазами видел, как некоторые бедолаги, близкие к помешательству, пили собственную мочу, не в силах больше терпеть. Регулярно наши конвоиры, напившись пьяными, вваливались ревущим по-скотски клубком и били пленных всем, что попадалось под руку – прикладами винтовок, ножнами, какими-то обломками земледельческого инвентаря, отрубали пальцы и уши, рубили несчастных наискось, от плеча до пояса, на спор, с одного удара шашкой. Тех, кто пытался кричать или сопротивляться – выволакивали на улицу, потом раздавался выстрел или несколько. Со временем большевичкам надоело однообразие, и они стали извращаться, выдумывая более сложные виды казней. Однако животному, тёмному их уму было далеко до утончённой изобретательности испанских инквизиторов. Обычно премерзко гогочущие пролетарии ограничивались тем, что забивали несчастному черенок лопаты в задний проход. А потом затаскивали умирающего обратно в узилище, сопровождая скабрезными, тупыми и невыносимо плоскими шуточками.

Когда я несколько оправился от контузии и смог передвигаться самостоятельно, переступая через живых и мёртвых, лежащих в мерзких лужах, покрытых толстым слоем обожравшихся мух, то сразу же высказал охранникам всё, что копилось во мне, пока я валялся в углу, в собственной моче и кошмарах.

– Милостивые государи, собратья по классу – по классу позвоночных, – начал я издалека, – когда первый в мире эмпириокритицист и рабочий человек Адам был изгнан из Эдема ради добычи хлеба насущного в поте лица своего…

Эти тупые скоты слушали меня, раззявив гнилые сивушные рты и пялясь бессмысленными зенками – видимо, моя манера говорить напомнила им комиссарскую, и они моментально впали в транс, столь привычный им. Я подробно рассказал им, как Каин изронил семя в кучу свиного навоза, отчего зародились их родоначальники – первые пролетарии; как совокуплялся пьяный сатана с бронепоездом, откуда пошёл есть товарищ Троцкий; как их пращур поменял последнюю щепотку мозгов на возможность надругаться над собственной матерью…

Мои товарищи поначалу пытались меня остановить, но потом замерли от восторга и предвкушения развязки. Буду откровенен – я не был каким-то там героем подобно Данко, воспетому этой оглоблей с усами, этим любителем драгоценных итальянских вин. Я просто не хотел умирать долго и мучительно с лопатой в заднице – меня гораздо больше устроила бы пуля в лоб или хотя бы штык в печень. Хотя, конечно, пуля эстетичнее – я бы лежал с маленькой дырочкой в виске и выражением задумчивости на бледном челе, красивый и стройный.

Наконец, их ржавые шестерёнки, страдающие от отсутствия масла в голове, причудливо скрипнули и повернулись. До них дошло, что я издеваюсь, причём уже добрых полчаса. Самый здоровенный и перегарящий стёр с подбородка слюни, поволоку с глаз и забухтел:

– Ах ты ж растудыть твою благородию…

И потянул из ободранной кобуры не менее ободранный револьвер. Я облегчённо вздохнул, но тут произошло неожиданное – сразу двое большевиков схватили мстителя за руки и потащили прочь, наперебой увещевая:

– Ты чё, этот рыжий за товарищем Левинзоном числится, нельзя его в расход.

Скрипнул засов, со всех концов хлева потянулись восхищённые пленники, наперебой восхваляя мои храбрость и остроумие, избавившие всех хотя бы на сегодня от мучений, а я задумчиво сопоставлял упоминание фамилии некоего Левинзона с моими горячечными видениями, когда кто-то из конвойных приносил воду и поил меня из котелка, не давая умереть от жажды. А также с тем чёрным маленьким большевиком, который спас меня от расстрела в день пленения и что-то пытался выспрашивать о свежей татуировке на моей груди, изображающей атакующую кобру на фоне солнечного диска…

…через два дня. Всё так же деревянная кобура маузера нещадно колотила его по коленке; всё такое же живое, постоянно меняющееся лицо – театральный мим, а не большевистский комиссар. Он был маленький, чёрный и горячий, как чашечка турецкого кофе. Товарищ Левинзон занимал кабинет, выходящий окнами на нашу тюрьму; в него меня притащили конвоиры. Какие-то кумачовые лозунги, плакат с красного цвета пролетарием, протыкающим штыком толстопузого буржуина; поломанный «ундервуд», графин дорогого хрусталя, но неимоверно грязный и без пробки, а заткнутый свернутой жгутом бумагой – весь этот комиссарский быт, наполненный вперемешку поломанными и испорченными вещами из «прошлой жизни» и современными уродливыми символами.

Левинзон нетерпеливо потребовал вновь показать ему татуировку, убедился, что она никуда не делась, и облегчённо вздохнул. После он начал говорить – и говорил горячо, сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. Ходил по комнате, размахивал руками, и кобура всё так же била по колену. Я очень быстро потерял нить его пламенной речи (да и была ли она?) – просто наслаждался возможностью сидеть на стуле, а не валяться на сгнившей, пропахшей дрянью, соломе. Кроме того, мне был предоставлен стакан вполне приличного чаю, и даже с сахаром, и несколько папирос. Я с упоением затягивался хорошим табаком и гадал: когда же наконец маузер расколотит ему коленку в кровь?

Внезапно Левинзон обратил своё обезьянье личико ко мне и спросил:

– Ну так что, вы готовы сотрудничать?

Я чуть не поперхнулся чаем – мне стало вдруг неловко. Оказывается, всё это время комиссар вербовал меня, но я прослушал, для чего именно. Осторожно ответил:

– Несомненно, ваше предложение небезынтересно, но хотелось бы услышать подробности, господин большевик.

Левинзон сморщился, сплюнул прямо на затоптанные доски и пробурчал:

– Господа все давно на столбах висят или в канавах валяются, с распоротым брюхом. И вам, Ярилов, тоже там место, но мы готовы предоставить шанс искупить классовую вину. Не только остаться в живых, но даже стать одним из героев нового человечества!

Пока я гадал, откуда ему известна моя фамилия, комиссар опять начал нести ерунду, но теперь я вслушивался внимательнее. Что-то про восстановление исторической справедливости, про незаконченное восстание Спартака; про то, как не довели своё славное дело до конца Степан Разин и Емельян Пугачёв…

Я почувствовал: ещё немного, и страшные головные боли вернутся ко мне, утонувшему в потоке ерунды. Взмолился:

– Господин… то есть, гражданин комиссар, ваши исторические экскурсы забавны… извиняюсь – познавательны. Но какое отношение они имеют к моей скромной персоне?

Левинзон начал сверкать глазками и неумело ругаться, становясь похожим на рассерженную плюшевую игрушку. Вполне вероятно, что он был незаменим на митингах, но умения чётко излагать мысль ему не хватало. И тут он заговорил почти теми же словами, что мои старые знакомцы – отец Василий, генерал Деникин и тибетский монах. Про древнюю борьбу хроналексов и путешественников во времени; про то, что Защитники Времени победили и практически ликвидировали (он применил именно это, любимое «товарищами» словечко) все возможности проникать в прошлые времена через лазейки-порталы. Но Левинзон и его немногочисленные сторонники, состоящие в организации хроналексов, решили, что теперь надо не бороться с подобными мне нарушителями закона неизменности истории, а использовать наши возможности, чтобы «пустить эшелон человечества по новому пути, переведя стрелку, и гораздо раньше на века или даже тысячелетия приступить к строительству коммунизма». И я, бывший штабс-капитан Ярилов, белогвардейская харя и дворянское отродье, могу теперь исправить все свои ошибки и помочь в этом им – «новым, пролетарским хроналексам». Делом этим заинтересовались в Москве, и даже сам Лев Троцкий якобы поддержал идею, ради чего Левинзон и уезжал на целый месяц.

Я придал себе значительный вид, откинулся на стуле и положил ногу на ногу. Конечно, если бы я был одет в блестящие офицерские сапоги и китель с орденами и шитыми золотом погонами, картина получилась бы более внушительной, но и так сошло – босиком и в лохмотьях.

– А если я откажусь?

– Очень не советую, гражданин Ярилов, – нахмурился Левинзон, – очень. Мы найдём способы вас заставить. Наши знания и умения простираются гораздо дальше обычных человеческих. Как насчёт поселения у вас внутри демона боли Ранти? Могу продемонстрировать прямо сейчас.

Он вдруг перестал быть комичным – более того, чёрные глаза обрели необычайную, жуткую глубину, в комнате вдруг стало холодно, а к моему сердцу пополз ледяной ужас.

Не знаю, чем бы всё это могло кончиться, но в этот самый миг на улице раздались выстрелы и крики, застучал и захлебнулся пулемёт, лопнула граната. Левинзон рванулся к окну; я тоже вскочил и увидел, как по улице несутся верхом казаки, рубя шашками пролетариев. Комиссар потащил из кобуры маузер; я же, действуя абсолютно автоматически, схватил со стола графин и ударил Левин-зона по затылку с такой силой, что хрустальные брызги разлетелись по всей комнате.

Не помню, как я оказался на улице – там уже приканчивали последних мучителей-конвоиров, выпускали из свинарника пленных, а навстречу мне шёл, распахнув руки для объятия, улыбающийся отец Василий…

* * *

Операция безнадёжно провалилась. Дмитрий и Анри замерли у ворот, не успев отодвинуть засов; Хорь сжимал бесполезную саблю, а одноглазый охранник стоял в двадцати шагах, опираясь на копьё, готовый поднять тревогу.

Циклоп неожиданно шагнул вперёд и крикнул Ярилову:

– Это ты, урус? Не раб, но воин. Зачем пришёл?

Дмитрий вдруг почувствовал внезапную надежду и сказал правду:

– Мы пришли выручать своих. Тех, кого продал в рабство Плоскиня – женщин и детей.

– Марфа, Ульянка тоже?

– Не понял, кто? – удивился Ярилов.

– Это про сестру Ведмедя и её дочку, – вмешался Хорь, – да, их тоже.

Циклоп кивнул:

– Хорошо. С вами пойду. Только тихо. Вы три?

– Нет, там ещё десяток на улице наших, – ответил Дмитрий.

– Маладес, урус, – улыбнулся циклоп, – впускай.

Дальше было просто. Конвоиры, спавшие вповалку в караульной, даже не дёрнулись, когда к ним ввалились бродники – покорно сдали оружие и легли на земляной пол. Циклоп сам прошёл в комнату к краснобородому персу и, шипя что-то про старые обиды, содрал с шеи онемевшего от страха работорговца ключи. Открыли камеру. Дмитрий вслушался в жаркую, наполненную ужасом и спёртой вонью тишину и сказал хрипло:

– Вы все свободны. Выходите.

Раздались всхлипывания и сдавленные вопли. Рабы, гремя цепями, бросились к распахнутой на волю двери – и едва не снесли Ярилова с ног. Первыми рванулись пленённые на Калке воины – благодарили Дмитрия, пытались целовать руки, плакали… Один горячо прошептал:

– Я сразу узнал тебя, Солнечный Витязь, но не хотел верить, что ты пленён. Теперь понимаю – ты сдался в рабство, чтобы спасти нас.

Анри рубил заклёпки с кандалов, Хорь показывал дорогу за пределы тюрьмы. А Ведмедь разыскал сгрудившихся в углу женщин и детей из деревни бродников, успокаивая:

– Всё, всё, родные. Страшное позади.

Обхватил сестру – такую же высокую и светловолосую. Подтолкнул к одноглазому:

– Ему спасибо говори, калечному. Спас всех.

Марфа улыбнулась. Отдала дочку. Маленькая Ульяна обняла циклопа за шею, прошептала:

– Я тебя ждала. Я мышку попрошу, чтобы глазик тебе вернула.

Озираясь, вышли на площадь перед цитаделью. Остальные пленники уже разбежались, исчезли в темноте ночного Сурожа. Дмитрий махнул рукой в сторону рыбачьего порта:

– Пошли, православные. Немного осталось.

Ночная стража вывалилась из-за угла неожиданно. Пока Дмитрий бил в лоб одного, а Хорь резал второго, третий сбежал, вопя проклятия.

Тихо не получилось. Заполыхали факелы, закричали стражники. Беглецы запутались в кривых улочках и не сразу нашли путь к порту – прорывались, пачкая клинки тёмными потёками.

Ночной прилив качал широкобокую лодку. Встревоженный Юда вытягивал шею, прислушиваясь к шуму:

– Ай, никак тревогу подняли? Это плохо, могут догнать.

Дмитрий похлопал жидовина по плечу:

– Спасибо тебе, добрый человек. Сочтёмся.

Из темноты вынырнула закутанная в плащ Хася, прильнула к Хорю:

– Возьми меня с собой, родненький.

Жидовин сплюнул, запричитал:

– Ай-вэй, приютил, спрятал, поил-кормил – а он дочь опозорил! Богатырём его называл, бессовестного, ясным соколом. Не сокол ты, кобель шелудивый, шлемазл.

Бродник обнял девушку, погладил по чёрным кудрям. Прошептал:

– Я обязательно вернусь к тебе, Хасенька. Только дождись. А батюшку уговорим – отдаст за меня. Так ведь, батюшка Юда?

Жидовин вздохнул. Утёр мутную слезу, кивнул. Сунул в руки броднику тугой кожаный кошель:

– Это за ваших коней выручил, пригодится. Грузитесь быстрее.

Поначалу гребли вразнобой, потом приспособились. Хозяин лодки, носатый грек, испуганно оглядываясь на мечущиеся по берегу факелы, вполголоса ругался.

Розовеющее небо осветило две фигуры на крымском берегу. Юда обнял плачущую дочку и пробормотал:

– Пусть им повезёт. Хорошие люди, хоть и гои.

* * *

Ведмедь не дотерпел, когда лодка сама уткнётся в речной берег – бухнулся в воду по пояс, схватил привязанную к носу судна верёвку, потащил. Вылезли на песок, женщины захлопотали вокруг наспех устроенного костерка из плавника.

Дмитрий чувствовал, как покачивается земля – трое суток водного пути позади. Непривычно было ощущать под ногами не пляшущее на волнах зыбкое дно рыбацкой лодки, а надёжную твердь.

– Воевода, Хорь! Сюда идите!

Ведмедь забрался на высокий прибрежный откос и махал оттуда. Поднялись. Ярилов огляделся и ахнул: задумчивый Дон синей излучиной огибал полуостров, а внизу зеленели жирные заливные луга, шумела молодая рощица. Простор и покой.

Высокий бродник развёл широкими, натёртыми греблей ладонями, будто приглашая полюбоваться:

– Что хочу сказать вам, ватаман Хорь и воевода Дмитрий. Дальше не поплывём. Будем здесь строиться, обживаться. Место какое, а? Лучшего место для новой деревни и не найти. Вон родничок пузырит, река рядом – значит, с рыбкой будем. Жидовин два мешка жита положил в лодку, сеять будет чем. Проживём. Лошадей и другую скотину на нашу долю от франкского хабара купим. Хорошо!

Хорь вздохнул: не вышло ему стать атаманом удачливой шайки. На всякий случай переспросил:

– Точно, Ведмедь? Разве же крестьянская доля – это жизнь? Горбатиться будете с рассвета до заката, трудов тут много – целину-то поднимать. Гораздо веселее с вострой сабелькой по степи гулять.

– Нагулялись уж – юшка из горла льётся, – насупился Ведмедь, – не быть отныне нам ни рабами, ни душегубами. Тут привольно и от Плоскини далеко, не доберётся. Жаль, леса мало, а то бы церкву поставили на косогоре. В память о всех, невинно убиенных.

– Попа-то где найдёте? – хмыкнул Хорь. – Здесь на сто вёрст вокруг – одни половцы и волки.

– Была бы паства да церква, а поп сам прибежит, – уверенно сказал Ведмедь, – пошли к людям.

Одноглазый сидел на бочке с солониной, держал на коленях трёхлетнюю Ульянку и играл с ней, в шутку пугая сложенными козой пальцами:

– Идёт коза рогатая за малыми ребятами, кто мама не слушает, кулеш не кушает – забодает-забодает!

Девочка смеялась счастливо, захлёбываясь, и от этого детского смеха на мрачных усталых лицах появлялись улыбки.

Хорь сказал:

– Что ж, коли так сложилось – значит, быть здесь новой деревне бродников.

Ведмедь замотал головой:

– Нет, не будем теперь так прозываться. Иуда Плоскиня навсегда наше имя опозорил.

Ульянка обняла одноглазого, взмолилась:

– Ну хватит, у меня ужо животик болит от смеха. От этих твоих козей. Козков.

– Ко-за-ков, – поправил циклоп, – это мой язык значит «свободный». Не раб, но воин.

– Вот! – обрадовался Ведмедь. – Так и будем отныне называться. Козаками.

Дмитрий удивился. Кажется, только что на его глазах река истории создала новый проток, и он лично в этом принял участие.

Анри сказал:

– Прекрасно, когда бежавшие из рабства люди находят свою истинную родину. Здесь нельзя не вспомнить библейскую историю об избавлении евреев из египетского пленения, а ты, Дмитрий, уподобился самому Моисею. Но, мои побратимы, мы же не останемся здесь?

– Нет, – твёрдо сказал Дмитрий, – я буду пробираться до Добриша, чтобы сдержать слово, данное князю Тимофею. Вверх по реке, до рязанских земель, а там коней достанем. Что скажете?

– Слово, данное рыцарем, твёрже стали. Я с тобой, брат, до самого конца – сверкнул синими глазами Анри.

– Мне пока рано в земле ковыряться, – ухмыльнулся широкоплечий Хорь, – как время придёт – всё равно закопают. Пошли, грека обрадуем.

Хозяин лодки грустно шмыгнул огромным носом носом, развёл руками:

– Надо так надо. Ещё пять монет, и поплыли.

Глава одиннадцатая. Болотный народ

Старичок сбросил вязанку хвороста на дорогу, испуганно посмотрел на трёх всадников.

– Ещё раз спрашиваю, – терпеливо сказал Дмитрий, – далеко до добришских земель? Застава их где?

– Так это, прямо за лесом ихова деревенька, – наконец, произнёс крестьянин, – а заставы-то и нет. Как сгинула добришская дружина в бою с какими-то татаровями, так и нету заставы. А вы кто, витязи? Не обидите?

– Не бойся, землепашец, тебе не принесут зла. Благородный рыцарь никогда… – начал было лекцию Анри, но Дмитрий, чувствуя неладное, перебил:

– А почему ты об этом спросил, отец?

– Так это, – пожал плечами старичок, – третьего дни скакали тут на вас похожие – на конях и с оружием. Много. Сорок, да ещё сорок, да ещё… Пьяные и злые. Жито потоптали. Старосту нашего выпороли. Кричали ещё: мол, конец пришёл Тимошке блаженному, за всё теперь поплатится.

– Какие они были? Чернявые, косоглазые? Говорили на чужом языке? – нетерпеливо вмешался Хорь.

– Чужой язык – это змеиный, раздвоенный, что ли? – захихикал старичок. – Обнаковенные у них были языки. Только я в рот-то им не заглядывал. Как увидал их непотребства, так в лес и побёг. Я уж старый, чтобы мне портки скидывали и по заднице. Вот когда я мальцом был, так батюшка мой, давно покойный, бывалоча как наломает розог…

– Отец, погоди. Ты понимал, что они говорили?

– Конечно, я ж не полоумный какой. По-русски говорили, чего ж не понять. А которые немного косоглазые – так это ж спьяну. Коли много, скажем, выпить мёду, так не только ноги заплетаться начнут – глаза тоже. Я, бывалоча, сяду с кумом, возьмём баклажечку – и ну спорить, кто больше смогёт…

– Спасибо, отец, – прервал вечер воспоминаний Ярилов и поторопил коня. Сердце колотилось от недоброго предчувствия. Побратимы поскакали следом.

Промчались по лесной дороге, въехали в деревеньку. Страшная, неживая тишина: не брехали собаки, не ругались через плетень хозяйки. Избушки молча таращились на единственную улицу затянутыми бычьим пузырём окошками.

Поперёк дороги лежал мужик – кровь натекла из перерубленного горла, превратившись в дёготь, лицо почерневшее. Мёртвая рука сжимала топор.

Люди исчезли. Спросить, что произошло, было не у кого. Хорь выломал застрявшую в заборе стрелу, посмотрел на наконечник. Заметил:

– Не татарская. Наша.

Дальше ехали шагом, прислушиваясь. Молчали. У Дмитрия вертелась только одна мысль в голове – короткая и горькая: «Не успел».

* * *

Монгольское посольство, отправленное договариваться с булгарами о военном союзе против русичей, уже три недели стояло на границе, ждало из столицы разрешения на проезд. Араб, который вёз письмо Субэдея булгарскому царю, относился к задержке с облегчением – он явно боялся казни в случае провала миссии. Азамат тоже не волновался – отсыпался да гулял с Кояшем под уздцы – конь, давно оставшийся без всадника, мог и застояться.

А вот монгольский тысячник Цырен мучился от вынужденного безделья, а ещё больше – от того неуважения (если не сказать – презрения), которое выказывали булгарские стражники.

Надменные воины в отличных латах, на высоких конях брезгливо посматривали на низкорослых степняков в драных халатах и трофейных, изрубленных кольчугах. Старший заставы сквозь зубы, будто заставляя себя, пробурчал:

– Ждите. Нет ответа из Биляра.

– Что, ваш гонец на брюхе ползёт? Пешком-то уже давно дошёл бы, – взорвался тысячник-монгол, – затягивая с ответом, вы оскорбляете не меня, а самого властителя вселенной Чингисхана и его преданных воинов – Субэдея и Джэбэ, имена которых заставляют трепетать от ужаса сотни народов!

Булгарский начальник расхохотался:

– Слушай, кочевник, нам дела нет до ваших имён и до сотен трусливых народов. Великий Булгар простирается от истоков Камы до берегов Урала, сотни городов в нём, десятки тысяч воинов у него! Наш гонец не на брюхе полз, а скакал на отличном коне – не чета вашим огрызкам. Если нет ответа, значит, у царя Габдуллы есть более важные дела. Ждите.

Тысячник заскрипел зубами, схватился за рукоять сабли – стражники мгновенно выхватили клинки. Начальник булгарской заставы ухмыльнулся, успокоил своих:

– Не обращайте внимания. Нашему непрошеному гостю из степи солнце напекло голову. Или его заели вши, что немудрено: мылся он в последний раз… никогда. Смердит, будто его давно убили.

Тысячник, дымясь от ярости, плёткой исхлестал бока своего скакуна. Когда вернулся в разбитый у границы монгольский лагерь, зарубил ни в чём не повинного слугу – и только тогда немного успокоился. Велел звать к себе араба и кыпчака Азамата.

– Только приказ Субэдея быть мирным посольством спасает этих несчастных от смерти, – брызгал слюной тысячник, – а то я бы давно спалил заставу, велел содрать с них кожу с живых, а потом скормил собакам. Мы не можем здесь стоять и подыхать от бездействия, ожидая ответа от их потерявшего разум царя. Надо показать силу!

– И как это сделать? – поинтересовался Азамат.

– Взять какой-нибудь городишко! Иначе мои жилы лопнут от гнева, кипящего в крови. Но не булгарский. Араб, что там нарисовано на твоих шаманских листках? Есть тут какая-нибудь подходящая крепость поблизости?

Учёный араб трясущимися от ужаса руками раскатал свиток с картой. Поводил пальцем, сообщил:

– В пяти конных переходах отсюда – русский город Добриш. Только дорога плохая, через дремучие леса и болото.

– Отлично! – обрадовался тысячник. – То, что надо. Бить русичей – одно удовольствие.

– Не знаю, – покачал головой араб, – кажется, Солнечный Багатур, храбро сражавшийся на Калке, был родом из этого княжества.

Монгол нахмурился. Сам он не видел атаки добришевской дружины, но наслышан был. Скрипнул зубами, сказал зло:

– А вот и посмотрим, есть ли у русичей другие багатуры, или только Солнечным спасаются. Одну сотню оставим здесь, ждать ответа. С остальными воинами выходим завтра.

* * *

Звук боя ни с чем не перепутаешь – лязг клинков, хрипы и ругань, последний крик умирающих… Дмитрий взбодрил пятками коня, выхватывая меч из ножен.

Вылетели из-за поворота лесной дороги и увидели, как рубятся пешие против конных. Невысокий худенький воин неумело, но отчаянно отмахивался топором, рядом с ним лежали на дороге товарищи – уже мёртвые. Дмитрий ударил клинком одного нападавшего, рубанул второго – даже не думая, почему встрял в схватку и на правой ли стороне.

Конных было с дюжину – они ругались по-русски и явно не ожидали поддержки пешим. Подскакал Анри, крутя над головой сверкающим мечом. Жутко оскалившись, в надетой козырьком назад яриловской солдатской кепке, Хорь ловко орудовал саблей. Нападавшим стало совсем туго.

В минуту всё было решено: осиротевшие скакуны, хрипя от ужаса, метались между деревьев, а последний уцелевший всадник позорно бежал, что-то крича про князя Святополка и его гнев.

Дмитрий спрыгнул на землю, подбежал к худенькому бойцу. Тот зажимал перерубленную руку, из которой хлестала кровь. Ярилов спросил:

– Как ты, друг? Сейчас перевяжем.

Из придорожных кустов, испуганно озираясь, вылез человечек в чёрной рясе. Убедившись, что опасность миновала, решительно заявил:

– Не мешай, витязь. Дай посмотрю.

И начал осторожно ощупывать пострадавшего. Раненый взглянул на Дмитрия, вздёрнул клочковатую бородёнку и выдохнул:

– Воевода! Живой. Приехал всё-таки. Только поздно…

И потерял сознание.

Ярилов не сразу признал в упавшем Тимофея – настолько тот похудел, хотя и раньше не отличался здоровьем.

Монах хлопотал над князем, как умел. Перетянул разрубленную руку. Задрал кольчугу и нашёл ещё одну рану на правом боку. Покачал головой:

– Плохо. Глубоко.

Хорь, оглядываясь, заметил:

– Надо уходить отсюда. Тот, что сбежал, подмогу приведёт, к бабке не ходи.

Анри быстро срубил пару еловых стволов. Соорудили носилки, осторожно положили на них князя. Пошли в лес – подальше от дороги.

Зачавкало под ногами болото, кони сердито фыркали, с трудом выдирая копыта из грязи. Выбрались на сухое место, в ельник, осторожно опустили носилки.

Монах достал из сумы какие-то травки, велел запалить костёр. Князь метался в бреду, звал то Дмитрия, то Анастасию.

Чернец рассказал, как прискакал к Добришу Святополк, потребовал переговоров. В городе воинов не осталось после гибели в битве на Калке княжеской дружины – на стены вышли наспех вооружённые горожане. Князь Тимофей, поверив святополковому обещанию не творить зла, велел открыть ворота – и жестоко ошибся. Собранная из всякого сброда шайка порубила ближних бояр и княжеских слуг, сам Тимофей чудом бежал из Добриша, да недалеко – один из разосланных по всем дорогам дозоров догнал-таки князя, пытавшегося уйти в Рязань…

Дмитрий погладил худую руку князя и простонал:

– Как же так? Русские русских бьют, когда страшный враг у границ…

Монах удивился:

– Воевода, это новость для тебя? Русичи своим братьям по вере и крови гораздо больше зла приносят, чем чужаки.

Комары налетали полчищами, не боясь едкого дыма. Анри и Хорь прикорнули – дремали, вздрагивая от жутких ночных звуков. Монах вполголоса рассказывал Дмитрию:

– Давно уж Святополк своего добивался, хотел Добриш обрести – обманом ли, силой ли. И к Анастасии сватался, да отказала княжна. А теперь ни защитника нашего, киевского Мстислава, в живых нет, ни дружины. Нынче город стал его, Ирода окаянного. Где же ты так долго бродил, воевода?

Ярилов не стал отвечать. Спросил:

– А что с княжной стало?

– Это мне неведомо, – покачал головой монах, – может, во время штурма погибла. Может, в плену уже. Святополк отряды во все стороны разослал – Тимофея ищет. И дочь ему живой нужна. Если силой обвенчает на себе – якобы законное право получит на престол.

Ели шелестели неприветливо, тоскливо ухал филин – будто предупреждал о нехорошем.

Князь стонал жалобно, как ребёнок. Лишь под утро ненадолго пришёл в себя, позвал Ярилова. Вцепился сухими пальцами в руку воеводы, потребовал:

– Поклянись, что найдёшь Анастасию, спасёшь от смерти и бесчестья.

Дмитрий склонился над Тимофеем:

– Клянусь, князь. Жизнью своей – всё сделаю, что смогу.

– Тебе…

Князь закашлялся, забился в приступе. Розоватая пена пузырилась на синих губах, расплывалось кровавое пятно на повязке. Собрался с последними силами, закончил фразу:

– Тебе верю, Дмитрий. Не дал мне Бог наследника, так нарекаю тебя своим сыном, приёмным. Твой теперь престол Добриша. Вернись в город законным правителем, спаси людей от узурпатора. Я жизнь хотел подобно белому голубю прожить. Считал, что все люди достойны добра и милосердия, и даже Святополк – брат мне. Зря. На зло надобно силой отвечать. Отомсти, Дмитрий. И найди Анастасию. А мне пора. Супруга-покойница зовёт…

* * *

Неглубокую могилу копали клинками. Сероствольные ели прислушивались к словам читающего молитву монаха, кивали в знак согласия.

После совещались. Анри говорил горячо, размахивая руками:

– Надо идти по деревням, поднимать народ. Если люди любили князя Тимофея и хотят освободиться от захватчика Святополка, то услышат нас! Каждый селянин сможет вооружиться и будет счастлив встать под знамя справедливости.

Хорь возразил:

– Не будет мужичьё воевать. Им дела нет, кто в столице сидит. Народу что ни поп, то батька. Да и не бродники они, чтобы сражаться за волю, воинское дело им незнакомо. Надо князя соседнего звать на подмогу. Рязанского, например.

Дмитрий покачал головой:

– Что рязанский, что любой другой не станет ломаться ради восстановления чужой справедливости. Присоединит Добриш к своим землям, и все дела.

– И что тогда нам делать? Ты обещал покойному дюку Тимофею изгнать Святополка, и до сих пор исполнял свои клятвы, как и должен делать настоящий рыцарь! – воскликнул тамплиер.

Ярилов ответил:

– Для начала надо оценить обстановку. Пойдём в город, посмотрим, что к чему – какие силы у захватчиков, что они делают. Может, разузнаем что-нибудь о судьбе княжны. И будем искать союзников. Втроём всё равно не справимся.

Анри согласился и вдруг опустился на колено. Заявил торжественно:

– Я, шевалье Анри из славного рода де ля Тур, присягаю тебе в верности, дюк русского города Добриша, и клянусь не расставаться с тобой до обретения законной короны – либо до своей смерти от вражеского меча. Да поможет мне в этом Спаситель.

Дмитрий, смутившись, хотел заставить побратима подняться, – но Хорь и монах, склонив головы, опустились рядом с тамплиером.

Холодный ветер трепал рыжие кудри новоиспечённого князя, а свидетели – тёмные ели обступали тесно, оставляя чистым лишь крохотный квадрат неба – будто в питерском дворе-колодце…

* * *

Стражник из дружины Святополка растолкал десятника:

– Там монахи бродячие, просятся в город пустить.

Десятник открыл глаза и застонал. Вчера вместо мыта взяли с проезжих купцов бочонок браги – так и остановиться не могли, пока не прикончили. Схватил ковш, хлебнул – и едва не вернул обратно: вода была тёплая и затхлая.

Посмотрел на стражника мутно, страдающе:

– Смена пришла?

– Да какая смена, – буркнул служивый, – наши по городу гуляют, девкам подолы рвут, пока мы тут, как пентюхи. Может, плюнем на эти ворота?

– Нет, – десятник попробовал покачать головой и замер: потревоженное содержимое плеснуло в виски болью, – нельзя пост бросать. Святополк – он на расправу борзый. Я тогда ещё посплю, а ты давай, бди.

– Так с монахами-то что?

Стражник прислушался – десятник всхрапнул и повернулся на живот. Сплюнул, вышел из караулки. Обругал монахов:

– Чего вам в монастыре не сидится? Шатаетесь, как бродяги какие. И пошлины ведь заплатить не можете.

Калики перехожие пришли втроём. Старший – высокий, рыжий и нестарый – затянул:

– Сын мой, мы – слуги божии, делаем, что нам свыше дух святой велит. В Добрише мыслим отдохнуть от трудной дороги. А свершаем паломничество в дальние земли, дабы преклонить колена перед иконой чудодейной, а вместо платы споём тебе псалом душеспасительный!

Рыжий кивнул, и его спутники – чернявый и широкоплечий – загнусавили что-то противными голосами и невпопад. Стражник махнул рукой:

– Идите, идите. Только не пойте, Христом богом прошу, и так тошно.

Не спеша попылили по кривым улочкам Добриша. Ярилов уже приметил, что ворота городские сделаны прочно, надвратная башня сложена из толстых брёвен, а город окольцован высоким валом с крепким частоколом. Часто встречались Святополковы бойцы – шатались парами и тройками, пьяные и расхристанные, задирали прохожих. Дмитрий шёпотом постоянно напоминал франку:

– Да не расправляй ты плечи! Ссутулься. И смотри под ноги, а не на прохожих.

– Ты прав, брат мой, но много бы я отдал, чтобы на моём поясе сейчас оказалась не чернильница, а меч! Эти захватчики ведут себя непотребно и напрашиваются на урок, который им мог бы дать хороший учитель фехтования.

Ярилов в очередной раз похвалил себя за то, что оставили в пригородной деревне под присмотром монаха не только коней, но и оружие. Дмитрий запретил брать даже кинжалы: в котомках «монахов» лежала только нехитрая снедь, да Анри категорически отказался расставаться со своей реликвией – листами медной фольги из сундука магистра тамплиеров.

Обошли весь город, побывали на рынке, послушали разговоры. Всё сводилось к тому, что Святополк решил остаться в Добрише навсегда: обыватели вполголоса обсуждали историю о том, что князь Тимофей исчез бесследно, а княжну Анастасию узурпатор поймает не сегодня-завтра и обвенчает на себе. Однако никто из жителей не требовал немедленно поднять восстание и покрошить захватчиков: более того, при приближении кого-то из Святополковой шайки все испуганно затихали, а торговцы на рынке с кислыми улыбками отдавали молодцам колбасы корзинами и мёд бочонками «на пробу», не смея возмущаться.

Какая-то торговка причитала:

– Вот, сгинул наш князь-заступник, Тимоша блаженный, и теперь грабют нас и грабют!

– Не тарахти ты, сорока, – оборвала её соседка, – зато уж третий день сборы за место на рынке не берут, некому – всех княжеских слуг святополковские оглоеды перерезали.

– И то правда, – успокоилась первая.

Франк послушал этот диалог и вздохнул:

– Вы были правы, братья: обычные люди не хотят сражаться с тиранами, ибо благородство им несвойственно.

Хорь только хмыкнул, а Ярилов вступился за соотечественников:

– Это не так: были в нашей истории и восстания, и свержение неугодных правителей. Но такие события происходят, когда переполняется чаша терпения. А она у моего народа весьма вместительна.

Так, с разговорами, вернулись к городским воротам. Дмитрий решил, что разведку можно считать успешной: что хотели – разузнали, и не привлекли ненужного внимания. Можно сказать, повезло.

Жаль только, что Ярилов забыл сплюнуть три раза.

У ворот был затор: проверяли деревенский обоз. На телегах блеяли связанные бараны, визжали в мешках поросята; крестьяне ругались со стражниками, отказываясь платить мзду. Проснувшийся от жуткого шума хмурый десятник вылез на свет. Разглядел мутными глазами сидящую на телеге дородную молодуху, крякнул от удовольствия. Дёрнул девушку за косы и потащил в свою берлогу, приговаривая:

– Пошлиной будешь, сисястая.

Бородатый пожилой мужик, отец пострадавший, зарычал и схватил с телеги топор: двое товарищей вцепились, уговаривая:

– Пусть дочка за опчество пострадает: с неё не убудет, с толстомясой…

Мужик сник, но тут вмешался Анри, откинул клобук и закричал:

– Нечестивый, немедленно оставь эту несчастную пейзанку и принеси извинения ей и её седовласому отцу!

Десятник обернулся, не выпуская волос жертвы. Удивлённо посмотрел на франка и заметил:

– Тебе-то чего, монах? Аль тоже сладкого захотел? Так вам вроде не положено? Иди, куда шёл, а в мирские дела не лезь. А то я на твой сан не посмотрю да велю выдрать вожжами.

Дмитрий понял, что избежать драки не получится: шевалье становился сам не свой, когда ему грозили унижающей достоинство поркой. Всё завертелось: тамплиер в два прыжка настиг десятника и свалил его одним ударом посоха. Дмитрий поднял упавший в грязь топор и пошёл на стражников. Хорь выхватил нож из-за голенища (ведь захватил всё-таки с собой, разбойник!), приставил к шее стражника и ласково увещевал:

– Ты, милок, не дёргайся, чтобы горлышко не порезать, а тихонько достань меч и отдай мне.

Молодуха, очнувшись, завизжала. Вываливались из караулки встревоженные охранники, зарезанным кабаном верещал сбитый с ног десятник. Из проулка послышался топот копыт.

Дмитрий прокричал:

– Уходим, уходим!

Схватил трофейный клинок, подтолкнул разгорячённого франка. Распорол подол рясы, оборвал, чтобы не стесняла движения. Подивился:

– Бедные бабы, как они в платьях бегают?

И рванул к лесу.

* * *

– Ну всё, заплутали. Тьфу ты. И охота была тебе, Анрюха, за ту девку заступаться?

Хорь обессиленно опустился на поросший мхом поваленный ствол. Лес вокруг стоял неприветливый и явно не собирался выручать чужаков.

Франк начал вяло говорить про честь рыцаря и долг защиты слабых, но быстро умолк – тоже устал.

Преследователи оказались упрямыми: долго не отставали, гнали побратимов через бурелом, как дичь какую. Самых прытких святополчан ждал неприятный сюрприз – троица переодетых «монахов» устроила засаду и перебила передовую группу. Но несколько часов бегства сквозь густой лес вымотали неимоверно, а главное – побратимы окончательно заблудились. Начинало темнеть, и впереди была холодная ночь. Дмитрий поискал в котомке, спросил у друзей:

– А спички кто-нибудь догадался захватить?

– Чего? Как ты сказал? – удивился бродник. – Зачем нам гвозди деревянные? Или ты в сапожники подался, брат?

Ярилов тихо выругался: действительно, какие тут спички, в тринадцатом веке. Это слово другое значение имело: просто заточенная палочка. Надо было ещё зажигалку попросить, желательно «зиппо».

– Говорю, огонь есть чем развести? Замёрзнем ведь. Да и ужин сообразить не мешало бы.

Товарищи порылись в своих вещах и погрустнели: никто кресало и кремень захватить не сообразил.

Анри вдруг потянул сырой воздух тонкими ноздрями, заметил:

– Грезится мне, что пахнет дымом. А значит, близко жильё.

Хорь пробурчал:

– Да какой дурак в такой глухомани жить будет? Мерещится тебе. Унюхал он дым, ага. Ври, да не завирайся.

Тамплиер раздул отверстия немалого носа ещё больше, но теперь от гнева:

– Никто не смеет безнаказанно обвинять рыцаря во лжи! Я – уроженец Бургундии, вырос среди тонких ароматов и разнообразных запахов, и уж отличу чёрный трюфель от белого, эстрагон от розмарина, а дым от болотного тумана! Готовься к поединку, дабы ответить за глупые слова!

– Достал ты меня, Анрюха, давно пора тебе сопатку-то твою выдающуюся разбить, – решил Хорь и начал подниматься, сжимая трофейный клинок.

– Тихо! – прикрикнул Дмитрий на готовых схватиться побратимов. – Огонёк вижу. Пошли, глянем.

* * *

– Вот, князь. Этот говорил, что одного из ложных монахов признал.

Святополк посмотрел на бойца холодно, кивнул:

– Рассказывай.

Ёжась под строгим взглядом, парень объяснил:

– Я же, того. В добришевской дружине служил. А как энтот рыжий припёрся, так жизни не стало. Ну и вот. Ни выпить, ни с девками погулять. Я и ушёл домой.

– Сбежал из войска, идущего на врага, – констатировал Святополк, – ну и что? Мне тебя батогами выдрать и на виселице вздёрнуть, труса? От меня чего хочешь?

Парень совсем испугался и заблеял:

– Так того. Говорю же: как драка завязалась у ворот, я же признал сразу. Того, рыжего. Ярилу, значить. И второй с ним был, франк. Тоже гонял нашего брата почём зря, всё заставлял мечом махать – это, значит, вроде бы учиться. А чего учиться-то? А третьего не признал, нет. Не было такого в дружине. Кабы был – я бы так и сказал. А коли его не было – так чего я буду врать? Не было его! Вот те крест, князь, хошь – на дыбу меня тащи. То же самое и скажу – не было третьего!

Святополк схватил парня за грудки, зашипел:

– Ты меня вконец запутал, дурак. Какой ещё третий? Кого ты видел там, у ворот? Кто под личиной монашеской прятался?

– Так говорю же, – прохрипел бледный от ужаса дезертир, – воевода наш, Дмитрий Ярило. Конь у него золотой. Его сам блаженный Тимоша воеводой назначил.

– Коня назначил воеводой?! Ты пьяный, что ли?!

– Да не, не коня. Дмитрия. И франк вот этот, помощником. Тоже монахом переоделся. Он и десятника нашего угробил там, у ворот. А третьего – не, не признал я. Что хочешь делай со мной, князь, но не видал я этого третьего раньше. А если бы вдруг видал…

– Молчать! – заорал Святополк. – Ещё раз упомянешь третьего – велю тебе урезать язык. Пшёл отсюда.

Захватчик Добриша потрогал пальцами гремящие виски. Так, всё понятно: князь Тимофей призвал на помощь своего воеводу Дмитрия. И ещё кого-то. Стало быть, не вся добришевская дружина сгинула в битве на Калке. Значит, надо поймать этих лжемонахов: они и на пропавшего Тимофея выведут, и на дочь его непокорную, Анастасию. Одна шайка.

Велел своему боярину:

– Всех, кого можно – туда, в лес, где след монашеский потерялся. С собаками. Охотников местных – проводниками. Живыми привести беглецов! И приступай немедленно, прямо сейчас.

– Так ночь же на дворе.

– Немедленно, сказал!

Святополк выгнал боярина пинками. Сел, тяжело дыша, за стол. Всё тут чужое – город, княжеская шапка, палаты. Даже этот дубовый стол.

А чтобы стали своими, законно принадлежащими Святополку Добришевскому – надо разыскать этих «монахов». И княжну Анастасию.

Иначе – никак.

* * *

Дмитрий крался через лес, стараясь не потерять из виду мерцающий сквозь ветки свет. Следом шли побратимы, держа мечи наготове.

Полянка. У костра сидит человек, обняв колени руками, и задумчиво глядит на огонь. На охотника не похож. Почему один?

Ярилов пытался рассмотреть встреченного подробнее, но тут Хорь наступил всё-таки на ветку: в ночной тишине треск ударил, как гром небесный. Сидящий у костра мгновенно вскочил, блеснуло в руке лезвие ножа. Просипел срывающимся от страха голосом:

– Кто здесь?

Дмитрий, ругаясь про себя на неловкого степняка, вышел на свет. Положил меч на землю, показал ладони:

– Мы не сделаем тебе зла, парень. Вот, заблудились. Разрешишь погреться у огонька?

– Ты сказал «мы»? Вас там много?

Вместо ответа на полянку вылезли побратимы. Хорь ворчал:

– Никогда я к этим лесам не привыкну. Ни пройти, ни проехать, тьфу. Вот степь – другое дело! Простор, воздух, красота.

Анри подтрунивал:

– Брат, просто ты крайне неловок, и не стоит винить в этом растительность.

Юноша сделал шаг назад, озираясь. Нож не спрятал. Спросил тонким, ломающимся голосом:

– Кто вы такие? Только не врите, что монахи, хоть и рясы на вас.

– Я – Дмитрий, бывший воевода добришевский, только без дружины – вся на Калке осталась. А это – мои друзья, бродник и франк. Они – ребята безобидные, если их кормить вовремя. А ты кто, добрый молодец?

Паренёк вздохнул с облегчением и, наконец, спрятал нехитрое оружие.

– Я слыхал про тебя, воевода. Вроде всё, как рассказывали – длинный и рыжий. Может, и не врёшь. А я – Антон, князю Тимофею служил, в библиотеке его. Бежал, когда Святополк город захватил, жизнь свою спасая. Добро пожаловать к моему огоньку.

Одет он был, как и положено слуге не самого высокого ранга – кафтан с чужого, очень широкого, плеча, войлочный колпак да поношенные сапоги.

Достали из котомок снедь, поделились с Антоном: паренёк ел деликатно и совсем немного, хотя и видно было, что проголодался страшно. Хорь хлопнул юношу по плечу:

– Давай, жри от пуза, книжный червь, не скромничай. Вон, совсем худющий. И куда премудрость помещается? За себя постоять – сила нужна, а тебя, пожалуй, и комар завалит.

Антон улыбнулся:

– Спасибо за заботу, дяденька. А защититься я смогу, не сомневайтесь.

Выхватил нож и показал своё умение – двигался ловко, гибко, играя лезвием – вот в одной в руке, вот в другой, а вот вообще спрятал куда-то.

Анри только любовался и крякал от удовольствия:

– Отлично! Антуан демонстрирует настоящую марсельскую школу ножевого боя или нечто очень похожее.

Паренёк вернулся к костру, глубоко дыша. Ответил франку:

– Это приёмы берберийской борьбы «хаттам», в книге вычитал. Мнится мне, что ваши марсельцы переняли таковую у сарацин.

Антон оказался очень толковым парнем, и на язык бойким. Рассказал несколько смешных историй о своей службе в Добрише. Загрустил:

– Мне князь Тимофей вместо отца был. И где он теперь?

– Схоронили мы его. Третьего дня, – просто ответил Хорь, – умер от ран. А сражался достойно, как князю положено.

Юноша закаменел лицом. Встал. Ни слова не говоря, ушёл от огня, в заросли. Анри хотел было последовать за ним, но Дмитрий остановил:

– Не мешай, пусть один на один с горем побудет. Мужские слёзы – не для чужих глаз.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 04 сентября 1924 года

…когда отец Василий обнял меня посреди залитой кровью пролетариев улицы, я не мог сдержать рыданий. Конечно, мужские слёзы – не для чужих глаз, но мне была извинительна внезапная слабость. Говоря откровенно, я и не позволял себе мечтать, что смогу покинуть превращённый в тюрьму свинарник иначе, как в виде искалеченного трупа.

Тогда я окончательно поверил в могущество Путешественников во Времени. Признаться, до этого моему рациональному уму трудно было согласиться с этими сказками о вмешательстве в ход истории. Но теперь, когда меня разыскали и спасли только благодаря мистическим умениям тибетского монаха, ничего не оставалось, как согласиться на участие в странной миссии.

Однако до дня, подходящего для открытия ворот в прошлое, должно было пройти ещё немало времени: по словам тибетца, звёзды сложатся успешно лишь весной двадцатого года, а место уже обнаружено – где-то в новороссийских степях, к западу от Ростова.

Отец Василий вновь поил меня чаем из поющего фальцетом самовара, излечивая тёплой беседой от ужасных воспоминаний большевистского плена. И рассказывал, как мы после проникновения сквозь время пойдём на восток – тяжёлым, долгим путём через Великую Степь, заселённую невежественными народами. Всё дальше от Европы, всё ближе к встающему из тихоокеанских вод солнцу… Мимо Уральских и Алтайских гор, сквозь сибирские холода и дикие забайкальские степи. Дорога, видимо, займёт не один год. Пока не проникнем в те места, где зародилась монгольская нация. Там мы создадим новый Иерусалим, оплот православной веры, обратив истинный свет на племя будущего Чингисхана. И когда придёт назначенный час, степные полчища хлынут чёрной рекой в неостановимом походе на запад, они будут идти под хоругвями с ликом Спасителя. Воссоединятся со своими русскими православными братьями и совместной могучей силою заставят мир стать справедливым, мудрым и человеколюбивым…

Отец Василий с такой страстью, с такой убеждённостью описывал счастливую судьбу человечества, отбросившего мрак идолопоклонства и иных, неверных религий, что я поневоле начинал ему верить. Вслед за ним, я видел луковки православных соборов над Парижем и Каиром; представлял, как в светлый праздник Пасхи лобызаются еврей и араб, предварительно осенив себя крестным знамением.

До назначенного дня оставался почти год, но и подготовка к предприятию была серьёзнейшим делом: кроме самого таинственного ритуала создания портала и последующего проникновения сквозь дыру времени, предстояло пройти тысячи вёрст по враждебным землям. Надо было готовить военную часть экспедиции, которая была возложена на меня: подбирать амуницию и оружие, готовить людей. Мне думалось, что вооружённую охрану надобно составить из казаков, но Антон Иванович Деникин относился к этому сословию настороженно: у него были какие-то личные резоны на этот счёт. Тогда я предложил взять отличившихся среди юнкеров пехотного батальона, командиром которого я до сих пор числился, а для этого считал необходимым принять участие в боях, с целью обретения боевого опыта и, так сказать, «натурного» отбора лучших бойцов. Но тут вмешались отец Василий и тибетский монах: они очень волновались за меня, считая, что моей жизнью рисковать нельзя ни в коем случае. Ибо я был тем самым ключом, который открывает ларец; а другого ключа, запасного, им так и не удалось сыскать.

Тогда и произошло волшебное событие: мне удалось наконец, совершенно случайно, встретить мою звёздочку, мою Асеньку. Я уже год разыскивал её (конечно, с перерывами на войну и плен), сносился с разными людьми и конторами – всё зря. Ведь, как потом выяснилось, по документам она была вовсе не Асей, а Прасковьей. Я уже отчаялся, думая, что она покинула Россию (мысль о том, что она вообще могла сгинуть бесследно, я тщательно гнал от себя), когда совершенно неожиданно встретил её посреди Екатеринодара! Она похудела, и тёмные глаза её ещё больше выделялись на прелестном исплаканном лице: она тоже разыскивала меня и получила из штаба Деникина ответ, что я погиб…

Мы целовались, стоя в луже посреди площади, не обращая внимания на осуждающе галдящих обывателей и задорно свистящих мальчишек. А потом были две сумасшедшие недели, где ночной жар смешался с дневным светом, а поцелуи не прекращались. Над Екатеринодаром зарядили дожди, и серая пелена скрывала нас милосердной кисеёй от бестолкового мира.

Наконец, нас разыскал её строгий отец – казачий полковник, и повёз в ближайший храм, венчаться. Напуганный появлением заросших, мрачных казаков (полковник только что вернулся из-под станицы Верейской, где его потрепали большевики), сухонький попик ронял требник и дрожащим голосом тянул службу, путаясь в словах: мы ничего этого не замечали, видя только глаза друг друга.

Когда мы выходили из деревянной церквушки, солнце вдруг пробилось сквозь грязные тучи, осветив стоящих шпалерами казаков – потных, пропахших порохом, звякающих потёртым в битвах железом…

Тесть поселил нас в уютном домишке на окраине города. Перед редкими посещениями деликатно посылал вперёд денщика; этот же смешливый паренёк приносил корзинами снедь, ведь выбираться на рынок нам было недосуг – мы любили друг друга.

Полковник настороженно относился к интеллигенции вообще и к офицерству в частности: у него была своя, казачья, правда, и своё представление о справедливом устройстве мира. Напыщенность и чистоплюйство аристократов доводило его до бешенства; он считал их всех бездельниками, погубившими «Расею» и отдавшими её в руки инородцев.

В особенный гнев его приводили исторические теории насчёт происхождения казаков:

– Вот ты науки превзошёл, Ляксандр, а скажи мне: какой-такой, растудыть, умник измыслил, что мы – сплошь из бехлых крестьян? Разве может рождённый в рабстве свободы хотеть, а? Разве ж мужик-лапотник сумеет с шашкою совладать? Им бы барам в ножки кланяться да терпеть. Нет, брат, быдло – оно и есть быдло, рабочий скот. Недаром жидовский Моисей своих людей сорок лет водил, пока последний среди них холоп не помер.

– А вы что насчёт своего происхождения думаете, папа?

– Да завсехда мы на этих землях жили, а холопства и бар не ведали. Пшеничку растили да сабелькой баловались. Зрю я, что и татарвы среди наших предков много было. Ещё дед мой по-татарски, как на родном языке, балакал.

Полковник хватил стакан самогону, крякнул и заключил:

– Казак – он и есть казак. Не раб, но воин.

* * *

– Уж и не знаю теперь, куда мне идти, – Антон говорил тихо, и сквозила в его словах безысходность, – только Святополку мне никак попадаться нельзя.

– Думаешь, велит убить? – спросил Дмитрий.

– Хуже. Гораздо хуже, – покачал головой паренёк, – есть такая беда, воевода, что страшнее смерти – себе изменить.

Ярилову юноша нравился всё больше – хоть и был невелик росточком и узок в кости, а чувствовалась в нём сила. Да и умом, и характером явно Бог пацана не обидел. Поддержал:

– Ты мне теперь, считай, как брат.

– Это почему, воевода? – удивился Антон.

– Ну, сам же говорил, что князь тебе – вместо отца. А меня перед смертью Тимофей сыном назвал и стол княжеский завещал. Теперь отец у нас с тобой общий. Стало быть, и мы с тобой братья.

Антон повёл себя странно: ахнул, прикрыл рот ладонью. Зажмурил глаза. Ярилов отметил, что ресницы у парня, что у красной девицы – неприлично длинные. За такие ресницы ровесники и побить могут, а уж задразнить – наверняка.

– Ну, чего испугался-то? Радоваться надо, коли у тебя брат появился. Сам же говорил, что сирота, а теперь у тебя защитник есть. Лучше посоветуй, чего нам делать теперь? Каких союзников искать, чтобы Святополка из Добриша выгнать? Или к булгарам за выручкой идти?

Антон покачал головой:

– Нет, воевода. Ни булгары, ни рязанцы нам не помощники. Только о своей выгоде пекутся. Даже и не знаю, как нам поступить. Я-то сам к сарашам шёл, думал отсидеться там, пока всё уляжется и перестанут разъезды Святополка по дорогам шариться. Да от отчаяния такое придумал: сараши – себе на уме, всякого не пускают. Могут и приютить, и в трясине утопить – как повезёт.

– Что за «сараши»?

– Народ такой. В болотах обитают издревле. Ещё у нас ни веры христовой не было, ни князей – а они уже тут жили. Их эта земля, на которой Добриш стоит. Свой язык, своя вера. С городом торгуют – привозят ягоды, мёд, рыбу. Железо в болоте добывают. Но чужаков не любят.

– Дань платили Тимофею? – понимающе кивнул Дмитрий.

– Нет. Отец… в смысле – князь, не стал их поборами облагать. Говорит: божьи люди, хоть и язычники поганые. Дети природы. Да и как их заставишь? Уйдут подальше в болота – и всё. Давай спать, воевода? Уже рассвет скоро. Утром подумаем, как дальше поступить.

* * *

Звеня браслетами, присела рядом Юлдуз. Погладила невесомыми пальцами, как паутинками. Наклонилась, щекоча локонами, обдавая горячим терпким ароматом. Коснулась легонько – будто ночной мотылёк на мгновение присел на потрескавшиеся губы. Дмитрий потянулся обнять, – отстранилась, покачала головой:

– Нельзя, любимый. Если поцелую – заскучаешь. Мучиться будешь, пока следом за мной не уйдёшь. Нельзя.

– Я очень тоскую по тебе, маленькая.

– Знаю, родной. Пришла отпустить тебя. Не надо по нам, ушедшим, тосковать. Нам от этого плохо, душа освободиться не может. Ты только хорошее вспоминай обо мне, радостное. Как мы сладко любились. А горевать – не надо. Прощай…

Слёзы капали – не тёплые и солёные, а холодные и прозрачные. Как роса с наклонившейся травы.

* * *

Холодная роса брызнула в лицо, разбудила. Дмитрий поднял голову: ветер донёс собачий лай, какие-то крики.

Побратимы ворочались, тёрли заспанные глаза.

– А где юноша? – удивился франк.

Лежанка Антона была пуста. Хорь выругался:

– Вот поганец! Пока мы спали – за нами врагов привёл. Ну, попадётся он мне, кишки выпущу и на шею намотаю, будет он собственное дерьмо жрать да нахваливать…

Бродник не успел изложить всю программу мести – с дерева неслышно спрыгнул Антон, насмешливо сказал:

– Очень увлекательно рассказываешь, дядя Хорь. Даже перебивать не хотелось, да придётся. Я сверху разглядел – идут широкой дугой, и с собаками. Скоро здесь будут. Бежать надо. Одна дорога осталась – через болото. Они туда не сунутся, побоятся. Здесь земли сарашей начинаются, трясина знатная.

– А не утопнем? – усомнился бродник и зябко передёрнул плечами. – Мне ваши лесные приблуды поперёк горла уже.

Ему никто не ответил. Наскоро похватали котомки, пошли следом за Антоном. Скоро уже зачавкало под ногами: изумрудные моховые кочки проваливались под тяжестью человека, брызгая мутными струйками. Антон ловко вырубил шесты, показал, как щупать путь.

– И шагать надо след в след. Передний не провалился, значит – и сам не утонешь.

Идти было тяжело – где по щиколотку, а где и по колено в жиже. Анри остановился. Бормоча проклятия на латыни, начал щупать руками в грязи.

– Не стоять! – крикнул Антон. – Засосёт, двигаться надо.

– Сапог соскочил, – оправдывался тамплиер, – пытаюсь достать.

– Забудь про него, иди.

Градом лился пот, тучами облепила мошкара. Собачий лай то приближался, то исчезал – видимо, погоня потеряла след.

Но радоваться этому обстоятельству не было времени – трое побратимов и добришевский мальчишка, выбиваясь из сил, ползли через болото, погружаясь всё глубже. И ещё сильнее, чем топь, засасывал влажный холодный страх.

* * *

Когда-то не было ничего – ни деревьев, ни зверей, ни земли и воды. Лишь Свет дрался с Тьмой за пространство. И длилась эта война неизвестно сколько, потому что посчитать время было некому. Да и самого Времени ещё не было.

Но потом Свет и Тьма устали от битвы. Помирились, полюбили друг друга – и от этой первой страсти родилась Эма, богиня-созидательница, мать всего сущего.

Эма оглянулась по сторонам и заплакала – так ей было одиноко в пустой вселенной. Из её слёз возник океан и заполнил собой весь мир. Обрадовалась юная богиня, превратилась в гигантскую лягушку и стала плавать в океане. А чтобы было ещё веселее – выдумала себе товарищей: рыб и китов, водяных змей и ракушек. Свет и Тьма, любуясь успехам дочери, договорились по очереди приходить в мир – так возникли день и ночь, и родилось Время.

Так как время пришло, то из невозможных глубин океана всплыл на поверхность злой дух Курат. Увидел он новый мир, страшно позавидовал Эме и поклялся испортить его, чтобы богиня пожалела о сделанном. Притворился гибким водяным драконом и целый день играл с создательницей, резвясь в солёных волнах. Устала юная Эма, заснула – тогда Курат овладел ей тайком и спрятался в глубинах.

В назначенный час Великая Лягушка начала метать икру. А в икринках зрели страшные уродцы – низколобые, кривоногие, злые и поросшие шерстью. Разгневалась богиня, бросилась поедать икринки – и уничтожила всех, кроме одной. Посмотрела, как зарождается жизнь – и вдруг пожалела несчастное создание. Спрятала последнюю икринку во рту, берегла её, пела ей добрые песни – изменился уродец, лишился шерсти и запомнил слова, сказанные матерью. Но когда пришло время вылупляться – забарахтался первый человек по имени Меес в море-океане, начал тонуть, потому что не было у него ни жабер, ни плавников.

Эма тогда велела всем водяным жителям принести землю с океанского дна. Исполняя приказ, киты и тюлени, рыбы и морские коньки ныряли в страшные, тёмные глубины, но не смогли достичь цели – очень далеко она была. Некоторые так старались, что превратились в настоящих чудовищ – колючих, с огромными глазами, видящими в вечной тьме глубин, и не стали возвращаться на поверхность, боясь гнева богини. Тогда дракон Курат поднялся с самого дна и принёс ил и песок.

Эма простила дракона за дерзость и велела ему принести всю землю, какая есть на дне, чтобы создать сушу. Она поселила Мееса на твёрдой поверхности, приказала некоторым рыбам превратиться в зверей и птиц, чтобы человеку не было одиноко. Из своих ресниц сделала деревья, чтобы сын мог построить себе жилище, а из старой кожи – облака, чтобы Меес смотрел на них и мечтал.

Но человек загрустил и попросил мать свою найти ему подругу. Пока Эма выбирала кандидатку из самых красивых и добрых рыб, злобный дух Курат превратился в женщину по имени Лилли, что означает «цветок», соблазнил Мееса и родил от него множество детей, которые разбрелись по суше и основали все человеческие племена.

Со временем народы расплодились так, что им стало тесно, и они начали драться между собой. Заплакала Эма, видя, как её дети убивают друг друга, и решила, что суши мало. Она призвала из глубин Курата и спросила его:

– Скажи мне, подлая тварь, всю ли землю ты принёс из океанских глубин?

Дракон кивнул, не говоря ни слова, потому что во рту он спрятал последний найденный им ил.

Богиня поверила Курату и решила разделить твердь между людскими народами. Три дня и три ночи длился этот труд: кого-то Эма отправляла жить в леса, кого-то в горы, кого-то – в горячие пески. Наконец, кончились и земля, и народы, а Эма облегчённо вздохнула, что так всё хорошо у неё вышло.

Но тут раздался грохот шаманского бубна, перед ней появился народ сарашей и попросил землю для себя.

– Где же вы были раньше? – удивилась породительница мира.

– К нам пришёл водяной дракон и угостил мухоморами, – объяснили сараши, – и мы гуляли по Тайным Небесам три дня да три ночи без перерыва, поэтому опоздали.

Разгневалась богиня, схватила Курата за горло – тот и выплюнул оставшийся во рту ил. Но эта земля была отравлена ядовитой слюной, совсем жидкая, и на ней мало что могло расти – так появились болото, или «сарана», что значит «земля сарашей».

– В наказание за то, что вы наивно послушались злого духа, повелеваю вам навечно жить в трясинах! – сказала сердитая Эма.

– А и славно, – обрадовались сараши.

И ушли жить на болото.

* * *

– Ложись на спину, дядя Хорь! И руки раскинь, – умолял Антон. Бродник не слышал советов паренька, а только рычал, тараща глаза – топь затягивала всё глубже.

Дмитрий занимался спасением тамплиера: протянул ему свой дрын, чтобы франк ухватился покрепче, а сам вцепился в чахлую берёзку. Начал потихоньку вытягивать побратима, когда деревце с чпоканием выскочило из бурой жижи…

Ситуация становилась аховой. Наверное, надо было самому выбираться на сухой островок, до которого было каких-то пять саженей, но бросить друзей в голову не приходило.

Хорь перестал нечленораздельно рычать и сказал:

– Всё, приехали. Идут уже за нами. Прямо по воде, аки посуху. Думал, черти так не умеют. А кто за мной ещё придёт, как не черти?

Бродник говорил совершенно ровным голосом, и от этого становилось особенно страшно: видимо, именно так люди сходят с ума от ужаса близкой смерти. Разговаривают спокойно, видят что-то своё…

Антон вдруг взмахнул своим шестом, закричал:

– О! Сараши! Тере-тере! Мы – ваши друзья, то есть как там… Сыберы!

«И этот – туда же, с глузду съехал», – тоскливо подумал Дмитрий. Обернулся и увидел: прямо через самую топь, по ровному зеркалу воды, шли полдюжины невысоких ребят. Невозмутимо так шли, неторопливо – и даже не думали тонуть.

Ярилов всхлипнул и сел в трясину. По самую шею.

* * *

Это Лондон и Париж жмутся в тесном камне, задыхаясь от собственной вони. А столичный булгарский город Биляр раскинулся просторно, лицом к яркому небу, боками упираясь в чистые реки. День и ночь скрипят уключины купеческих кораблей, день и ночь размеренно шагают прекрасноглазые верблюды – везут бесценные товары на рынки Биляра: китайский шёлк и индийские украшения, балтийский янтарь и русский мёд, фряжское стекло и сирийский булат. Из Хорезма и Венеции, из Любека и Дербента…

Булгарское царство – это мост между Востоком и Западом. Булгарское царство – это знаменитые на всю Европу кожаные сапожки, в которых щеголяют красотки на улицах Генуи и Марселя.

Тонкие пальцы минаретов возносятся в синеву, умоляя о милости Всевышнего – и Всевышний не отвергает молитвы. Великий Булгар могуч и богат, чеканит собственные серебряные дирхемы. Великий Булгар уже триста лет знает свет истинной веры. Его цари мудры, его учёные владеют тайнами мироздания, его воины в стальных доспехах, на великолепных конях непобедимы.

Государственный совет длился третий час, писари по очереди зачитывали важные бумаги: о строительстве паромной переправы через Волгу-Идель, о сборе мехового налога с черемисов, об отправке каравана с отборным зерном на Русь…

Царь Габдулла давно уже задремал под нудные речи; но писари, представлявшие разные ведомства, только радовались этому обстоятельству: если властитель не перебивает и не задаёт вопросов – значит, всё в порядке и замечаний нет.

Воин с южной границы чувствовал себя неуютно среди чиновников в расшитых серебром и золотом одеждах китайского шёлка, боясь неловко повернуться и загреметь кольчугой в благостной тишине, где речь очередного докладчика журчала усыпляющим ручейком. Но придворный этикет незнаком воякам: когда пришла его очередь говорить – вскочил, неуклюже грохнув ножнами о каменный пол, вызвав сдавленное шипение напуганных соседей.

Царь вздрогнул, проснулся. Выслушал краткую речь – рубленую, точную, без словесных украшений и многочисленных обращений к Всемилостивому. Кивнул главному везирю и ткнул пальцем в сторону гостя с границы.

Везирь поднялся и объявил об окончании заседания. Провожая царя, чиновники рухнули на колени – вояка опять замешкался и громыхнул стальными поножами, вызывая ядовитые усмешки.

Однако писарей отпустили восвояси, а посланника пограничной стражи пригласили во внутренние покои.

Голова его закружилась – то ли от волнения, то ли от густого аромата индийских бесценных благовоний. Габдулла велел садиться и повторить доклад. Несколько раз перебивал, задавая уточняющие вопросы. Нахмурясь, спросил:

– И давно на границе появилось монгольское посольство?

– Почти месяц, великий государь.

Рассерженный царь повернулся к везирю:

– Почему?! Почему я узнаю о столь важном событии так поздно?

Везирь забормотал что-то о большом потоке известий и невозможности реагировать на каждую ерунду немедленно.

– Подумаешь, какие-то кочевники побили русичей. Это же Дикая Степь, Дешт-и-Кыпчак. Там всё время кого-нибудь бьют.

Габдулла схватился за голову:

– Зачем Аллах испытывает меня, присылая в качестве слуг лишённых разума? Даже сын осла догадался бы: кочевники, которые смогли разгромить могучий Хорезм, которые захватили огромные пространства, придя из немыслимых далей, заслуживают самого пристального внимания!

Испуганный везирь кивал:

– Да, твой острый ум пронзает пространство и время, великий царь! Посольское ведомство давно прислало грамоту об этих происшествиях вблизи наших южных границ, я прочёл её, но не посчитал нужным отвлекать тебя от прочих дел. Нет мне прощения, недостойному глупцу…

Габдулла отмахнулся от бормочущего извинения царедворца, повернулся к воину:

– Говоришь, зовут в совместный поход на русичей?

Не дожидаясь ответа, поднялся, подошёл к узкому окну. Посмотрел на огромный город, кипящий жизнью. Сюда, в цитадель, почти не долетали звуки, но Габдулла слышал их: противные крики верблюдов, многоязычный гомон бесчисленных торговых рядов, звон наковален оружейных мастерских…

После того, как был разгромлен хазарский Каганат, у булгар остались лишь одни сильные соседи – княжества русичей. С ними воевали и мирились, роднились и торговали. Но опасность не исчезала. Никогда.

И вот теперь неведомые монголы, захватившие всю Великую Степь, половину известного мира, предлагают союз и совместный поход. Заманчиво…

Многие русские князья погибли в битве на Калке. И большинство профессиональных воинов-дружинников. Русь беззащитна. Теперь она – ничья земля. Только и ждёт, кто первым предъявит на неё свои права.

Одним ударом избавиться навсегда от угрозы с запада. Обложить данью русские города. Встать на границах Венгрии и Польши. Получить прямой выход на Балтику через покорённых новгородцев. И тогда Великий Булгар станет не просто «великим» – всемогущим! Самой мощной державой в Европе. А степняки-монголы – они и есть степняки. Воевать горазды, а вот в тонкой науке государственного управления не сильны. Так что – либо вернутся в свои пустыни, либо постепенно станут на службу Волжской Булгарии. Вернее – не Волжской. Всемирной!

Очень заманчиво!

Габдулла повернулся к везирю:

– Думать ты разучился. А писать, надеюсь, ещё нет. Вот мой указ: сбор войска через две недели. Ударный корпус ак-булюк отправить к границе. Улугбеку южного бейлика сообщить монголам о моём желании заключить союз против русичей. И готовь большое посольство. Сам поеду.

Габдулла зажмурился. Царь царей, властитель Великого Булгара – от Урала до Балтики, от Ночного океана до Чёрного моря! Звучит…

Очень заманчиво.

* * *

– Э, руска, не умеешь – зачем болота ходишь?

Усыпанный веснушками паренёк шмыгнул носом, рассмеялся:

– Совсем потонул бы, если не сараши. Сараши – могучий витязь! Сараши всех выручать.

Дмитрий только кивал, не в силах и слово произнести. Болотный народ появился вовремя, когда ничто уже, казалось, не могло спасти беглецов от гибели в трясине.

Веснушчатый похлопал Ярилова по плечу. Протянул пару «плетёнок» – сделанных из лозы приспособлений, похожих на короткие широкие лыжи. Или на гигантские теннисные ракетки, только без ручки. Вот и раскрыт секрет хождения по топи «яко посуху».

– Надевай, руска. Идём.

Хорь уже оправился от страха, недоверчиво спросил:

– Слышь, конопатый, куда идём-то?

– К хозяину нашему. Велел вас выручать, к нему приводить.

Дмитрий даже не стал задумываться над этими словами – какой хозяин, откуда он знал о погибающих в болоте побратимах. Подтолкнул бродника:

– Давай, брат, шевелись. Или тебе приятнее в этой жиже тонуть? Думаешь, русалка какая подберёт?

– Русалка вряд ли, – встрял Антон, – а вот кикимора – запросто. А чего, дядя Хорь – мужчина видный, вполне лесной нечисти в сердечные друзья сгодится. Вон какой красивый, до самой макушки – болотный.

Побратимы рассмеялись, и даже бродник, перемазанный в грязище с ног до головы, не стал возражать. Устало махнул рукой и пошагал, неловко вытягивая из воды плетёнки.

Сараши находили путь по каким-то своим приметам. Шагали споро, лишь изредка останавливаясь передохнуть, да и то – из жалости к запыхавшимся чужакам, уставшим с непривычки.

Когда потянуло дымом и копчёной рыбой – запахами сарашской деревни, солнце уже неторопливо сползало за вечерний край неба.

* * *

Это севернее лето уже не столь знойное. Наливаются золотом колосья, сгибаются под тяжестью плодов ветви яблонь. Появились первые золотые монетки в листве, и храбрые паучки отправляются в полёт на сияющих нитях…

А в степи всё так же жарко, и только ночь приносит успокаивающую прохладу под пение цикад. Монгольские кони отъелись на приволье, сияя круглыми лоснящимися боками.

Джэбэ-нойон назвал Субэдея титулом, принятым у кыпчаков, которых всё больше становилось под знамёна Океан-хана:

– Туменбаши, пришло известие от нашего посланника к булгарам. Они тянут с ответом и не проявляют должного уважения. Тысячник Цырен сообщает, что решил захватить крепость русичей Добриш, но просит и разрешения наказать булгар за дерзость – сжечь их заставу и проникнуть в страну булгар.

Субэдей-багатур поцокал языком:

– Цырен горяч, как прокаленный на огне котёл. Его кровь бурлит, словно воды Онона на горных перекатах. Хорошо, что с ним есть кыпчак Азамат, который более разумен и сможет дать хороший совет. Но тысячник прав: такая задержка с ответом оскорбляет нас, верных псов великого Чингиза. Да и время уходит. Мы должны захватить Русь до наступления холодов, чтобы потом уйти зимовать в степь. Ты ведь охотился в тайге, Джэбэ?

Темник прищурился: вопрос был неспроста. Ответил:

– Я много где охотился, мой товарищ. На быстрых джейранов и злобных волков в степи, и на грозного пардуса в алтайских горах, и на хитрую россомаху в тайге. А что ты хочешь знать?

Субэдей улыбнулся:

– Царь тайги медведь ленив и нетороплив. Но лай охотничьих собак заставляет его взбодриться и бежать быстрее длинноногого лося. Не так ли?

– Да, это верные слова, – согласился Джэбэ.

– Вот и мы заставим ленивого медведя шевелиться. Готовь распоряжение: переместить наши кочевья на северо-восток, к булгарской границе. Посмотрим, как поведёт себя царь Габдулла, увидев монгольские костры у своей берлоги.

Джэбэ улыбнулся и кивнул.

Две могучие державы – Великий Булгар и империя Чингисхана – начинали сближение, присматриваясь друг к другу. Их союз мог бы стать абсолютной силой на огромном пространстве от Тихого океана до Атлантики.

Так два хищника, встретившись в тайге, примеряются – кто сильнее? У кого крепче нервы? Могут сцепиться. А могут и совместно загонять дичь.

И первой жертвой должна стать беззащитная Русь.

* * *

Низкие чёрные избушки, крытые мхом, холмиками возвышались среди рахитичного леса – тощих осин и берёз. Болотные люди приняли беглецов ласково, накормили овощами, рыбой и грибами: хлеб у них был редким лакомством. Побратимы отправились спать, когда Дмитрия позвали к хозяину.

Хозяин племени был такой же невысокий и конопатый, как все сараши. Только совсем седой, а веснушки выглядели негативом звёздного неба – россыпь тёмных пятнышек на бледном лице. Ярилов не сразу сообразил, что необычная одежда вождя племени сделана из рыбьей кожи.

Старик ласково кивнул и спросил:

– Ты и есть Пяйкесыдур?

– Кто? – удивился Дмитрий.

– Солнечный воин, – пояснил хозяин, – ты должен так называться, руска. Я ждал твоего прихода.

Русичу стало не по себе. Кашлянул и согласился:

– Да, у меня есть такое прозвище, но зовут меня Дмитрием. А откуда ты знал, что я здесь появлюсь, дед?

Сараш проигнорировал вопрос и назидательно сказал:

– Имена никогда не открывают сути. Они для того и даются, чтобы запутать злых духов. А о твоём приходе меня предупредил наш отец, живущий в трясине.

– Что же вы своего батю так не уважаете? Или в избушке места не нашлось?

Старик захихикал, закивал: шутка пришлась по душе.

– Мой батя умер давно, когда князь Тимофей ещё не родился. А Отец – так он всем отец. И мне, и тебе, и сарашам, и булгарам – всем. У него много обличий и много имён. Люди, которые строили башню, называли его Тиамат. Другие люди, которые строили пирамиду, называли его Апопис. А прегордые, построившие храм и научившие хазарский народ верить в Бога, называли его Накхаш.

Дмитрий вспомнил: Апописом у древних египтян называли змея, пытавшегося утопить ладью бога солнца Ра. Откуда эти дикари могут знать про пирамиды? Поражённый, спросил:

– Дедушка, ты хочешь сказать, что ваш отец – змей?

– И ваш тоже, – закивал хозяин, – только мы называем его Курат. Это по-русски значит «чёрт».

– Значит, все люди – чёртовы дети? Не всем такое понравится.

– Э-эх, молодой ты ещё, – вздохнул мудрец, – не понимаешь, что без тьмы не бывает света, а не было бы хитрого водяного змея Курата – не родила бы великая мать Эма первого человека.

– Да, – вспомнил слова старика Дмитрий, – князь Тимофей погиб. А княжна Анастасия пропала, её ищут злые люди. Беда пришла в Добриш, дедушка.

Хозяин пожевал губами, кивнул:

– Я знаю. И мне вестимо, что князь передал власть над нашими землями тебе. Про княжну же скажу так: она в добром месте, и вовсе не пропала.

– Так я обещал её найти, но неизвестно, где искать…

Сараш улыбнулся:

– Однажды бурундук бежал через лес и громко рыдал. Все звери собрались, чтобы помочь ему, и спросили: «О чём ты плачешь?» «Скоро зима, – ответил бурундук, – а у меня нет тёплой одежды. Придут холода, я замёрзну и умру, нет мне спасения!» Звери засмеялись над глупым бурундуком. Ты понимаешь, над чем они смеялись?

– Нет, – озадаченно сказал Ярилов.

– Бурундук рождается в теплой шубе и всю жизнь ходит в ней. Иногда люди тоже не замечают очевидного. Того, что у них прямо под носом.

Совершенно сбитый с толку Дмитрий помотал головой:

– Я не понял, дедушка.

– Ничего. Придёт время – поймёшь. Это главное свойство времени: мы можем пытаться делать что-то или бездельничать, можем умолять прекрасное мгновение остановиться – а время не обращает внимания и идёт. Приходит. И уходит навсегда. У него – своя дорога. Счастлив тот, кто идёт той же дорогой, что и его время.

Хозяин, довольный произведённым эффектом, смотрел на растерянного русича и, кажется, едва сдерживал смех. Наконец, сжалился и продолжил:

– Чего ты хочешь спросить, Солнечный воин?

– Ну, древние египтяне… А змей Тиамат – это из вавилонских легенд, да? Ладно, потом. Как мне выгнать из Добриша Святополка? И как найти княжну Анастасию?

– Про Анастасию я уже всё объяснил, – недовольно поджал губы старик, – а про то, как спасти свою землю от захватчиков, я скажу три важных вещи. Во-первых, тебя поддержит твой народ, ведь теперь ты – законный добришский властитель. Во-вторых, за тебя будут сражаться сараши, потому что князь Тимофей был добр к нам, и мы в долгу. В-третьих, тебе поможет Курат. Но ты сам должен будешь прийти к нему и попросить. Он ждёт тебя.

– И где мне его искать?

– Не знаю, – пожал плечами старик, – сам решай. Глаза нам даны, чтобы смотреть на облака. Сердце – чтобы любить. Жизнь – чтобы мечтать. Огни – чтобы приводить к цели.

«Бред какой-то», – тоскливо подумал Дмитрий.

– А откуда тебе всё известно, дедушка? Что Тимофей погиб, что я – его законный наследник?

– Я волхв, – просто ответил хозяин, – иди отдыхать. Тебя ждёт трудный путь.

* * *

– Ты чего такой мрачный, Ярило? Аль не выспался?

Хорь пребывал с утра в отличном настроении – будто и не прощался с жизнью всего лишь сутки назад, когда тонул в трясине.

Дмитрий промолчал. Он действительно почти не спал, и не душная полуизбушка-полуземлянка была тому виной. Всю ночь ломал голову над словами старика-волхва, пытаясь разгадать многочисленные загадки.

– Эх, жаль, сабелька моя в деревне осталась. Самое время сейчас сабелькой-то помахать! А то кровь молодецкая застоялась. Так, Анрюха?

Франк согласился:

– Да, мой брат, ежедневные упражнения с мечом позволяют воину всегда быть готовым к сражению, укрепляют члены и дух.

Бродник рассмеялся, внезапно схватил тамплиера за поясную верёвку и бросил через бедро.

– Можно и побороться, коль оружия нет! Только с тебя толку мало, не соперник ты мне.

Анри поднялся, оправдываясь:

– Так нечестно, ты же не предупредил меня о поединке. А в моей родной Бургундии знают толк в борцовских состязаниях, и я готов это тебе доказать!

– Ха, можно подумать, лихой тать тебя предупреждать будет. Надо всегда готовым быть к нападению, раззява. Ну-ка, Антон, ты парнишка резвый, попробуем?

Расшалившийся бродник обхватил было отрока за талию, но княжий библиотекарь ловко вывернулся и отскочил, почему-то покраснев.

– Не, дядя Хорь, неохота мне бороться.

Подошедший сарашонок с ворохом вещей стоял, открыв рот, и смотрел на происходящее.

– А тебе чего, мальчонка? Чего пялишься?

– Я, это. Одежду вам принёс. Хозяин сказал, чтобы переоделись, а то ходите в своих рясах, народ смешите.

– И то дело, – согласился Хорь, живо сбросил чёрный балахон и остался голышом. Анри осуждающе заметил:

– Брат, во-первых, негоже воину щеголять в наряде Адама среди землепашцев, это не добавляет к нему уважения. К тому же в селении есть дамы. А, во-вторых, чего же ты будешь облачаться в чистую одежду, даже не смыв вчерашнюю грязь, коей ты в достатке измазался, когда тонул в болоте?

– Тю, – засмеялся бродник, – во-первых, во-вторых. Вот ведь чёрт нерусский! Во-первых, какие они тебе землепашцы? Болотники дикие, одними грибами да клюквой спасаются. А, во-вторых, ты и сам вчера чуть не потонул. Но в чём ты прав, так в том, что окунуться бы не помешало. Эй, мальчонка! Есть тут у вас где искупаться? Или одна ряска да тина кругом?

Сарашонок кивнул и проводил гостей до небольшого озерка. Хорь сразу бросился в воду, с наслаждением фыркая. Дмитрий стянул через голову разодранное монашеское облачение, кивнул Антону:

– А ты чего в сторонке?

– Да я того. Не хочу, – пробормотал паренёк, – пойду, ягоды пособираю, тут черники – пропасть.

Ярилов про себя отметил этот странный отказ. А раньше – как Антон зарделся и отвернулся, когда Хорь обнажился при всей честной компании. Хотя, может, ничего странного и нет – наверное, юноша просто стеснительный по натуре.

Поплескались, вылезли. С наслаждением натянули чистые рубахи и портки из некрашеной холстины – тут и Антон подоспел с полной войлочной шапкой тёмно-синих крупных ягод.

– Тебя кто так постриг, вкривь да вкось? – рассмеялся Хорь. – Руки такому умельцу оторвать.

Антон застенчиво улыбнулся, промолчал.

Дмитрий предложил друзьям присесть на берегу и пересказал вчерашний разговор с волхвом.

– Такие вот дела. Помощь сарашей у нас будет, а вот что с остальным делать – пока не знаю, – резюмировал Ярилов.

– Странно, почему хозяин уверен, что с Анастасией всё в порядке? – задумчиво произнёс Хорь.

– Да тут всё странное. Откуда он прознал, что мы в трясине погибаем? Помощь очень вовремя подоспела. И про смерть князя, и про то, что я теперь наследник стола, – ответил Дмитрий, – да и про прозвище – Солнечный Витязь.

– Чему удивляться, – рассудил Анри, – если этот старик – колдун. Я вам скажу, братья, что даже в моей христианской стране до сих пор ходят легенды про друидов и их чудесные способности. И я рад, что с принцессой Добриша всё хорошо. Расскажи нам, Антуан, какая она, Анастасия?

Книжник пожал плечами:

– Обыкновенная. Княжна как княжна. Вот косы у неё были знатные, это да. В руку толщиной. Жалко.

– Почему «были»? И чего тебе жалко? – удивился Дмитрий.

– Ну… Когда я её видел-то? Вот и говорю – «были». А жалко, что неизвестно, где она. Мы с ней дружили. Она – не то, что прочие девицы. Читать любила, да разные книги. И на греческом, и на латыни.

– О, это удивительно для столь знатной дамы! – вскричал франк. – Я заведомо восхищаюсь её красотой, умом и смелостью. И готов дать клятву не пощадить самой жизни, чтобы вырвать из грязных лап узурпатора Святополка.

Дмитрий внезапно почувствовал что-то вроде ревности и ядовито сказал:

– Помнится, раньше единственным объектом твоего восхищения была одна рыжая амазонка из Бургундии. Ладно, это всё болтовня. Давайте решать, как нам собрать силы, чтобы освободить Добриш. Думаю, кому-то надо пойти в деревню, где мы оставили монаха. Забрать коней и оружие, да заодно попробовать поднять крестьян округи, собрать ополчение. Одних сарашей не хватит.

Хорь скептически хмыкнул:

– Да мы уж про это говорили. Не умеют смерды воевать и не будут.

Антон неожиданно произнёс:

– А я считаю, что надо попробовать. Народ князя любил, а Святополк им – чужак. Я в деревню пойду с вами.

– Это слова не мальчика, но мужа, – похвалил тамплиер, – остаётся понять, как тебе найти этого мифического змея, дюк Дмитрий. Или колдун имел в виду нечто абстрактное? Вряд ли в этой топи живут драконы. Я вам честно скажу, братья: я вообще сомневаюсь, что драконы существуют.

– Ага, Змей Горыныч тут в трясине ползает, – расхохотался Хорь, – а ещё Баба-Яга и гуси-лебеди. И на каждой кочке – лягушка со стрелой во рту, дорогу показывает.

Антон тихо, но твёрдо произнёс:

– Дракон существует. Просто в него надо верить, и тогда найдёшь. Ты увидишь огни, князь Дмитрий. Я знаю.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 11 сентября 1924 года

…а отбитый у большевиков бронепоезд назвать «Змеем Горынычем». Это железное чудовище, дышащее раскалённым паром, изрыгающее огонь из трёхдюймовок и пулемётных установок, действительно казалось могучим сказочным зверем. Всё происходившее той осенью девятнадцатого года виделось нам счастливой сказкой, а мы сами себе – былинными героями. Подобно Илье Муромцу со товарищи, мы побеждали бесчисленные совдеповские полчища, уступая во всём – в числе и вооружении войск, в количестве аэропланов, броневиков и бронепоездов… И превосходя лишь в одном – в силе духа, в желании погибнуть за Святую Русь, но победить, освободив Родину от красного безумия. Почти двухлетняя борьба, реки крови, миллионы замученных, расстрелянных китайскими пулемётными ротами и нелюдями-чекистами – наконец-то эти безумные жертвы обретали смысл.

Вооружённые силы Юга России стремительно наступали и уже видели себя входящими в Москву. Казачий генерал Мамонтов совершал свой беспримерный рейд; большевистские орды расступались перед ним, как печенежские – перед Микулой Селяниновичем, вооружённым мечом-кладенцом. Десятки тысяч гибли под копытами казацких коней, ещё больше – дезертировали или сдавались в плен батальонами и полками, переходя на сторону Белого движения. Казалось, победа была близка – в одном конном переходе, в одном трудном, но последнем усилии…

…не отпускали, но я решился на ультиматум, заявив и отцу Василию, и Антону Ивановичу: место офицера – в бою, и другой судьбы для себя не мыслю. Они понимали моё положение; тибетец лишь обнял меня и прошептал, что попросит своих идолов охранять мою персону. Но лучше, чем любовь Аси, ничто не могло уберечь меня в том сумасшедшем походе.

Её отца большевики долго мучили перед смертью: я увидел тело, уже посиневшее и облепленное сытыми зелёными мухами. Выколотые глаза, выдранные ноздри, многочисленные порезы штыками говорили о немыслимых страданиях, выпавших ему; были и иные страшные увечья, оскорбительные для воина и мужчины, – но о них я умолчу.

Я смотрел и не мог, не способен был вместить в себя понимания: КАК казачий полковник, прошедший ад трёх войн, награждённый шестью орденами, в том числе – тремя Георгиями, мог быть вот так зверски изорван – и кем?! Биться против японцев, немцев, австрияков, турок – чтобы в итоге погибнуть от рук своих же соотечественников, говорящих на том же русском языке – что может быть чудовищнее? «Соотчичи», как их называли наши великие предки, которым матери пели те же колыбельные песни, которые носили на груди те же православные кресты – когда и как превратились они в диких животных? Нет! Они были хуже зверей: хищник рвёт мясо жертвы не ради забавы и издевательства, а только лишь для пропитания. Волк не получает удовольствия от мучений обречённой косули. А эти нелюди – получают…

Моя тёща, супруга полковника, не выдержала горя и сгорела в три дня. Ася, ставшая в одночасье круглой сиротой, держалась; но это было ещё страшнее – лучше бы она рыдала по любимому отцу, чем вот так – пылала тёмным, сухим огнём, сжигавшим её изнутри. А ведь она была уже тяжела нашим сыном…

Я не сумел защитить любимую женщину от беды. Я мог только одно – пойти в Действующую армию и отомстить. Убить этих бешеных собак – не всех, так хотя бы некоторых.

Ася благословила меня, и никто не смел пресечь мою решимость…

…мои юнкера. Они становились настоящими бойцами, несмотря на юный возраст – мало кому исполнилось восемнадцать, а некоторые едва отметили шестнадцатилетие. Что ж, в грозовую эпоху дети быстро становятся взрослыми, а молодые – рано седеют…

…совсем маленький городок, стоящий среди болот и дремучих лесов. Мы прошли через самую топь (до сих пор не понимаю, как это удалось: иногда казалось, что то ли само Провидение, то ли местные древние духи вели меня, и я находил верный путь через трясину по наитию). Мой батальон неожиданно атаковал с тыла; красные бежали в одних подштанниках, побросав пулемёты и оставив на позициях две горные пушки. Древний городок под смешным названием «Добриш» встретил настороженно, и только «бывшие» ликовали – их осталось совсем немного. Оказывается, большевики первым делом арестовали всю городскую головку – купцов, уездных чиновников и конторщиков кожевенного завода, даже учителей реального училища! – и расстреляли всех. Нас встречали с хоругвями и хлебом-солью, но из всего церковного причта выжил лишь звонарь.

Тогда и произошло это странное событие: храмовый староста во время скромного торжества долго приглядывался ко мне и, наконец, решился спросить:

– Ваше благородие, вы изволите быть княжеских кровей?

– Отчего же? – искренне удивился я. – Мой прадед был пожалован дворянством, выслужившись из солдат, но князей у нас в роду никогда не было.

– Идёмте со мной, – таинственным шёпотом пригласил староста и привёл в старинную каменную церквушку, возведённую стараниями некоего легендарного князя Тимофея. Она была несколько раз перестроена, но одна стена сохранилась с незапамятных, чуть ли не домонгольских времён. На ней была изображена странная фреска: четыре фигуры – рыцарь с тамплиерскими знаками, татарского обличия мурза, широкоплечий парень продувной наружности.

Над всеми возвышался долговязый рыжий воин в княжеской шапке, ведущий на поводу коня фантастической масти – неизвестный художник не пожалел для него позолоты. Золотым же был выкрашен плащ красноволосого, и подпись гласила: «Солнечный Витязь».

– Посмотрите, ваше благородие, добришский князь Димитрий – вылитый вы, – торжественно объявил староста, – быть может, в истории вашей семьи имеется тайна?

Действительно, в рыжем князе угадывались фамильные черты Яриловых; мне показалось это случайным, необъяснимым совпадением.

– Разве бывает, чтобы княжеское достоинство было утеряно с поколениями? – заметил я. – Никак невозможно, чтобы во мне текла кровь Рюриковичей. А кто эти люди на фреске?

– Согласно местному преданию, данные герои спасли от монгольских полчищ не только древний Добриш, но и всю Русь. Здесь властитель княжества изображён вместе со своими боевыми соратниками.

Я не стал объяснять патриоту славного городка, что сие – не имеющая никакой под собой основы сказка, противоречащая исторической правде. Но фреску запомнил.

Через неделю началось контрнаступление красных. Их первый снаряд взорвал бронепаровоз «Змея Горыныча». А второй разрушил церквушку, стоявшую здесь века…

Глава двенадцатая. Дракон

Побратимы решили отправиться в разведку по деревням утром. Вождь сарашей пообещал выделить проводников. Бродник категорически отказался брать с собой Дмитрия.

– Тебе, князь, надобно поберечься. Мало ли чего может случиться, а без тебя – как Добриш под законную руку возвращать? Лучше загадки хозяина обдумай. Может, и вправду нам какой болотный дух поможет. Чаю, без колдовства и удачи город не взять.

Ярилов спорить не стал. Но в ночь перед расставанием так и не сомкнул глаз, ворочался. Перед рассветом поднялся, стараясь не разбудить побратимов. Анри ругался во сне по-французски, требуя загнуть фланг для отражения сарацинской атаки; Хорь безбожно храпел, и только Антон едва слышно посапывал, как невинный ребёнок.

Хотя – ребёнок и есть.

Тьма была непроглядная, ноги постоянно цеплялись за невидимые корневища. Вдруг над трясиной появились синие огоньки – один, другой… Целая цепочка не спеша поплыла в сторону самой топи, будто приглашая за собой. Дмитрий охнул: про болотные огни, конечно, читал, но въявь видел впервые. Впечатляет.

Над круглым озерком стелился туман. Проснувшееся небо начало светлеть. Дмитрий сел на моховую кочку, обнял руками колени. Смотрел на гладкую воду.

Два года назад он был беззаботным студентом, тайком продающим бесценные книги из дедушкиной библиотеки ради кутежей. Полгода назад – сержантом-дембелем, мечтающим смыться в самоволку.

А за эти шесть месяцев кем только ни побывал – пленником половецкого бека, рядовым дружинником, воеводой, рабом… Теперь вот – князь-изгнанник. Будто какая-то сила тащила его сквозь водоворот необычайных, невозможных испытаний – ради чего? С какой целью?

Хотя здесь настоящие друзья. И сладкая, щемящая горечь от потерянной любви. Смысла в этой, нынешней жизни было гораздо больше, чем в прошлой. Вернее, в будущей. Тьфу, голову сломаешь с этими путешествиями во времени.

Вспомнилось, как нахватал хвостов и просил деда:

– Ну, что тебе стоит? Позвони проректору, он ведь – твой бывший аспирант, не откажет ради единственного внука доктора наук и профессора.

Константин Александрович снял очки, аккуратно сложил, спрятал в нагрудном кармане пиджака. Заложил страницы костяным ножом-разрезкой. Потёр морщинистое лицо.

– Дмитрий, это твоя жизнь. Сам разбирайся со своими проблемами. Подучи, подтяни, сдай.

– Вот доиграешься, что я в армейку загремлю, – зло сказал Димка.

Дед усмехнулся:

– Как минимум шесть поколений подряд мужчины в нашем роду служили. Ещё при царях, офицерами. Про меня знаешь – я от брони отказался, на фронт пошёл. Чуток тебя старше был, в двадцать лет. Из моей институтской группы нас двое живыми вернулись – я да Петька Лопухов. Из шестнадцати человек…

– Дед, ну не нуди, это когда было-то? В доисторические времена. Сейчас одни лохи служат, быдло.

– Молодой человек, – голос Ярилов-старшего зазвенел торжественно, как медали на праздничном пиджаке, – извольте подбирать слова. Служение Отечеству на поле брани есть наивысшая форма служения. Потому как ценой жизни. Всё, иди, не зли меня. Делай, что должен, и будь, что будет…

Ярилов вздрогнул и вернулся в реальность: всплеск в абсолютной тишине ударил по перепонкам. Потом ещё раз. Рыба балуется?

Поднялся, прошёл сквозь кусты. На берегу были аккуратно сложены вещи Антона. Купнуться с утра решил пацан?

Мальчишка-библиотекарь стоял по пояс в воде, обмывая плавными движениями тонких рук покатые плечи. И не худой совсем, а… Что-то не то.

Антон обернулся на удивлённый вздох Ярилова. Качнулись белоснежные холмики, украшенные алыми ягодами сосков.

Девушка ойкнула, прикрыла грудь. Сердито сказала остолбеневшему Дмитрию:

– Ну, чего пялишься? Глаза береги, вывалятся ещё.

Ярилов отвернулся. Дождался, когда перестанет шуршать надеваемая одежда.

– Ну, и как это понимать? Зачем было в парня рядиться? Зовут-то тебя как?

Молодица вздохнула. Подняла серые глаза, сказала с вызовом:

– А что мне было делать, когда из Добриша от Святополка бежала? В женском платье да с косами я бы и дня не прожила. Княжна Анастасия я. Дочь Тимофея.

Не удержалась, прыснула в кулачок.

– Ох и вид у тебя, княже Димитрий. Будто палицей в темечко прилетело. Ты же меня братом называл, не надо так брата-то пугаться…

* * *

Костёр сердито шипел, когда ветка оказывалась сырой. Стрелял угольками, злился.

Сарашата уселись вокруг, нетерпеливо дожидаясь очереди задать вопрос: редко когда сам Хозяин снисходит до общения с мальчишками.

День выдался насыщенным: утром пришельцы-руска долго собирались в поход, примеряли плетёнки-болотоходы. Недовольно ворча, подбирали по руке оружие. Особенно ругался плечистый:

– Вот ведь неруси, кривых палочек наломали да рыбью кость приделали – это же разве копья? Коровам такие дрыны к хвостам привязывать, чтобы от слепней ловчее отмахивались.

Франк сокрушался, что единственный в деревне меч изъеден ржой. Никто и не помнил, откуда эта штука взялась. Не иначе осталась от утопшего в трясине безвестного витязя, желавшего снискать славы в охоте на дракона. И только белобрысый отрок сразу выбрал себе лук, попробовал лёгкие камышовые стрелы и остался довольным: недалеко бьёт, зато точно.

Главный из руска остался. Прощаясь с товарищами, отвёл в сторону худого юнца, просил о чём-то. Маленький отряд уже давно исчез в чахлом перелеске, но рыжий верзила всё стоял, глядел вслед. А вечером заторопился, взял плетёнки, вырубил шест и ушёл в сторону самой опасной топи. Чудной какой-то. Кто же ночью в болото ходит?

Сарашата заспорили: чудной всё-таки или просто дурак? Большинство соглашалось, что руска непременно заплутает и потонет. Хозяин прикрикнул:

– Потише там, сорванцы.

– Дедушка, охотники сказывали, что небывалое чудище давеча видели: вроде человек, а на четвереньках. Стальная цепь на шее, как у сторожевого пса, и то воет по-звериному, то кричит по-человечьи, но слов не разобрать. Любого храбреца ужас до пяток продирает!

– Это, должно быть, сихер, – не сразу ответил Хозяин, – недооборотень.

– Это как? – удивился мальчишка.

– Есть оборотни, которые часто в зверя перекидываются и обратно. Есть просто в животных превратившиеся – как медведи. Медведи – это бывшие сараши, которые в голодные времена в лес ушли жить да человечий обычай забыли. А есть сихеры – ни то, ни другое. Уже не люди и ещё не звери. Значит, проклятье на такого наложено за невыполнение колдовской клятвы. Пока клятву не исполнит – будет мучиться. Кровь людскую пить, да не насытится. Опасный. Коли увидите такого – убегайте во весь дух.

Сарашата начали взволнованно перешёптываться: страх-то какой!

Долго не могли следующий вопрос придумать. Хозяин и не торопил: сидел прямо, глядел в ночь – будто видел то, что другим недоступно.

Наконец, решился самый памятливый:

– Дедушка, ты прошлой осенью рассказывал, что болотный змей покой злых сарашей охраняет, да не договорил, что за люди такие.

Волхв помолчал. Начал издалека:

– Когда-то все земли до самого ледяного моря принадлежали лесным и болотным людям – уграм. Из них всякие племена вышли – меря и мурома, чудь и весь, черемисы и мы, сараши. Хорошо жили: лесом кормились, зверя били, рыбу ловили. Потому что много человеку не надо: ягодой полакомиться, ребёнка вырастить, облака увидеть. И не нападал никто, не зарился – в наших болотах ни городов, ни богатств не сыщешь. Только наступило злое время, пришёл из степей кровопиец – Аттила. Многие погибли тогда, кто не успел в глухих топях схорониться. А кое-кто из наших забыл, чему предки учили – упросились с гуннским войском в поход. Воспылала их душа жаждой золота и власти над человеческими жизнями. Они творили зло: людей убивали, города жгли… Да утонули их сердца в чужой крови, напала смертная тоска – и сбежали тогда от грозного Аттилы, чтобы вернуться в родные места. Но наша земля не приняла изменников, спряталась в тумане, и немогли беглецы дорогу в отцовский дом отыскать. А на пятки уже гуннская погоня наступала, посланная отступников покарать. Получается, не было им пути ни назад, ни вперёд. Взмолились дважды изменники к Великой матери, к Эме: укажи нам путь в болотах, открой ворота в другой мир. Спрячемся там и начнём новую жизнь. Но Эма, рассерженная на их грехи, отвернулась. Очень она не любит, когда её дети творят горе и губят один другого.

Тогда обратились беглецы к Отцу, змею Курату, с той же просьбой. Согласился Курат, послал синие огни, чтобы указали путь через трясину. Так бывшие воины Аттилы скрылись в наших местах. И никто их больше не видел – ни гунны, ни сараши, ни лисица, ни филин…

Ребятишки сидели не шелохнувшись – ждали продолжения истории. Но Хозяин молчал, прикрыв глаза, и ничто не нарушало тишины – только комариный звон, да сердитый костёр изредка плевался искрами.

Наконец, кто-то из сарашат вздохнул:

– Значит, нашли они те самые ворота в другой мир.

Волхв покачал головой:

– Ключа у беглецов нет. Так что для них, считай, нет никаких ворот – торф, мох да вода. Одним словом – топь.

* * *

Дмитрий выматерился вполголоса, выдергивая плетёнку из грязи. Лишь бы кожаные завязки выдержали, не лопнули.

Синие огни будто заманивали – скользили неспешно, изгибаясь причудливой цепочкой. Уже добрых два часа пути, промок насквозь – и от болотной воды, и от собственного пота. А конца не видно…

Накануне проводил побратимов в опасный рейд по добришевским деревням. Долго отговаривал Настю от участия, но упрямая княжна стояла на своём. И упросила скрыть свою тайну от Анри и Хоря:

– Димитрий, я должна идти: свои земли как пять пальцев знаю. И нужным людям, кто нам помочь сможет, сама откроюсь. А остальным правду про меня пока ведать не надо, дабы не смущаться.

Ярилов скрепя сердце согласился. Но, когда маленький отряд, предводимый проводниками-сарашами, скрылся – одолело нехорошее предчувствие. Потеря франка и бродника стала бы непоправимым ударом, но они хотя бы воины, это их путь – жизнью рисковать. А вот за девчонку Дмитрий волновался по-другому.

Совсем по-другому.

Чтоб отвлечься от дурных мыслей, вновь стал ломать голову над загадками Хозяина – и озарило вдруг. Волхв говорил; «огни нам служат, чтобы приводить к цели». Цель – змей Курат. Неважно, абстрактное это понятие или какой-нибудь артефакт. Или вообще – боевой механизм. Главное, что он может помочь в штурме Добриша…

Ярилов усмехнулся: совсем с ума сошёл. Представил себе торчащий из камня меч, лучше – световой, как в «Звёздных войнах». Или танк Т-90 с полным боекомплектом – ага, посреди болота. Но, с другой стороны, после внезапного путешествия на восемь веков в прошлое и не в такой бред поверишь.

Экипировался, пришёл к озеру, где видел таинственные синие фонарики, парящие над трясиной. Как ни странно, дождался. Пошёл вслед за ними, не сомневаясь ни капли в правильности решения.

Если змей – болотный, то что к нему может привести? Правильно. Болотные огни.

* * *

Полная луна текла мертвечиной. От топи поднимался тяжёлый туман, клубился странно, формируясь в причудливые фигуры. Закололо вдруг сердце, перехватило дыхание – Дмитрий, пытаясь прогнать внезапную пелену с глаз, вытер лицо. Зачерпнул воды, плеснул – щёки и лоб загорелись, как от раствора кислоты. Добрёл до сухого островка, упал на моховое ложе.

Кажется, забылся на миг. Поднял голову: туман стал гораздо дружелюбнее, играл разноцветными искорками, словно новогодняя ёлка в детстве. Ярилов легко поднялся и пошагал – под ногами оказалась не топь, а вытертый паркет, как в родной школе. Вот и знакомое пятно – здесь пятиклассник Димка раздавил нечаянно фломастер. Так и не отмыла уборщица за все годы учёбы.

Ярилов разглядел парту. Уселся, бросил рядом рюкзак с Дартом Вейдером. За учительским столом оказался капитан Асс – подтянутый, в парадном кителе с полным набором сияющих наград. И только знак «Гвардия» был, как прежде, покалеченный и смятый. Димка, увидев командира, попытался вскочить – и ударился коленками о столешницу. Выбраться из-за парты и вытянуться в струнку никак не удавалось.

Ротный хмуро махнул ладонью:

– Сиди уж, бестолочь. Докладывай: почему на Калке не справился?

– Я… Это.

– Чего ты мямлишь? – взорвался Асс. – Выплюнь кашу изо рта. Кто же с одной сотней прёт на двадцать тысяч, а? Героем он стал, в легенду угодил, ишь! А боевую задачу кто за тебя будет выполнять, папа крымский? Зелёный ты ещё, как лягушкина манда. Почему не по форме? Берцы где, тельник? Одет, будто цивильный шпак, тьфу. В исподнем каком-то.

Ярилов растерянно шарил по холщовой рубашке, выданной сарашами.

– Кепка твоя где?

– Это… Хорю отдал.

– Это, это – плод промискуитета, – передразнил капитан. – А маму родную ты ему заодно не отдал? Короче, слушай сюда, сержант. Ты мне роту больше не позорь, а то на следующих прыжках своими руками без парашюта выкину, понял? Чтобы Добриш взял. Да не в лоб переть, одному на сотню, а думать надо. Головой! Которая без кепки. Примени военную хитрость. Зря я тебя, балбеса, учил, что ли? Ты же – десантник, а не мазута безмозглая, тьфу. К тому же теперь князь. Ты нас, князей, не порочь! Всё. Выполнить и доложить.

– Есть!

Ошарашенный Ярилов хотел было вскинуть ладонь к виску, но вовремя вспомнил, что «к пустой голове руку не прикладывают».

– Другое дело, – подобрел ротный, – теперь узнаю своего брата-десантника. Это не тебя зовут?

– Где? – удивился Димка.

Капитан Асс тем временем завибрировал, осел и начал превращаться в покрытое чешуёй бревно. Из боков выпростались короткие мощные лапы с когтями, огромная шишковатая голова вытянулась, кожистые веки приподнялись – вспыхнул холодный лунный свет в страшных глазах с вертикальными зрачками.

– Товарищ капитан, вы – дракон?! – удивился Димка. И понял: конечно, дракон, а не какое-нибудь гражданское пресмыкающееся.

Дракон распахнул пасть, обнажив кривой частокол. Сказал:

– Точно, тебя ищут. Зовут. Это сихер.

Ярилов не успел переспросить, что имеет в виду змей – сам услышал, всем телом.

Рёв будто стелился над самой землёй, грозно вибрируя. Дополз до Ярилова, пронзил – и вывернул наизнанку внутренности, заполняя ужасом всё, до самого неба.

– Ярило-о-у! – выл получеловек. Дёргал обхватившую шею стальную цепь, терзал когтями землю, озирался – и опять, продирая до печёнок: – У-у-у! Ярило-о-у-у…

Дракон медленно полз на брюхе – выбросит лапу, разбрызгивая болотную жижу. Постоит, замерев – и делает другой шаг. Ярилов смотрел как завороженный на это неумолимое, неторопливое движение, вздрагивая от очередного вопля сихера – пока не понял, что дракон окружает сухой островок, на котором сидел Ярилов.

Змей, закончив, положил безобразную голову на собственный хвост. Повелел:

– Смотри! Только сначала глаза закрой.

Не в силах удивляться противоречивости приказа, Ярилов зажмурился. Увидел не сразу.

Их были сотни, а может, и тысячи – воинов в кожаных шлемах, звериных шкурах, с грубыми топорами в руках. Они стояли на дне трясины почти восемь веков и терпеливо ждали. Лица, когда-то веснушчатые, как у всех сарашей, стали бронзовыми от воздействия торфа и отсвечивали в лунном свете. Дмитрий вспомнил: таких же археологи находили в топях Северной Европы. Отлично сохранившихся, вплоть до содержимого желудков. Только эти были живыми.

– Они находятся в заточении, не в силах ни покинуть наш мир, ни проникнуть в другой. Таково наказание за двойное предательство: сначала своего народа, потом своего царя.

– Чего они ждут?

– Тебя, – просто ответил дракон, – ты – это ключ. Если захочешь, ворота откроются, и они смогут уйти.

Дмитрий посмотрел на воинов. В их глазах плескались мольба, усталость от многовекового ожидания, и страх, что Ярилов откажет.

– Думаю, за столько лет они за все грехи ответили. Пусть идут.

Ряды бойцов вздрогнули, зашевелились, многократный вздох облегчения всколыхнул болото, лопаясь пузырями на поверхности.

– Подожди! – удивился дракон. – Ты отпускаешь их вот так легко, без платы? Не попросив ничего взамен? Ни награбленного в походах золота, ни помощи в битве? Твоя земля в опасности, враги грозят ей, и эти бойцы могли бы выручить вас.

Дмитрий покачал головой:

– Окровавленное золото не принесёт счастья. А народ, неспособный без посторонней помощи защитить свою страну, недостоин существовать. Сами как-нибудь справимся. Пусть идут с миром.

Вспыхнула синим огнём арка портала, засасывая тёмные расплывающиеся фигуры дезертиров Аттилы. Дракон одобрительно заметил:

– Всё правильно, князь. За мудрое решение ты достоин награды.

Ярилов вздрогнул: запястье неожиданно охватил ледяной обруч. Пригляделся и увидел бронзовый браслет, изображающий переплетённые змеиные тела.

– Это твоя защита. Теперь никто из хроналексов, в том числе недооборотень, не сможет с помощью магии разыскать тебя.

Ярилов подошёл к змею, чтобы поблагодарить за подарок.

От дракона вдруг запахло, как от дедушки – сердечными каплями и старыми книгами. Аккуратные чешуйки превратились в клетки старой застиранной ковбойки. Дедушка снял очки с нарисованными вертикальными зрачками, поглядел особенно – как только он умел: будто осуждая и жалея внука-растяпу одновременно.

– Это было неизбежно. Ещё твой прадед оказался жертвой борьбы двух сил, извечно сражающихся за право направлять реку времени. Горько. Но ничего поделать невозможно.

– Я не понимаю.

– Вот! – дедушка схватил Димку за рубаху, рванул ворот, обнажил татуировку над сердцем. – Всё из-за этой твари, проклятия рода Яриловых!

Дмитрий скосил глаза: кобра ожила. Трепетал раздвоенный язык, туго скручивались кольца готового к атаке тела. На обнажившихся клыках повисли янтарные капельки.

Димка вскрикнул и попытался сбросить змею. Стремительно мелькнула чёрная головка, ладонь обожгло болью.

Ярилов почувствовал, как тело наливается свинцом, перестаёт слушаться. Дед продолжал говорить, но слова его растягивались, как резина. Падали тягучими каплями – словно густая микстура из столовой ложки. Дедушка заставлял глотать такую, когда Димка простужался…

– И путешественники, и хроналексы – безумцы, считающие себя равными Создателю. Первые не дают вырасти дереву человеческой истории, пройти весь путь до конца: постоянно подрезают ветки с нераспустившимися ещё листьями, пытаясь идеально выпрямить ствол, словно это – телеграфный столб. Вторые полностью доверились судьбе и равнодушно проходят мимо умирающего ребёнка, боясь спасти его – как же! Это может нарушить предопределение.

Продолжая говорить, дедушка начал расслаиваться, растекаться. Сердито крякнул, с усилием собрался вновь – но уже иноком Варфоломеем.

Седые волосы, склеенные запёкшейся кровью, трепал ветер; ряса была изодрана, в прорехах торчали рассечённые рёбра. Один глаз вытек, но второй смотрел на Дмитрия пронзительно; трупные пятна уродовали кожу. Разбитая челюсть шевелилась с трудом, и Ярилов, преодолевая отвращение, наклонился к старцу, чтобы расслышать:

– Пять. Пять их, а не четыре. Конь бел, конь рыж, конь ворон, конь блед и пятый – конь злат! Грива его – из переплетённых солнечных лучей, а в седле его всадник – гордыня человеческая…

Инок закашлялся кровью, начал падать – Дмитрий подхватил, положил осторожно на мох. Зачерпнул воды, обмыл изуродованное лицо.

От Варфоломея запахло не мертвечиной, а мёдом. Он перевёл дыхание, улыбнулся – исчезли раны, второй глаз вернулся на место.

– Силу свою не для того трать, чтобы изменить судьбу человечества. А для того, чтобы изменить судьбу человека. Спаси Анастасию, спаси детей своих – добришевцев, князь. Тогда и Русь спасётся, если каждый…

Старец вновь закашлялся – и превратился в капитана Асса. Ротный строго поглядел на Ярилова и гаркнул:

– Отставить! Я что тебе, девка? Ишь, разболтались – офицеров лапают, как лахудр каких. И грязь развели в тумбочках – в голове не помещается.

Дмитрий отшатнулся, принял стойку «смирно». Капитан продолжал лежать, глядя строго вверх, а луна перебирала лучами ордена на груди – будто играла.

Ярилов слегка отошёл от неожиданности, заговорил:

– Товарищ капитан, а можно…

– Отставить! – рявкнул ротный. – Можно козу на возу.

– Виноват. Разрешите спросить?

– Валяй. Не тяни кота за бубенцы.

– Вы нас крепости брать не учили. Я боевой устав сухопутных войск наизусть помню. Бой в горах есть, в городе… А чтоб крепости…

– Вопрос понял! Ответь, боец: удлинённый пороховой заряд разминирования У Рэ семьдесят семь по-другому как называется?

– Так это. «Змей Горыныч».

– Вот именно, боец. Вот именно.

Ярилов услышал топот и всхрапывание – в тумане мелькнул круп золотого коня. Кояш подскакал к хозяину, потянулся губами.

– Сейчас, родненький, – обрадованный Дмитрий начал шарить за пазухой, искать лакомство, – красавец мой. Соскучился по тебе как!

Конь игриво толкнул хозяина плечом и отскочил. Ярилов счастливо засмеялся. Пошёл за проказником, щурясь – прямо в глаза били золотые лучи сверкающей солнечной гривы.

* * *

Прямо в глаза били сверкающие лучи – высокое солнце уже перевалило за полдень. Ярилов приподнял голову и застонал: будто тысячи молоточков ударили в мозг. Зачерпнул затхлую болотную воду с пятнышками ряски, глотнул – едва не вывернуло.

Что же это было? Столько всего намерещилось. Ротный, дедушка, инок Варфоломей… И дракон!

Постанывая, начал подниматься – и едва не вскрикнул: в пяти шагах тускло блестело толстое драконье тело.

Вернее, ствол давно рухнувшего полусгнившего дерева. Даже странно, как такой гигант смог вырасти в трясине – раньше Дмитрию встречались только кривые осины и берёзы, похожие на подростков-рахитов.

Услышал плеск, нащупал дрын, повернулся: через топь брели двое сарашей.

Подошли. Тот что повыше, хмыкнул:

– Там Хозяин весь извёлся: где рыжий руска, куда пропал? А он спать разлёгся. Нашёл где. Тут дурное место. Поганый дым из воды. Сюда ученики волхва ходят, чтобы странное увидеть, да только заранее просят утром забрать. А то можно из путешествия и не вернуться.

Ярилов понял причину ночных галлюцинаций: болотные газы. Повезло, что до смерти не надышался. Ага, водяной змей, воинство Аттилы… Будто юный гопник с пролетарских окраин, который клея нанюхался.

Преодолевая смущение и головокружение одновременно, поднялся во весь рост. Привязал плетёнки, перехватил удобнее шест – что-то звякнуло.

– Ну, пошли, что ли? – нетерпеливо позвал сараш.

Ярилов молчал и ошарашенно разглядывал бронзовый браслет на левой руке.

* * *

Недалеко от поселения сарашей стоял мальчишка, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Увидел Дмитрия, закричал:

– Быстрее! Хозяин ждёт. Беда случилась.

Пока шли, сарашонок сбивчиво рассказал, как вчера на рыбачивших соплеменников напали. Кого убили, кого перевязали в плен. Несколько парней успели столкнуть лодку в воду, но их достали с берега меткими стрелами. Лишь один выжил: раненый, упал на дно лодки. Очнулся, когда челн прибился к берегу. Всю ночь шёл через болота в родную деревню…

– Лица у них тёмные, глаза узкие, – захлёбываясь, сообщал мальчишка, – луки крепкие, стрелы с железным жалом! Сильные и злые, как подземные бесы!

– Ну, хватит страху-то нагонять, – поёживаясь, заметил один из болотных людей, – напридумывал всякого. Ещё скажи, что они огнём плюются и рогами бодаются.

– Так, может, и плюются огнём-то! Все окрестные деревни руска горят…

Будто драконий коготь царапнул внутренности плохим предчувствием. Ярилов торопливо пошагал к землянке Хозяина. Там, прямо на земле, сидел перемазанный копотью широкоплечий человек.

Дмитрий не сразу признал побратима.

– Хорь! Что случилось? А где франк и А… Антон?

Бродник помотал головой, заскрипел зубами от боли: из плеча торчал обломок стрелы. Пробормотал:

– Подожди, князь, мочи нет.

Волхв прокаливал лезвие ножа на огне. Подошёл к Хорю, дал глотнуть какого-то варева из глиняной плошки. Потом протянул оструганную палочку:

– Зажми зубами. Терпи.

И начал вырезать застрявшую в мясе стрелу. Хорь побледнел, застонал. Кровь хлынула из разреза тёмной струёй.

Хозяин сарашей бросил обломок с окровавленным наконечником под ноги. Окунул в пахучий горшок тряпицу, прижал к ране. Забормотал что-то неразборчиво.

Бродник вздохнул, закатил глаза, вытянулся. Ярилов бросился к побратиму:

– Что ты натворил, колдун?! Хорь! Брат, открой глаза!

Волхв буркнул:

– Спит он. До завтра не проснётся. У него ещё ребро поломано и бок изорван. Не мешай мне, руска.

Дмитрий наклонился, услышал спокойное дыхание бродника. Не препятствовал, когда уносили раненого в землянку. Спросил Хозяина:

– Где остальные?

Волхв вздохнул:

– Всего двое вернулись – твой один и наш один. Ему тоже досталось от монголов, но он в сознании. Сейчас позову.

* * *

Дмитрий выслушал рассказ сараша. Скрипнул зубами, пошёл на берег озера – и там уже дал себе волю: ругал себя такими словами, которые и капитан Асс редко говорил. Клял за то, что отпустил побратимов одних. Погубил и сарашей, и тамплиера. И княжну Анастасию – девчонку, вообразившую себя девой-воительницей…

До первой деревни побратимы добрались быстро – сараши вели кратчайшим путём, шли ходко. Там и узнали последние новости.

С востока пришло к столичному городу большое войско, несколько сотен конных. Невиданных раньше, говоривших на незнакомом языке. Святополк новых захватчиков испугался, ворота Добриша открыл без сопротивления. Монгольского тысячника встретил, стоя на коленях, признавая власть над собой. Кочевники с помощью предателей сначала разграбили торговые ряды и церкви, обложили горожан тяжкой данью. Потом бросились жечь ближние и дальние деревни…

Кто-то успел сбежать в лес, унося на руках младенцев, угоняя скотину. Кто-то попытался сопротивляться, и был убит. Избы и посевы горели по всей Добрищевне. Бродник хотел сразу вернуться, чтобы обсудить с Дмитрием страшное известие. Но Антон уговорил добраться до соседнего, крупного села, куда монголы ещё не наведывались, чтобы начать сбор ополчения. Там маленький отряд и попал в засаду…

Отбивались храбро, положив немало врагов. Антон расстрелял весь колчан и бросился на кочевников с одним ножом. Франк рубился, рыча львом, пока ржавый меч не переломился. Тамплиера сбили с ног, связали. И его, и юношу-библиотекаря увели в Добриш вместе с другими пленными русичами, которых – сотни…

Хорь и последний оставшийся в живых сараш смогли отбиться, ушли в лес. Истекая кровью, преодолели обратный путь через трясину.

Вот такие дела. Монголы добрались и до этих глухих мест. А Добриш теперь охраняет вражеский гарнизон в полтысячи бойцов – и монгольских, и предателей – святополчан.

У врага силы утроились, а у Дмитрия – помощников вполовину стало меньше. Задача штурма неимоверно усложнилась: теперь надо как-то вытаскивать из плена Анри и Анастасию.

Если они ещё живы, конечно.

* * *

Из мрачных раздумий Дмитрия вернул сарашонок:

– Идём, руска. Хозяин зовёт.

Когда подходили к селению, ветер переменился, и в ноздри нестерпимо ударило вонью – пахло чем-то гниющим, да вдобавок с резкой примесью аммиака.

Ярилов закашлялся, вытер заслезившиеся глаза:

– Господи, чем так несёт?

– А, это поганица, – мальчишка даже не поморщился, – всякую дрянь стаскивают: дерьмо, звериную требуху, ботву, золу. И старшие мочиться туда велят.

– Зачем?

– Так для огорода же, – удивился сарашонок, – чтобы росло лучше. Потом на грядки относят.

Дмитрий, прикрывая рот рукавом, вошёл в землянку. Волхв возился в полутьме: чадящая плошка едва освещала деревянные полки с горшками, сухие вязанки травы под низким потолком, стонущую женщину на лавке.

Хозяин кивнул русичу:

– Садись. Я скоро закончу.

Велел соплеменнице, нестарой ещё, задрать рубаху – Дмитрий прикрыл глаза, чтобы не пялиться на обнажённое тело, на тяжёлые груди с черносливами сосков.

Волхв достал с полки горшок, снял крышку – запахло серой. Вытащил кусок жёлтого, похожего на мыло, вещества, начал смазывать сочащиеся сукровицей язвы. Женщина притихла.

Колдун закончил процедуру, отпустил страдалицу. Повернулся к Ярилову:

– Ну что, привели тебя огни, куда надо? Я знал, что ты догадаешься за ними пойти.

Дмитрий ответил неуверенно:

– Не знаю. Привиделось многое, но не всё понял. Да и верить ли…

Волхв подошёл, ухватил за запястье. Поглядел на браслет, довольно поцокал языком:

– Конечно, верить. Полюбил тебя Курат. Значит, всё хорошо будет. Придумал уже, как Добриш брать?

– Да какой тут… Погоди, дедушка.

Дмитрий аж вспотел от неожиданной мысли:

– Скажи, ты женщину смазывал. Жёлтым таким. Это сера?

– Жёлтая земля. Самородная, от кожных болезней помогает, и кровь шибче бежит по жилам. Хорошее зелье, природное…

Ярилов не дослушал – нетерпеливо схватил посудину, понюхал. Потрогал пальцем слоистый кусок с жирным блеском.

Старец недовольно крякнул, отобрал горшок, прикрыл крышкой.

– Ишь ты, любопытный. Не хватай, чего не велено. А то недолго и без пальцев…

– Подожди, дедушка. А эта… Поганица, да. Давно тут у вас?

– Так всегда, – удивился волхв, – как одну яму заполним – следующую начинаем.

– Значит, селитру из неё добыть можно?

– Какую такую селитру? Яму поганую, бывает, селитряницей называют, да. А добыть можно из неё емчугу. Только возиться долго: промывать, да щёлок выпаривать, да остужать. Сейчас покажу. Где же была у меня…

Хозяин, гремя горшками, принюхивался к содержимому. Нашёл, протянул на ладони десяток крупных шестигранных кристаллов:

– Вот она, емчуга-то.

Димка впервые за долгое время счастливо рассмеялся:

– Емчуга так емчуга, дедушка. Значит, есть у меня «Змей Горыныч». Будет чем монголам пятки подпалить.

Глава тринадцатая. Штурм

Если вы в детстве не пробовали изобрести порох – значит, детства у вас и не было. Кто-то ограничивался тем, что тщательно обдирал спичечные головки. Кто-то мастерил бомбочки из магниевого порошка, а самые нелюбопытные дербанили патроны из отцовских охотничьих запасов.

Приятель Ярилова Сёмка Глезерман подошёл к делу ответственно, как и положено вундеркинду (после школы Семён стал студентом химфака, уже на втором курсе победил в каком-то международном конкурсе и уехал доучиваться в Германию). Серу и древесный уголь добыть было несложно, а вот с селитрой пришлось нелегко. Глезерман вообще требовал чистоты эксперимента и мечтал обнаружить где-нибудь в Ленинградской области пещеру с вековыми залежами помёта летучих мышей или, в крайнем случае, забытый скотомогильник.

– Понимаешь, Димка, – объяснял будущий Менделеев, – органические отходы разлагаются и выделяют аммиак, а потом нитратные бактерии начинают производить азотную кислоту. Кислота вступает в реакцию с минеральными основаниями, и – хопа! – получаем калиевую селитру всего-то через три года гниения. Правда, там ещё промывать и выпаривать, но это ерунда, дело техники.

Ярилову ковыряться в смердящих отбросах страсть как не хотелось, однако дружба есть дружба. Пришлось согласиться искать жуткую мышиную пещеру или, что ещё страшнее, кладбище домашних животных.

Но с этими экзотическими объектами в окрестностях летнего лагеря «Зеркальный», куда дедушка достал путёвки, было напряжённо. Имелись в наличии только банальные озёра с лягушками да заброшенные окопы. И даже в найденном Димкой и Сёмкой обвалившемся блиндаже глупые летучие мыши почему-то жить отказывались…

Пришлось ждать сентября, чтобы попробовать раздобыть селитру в школьном химклассе или в интернет-магазине («Профанация, – презрительно бормотал Глезерман, – лучше, конечно, натуральный продукт – из гнивших года три человеческих трупов!»). Но вместе с дождями пришёл учебный год, и друзьям стало не до пороха – Димка увлёкся «ДОТой», а Сёмка начал мастерить адронный коллайдер в отцовском гараже…

И вот теперь детское несостоявшееся приключение выручило. Пока одна бригада сарашей, ругаясь, выпаривала чудовищно воняющую «гнилую землю» в медном котле, вторая ушла добывать самородную серу в известном Хозяину месте. С древесным углём было проще всего – кузнец выделил целый мешок.

Ярилов тем временем в сопровождении лучших охотников, не зная отдыха, метался по округе – налаживал связи с окрестными деревнями и ходил на рекогносцировку к стенам города.

Дмитрий очень торопился: по слухам, монголы в ближайшее время собирались отправить в Согдею первый караван с пленными. И этот путь смогут пройти далеко не все.

Уж кому это знать, как не бывшему рабу, а ныне – князю Добриша.

Из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

г. Баден-Баден, 19 сентября 1924 года

…было моё удивление, когда я наконец узнал, к то этот таинственный покровитель, оплативший лечение у херра Думкопфа. Должен заметить, что сей весьма известный в Германии эскулап не отходил от меня ни на шаг, отказываясь от прочей практики – значит, его услуги оценивались щедро. Да и проживание в одном из лучших пансионатов швабского городишки с дурацким двойным названием (будто специально – для нездоровых и престарелых, не способных расслышать с первого раза) стоило немало.

Да-да, им оказался тот самый Левинзон. Свою кожанку он сменил на английский клетчатый пиджак, а хромовые сапоги – на ботинки с гетрами, выглядя этаким южноевропейским туристом, жгучим испанцем либо итальянцем. И только правая рука выдавала, стремясь инстинктивно хлопнуть по несуществующей кобуре увесистого маузера.

Признаюсь, я был скорее растерян, чем разгневан – никак не ожидал встретить старого знакомца здесь, посреди Германии. Первая мысль, которая у меня мелькнула: Левинзон рассорился со своими дружками-большевиками и сбежал в Европу, прихватив часть награбленного. Иначе откуда у него средства для хорошей жизни, да и для оплаты моего лечения? Одно оставалось неясным: почему эта внезапная забота о моей скромной персоне? Ведь расстались мы совсем не дружески. Помнится, я весьма неинтеллигентно огрел его грязным графином по голове.

Всё, конечно же, оказалось не так.

Левинзон на внезапно хорошем немецком сделал заказ официанту и обратился ко мне:

– Ну что ж, господин штабс-капитан, вы теперь смогли убедиться сразу в нескольких вещах, которые явно облегчают мне дальнейший разговор.

– Это в каких именно, товарищ большевик?

Брюнет испуганно оглянулся, наклонился ко мне, обдав чесночным запахом, и яростно зашипел – даже волоски в его преогромных ноздрях зашевелились подобно причёске Медузы Горгоны:

– Я здесь инкогнито, и вы это прекрасно понимаете. Не стоит афишировать, кто я и откуда, это в ваших же интересах!

Меня позабавил неожиданный страх пламенного комиссара. Я откинулся на стуле и заговорил вальяжно, как прожжёный бонвиван с юной гимназистской:

– Что же вы так разволновались, голуба моя? Очень интересно будет посмотреть, как вы поступите, если я вдруг подзову шуцмана и поведаю ему страшную историю об агенте мирового коммунизма, проникшем в старую добрую Германию.

Однако мой визави уже оправился и ответил спокойно:

– Я всего лишь покажу полицейскому свои документы. Они в полнейшем порядке, в отличие от вашего здоровья.

Почему-то я поверил ему и не стал продолжать эксперимент.

– Итак, слушаю вас, неуважаемый. В каких вещах я должен был убедиться?

– В простых. Что мы, во-первых, всегда вас разыщем, где бы вы ни прятались. И, во-вторых, что наши возможности безграничны – в том числе политические и финансовые. Я сразу расставляю все точки над «i», дабы у вас не возникло соблазна в очередной раз бить меня по голове, я этого терпеть ненавижу.

– Что же, ваш Интернационал уже превратился в мировое правительство?

– В последний раз прошу не употреблять названий, от которых добропорядочных бюргеров может хватить кондрашка. Тем более что вы не правы. Интернационал – всего лишь мальчик на побегушках у иных, более могущественных сил, кои я представляю.

– И что хотят эти мифические силы от нищего и не вполне здорового эмигранта?

Тут подошёл официант и начал расставлять кружки с тёмным дункелем, так что разговор продолжился не сразу.

– Прозит, – сказал Левинзон и протянул мне кружку.

– Знаете, я предпочитаю пить с большевиками не чокаясь. Есть у меня такая добрая примета. Что вы от меня хотите?

– Отличное пиво, – заметил Левинзон, отдуваясь. Пена неряшливо свисала с его подбородка, делая похожим на левантийского Деда Мороза, – такого в Москве не достать.

– А что вообще можно достать в Совдепии, кроме воблы и пули в лоб?

– Зря вы так, нужные люди вполне прилично устраиваются, – покачал головой Левинзон, – причём многие – из ваших. Граф Алексей Толстой, например, приехал и чудесно себя чувствует.

– Меня это не интересует, – отрезал я.

– А зря. Мы намерены предложить вам вернуться в Россию. Хорошую должность, паёк и прочие регалии гарантируем. Например, небывалый оклад денежного содержания.

Я подавился пивом. Когда прокашлялся, спросил:

– Надеюсь, оклад измеряется цифрой «тридцать»? А должность заключается в том, чтобы целовать обречённых перед расстрелом?

– Зря вы так. Импульсивны, как смолянка. Да и эти ваши библейские легенды – полная чушь. Если у Иисуса было такое предназначение – повиснуть на кресте, то без Иуды дельце бы не выгорело.

– Знаете, мне уже достаточно. Будем считать ваше предложение последствиями контузии от удара графином, – сказал я и вознамерился уйти.

– Про контузии вам виднее. Насколько я помню, их у вас побольше моего, а герр Думкопф считает последствия очень серьёзными. Сидите, я ещё не все рассказал.

Левинзон достал окурок толстой сигары с обгрызенным кончиком, прикурил и продолжил:

– Я имел уже удовольствие заметить, что нужные люди живут у нас вполне хорошо. И даже отдыхают на черноморском побережье. Вот, например, есть такая санатория под Ялтой, там фланирует по набережной одна дамочка с её четырёхлетним сыном. Взгляните на карточку, – он протянул мне фотографию.

– Зачем, мне это неинтересно.

– А вы взгляните, не переломитесь. Порадуйтесь за женщину. Санатория эта принадлежит Совнаркому, и там такая охрана! Очень надёжная, из бывших латышских стрелков. А зовут персон Ася и Костя. Странное дело: их фамилия – Яриловы.

Перехватило дыхание и померкло в глазах. На фотографии, несомненно, была моя жена. А у мальчишки – наши фамильные черты.

Я вглядывался в Асино лицо, пытаясь разглядеть в нём – что? Тоску? Страх? Но ничего подобного не находил, разве что – грусть. Мальчик же был одет в матросский костюмчик (сразу вспомнился наследник Алексей) и выглядел вполне так, как и я в его возрасте – стремящимся прямо сейчас сорваться от занудного фотографа и убежать гонять воробьёв или собирать куриных богов.

Это длилось вечно. Левинзон дымил своей громобойной сигарой и деликатно не замечал слёз.

Это чудовище знало, что такое деликатность.

– Ну, так что? Едемте в СССР? – спросил он наконец. – На формальности уйдёт не более трёх суток. Полпред Советского Союза в Германии имеет все необходимые инструкции на ваш счёт. Через неделю, максимум – две, будете целовать жену и сына под черноморский прибой.

Я проглотил комок и сказал по частям, не имея сил на фразу целиком:

– Зачем я. Вам. Нужен.

– Всё затем же, господин офицер. Из-за вашей симпатичной змеюшки на груди. В двадцатом вам удалось ускользнуть, и наши планы были сорваны. Это было крайне неприятно, поверьте, но кто старое помянет… Словом, мы готовы вам простить всё – и дворянское происхождение, и белогвардейское прошлое. У нас грандиозный проект по переделке истории человечества, а вам в этом деле отведено немаловажное место. Соглашайтесь.

– Хорошо. Я подумаю.

– До утра, – уточнил Левинзон, – не вздумайте бежать. Разыщем немедленно и увезём силой. Думаю, что вы понимаете: в подобном случае и судьба вашей семьи станет незавидной.

22 сентября 1924 года

…сегодня я сделал последнюю запись на германской земле. Конечно, я поеду. Даже если они обманут меня (в чём я практически не сомневаюсь) и наденут кандалы прямо в пульмане поезда «Берлин – Москва», а в Совдепии меня ждёт расстрел… Всё равно.

Теперь, когда я узнал, что жена и сын живы – всё равно.

Есть маленькая надежда, что большевики не посмеют навредить Асе и Костеньке, пока я им нужен. Чёрт с ними, я пооткрываю все порталы, я своими руками сделаю Спартака императором социалистического Рима, или чего они ещё потребуют.

Сном это было не назвать – скорее, какой-то перемежающийся бред. Помню, как я выбросил в окно браунинг, чтобы не поддаться мгновенной слабости. Потом я видел Асю – она звала, звала, облизывая пересохшие губы, но я не мог расслышать слов…

А под утро привиделась та памятная картина. Серое небо ноября двадцатого года, взрывы на улицах Севастополя. Мрачная очередь на пароход. Казаки, стреляющие своих скакунов на черноморской гальке – чтобы не достались красным.

И удивительный золотой конь, мчащийся по берегу – прочь, прочь…

* * *

Карта получилась так себе – корявая, неточная и очень хрупкая. Ярилов долго возился, склеивая смолой полоски бересты, чтобы получилось полотно приличного размера. Потом, чертыхаясь, чертил обожжённой палочкой.

Прикрепил план к стене землянки. Заговорил:

– Вы здесь для того, чтобы узнать, как будем брать город. В Добрише пять сотен монголов и дружинников Святополка. Все – настоящие воины. Опытные, вооружённые, нам не чета. Ни на долгую осаду, ни на открытую битву не хватит сил. Хотя нас больше – триста сарашей, почти пять сотен ополчения из деревень и те, кто нас готов поддержать внутри Добриша, но для штурма этого мало.

Собравшиеся помрачнели. Видно, ждали других слов, ободряющих. А князь сразу пугает.

Монах, бывший духовник покойного Тимофея, прятавший в деревне оружие и коней побратимов, погладил бороду и торжественно сказал:

– Зато – Бог за нас. Поможет. Перед праведными и стены Иерихона рухнули, рассыпались в пыль.

– Это, конечно, так, – согласился Дмитрий, – но Господь помогает тем, кто сам что-то делает. Поэтому я придумал, как нам захватить город, используя воинскую хитрость. И ещё кое-что, что мы с сарашами готовили вместе.

При этих словах один из болотников поморщился – не мог, видимо, забыть, чего пришлось нанюхаться при выпаривании селитры.

Князь подошёл к плану крепости, начал объяснять:

– Ворот в городе трое, и все крепкие, не подобраться – башни высокие, лучники на часах. Вал с частоколом, рвы – по всему периметру.

– Как? – подивился незнакомому слову чернобородый мужик, голова ополченцев из большого села.

– В смысле вокруг всего города, – пояснил князь.

– Что ж выходит, не взять нам Добриш? – нахмурился голова, оставшийся без жены и двух дочек – всех увели в плен монголы. – Ты прямо говори. Мне всё равно теперь жизни нет – хоть в ров башкой кидайся…

– Слышь, смерд, князя не перебивай, – сердито заметил Хорь и поморщился – плечо ещё болело.

– По этому фасу… то есть по северной стороне, рва нет. А вал вдвое ниже, – показал на плане Ярилов.

– Верно, – подал голос посланник от городских, – там же болото непроходимое. Раньше вообще стены не было, а ров взялись копать да бросили – плывёт земля, грязь одна.

– Вот именно, – согласился Дмитрий, – и отсюда пойдут сараши. Так, Хозяин?

Волхв важно кивнул, одобряя.

– Как они пойдут-то? Трясина, говорю, – возразил добришевец.

Хорь повысил голос:

– Хватит трепаться. Слушай да запоминай, умник.

Недовольный горожанин откинулся, прячась в тени и продолжая бормотать:

– Умник не умник, а по трясине не пройти. Корова там давеча утопла, так всем миром тащили – не спасли. Можно подумать, эти болотники прямо по воде ходют.

– Сараши начнут, отвлекут на себя внимание. Теперь о западных воротах, – продолжил князь, – здесь я буду сам, со всем ополчением.

Чернобородый крякнул. Глянул на сердитого бродника, но всё же не удержался:

– Не пойму тебя, князь. Сам же говорил – башни крепкие, лучники меткие. Ляжем все без чести и толку…

– Ты ж головой в ров собирался? – ядовито заметил Хорь. – Вот таких, как ты, накидаем, да по вашим спинам и пойдём, ха-ха-ха! Аники-воины, тьфу.

Бродник весь извёлся – не мог смириться с мыслью, что придётся сражаться в одном строю рядом с лапотниками, которые только в навозе и смыслят. Даже сараши теперь казались ему поголовно богатырями – всё-таки охотники, с оружием знакомы. Да делать нечего – других бойцов взять неоткуда.

Но главное, что мучило – чувство вины перед побратимом-тамплиером и мальчишкой-библиотекарем. У бродников древний закон: «Сам погибай, а товарища выручай». Тут и не погиб, и не выручил…

Голова ополчения обиженно засопел:

– Сам-то, видать, сильно умелый. Рожа разбойничья. Гораздый с кистенем по оврагам купцов гонять да девок по сеновалам побеждать.

– Чево-о-о?!

Дмитрий пресёк споры жёстко:

– Оба языки прикусите, завтра вместе на смерть. Нет тут ни бродника, ни лапотника, ни сараша, но – русичи. А про башню не беспокойтесь. Помогут нам.

– Кто поможет-то? – недоверчиво спросил чернобородый, всё ещё обиженно сопя.

– Кто-кто. Зверь сказочный, Змей Горыныч, – усмехнулся Дмитрий.

* * *

В полночь Батмунха растолкал десятник, велел идти на северную стену. Место, конечно, спокойное: с той стороны сплошная топь, никто не подберётся. Да всё равно – служба.

Монгол захватил с собой шубу из овчины – ночи здесь холодные, а на северной стороне ещё и от болота промозглой сыростью тянет. Добрёл до земляного вала, на котором были набит частокол – заострённые брёвна в полтора человеческих роста. Вдоль него – дощатый помост, приподнятый над землёй на столбах, для обхода часовыми и для лучников, коли враг сунется.

Только не сунется никто. И эта земля покорилась Чингисхану.

Сколько народов уже легло под монгольскую власть, и не упомнишь: кидани и каракитаи, тайджиуты и кыпчаки, хорезмийцы и аланы… Теперь вот – русичи.

Батмунх семь лет в походе. Позади горы и пустыни, бесчисленные и безымянные реки. А глаза закроешь – вот она, зелёная долина Керулена, и белый верблюжонок с глазами восхитительной красоты берёт кусок сухой лепёшки с ладони. Губами мягкими, как мама.

Звёзды здесь другие. Мутные, безвидные. Небо – словно пыльная кошма. А над родной степью – синева, будто перевёрнутый гигантский котёл из безупречного сапфира.

И туман тут мерзкий, как прокисшее молоко. А в тумане тени движутся, прямо по трясине скользят, подобные духам непогребённых убийц.

Батмунх вздрогнул: сон ему не понравился. Спать караульному нельзя, за это – смерть, а тут ещё и видение страшное. Теней всё больше и больше становится, впереди – всадник на чёрном коне, сам Сульдэ, свирепый бог войны.

Батмунх широко раскрыл пальцами глаза – морок не исчез. Монгол испугался, выхватил нож. Чтобы наконец проснуться, резанул по запястью – и вскрикнул от боли.

Чужие воины приближались, уже были различимы короткие копья, обтянутые рыбьей кожей плетёные щиты, нагрудники из шишковатых спин осетров. И широкоплечий всадник в странной шапке с длинным назатыльником всё так же медленно ехал, а конь его шлёпал по трясине огромными круглыми копытами…

Батмунх закричал что было мочи:

– Караул! Русичи идут!

Перехватило дыхание: монгол с удивлением посмотрел на торчащую из груди тонкую стрелу. Попробовал выдернуть, но наконечник из рыбьей кости застрял крепко, а камышовое древко легко переломилось.

Странный всадник выкрикнул команду, и сараши перешли на бег, неуклюже шлёпая плетёнками по болотной воде.

* * *

Князю подвели солового жеребца. Не Кояш, конечно, но и так сойдёт. Для сверкающего плаща монах пожертвовал церковные ризы, на возражения строго ответил:

– То не грех. Дело наше – угодное Богу. Простит.

С северной стены Добриша донёсся вой: сараши пошли на приступ. Сейчас они несутся к крепостному валу с длинными лестницами, а всполошившиеся враги бегут отражать штурм.

Только не каждый добежит. По всему Добришу горожане, вооружённые чем попало, ловят в переулках монголов и предателей из дружины Святополка, наваливаются толпой, забивают дубинами и топорами. А из-за плетней в чужаков летят неумелые стрелы.

Ярилов подумал о броднике и не смог сдержать улыбки. Хорь, узнав, что ему быть воеводой сарашей, будто стал выше ростом. Распираемый гордостью, заявил, что обязательно должен подъехать к Добришу верхом, ибо не пристало полководцу телепать пешком, как последнему дружиннику. Возражения по поводу того, что конь в болоте непременно утонет, даже слушать не хотел. Хорошо, что сараши догадались привязать к ногам вороного мерина крышки от бочек. Терпеливое животное лишь глубоко вздохнуло, но издевательство выдержало.

Дмитрий тронул поводья и выехал из леса. До ворот было шагов двести, но князь специально не спешил, чтобы часовые успели рассмотреть золотого всадника. Шлем не надевал, и рыжие вихры пламенели, видные издалека.

Показалось, будто слышит, как скрипит тетива натягиваемых луков. Кожей почувствовал, как стрелки нащупывают мишень жадными клювами стрел.

Остановил скакуна, поднял ладонь. Сказал громко и отчётливо:

– Я – Солнечный Витязь, князь Добриша Димитрий! Покоритесь, откройте ворота, и останетесь живы!

* * *

Стрелок в надвратной башне охнул и опустил лук. Растерянно оглянулся на Азамата:

– Дарга, это и вправду тот самый Солнечный Багатур, который на Калке сразил тысячу лучших наших бойцов! Что нам делать?

Половец глядел на рыжего витязя и молчал.

– Дарга!

Азамат мотнул головой, прохрипел:

– Не стрелять!

Слетел по лестнице и побежал к конюшне.

Солнечный Багатур неспешно поехал к воротам. В вязкой тишине копыта жёлтого жеребца гремели по настилу моста над рвом, словно шаги судьбы.

Остановился, снял туго набитый седельный мешок. Ударил кремнем по кресалу – вспыхнул огонек. Прокричал:

– Вот подарок вам от Змея Горыныча!

Размахнулся и бросил к воротам кожаный баул. Развернулся, пришпорил коня и помчался прочь.

Десятник толкнул лучника:

– Сходи, посмотри, что за подарок.

Монгол сбежал вниз, крикнул. Стражники помогли сдвинуть тяжёлое бревно – засов. Кряхтя, надавили – заскрипела створка ворот.

Последнее, что видел лучник – как весёлый огонёк фитиля юркнул в нутро кожаного мешка.

* * *

Взрыв мешка с порохом выбросил в небо ошмётки брёвен и комья земли. Ослепительная вспышка и жуткий грохот застали прятавшихся за деревьями смердов-ополченцев врасплох – кто-то закрестился, кто-то рухнул на колени, а некоторые собрались убегать. Ярилов поднялся на стременах, зло крича:

– Что присели, как бабы на гумне? Вперёд! В атаку!

Жирные клубы дыма снесло ветром, и стало видно, как горит покосившаяся башня, а остатки ворот валяются на земле. Ополченцы восторженно заорали и бросились вслед за князем. Нестройная толпа, размахивая топорами и цепами, вломилась в город, догнала Дмитрия, рубящего мечом оглушённых, дымящихся защитников ворот.

Воющая река растеклась по Добришу, и не было пощады растерянным чужакам – били, рвали, топтали, припоминая и сожжённые деревни, и вытоптанные поля, и растерзанных жён и детей…

Навстречу шёл бритый наголо половец, ведя на поводу сверкающего жеребца невиданной золотой масти. Было что-то в его осанке, во взгляде чёрных глаз – толпа ополченцев обтекала кыпчака, не смея тронуть.

Азамат подошёл к князю. Встал на колени, склонил голову, прохрипел:

– Я сберёг Кояша, Солнечный Витязь. Теперь моя жизнь в твоей власти, ибо я служил твоим врагам.

Дмитрий спрыгнул на землю, поднял половца, обнял:

– Я счастлив, что ты жив, брат. Прости, что не смогли тогда разыскать тебя в степи.

Азамат тихо сказал:

– Уже не верил, что увижу тебя. А Хорь и Анри?

Ярилов спохватился:

– Где пленные русичи? Веди.

Князь погладил золотого жеребца по морде – Кояш фыркнул, дохнул в лицо. Дмитрий улыбнулся, вскочил в седло и поскакал вслед за Азаматом.

Бой на улицах Добриша затихал – русичи быстро насытились местью и не добивали охотно сдающихся монголов. Когда Дмитрий проносился мимо – кричали восторженно:

– Солнечный Витязь! Ай да Димитрий у нас, всем князьям князь!

* * *

Полон монголы держали в большом купеческом лабазе, в центре Добриша. Ворота уже разломали, выпустив перепуганных пленников на волю. Стоял неумолчный крик: искали своих, звали по именам. Найдя, плакали, обнимая исхудавших, грязных, непохожих на себя.

Не найдя – рыдали.

С тамплиера снимали кандалы – видать, опять своим норовом измучил тюремщиков.

Рядом стоял Хорь, подгонял срубающего заклёпки кузнеца и смеялся:

– Эх, Анрюха, какой из тебя лыцарь! Совсем без меня пропадёшь. Второй раз уже тебя из неволи выручаю, как заваруха – так ты в плен норовишь сдаться!

Бледный франк слабо улыбался:

– Вот схожу в вашу эту баньку, отъемся – и поглядим, кто из нас рыцарь, а кто только притворяется. Азамат, ты жив! Дмитрий!

Ярилов оглядел шумящую толпу. Спросил, боясь ответа:

– Где Анастасия?

– Откуда мне может быть это известно, брат? – удивился Анри. – Ведь я был в плену и не мог участвовать в поисках принцессы Добриша.

– Тьфу ты. Где Антон?

– Так здесь был. Он – большой молодец и настоящий воин, не поддавался унынию и воодушевлял всех, даже меня…

Дмитрий уже разглядел. Шёл, расталкивая обнимающихся, смеющихся, плачущих людей – к ней.

Подошёл со спины, развернул к себе, обнял. Княжна затихла, уткнулась в грудь. Прошептала:

– Я знала, что ты придёшь за мной, мой князь. Верила.

Ярилов снял с девушки войлочный колпак, погладил немного отросшие золотые волосы. Улыбнулся:

– Ну вот, я думал, ты уже с косами.

– Будут для тебя косы, князь. Всё будет.

Приподнялась на цыпочки, поцеловала в губы.

Хорь тем временем выпытывал у Азамата:

– Я-то уже воевода, сарашей в бой водил, а ты хоть беком-то стал? Или плохо служил монголам, не удостоился?

Азамат молча ухмылялся.

Франк с облегчением растёр освобождённые наконец руки, распрямился – и охнул:

– Что я вижу! Пока я отсутствовал по печальной причине, дюк Дмитрий, как это у вас говорят, начал вставать с петухами!

Хорь присвистнул:

– Тю, досиделся ты в заточении, франк. Последний ум из тебя татары выбили. Что ты имеешь в виду?

– А то, что наш брат стал содомитом. Я не верю своим глазам: он целуется в губы с княжеским библиотекарем!

Хорь развернулся, открыл рот и замер. Азамат снял малахай, растерянно почесал бритую голову.

Так и стояли, когда Дмитрий подвёл девушку и сказал:

– А вот и княжна Анастасия. Отыскалась наконец-то.

Хорь хлопнул себя по лбу и закричал:

– А я ведь чувствовал: что-то не то! Сразу неладное заподозрил.

– Так уж и неладное, дядя Хорь? – игриво улыбнулась княжна.

И они ушли – под руку.

Азамат посмотрел князю и княжне вслед, пожал плечами:

– Ничего не понял. Какой библиотекарь?

– Потом расскажу, – отмахнулся бродник.

Тамплиер рухнул на колени, забормотал молитву на латыни. Потом сказал по-русски:

– Ужасно, ужасно. Ты прав, брат Хорь: я не достоин звания рыцаря-тамплиера. Я – безнадёжный грешник.

– Почему грешник? – усмехнулся Хорь. – Просто слепошарый и бестолковый. Ты же с ней столько дней вместе, а не догадался.

– В том-то и дело, – заторопился Анри, – понимаешь, брат Хорь, я ведь в плену спал с ним… то есть с ней рядом, укрываясь общим рубищем. А по уставу тамплиеров даже разговаривать без достойной причины с женщиной греховно! Наш капитул, узнав о таком, может даже выгнать меня из ордена.

Хорь захохотал:

– Конечно, выгонит! Только не за нарушение устава!

– А тогда за что? – озадаченно спросил тамплиер.

– Да за то, что ты – пентюх безнадёжный, а не боец! С девкой ночевать и хотя бы не пощупать – это ж надо ухитриться, ха-ха-ха!

* * *

Оккупанты основательно загадили скромные княжеские палаты, и невесть откуда появившаяся бывшая челядь торопливо наводила порядок. Побратимов проводили в менее пострадавшую дальнюю комнату, втащили дубовый стол (степняки предпочитали есть, сидя на коврах). Поставили кувшин с медовухой, блюдо с убоиной.

– Прости, князь, ничего нет больше. Всё басурмане поганые разграбили, винный подвал – пустой…

– И на этом спасибо. Оставьте нас одних, прислуживать не надо.

Холоп удивился (где это видано, чтобы князь без слуг трапезничал?), растерянно кивнул и вышел, прикрыв дверь.

Дмитрий разлил тягучую жидкость по разнокалиберным кубкам, сказал:

– Выпьем, братья, за нашу дружбу. За то, что мы снова вместе. И за освобождённый Добриш.

Звякнула опорожнённая посуда, потянулись руки к дымящемуся мясу. Какое-то время молчали, и только четыре пары крепких челюстей работали безостановочно.

Хорь вдруг засмеялся, чуть не подавившись.

– Ты чего, бродник?

– Представляю, какая рожа была у Азамата, когда он увидел Дмитрия у ворот! Как ты догадался уйти из башни? Чудом ведь жив остался.

Половец улыбнулся:

– Да я стал таким счастливым, что растерялся. Одно думал: надо коня привести, брата обрадовать. Это и спасло.

– А ты чего мрачный? – бродник хлопнул франка по спине. – Я ж тебе сказал: целы твоего магистра медяшки, я их берёг пуще своего здоровья. Или ты переживаешь, что не поучаствовал в штурме? Ничего, жизнь длинная, хватит и твоему мечу вражьей крови.

– Я очень благодарен тебе, да и всем вам, братья. И за спасение из плена, и за то, что мои медные листы сохранили. Другое гнетёт меня.

– Ну так скажи, что именно.

Тамплиер бросил обглоданную лопатку на блюдо, повернулся к Дмитрию:

– Я не понимаю, как так можно: без суда, без расследования – казнить дюка Святополка?

Час назад ликующие добришевцы стихийно собрались на центральной площади перед каменной церковью. Духовник Тимофея наскоро провёл службу в благодарность за избавление города от ворога, славя нового князя – Димитрия. Туда же притащили связанных пленников, среди них – монгольского тысячника Цырена и князя-узурпатора Святополка.

Был здесь и перепуганный араб из монгольского посольства, но его спас Азамат, велев освободить.

Народ плевал в захватчиков, кидался грязью; особенно усердствовали рыночные торговки и какие-то старушки, норовящие выцарапать глаза. Кричали:

– Суди их, князь!

Дмитрий вышел вперёд. Поднял руку – толпа угомонилась, притихла.

– Ответь, монгол, зачем на нашу землю пришёл, смерть и горе принёс? Или звали тебя?

Цырен, сплёвывая кровь, прошипел:

– Тебе, урус, одна судьба – рабом быть у великого Чингисхана. Твоя жизнь – жизнь барана. Покоришься, тогда не зарежут.

Ярилов не стал вступать в полемику. Обратился к Святополку:

– А ты, князь, по какому праву добришский стол вознамерился взять? Твои слуги убили законного владетеля Тимофея, бесчинствовали, людей моих неправедно насильничали и грабили. Отвечай.

Святополк молчал. Дмитрий продолжил допрос:

– Уже за это ты достоин смерти. Но скажи мне: как ты степнякам покорился? Почему не стал город от врага защищать? Почему на колени перед татарами встал?

Святополк затравленно посмотрел на Ярилова и завизжал:

– Не перед тобой, холоп, мне ответ держать! Я – Рюрикович, а ты кто? Пусть меня равные судят…

Дмитрий сделал знак – стоявший рядом дюжий сараш ударил предателя под дых, остановив поганую речь.

– Обоих казнить. Сейчас.

Народ радостно завыл, одобряя. Из сарашей и дружинников палачи были никакие, убить обречённых сразу не удалось. Монгол принял смерть молча, а Святополк верещал и выплёвывал страшные проклятия…

Дмитрий побледнел. Стоял, сжав зубы. Дождался, когда беснующаяся толпа немного успокоится, обратился к остальным пленным:

– Вы много зла сотворили, но можете вину искупить. Пойдёте в мою дружину? Война не кончилась ещё. Будет у вас возможность за правое дело сражаться.

Расчёт оказался верным: все святополчане, половцы и многие монголы согласились пойти на службу к князю Добриша – с них сразу сняли верёвки. Хвалили, хлопали по плечу, подносили ковши с брагой.

Тем, кто отказался, отрубили головы тут же.

Побратимы отправились в княжеские палаты, оставив горожан праздновать на площади. И вот теперь тамплиер осуждающе смотрел на Дмитрия, качая головой:

– Дюка королевской крови нельзя убивать вот так, на потеху черни. Это подрывает авторитет власти и веру в её божественное происхождение.

Ярилов не знал, с чего начать. С того, что из-за таких, как Святополк, Русь сначала распалась на десятки враждующих княжеств, а потом покорилась монгольскому игу? Потому что каждый из Рюриковичей думал только о своей заднице, уютно устроившейся на княжеском престоле – маленьком, зато своём. Или с того, что нельзя было позволить Святополку говорить опасные, но справедливые слова: у Ярилова действительно права на Добриш сомнительные. Пусть монах и подтвердил торжественно, что Тимофей перед смертью назвал Дмитрия своим сыном – кровь-то от этого княжеской у Ярилова не стала…

Можно подумать, легко далось жестокое решение! Эта картина – умирающего, захлёбывающегося кровью связанного Святополка – навсегда перед глазами. Прогрызла дупло в совести и поселилась там навечно…

Хорь опередил:

– Ты, Анрюха, вроде умный, а дурак. Какой ещё суд ему, поганому предателю? На войне с такими разговор короткий – верёвка длинная. Да и за Тимофея блаженного казнь одна: смертная. Всё верно Дмитрий сделал. Вот и выпьем теперь за него, законного князя Добриша!

Тамплиер промолчал, но со всеми выпил – Дмитрий вздохнул облегчённо.

Бродник мечтательно сказал:

– Теперь заживём! Ты же меня оставишь воеводой, князь? Дом себе справлю, Хасеньку привезу, свадьбу сыграем. Эх, красота!

Внезапно подал голос Азамат:

– Это вряд ли. Надо бежать всем, пока не поздно. И чем дальше, тем лучше. Вся Русь обречена. Может, к венграм? Или в Польшу?

– Ты чего, половец? – вскочил побагровевший Хорь, опрокидывая лавку. – Или тебе успело бревном в башку стукнуть, когда Дмитрий ворота пороховым зельем ломал?

Азамат вздохнул, сказал тихо:

– Сядь, брат. Меня послушай.

И начал рассказывать о посольстве Цырена, о готовящемся совместном походе могучей страны булгар и монгольских темников на Русь. Такой объединённой силе никто противостоять не сможет. Тем более что почти всё русское войско и его военачальники полегли в степи от Калки до Днепра…

А Субэдей с ордой сейчас неспешно идёт к границе, чтобы встретиться там с царём булгар – Габдуллой Чельбиром. Через неделю всё и произойдёт, не позже.

– Им только договориться, как будут добычу делить – кому Суздаль с Новгородом, кому Киев с Галичем. И начнётся. Бежать надо, – сказал Азамат и замолчал.

В гнетущей тишине князь Добриша встал и вышел вон.

* * *

Копья раскачивались, как камыш на ветру. Трещали яркие флажки, звенела сбруя.

Всадники, бросив поводья, дремали в сёдлах – долгий поход утомил. Позвякивали стальные пластины, нашитые на кольчуги, скрипели сёдла с подвешенными саадаками и булатными саблями, кистенями и булавами, круглыми щитами с изображениями храбрых гусей и огнедышащих драконов. Высокие шлемы с личинами украшены лебедиными перьями в честь Госпожи Лебедь, спасшей когда-то легендарного царя Газан-булгара. Яркие цветные плащи – красота!

Гордость булгарского войска, ударный корпус ак-булюк – железные латники Габдуллы, десять тысяч отборных бойцов.

Впереди пылит лёгкая конница, неутомимые башкиры и буртасы – им открывать путь армии и завязывать бой, посылая тучи стрел; им первыми форсировать реки, искать дороги, преследовать разбитого врага.

А позади шагает пехота – свирепые черемисы, луговые и горные. Не знают промаха их луки, не знают пощады их топоры…

И это – только половина армии, а то и треть. Повелит царь Булгара – улугбеки бейликов пришлют новые отряды.

Будет что показать пришельцам из Великой Степи. Пусть монголы знают: достойного союзника они ищут в Великом Булгаре.

Уж как минимум равного.

* * *

Лучина горела неслышно, и только иногда начинала трещать смоляными вкраплениями – тогда горящие капельки срывались и падали крохотными метеорами. Пролетали мгновение – и с шипением умирали в бадье с чёрной водой.

Дмитрий сидел, уперев лоб в кулаки. В сотый раз пытался понять, с какого конца подобраться к загадке – и не мог.

Всё верно. Но почему? Почему ни один из преподавателей в университете не задавался очевидным вопросом? В учебниках и научных трудах этой темы вообще не касались: пришли монголы, разгромили русское войско на Калке, перебили князей. Вдруг бросили готовую добычу, ушли. И никто не замечал отсутствия логики в таком решении.

А ведь летом 1223 года за Русь никто не дал бы и ломаного гроша: защищать её стало некому. Бери и пользуйся, хочешь – грабь и жги, хочешь – устанавливай свою власть. Так почему монголы этого не сделали? Устали от похода? Чушь. Они и не такие расстояния проходили, причём с тяжёлыми боями, а тут и сопротивления-то не намечается. И предательство струсившего Святополка тому доказательством.

Имели недостаточно войска? У них сейчас, после Калки, осталось минимум пятнадцать тысяч всадников. Но наверняка уже больше: половцы и аланы, охотно идущие под знамёна Субэдея и Джэбэ, с лихвой перекроют потери. А на Руси сопротивляться некому. Если только Суздалю и Новгороду, которые от катастрофы на Калке не пострадали.

И теперь выясняется, что монголы готовы на союз с булгарами. Русь обречена. Ещё немного – и исчезнет вообще такое название.

Лучина уронила сразу два огонька, и они помчались навстречу гибели параллельными курсами, наперегонки.

Дмитрия будто вспышкой пронзило: точно! Параллельными.

Вскочил, не в силах сидеть. Схватил ковш, зачерпнул прямо из бадьи. Жадно глотал, проливая на грудь ледяные струи.

Это – иная реальность, другая Русь. Здесь монголы не ушли в степь, а вместе с булгарами захватили и поработили страну. И теперь она уже не возродится никогда. Будет другая история, другая великая держава на одной шестой суши – исламский Булгар. Или всё-таки Монголия?

Значит, надо брать побратимов и бежать. Куда? К венграм или к тамплиерам в Акру? Или – ещё дальше. Дмитрий горько усмехнулся: если тут всё по-другому, то кто помешает восточным ордам дойти до Ла-Манша, Гибралтара и Индийского океана?

Ярилов шарахнул кулаком. Хрен им в грызло, как говаривал капитан Асс. Пока жив – надо пытаться переломить ход событий. Роковой союз ещё не заключён – значит, необходимо его развалить. Ведь получилось в безнадёжной ситуации взять Добриш. Почему бы не попробовать и здесь?

Дело бойца – сражаться. Настоящая тут Русь или параллельная, пусть гражданские разбираются. Если смогут.

Дмитрий усмехнулся. А что, красиво: Парусь – параллельная Русь. Есть в этом названии нечто романтичное. Словно могучий корабль выходит из бухты в неведомый путь, разбивая широкой грудью волну, и снежные крылья туго разбухают от попутного ветра…

Скрипнула дверь. Анастасия вошла неслышно, вплыла белой лебёдушкой. Простоволосая, босая, в полотняной рубашке до пола. Желанная.

Обняла, прошептала:

– Заждалась тебя, соколик мой. Пойдём?

Дмитрий кивнул молча – перехватило вдруг дыхание. Притушил пальцами огонёк лучины.

Выходя, подумал: не сходится ни фига.

Не объясняют его фантазии о Паруси главного: как той, настоящей Руси, удалось после разгрома на Калке избежать завоевания объединёнными силами монголов и булгар?

Загадка. Неразрешимая.

* * *

– Как ты смог додуматься до такой мерзости?!

Тамплиер раздувал ноздри и метал глазами синие молнии, сдерживаясь из последних сил.

– Мне, воину Спасителя нашего, рыцарю Ордена Храма – кривляться, подобно площадному лицедею? И кем притворяться, кем? Поганым сарацином, врагом веры Христовой, тьфу!

Дмитрий успокаивал:

– Ну что ты, брат. Никто и не думает заставлять тебя отказываться от своих убеждений. Это просто военная хитрость, понимаешь? Не могу же я поручить важнейшее дело этому несчастному. Араб, пока письма Габдулле и Субэдею под мою диктовку писал, уже едва в обморок не падал. Он же обмочится от страха при первой опасности.

Ярилов махнул в сторону учёного араба из посольства, отправленного Субэдеем к булгарам. Грамотей яростно кивал, подтверждая: могу не только обмочиться, а и чего посерьёзнее сотворить.

Бродник вмешался, поддерживая:

– Это ещё что, Анрюха. Мне вот как-то пришлось персидскую княжну изображать, чтобы поближе к купеческому кораблю подобраться. Рожу белилами намазали, брови углём подвели – страх! Юбок одних шёлковых штук пять надел. Как пошли на абордаж, меня атаман столкнул в реку нечаянно, едва волной не накрыло – вся эта бабская одёжка намокла, еле выплыл. А тебя и углём мазать не надо – и так на сарацина похож…

Чёрноволосый, загорелый, носатый франк схватился за меч:

– Что-о-о?! Я, потомок древнего бургундского рода де ля Тур, похож на грязного сарацина?!

– Хорь неудачно пошутил, – обнял Ярилов тамплиера, не давать вырвать клинок из ножен, – ты, конечно, совсем не похож на мусульманина. Но ведь ты единственный из нас владеешь арабским, и больше эту роль сыграть некому. Очень многое зависит от твоего согласия. Вернее, всё: успех операции, да и судьба моей страны, в конце концов.

Анри, отдуваясь, кивнул:

– Хорошо, дюк Дмитрий. Я поклялся быть с тобой до конца, а рыцарь держит слово.

Ярилов украдкой выдохнул. Подошёл к Азамату.

– Тебе труднее всех, брат. Ты будешь совсем один. Только недавно мы собрались вместе, и опять расстаёмся.

– Ничего, – оскалил белые зубы половец, – справлюсь.

Дмитрий обнял Анастасию:

– Береги себя и Добриш. Дружина со мной уйдёт – сама понимаешь, бой предстоит, да и пока войско ненадёжное, из пленных, пригляда требует. Если что, Хозяина сарашей проси о помощи.

– Коли беда придёт, народ в ополчение соберётся, умелые теперь. Да и сама не забыла, как кольчугу носить.

Княжна поцеловала, прошептала тихо:

– Храни тебя Бог, любимый. Жду с победой.

Сквозь цветное забрало окна княжеских палат донес лось нетерпеливое ржание золотого жеребца.

Глава четырнадцатая. Баранья битва

Субэдея за глаза называли «чулунхаш» – «каменный истукан». Много таких в степи. Кто поставил, когда, зачем – неизвестно. Стоят, сложив руки на животе, смотрят задумчиво. А мимо проходят века и народы, исчезая в песке…

Ни степной пожар, ни ураган, ни наводнение – ничто не может нарушить их невозмутимости. И Субэдей-багатур таков: когда вокруг всё гибнет, когда кони по колено в крови, когда битва кажется проигранной – у него и волосок в редкой бороде не шелохнётся.

Но сейчас любимый полководец Чингисхана был вне себя. Смял и бросил бесценный кубок – только смарагды брызнули по углам. Пинками выгнал из шатра слуг. Тяжело дыша, переспросил:

– Как ты сказал, кыпчак?! Отказали в союзе, потому что мы недостойны их внимания?

Азамат склонил голову:

– Да, но я сказал иными словами, чтобы не повторять гнусное шакалье тявканье и не оскорблять твоих ушей. Всё в этом свитке, подписанном их царём.

Темник кинул пергамент переводчику:

– Читай!

Толмач дрожащими руками развернул письмо, написанное учёным арабом под диктовку Дмитрия. Увидев первые же слова, от испуга начал заикаться, пропуская самое грубое, но всё равно получалось чудовищно оскорбительно. Когда заканчивал читать – боялся поднять глаза, уверенный, что его немедленно казнят.

– «…а вы-вы-ваш поганый Чингис, ошибочно прозванный “ханом”, выпавший из-под хвоста больной паршой овцы, пусть впредь не смеет беспокоить меня, великого царя Булгара. И-и-иначе я пошлю мою младшую дочь, и она своим крохотным сапожком раздавит всё ваше дурное племя. 620-й год хиджры, город Биляр. Солнцеподобный властитель Булгара, царь царей, верный раб Пророка (мир ему) Габдулла Чельбир».

– Во-о-н! – заорал Субэдэй, швыряя в спину убегающего толмача всё, что попадалось под руку.

Темник схватил нефритовую китайскую чашу, выхлебал кумыс. Бросил чашу под ноги и разбил каблуком. Наконец, подал голос Джэбэ:

– Что ещё, мой нукер Азамат? Какие дурные вести ты не успел сообщить?

– Русичи во главе с Солнечным Багатуром напали на нас в Добрише, убили тысячника Цырена и многих воинов. Я смог бежать к булгарской границе, попросил помощи, чтобы наказать этих взбесившихся рабов. Но надо мной стали надсмехаться, не оказывали мне почестей, достойных посла Великого Хана. Мне плевали в лицо, швыряли гнилую требуху, крича: «Жри, монгольский шакал, ваш народ достоин только падали». А потом передали мне это письмо и велели убираться. Поверь, этот позор был страшнее смерти, и я не раз порывался броситься на порочащих имя Океан-хана и перегрызть им горло, но сдержался с огромным трудом. Чтобы прийти сюда и рассказать вам, Субэдей и Джэбэ, как всё было на самом деле.

Азамат опустился на колени и продолжил:

– Я не выполнил поручение, привёз дурные вести. Я достоин смерти за это, и покоряюсь вашему решению.

– Встань, кыпчак, – пробурчал Субэдей, – ты сделал всё, что мог. Назначаю тебя тысячником, возьмёшь под команду три тысячи своих земляков. Твой отряд пойдёт первым и будет разведывать дорогу. Клянусь, не пройдёт и месяца, когда я велю содрать кожу с булгарского наглеца и прибить к воротам его горящей столицы. Мир содрогнётся от моей мести и навсегда забудет, что существовали эти выродки! А потом придёт черёд страны Русь. Иди. Ты достоин отдыха после трудного пути.

Азамат с достоинством поблагодарил и попятился к выходу из шатра, сдерживая торжествующую улыбку. Неужели всё вышло так, как задумывал Дмитрий?

– Постой, – тихо сказал Джэбэ. Кыпчак замер, чувствуя, как похолодел желудок.

– Что будем делать с взбунтовавшимися русичами, Субэдей? – спросил темник.

– Как обычно. Город сжечь, мужчин убить, женщин продать в рабство.

– И кого пошлём?

– Если мне позволят, то я готов исполнить этот приказ, – произнёс Азамат, – дорогу в Добриш я знаю.

Субэдей не согласился:

– Ты будешь полезнее, когда пойдёшь впереди нашего войска на Булгар. А наказать русичей пошлём Плоскиню. Ему нравится убивать единоверцев, и можно быть уверенным, что никто не уйдёт живым.

Кыпчак молча кивнул, вышел из шатра. Подозвал одного из своих половцев, которому полностью доверял.

– Немедленно в седло, возьми двух подменных коней и скачи в Добриш. Запрещаю тебе спать, есть, умирать, пока не доберёшься до города. Скажешь княжне Анастасии: пусть ждёт нападения бродников Плоскини. И подготовит встречу.

Из записей репатрианта Ярилова А. К.

вагон первого класса поезда «Берлин – Москва»,

25 сентября 1924 года

…чудом сохранился с довоенных времён. Бронзовые ручки, начищенная медь, ковры и занавески – этот пульман плыл в ночи, словно случайно уцелевший после кораблекрушения драгоценный сундук. Совершенно неуместный среди обломков мачт, разбитых досок и раздувшихся трупов.

И вагонный проводник был таким же обломком «ранешней жизни». Каким-то неистребимым холуйским чутьём разглядел во мне происхождение, несколько раз порывался обозвать «вашим благородием» и всячески выказывал пиетет. К Левинзону же этот усатый динозавр Императорского железнодорожного ведомства был почтителен, но сух. Маленький комиссар сразу заметил эту разницу в отношении и страшно злился; меня же происходящее скорее забавляло.

За окнами черепичные крыши фольварков сменили привисленские пейзажи; Польша вновь, спустя сто пятьдесят лет после разделов, обустраивала собственную страну. Левинзон был необычайно возбуждён, потирал крохотные ручки, угощал меня чудом найденным шустовским коньяком – словом, торжествовал.

– Эх, каких дел мы теперь наворотим, Александр свет Константинович! Загоним человечество в коммунистическое счастье яростным натиском пролетарских батальонов! Подумать только: достаточно одного кавалерийского корпуса с бронеавтомобилями и аэропланами, чтобы перевернуть всю историю вверх дном! Надо лишь определиться: начинать с древнеримской империи? Я бы выбрал египетских фараонов, с детства чешутся кулаки на этих зажравшихся рабовладельцев, измучивших самый достойный народ древности. Но слишком далёк путь из украинских степей в Египет. Хватит ли нам топлива и прочих воинских припасов? Конечно, несколько пароходов решили бы эту проблему, но как из местности, где открывается портал, доставить суда к Азовскому морю? Или же… Что, если взять с собой рельсы, паровозы, нужные механизмы и станки? Проложить путь к месту, где нынче Мариуполь. Построить там верфи. Это архиверная мысль!

Левинзон начал вышагивать по тесному купе и возбуждённо хлопать себя по ляжкам, выкрикивая:

– Отлично! Имея флот, мы в итоге сможем добраться и до древней Америки, свергнуть ацтекских кровавых императоров!

Я не смог сдержать язвительности:

– Попридержите пароходы, Левинзон. Портал имеет ограничения по пропуску людей и предметов. Это мне известно точно. Десяток человек на конях и минимум запасов.

Комиссар неимоверно огорчился. Расстроенный, сел, наконец на своё место, горько вздохнул и начал мне пенять:

– Что же вы не сказали заранее? Моя докладная записка о проекте уже рассмотрена на самом верху и одобрена. Как же я теперь буду объясняться перед начальством?

Он качал головой с таким видом, будто я лично виноват в недостаточных возможностях портала. На меня вдруг накатило раздражение и тоска; когда он начал выспрашивать подробности перехода в прошлое, который произошёл весной двадцатого года, я угрюмо молчал. Наконец, зло заметил:

– С какого перепугу вы уверились, что у ваших безумных идей вообще есть шансы на успех? Ведь миссия отца Василия провалилась, а этот человек был несгибаем и упрям. У него, конечно, не имелось бронеавтомобилей и убийц в будёновках, но зато была настоящая вера и глубоко продуманный план – обратить в православие предков Чингисхана.

Левинзон кивнул:

– Мне это известно. Мы давно следили за вашими друзьями: среди них были наши агенты. Да и ваши записи я читал. Чего вы хмуритесь? Это всего лишь моя работа и часть договорённости с доктором Думкопфом. Это я подкинул херру идею уговорить вас писать воспоминания, чтобы воссоздать картину событий.

– Гнусный шпион!

Я едва сдержался, чтобы не проломить ему голову – лишь мысль о безопасности Аси и сына остановила меня.

– Да ладно, остыньте. Вам уже пора смириться с мыслью, что у вас нет иного выбора, кроме сотрудничества. Лучше скажите, отчего вы решили, будто миссия отца Василия провалилась?

– Достаточно посмотреть на вас и на то, что вы сотворили с Россией. Как издевалась над моей родиной вся её история последнюю тысячу лет. И до монголов, и после. Наши правители словно на подбор – легендарные цари Гнидасы, ухитряющиеся превратить в кровавое дерьмо всё, к чему прикасаются.

– Странно, я считал вас убеждённым монархистом.

– Я – убеждённый патриот. А патриотизм подразумевает любовь к отечеству, а отнюдь не к властям.

Левинзон хлопнул себя по несуществующей кобуре и сказал:

– А вы ведь совсем не правы. Скажите, какую веру исповедовал Чингисхан и его приближённые?

– Какая разница? Какие-то шаманские культы.

– Совсем не «какие-то», – назидательно произнёс комиссар, – а тенгрианство. В этом учении создателем всего является великое небо, сам Тенгри. Проще говоря, бог-отец. А ещё там есть богоматерь: богиня Умаи с младенцем на руках. Ну, и в завершение: символ тенгрианства – крест. Монголы много поставили каменных крестов по всей Азии, даже на Кавказе их находят. Вам понятно?

– Пока не очень, – признался я.

Левинзон противно захихикал:

– Да уж сразу видно, что вы как были батальонным командиром, так и остались, не чета офицерам Генштаба. Анализ и дедукция – не ваш конёк. Отец Василий дошёл до Монголии! И обратил язычников в христианство. Однако прошло время, сменились поколения. Кочевники исказили суть православия, оставив лишь основные его символы, но забыв о гуманистическом смысле и заповедях. Видимо, ваши друзья неверно рассчитали время и устроили экспедицию слишком рано.

Я поражённо молчал. Левинзон был совершенно прав. Он был прав даже в том, о чём никак не мог знать: тибетец действительно ошибся с расчётами, да и определённые события испортили правильность временного перехода.

А ведь я до последнего момента надеялся, что моя нынешняя служба у большевиков обратится в фикцию, в пустышку; что ничего не выйдет, и совесть моя будет чиста. И мраморные дворцы древнего Рима не изуродуют щербины от пуль и кумачовые лозунги.

Дверь неожиданно распахнули, не постучав. В купе заглянул какой-то неприятный тип, извинился по-русски и закрыл дверь.

Это незначительное происшествие странно повлияло на Левинзона: он побледнел, подобрался. Открыл свой саквояж, вытащил револьвер и сунул в карман.

– Я ненадолго. Будьте в купе, никуда не уходите. Не посмейте бежать: в крайнем случае мы справимся и без вас, а вот вашим близким тогда ничто не поможет.

Он умчался, а я лихорадочно думал, что мне теперь делать. Очень важную часть воспоминаний, описывающих само событие открытия портала и перехода в прошлое, Левинзон видеть не мог: я писал об этом сегодня утром. Теперь было ясно, что мои дневники как-то помогали комиссару, и его слова, что они «в крайнем случае справятся без меня», не были пустой угрозой.

Я достал коричневую папку, взял верхние пять листов. Скомкал их. Жечь было нельзя – Левинзон сразу бы догадался по запаху горелой бумаги.

Разорвал, открыл окно и выбросил – белые обрывки унеслись в ночь, словно микроскопическая снежная метель.

Остаток дороги мой спутник был необычайно нервным – то запирал купе и не отвечал на стук проводника, предлагавшего чай; то срывался и бегал по поезду. Я был даже рад тому обстоятельству, что он не мучает меня разговорами.

Настала последняя ночь, наутро прибудем в Москву. Левинзон лёг не раздеваясь. Пристроил револьвер под подушкой. Сказал:

– Послушайте, Ярилов. Теперь может произойти всякое. Если я вдруг исчезну на некоторое время, не делайте глупостей.

– Не понимаю. Что случилось?

– Возможно, некоторые изменения в политике, – тихо произнёс сосед, – имеются силы, которые считают, что теперь важнее укрепить власть в России, чем заниматься прямо сейчас переделкой истории. Этакие любители синиц в руках, чтоб их маме было плохо. Есть такой рябой грузин… Его фамилия вам ничего не скажет, пожалуй – это не Троцкий и не Бухарин, широким массам малознаком. Вылез, гад, после смерти вождя. Мягко стелет… Неважно. Помните: мы всё равно в конце концов придём за вами.

Я вскочил, сел на постели. Кажется, я грязно ругался.

– Ты, скотина краснозадая, мне плевать на себя, но что будет с моей семьёй?

– Не переживайте, Ярилов. О ваших жене и сыне известно только мне. Если вы не станете привлекать внимание, разыскивая их самостоятельно, то им ничего не угрожает. Естественно, если вы не начнёте трепаться на все стороны по поводу ваших особенных способностей и наших планов по изменению истории.

Завтра. Всё решится завтра.

Итого: 155 (сто пятьдесят пять) рукописных листов. Изъяты при задержании гражданина Ярилова Александра Константиновича, 1892 года рождения, уроженца Санкт-Петербургской губернии, из дворян.

Приобщены к делу № 467/оэ о подрывной деятельности тайной организации «хроналексов», особая папка.

Фигурант Марк Левинзон бесследно исчез на перегоне Тверь – Москва, гражданин Ярилов сообщить ничего конкретного по этому вопросу не смог.

Особый уполномоченный ОГПУ

при Совнаркоме СССР

Матвей Рожнов (подпись)

26 сентября 1924 года.

В связи с выделением дела Ярилова А. К., бывшего деникинского офицера, в отдельное производство по статье 58-й УК РСФСР (контрреволюционная деятельность) документы принял:

Следователь прокуратуры г. Москвы

Наркомюста РСФСР

Семён Зускин (подпись)

03 ноября 1924 года.

В связи с реабилитацией осужденного Ярилова А. К. изъято из архивного хранения 26 января 1992 года.

Документ получил: проф., д-р ист. наук Ярилов К. А.(подпись).

* * *

Слабый ветер колыхал полог белого царского шатра. Приносил запахи близкой осени: перезревших яблок, прелых листьев, хрустальной прозрачности воздуха.

Габдулле уже немало лет: внуки стали батырами, правнуки сказали первые слова. Осень приходит в жизнь мужчины неизбежно; уже не радует и даже раздражает яркая красота юных наложниц, щебечущих глупости и лгущих о любви; уже тихая нежность верной старшей жены дороже огненных вспышек редкой страсти…

Царь Великого Булгара задремал прямо во время совета сардаров, что с ним случалось всё чаще. Везирь остановил доклад командира башкирского алая, сделал знак. Военачальники встали и покинули шатёр, стараясь не шуметь.

Приснилось ему, как почти полвека тому назад ходил в Дешт-и Кипчак по просьбе хана Кончака, помогал ему в войне против урусов. И как хитрый Кончак, не желая ссориться с крященами, отпустил из плена князя урусов Игоря, соврав, что тот бежал. А брат князя Игоря остался у кыпчаков, влюбившись в половчанку…

Габдулла улыбался во сне, радуясь чужой юной глупости. Потом он видел, как отец доит рыжую кобылицу. Подаёт ему чашу и говорит: «Пей, сын. Это – белая кровь твоей родины, Великого Булгара».

Везирь потряс за плечо. Сказал виновато:

– Важные вести, царь. Бек города урусов Добриша просит о встрече.

Габдулла будто и не спал – встал легко, как в молодости. Омыл лицо родниковой водой из серебряной чаши. Вышел из шатра.

Русский князь царю сразу понравился. Димитрий, или Иджим по-булгарски, был высоким и красноволосым; большой лоб означал ум, твёрдые черты лица – волю, а ранние морщинки – совесть.

Крящен поклонился и заговорил; стоявший рядом плечистый беловолосый толмач перевёл:

– Пусть Всевышний продлит радость твоей многолетней жизни, каждое новое мгновение которой всё дороже.

Габдулла оценил мудрость этих слов и пригласил Димитрия в шатёр, велел принести угощения. Благосклонно принял скромные дары: серебро, меха и странную золотую пластину.

– Это – знак власти, пайцза монгольского тысячника Цырена, великий царь, – пояснил урус, – он вторгся в мои земли и был уничтожен. Тогда же я захватил в плен многих его воинов. Оказалось, что среди них – посольство к тебе, отправленное от военачальника монголов Субэдея-багатура. В нашей стране все знают о твоих неисчислимых достоинствах, царь Габдулла; поэтому я не стал убивать этих людей, а привёз к тебе, чтобы ты сам принял мудрое решение об их судьбе.

Вперёд вышел синеглазый мусульманин с орлиным носом и аккуратной бородой, подстриженной по сирийской моде. Он заговорил по-арабски со странным акцентом; впрочем, многие народы употребляют язык истинного Бога, и каждый вносит свои особенности.

– Волею Милосердного, я служу писарем и толмачом у туменбаши монгольских войск Субэдея. Он велел доставить тебе письмо, великий царь. Видит Пророк (мир ему), что сердце моё сжималось от гнева, глаза отказывались видеть, а руки дрожали, когда я писал гнусности под диктовку этого дикаря и язычника, лишь по попустительству Всемогущего одержавшего столько побед над разными народами, в том числе и правоверными. В мире исповедующих истинную веру известно, насколько ты праведен, Габдулла; как могуч Великий Булгар и как мудр его правитель. Поэтому я хотел сжечь поносное письмо и лишить себя жизни, чтобы избежать необходимости оскорбить тебя; но мудрый бек урусов Димитрий отговорил меня, объяснив: лишь истина угодна Богу, а ложь и незнание оскорбляют достойных. Поэтому я был обязан явиться к тебе, о Габдулла, верный слуга Пророка (мир ему) и исполнить свой горький долг, но избавь меня от греха и не вели читать вслух это послание, написанное не чернилами, но жидким дерьмом шайтана…

Хорь наклонился к Ярилову и прошептал:

– Во Анрюха даёт! Шпарит – не остановить.

– А то, – усмехнулся Дмитрий, – зря я, что ли, заставлял его текст речи наизусть зубрить две ночи подряд.

Габдулла одобрительно кивнул и протянул руку:

– Передай мне этот свиток, друг мой. Ты сделал всё правильно, а уж я решу, как поступить дальше.

Посмотрел на пергамент, разглядел печать монгольского темника и написанное арабской вязью имя Чингисхана по углам, тем убедившись в подлинности. Прочитал лишь одно предложение: «Я, истинный властитель Земли, предписываю выделить все твои войска в моё распоряжение для нападения на страну Русь, разрушить мечети, и отдать всё золото Булгара, и все табуны лёгконогих коней, и крепких юношей, и прекрасных девушек…»

Поморщился, передал свиток слуге.

– Брось его в очаг. Пачкать глаза этой грязью – всё равно что купать бессмертную душу в поганой яме.

Подошёл везирь, прошептал на ухо:

– Мы проверили. Это действительно бек Добриша Димитрий, он же – Солнечный Витязь. Проявил необычайную храбрость в битве на Калке, единственный из урусов дал отпор монголам, а недавно разгромил их в своём улусе и освободил город. Знающие говорят: Все милостивый поцеловал его в лоб и наградил многими знаниями и воинской мудростью, хотя он и крящен.

Царь Габдулла выслушал. Огладил седую бороду. Улыбнулся и сказал Дмитрию:

– Ты брат мне, урус. И оказал великую услугу. Чего ты хочешь в награду: золота? Табун быстрых коней? Может, ласковых наложниц?

Дмитрий выдохнул, украдкой тронул подаренный княжной образок. Поклонился и сказал:

– Для меня единственная награда – в союзе с тобой наказать монгольских наглецов за оскорбление великого царя Булгара. Разреши мне изложить план войны, который позволит разгромить дикарские полчища.

Габдулла кивнул, соглашаясь.

Дмитрий подумал: «Неужели получилось? Настенька бы порадовалась за меня».

Сердце вдруг сжало тревогой. Как там Добриш? Как там любимая?

* * *

– Посланник Азамата поведал: в отряде бродников больше тысячи всадников. Умелых и знаменитых злодеяниями. А я-то думала, что Добриш уже испил свою чашу напастей.

Анастасия не подавала виду, но от Хозяина сарашей не укрылись ни тёмные круги под глазами, ни искусанные губы. Улыбнулся, сказал спокойно:

– Не горюй, княжна, справимся. Пусть Димитрий там большие дела решает, а мы уж здесь с малыми как-нибудь сами разберёмся.

– Да какие они «малые»! – Анастасия не удержалась, повысила голос. – У тебя, старик, почти воинов не осталось – все мужчины с дружиной ушли. Я приказала ополчению собираться, и город готовить к обороне. Добриш мы, наверное, отстоим. А деревням опять гореть? Только-только начали оправляться от монгольских иродов да святополковых иуд. А тут – новая напасть! Ведь и верой, и языком бродники – как мы, а на самом деле – слуги сатаны.

Волхв положил шершавую ладонь на горячий лоб княжны, заговорил тихо:

– Что вера и язык, коли душа сгнила? Не переживай, не пропустим к городу врагов. У сарашей не только мужи владеют оружием – и подростки, и женщины с луками не расстаются. Всё будет хорошо, дочь славного Тимофея.

Княжна обмякла, села на лавку. Порозовели щёки, длинные ресницы сложились, как крылья бабочки.

Уходя, волхв сказал:

– И не волнуйся лишний раз, будущему ребёнку повредишь. Плод ведь всё то же самое чувствует, что и мать.

Анастасия, не открывая глаз, улыбнулась. Подумала: «И откуда он всё знает, старый?»

Хозяин вышел на крыльцо княжеских палат – двое сопровождающих воинов вскочили на ноги, подтянулись. Кивнул: пошли, мол.

Шагали по городу, оживающему после боёв – где расчищали пожарище, где уже новые избы ставили, весело покрикивая. Когда проходили через рынок, охранники-сараши надули щёки, поправили доспехи из осетровых спин и берестяные колчаны, выпятили грудь, чтобы все видели: славные бойцы-болотники идут, спасители Добриша.

– Ишь, красавцы, – усмехнулась румяная торговка рыбой, уперевшая красные руки в толстые бока, – конопушек на роже, что дыр в решете. А туда же – на красных девок заглядываются!

– Не на тебя же им заглядываться, толстомясая, – едко заметил бортник, продающий мёд, – и доблесть мужская – она ведь не на лице обретается, а совсем-совсем в другом месте.

– Тьфу, охальник, – покраснела торговка ещё больше, стала похожей на разваренную свёклу.

– Да я про колчаны со стрелами да ножны с сабельками. А ты про что подумала, старая? – захохотал бортник.

Торговка замахнулась было попавшим под руку сонным лещём, чтобы огреть балагура; но вдруг ойкнула и спряталась бортнику за спину – меж рядами важно шёл сарашский волхв: борода седая, глаза белые, одёжа из рыбьей кожи, а к ней всякая дрянь подвешена – лягушачьи лапки да змеиные шкурки, вороньи крылья да пучки колдовских трав. Страх один!

Вышли из городских ворот; стражники из ополченцев уважительно попрощались.

Когда углубились в болото, Хозяин отпустил каравшей:

– Идите, у меня ещё дела.

Волхв долго подбирал подходящий камыш. Слушал, как шелестит ветер сухими стеблями. Наконец, выбрал. Срезал, вычистил мякоть, проделал дырочки. Выдул простую мелодию, остался довольным.

Сел на сухую кочку, лицом к трясине. Попросил:

– Отец наш, справедливый Курат, ты один знаешь, где кончается добро и начинается зло, и есть ли разница между честной схваткой и подлым убийством. Если мы правы – пришли малых детей своих, помоги одолеть врага.

Взял пустую котомку, раскрыл устье, вставил палку – получилось что-то вроде ловушки. Прикрыл глаза и заиграл странную песню.

Зашуршала пожухшая трава, мелькнул серый ручеёк с ломаной линией узора на спине. Змея высунула раздвоенный язык, ощупала край котомки, юркнула внутрь.

Следом – ещё одна и ещё.

Волхв всё играл, а завороженные берёзы тихо аплодировали и роняли золотые монетки листьев в благодарность.

* * *

Серые еловые стволы стояли вдоль узкой лесной дороги мрачными конвоирами; посматривали на пришельцев неприветливо. Привыкшие к степному простору, бродники чувствовали себя неуютно – стихли разговоры, не пелись лихие песни, и только мягкие шлепки копыт нарушали тишину.

– Правильная хоть дорога на Добриш, ватаман? А то забредём, откуда и не выбраться.

Плоскиня пожал плечами:

– Вроде эта, другой тут и нет.

А лес всё не кончался, и не было просвета в тёмных кронах, сросшихся над головой, как крышка гроба.

Потом деревья стали ниже и реже, по обе стороны дороги легла болотистая низина. Тёмно-зелёный мшанник неожиданно брызгал жёлтыми осенними кляксами, сиреневые метёлки вереска раскрашивали однообразное полотно. Алели бусины клюквы, и Плоскиня поморщился – ягоды показались ему каплями крови. Только перед самым закатом обнаружилась поляна, на ней и устроили стоянку. Опасливо собирали хворост, стараясь далеко в чащу не заходить. Под ногами хлюпала болотина.

Мокрые ветки шипели на чужаков, не желая разгораться. Серая хмарь сумерек навевала тоску, от трясины ползла промозглая сырость. Сползла ночь – беззвёздная, муторная.

Спать не ложились, сидели у едва живых костров, вздрагивая от незнакомых звуков: болото то вздыхало, словно жалея кого-то, то завывало. Потом захохотало так, что поджилки затряслись у самых бывалых бродников.

– Это, стало быть, кикимора веселится, – просипел кто-то севшим голосом, – видать, погубила кого-то и радуется теперь.

– Точно, – подхватил другой, – кикиморы – они ведь из нагулянных дочек получаются, матерями задушенных. Им кого-нибудь в топь заманить – одно удовольствие. А ещё с лешими любятся и от того лесавок родят. Лесавки – они маленькие, по колено, но как накинутся гамузом, то и защекотят до смерти. Потом покойников находят – страшных, от щекотки посиневших. А ещё мертвяки по болоту цепочкой ходют и свечки носят в руках, а свечки те не для церквы – из жира утопленников сделаны. Синим огнём горят… Ох!

Оглянулись – холодные капли потекли по спинам: над трясиной парила цепочка огоньков, двигалась медленно.

Плоскиня рявкнул:

– Заткните ему кто-нибудь рот! Страху нагнал – портки менять пора. Всем спать, кроме караульных, завтра до рассвета вставать.

Сам улёгся на лежанку из елового лапника, прикрылся армяком. Спал плохо: то привиделся забитый насмерть после битвы на Калке монах, осуждающе качающий головой, и вытекший глаз дрожал на щеке старца, глядел, не мигая… То Плоскиня-отрок сидел в подполе, а наверху сильничали приколотую ножами к полу сестру: она выла от ужаса, а сквозь доски капала горячая кровь… Потом увидел, как сам на помосте сидит за длинным столом, пирует с монголами; а под ногами хрипят, задыхаясь, связанные русские князья и дружинники. Всё громче хрипят, всё страшнее; вот уже криком кричат:

– Плоскиня! Зачем обманом клялся на кресте? За что предал нас? Не будет тебе прощения, смерть лютая придёт. Уже пришла!

Атаман вскочил: вокруг метались бродники с перекошенными лицами, кто-то голосил:

– Смерть пришла!

Странный туман полз тяжёлыми клубами, и люди исчезали в нём, будто пожранные бестелесным чудовищем. Плоскиня схватил ближнего крикуна, тряхнул, заорал в лицо:

– Почему вопишь? Что случилось?

Бродник не успел ответить: в плечо вонзилась тонкая стрела, обвитая тёмной лентой. Лента вдруг ожила, соскользнула, вонзилась в лицо несчастного ядовитыми зубами…

Плоскиня охнул, отшвырнул умирающего – гадюка, недовольно шипя, начала свиваться в пружину, готовая к броску на новую жертву.

Атаман, скуля от ужаса, схватил саблю, бросился прочь. Натыкался в кошмарном мареве на своих людей, отталкивал, спотыкался о скрюченные тела. Бежал куда-то, не разбирая пути – под ногами хлюпало, земля разъезжалась, превращаясь в засасывающую топь.

Вот уже по колено жижа. Плоскиня брёл, с трудом выдирая ноги. Крики умирающих смолкли, стало тихо. Справа мелькнула тень – бродник выставил саблю, прохрипел:

– Кто тут? Зарублю!

Стоял, замерев, всё глубже погружаясь в трясину. Попробовал тронуться с места, и понял, что уже не сможет. Отчаянно попросил:

– Слышь, помоги, добрый человек.

Ответом был то ли хохот, то ли плач – совсем рядом. Из серой пелены возник низкий силуэт, приблизился. Волк?

Плоскиня пригляделся и почувствовал, как от жути каменеют внутренности, и в лёгкие уже не набрать воздуха. Полузверь-получеловек ловко перемещался на четвереньках, остатки одежды болтались лоскутами. Глаза горели мертвенным холодным светом. Протявкал невнятно:

– Не ищи тут доброго человека. Сихер не человек.

Атаман, не веря глазам, узнал половецкого шамана, с которым вместе отправлялся в погоню за беком Чатыйского куреня. Сихер пожаловался:

– Нет его. Не вижу теперь, не чую. Где искать? Как избавление получить?

Поднял морду и горестно завыл, обнажив отросшие клыки.

Плоскиня с трудом спросил:

– Кого… Кого нет?

– Ярилоу-у-у. Нет его. Теперь буду твою кровь пить, мясо есть. Голодный.

Атаман изловчился, выбросил руку с саблей – удар пришёлся в шею недооборотня. Звякнул о колдовскую стальную цепь, переломился, словно сделан был из гнилого дерева, а не дамасского булата.

Плоскиня всхлипнул, выставил перед собой бесполезный обломок. Сихер распахнул пасть, захохотал – ему ответило эхо. Потом сел по-волчьи на корточки, сообщил:

– Ждать буду. Как по шею засосёт – голову тебе отгрызу.

Плоскиня запрокинул лицо в беззвёздное небо и закричал, вложив в этот крик всю жажду жизни, всю свою ненависть и отчаяние…

…Волхв услышал. Поднялся, вышел из низкой избушки. Долго стоял. Когда небо начало светлеть на востоке, тихо сказал:

– Ну вот, будут у Курата новые гости на дне болота стоять, ждать избавления. А то заскучал змей без компании…

…С тех пор никто не вспоминал бродников – будто исчез этот народ с лица земли, сгинул без следа и памяти. И слова не осталось ни в русских летописях, ни в арабских свитках, ни в булгарских сводах…

Дастан о славной бараньей битве (Из свода «Масуди тарихы», написанного Тимуром аль-Булгари)

…достоинства и мужества аскеров, отстоявших свободу своей родины и не опозоривших славы отцов.

Всемогущий, разгневанный недостойными деяниями человечества, отверз запертые ворота; из азиатских просторов хлынуло войско невиданной силы, уничтожая всё на своём пути подобно степному пожару. Словно неисчислимые стаи огненной саранчи, пронеслись они вихрем, оставляя после себя выжженную пустыню на месте когда-то цветущих городов. Так пал Великий Хорезм; слёзы вдов сливались в ручьи и впадали в кровавую реку, исказившую лик благословенной Персии и гордого Кавказа.

Поздней весной в 620-й год хиджры два туменбаши Чингисхана Субэдей-багатур и Джэбэ-нойон обрушили смерть на объединённое войско урусов и кыпчаков, разгромили его и гнали до самого Днепра. Погиб улубий Мстислав из Кыюва, и многие его родственники, и все беки, и большая часть багатуров. Некому стало сопротивляться татарскому натиску на огромном пространстве от страны шёлка до венгерских рубежей; и лишь Великий Булгар последним утёсом невозмутимо возвышался над бушующей Дешт-и Кыпчак.

Благословенный царь Булгара Габдулла, да продлит Всевышний его годы, предвидел опасность и повелел собрать войско, наточить сабли, заострить копья, оседлать тонконогих коней и выступить в поход.

Злые языки говорят, будто готовился союз для совместного нападения татар и булгар на Русь, но мы не будем повторять гнусные выдумки; и пусть лопнут глаза у лгунов.

Тогда же к царю Габдулле, да прольётся на него чистым дождём небесная благодать, прибыл знаменитый Кояш-батыр, бек Добриша Иджим, которого урусы называют Солнечным Витязем и князем Димитрием. Нам известны его доблесть и храбрость; великую славу стяжал Иджим, сражаясь с татарами на Калке и освободив от них свой улус и город Добриш.

Бек Иджим пленил татарское посольство; но когда узнал, что оно направлялось к Великому царю и испытывая почтение к Габдулле Чельбиру, не медля поспешил доставить посланников и письмо туменбаши Субэдея в Булгар. Послание было наполнено ядом и оскорблениями, слова его подобны отвратительным пиявкам, сосущим навоз; они достойны забвения, и мы не будем приводить их здесь, чтобы не пачкать правдивую чистоту сего дастана, так же как испражнения пачкают белизну первого снега.

Царь Габдулла, да не померкнет его имя в веках, принял бека урусов ласково, назвал его братом и заключил союз против степных язычников. Ибо мудрый знает: крящены так же, как правоверные, почитают Всемилостивого, называя его другим именем; но крящены особо отличают пророка Ису, сына Юсуфа и Мариам, который принял мучительную смерть на кресте от румских солдат. Среди крященов, или людей книги, есть достойные; а украшение их, словно яхонт, венчающий корону – бек Иджим.

Кояш-батыр придумал мудрый план войны против грозного врага, не знавшего поражений. Габдулла Чельбир, да укрепится его рука, сражающая врагов Пророка (мир ему), милостиво одобрил это и повелел своим полководцам действовать по замыслу бека урусов.

Когда татарские тумены вступили на священную землю Булгара, наши не стали сопротивляться, но отступали, заманивая противника вглубь страны. Отходили до самой реки Идель, и привели захватчиков на поле для битвы, которое заранее выбрал хитроумный Иджим. Царь Габдулла, да умножатся его слава и богатства, увидел, как в небе бьются белый сокол и чёрный ястреб; поначалу ястреб одолевал, но белый сокол, теряя перья и истекая кровью, издал грозный крик, бросился на врага и убил его. Властитель решил, что это – добрый знак, и согласился с выбором Кояш-батыра.

На этом поле наши войска выстроились так, чтобы крылья упирались в овраги и реки с болотистыми берегами. Поэтому враг не мог обойти булгарское войско с флангов, а только атаковать в лоб. В середине строя Иджим приказал расположить пеший полк черемисов, а позади этого полка имелся лес, в котором Иджим спрятал небольшой алай сарашей, который возглавил его любимый сардар Хорь. В лесу заранее были подрублены деревья, чтобы их быстро можно было обрушить на нападавших; и эта хитрость была не последняя. Ещё Кояш-батыр придумал вырыть перед пехотным строем множество тайных ям с кольями на дне, а также сделать тын и укрепления из земляных насыпей. Ударный булгарский корпус конных латников он приказал разделить пополам: одна часть встала на правом крыле, а вторая скрылась в большом овраге на левом.

Многие знамения предшествовали сражению: небесные огни падали роем, будто души погибших батыров; слышали люди, как воет волк и тявкает лисица, предсказывая кровавый исход. Буртасы рассказывали, что к ним приходил старец в чёрном одеянии крященского папаза, седой и избитый, и говорил о великой чести погибнуть за свою страну; когда же они хотели под руки провести старца к костру, чтобы угостить бараниной и выслушать, папаз вдруг исчез, словно был сделан из тумана.

Когда татары, измученные долгой погоней, пришли на поле и увидели союзное войско, то возрадовались, говоря: «Наконец-то нам не надо больше скакать, преследуя этих трусов! Нападём на них и убьём сразу всех».

Туменбаши Субэдей распорядился встать лагерем, чтобы отдохнуть перед битвой, повелел зарезать множество овец и раздать хмельную архи, дабы сердца его воинов возвеселились. Но многомудрый Кояш-батыр не дал врагу покоя: ночью на лагерь напали сараши и обстреляли из луков. Стрелы волшебным образом превратились в змей, которые жалили монголов, внушая им ужас; а в крайние кибитки вдруг ударил небесный гром. Тьму осветила огненная вспышка, и стало светло, будто днём; многие из татарских аскеров погибли от пожара и неизвестной силы, ударившей их и швырнувшей наземь, как ураган сдувает степные былинки.

Некоторые говорят, что это пламя не было ниспослано Всевышним, а стало плодом тайного знания самого бека Иджима, умеющего изготавливать огненное зелье. Но нам не дано судить о том, что или кого избирает своим орудием Создатель.

Эти события вызвали такой страх, что в лагере никто не сомкнул глаз до утра, и монголы были измотаны бессонной ночью.

С рассветом, когда татарское войско начало строиться для сражения, на него внезапно напали наши буртасы и башкиры, выпустив тучи стрел. Разгневанный Субэдей бросил на них свой тумен, однако башкиры начали отступать, не приняв боя. Тумен скакал в беспорядке, выкрикивая проклятия и размахивая саблями, пока не домчался до булгарского центра; башкиры и буртасы тем временем, разделившись на сотни, проскакали в оставленные для них коридоры сквозь наш строй, потеряв очень мало людей.

Увидев перед собой пеший полк, монголы обрадовались, сказав: «этих мы точно победим, потому что пешему не убежать от верхового», и бросились в атаку. Но свирепые черемисы храбро сражались, метко стреляя из луков и метая дротики из-за тына и земляных укрытий; когда же монгольские конники прорывались, то их встречали в копья и топоры, выбрасывали из седла специальными палками с крюками на конце, которыми черемисов вооружил бек Иджим; пехотинцы подрезали коням сухожилия и валили их на землю. Многие татары угодили в тайные ямы и приняли там страшную смерть; с обеих сторон тысячи погибли в этой жестокой схватке, но всадники всё же одолели и прорубились сквозь пеший строй, убив больше половины черемисов. Когда же монголы достигли леса, сараши под командованием сардара Хоря обрушили на головы нападающих подрубленные деревья и бросились добивать упавших. Сквозь получившуюся засеку монголам было никак не прорваться, и их атака застряла, как застревает топор в сыром бревне. Крики умирающих, ржание издыхающих коней, треск падающих стволов смешались в ужасный вой; и этот вой был заупокойной песней над погибающим туменом Субэдея.

Видя, что его корпус попал в безвыходное положение, туменбаши велел всадникам отступить. Монголы откатились и начали приводить строй в порядок. В это мгновение Кояш-батыр с разрешения царя Габдуллы, да не ослабнет зоркость его глаз, приказал напасть на расстроенные ряды татар той части ударного ак-булюка, которая стояла на правом крыле. Пять тысяч латников, цвет булгарского воинства, обрушились на монголов, как молот кузнеца падает на разогретое железо, разбивает его и плющит, словно воск. За короткий промежуток, равный времени чтения басмалы, стало ясно, что тумен обречён. Видя это, разгневанный Субэдей заревел, словно раненый пардус, пошёл на выручку и сам возглавил атаку своей главной силы – закованной в железо тяжёлой конницы, а также трёх тысяч кыпчаков под командованием сардара Азамата. Туменбаши Джэбэ дождался, когда ударный отряд удалится на пять полётов стрелы, и следом повёл в бой остаток татарского войска – шесть тысяч всадников, рассчитывая одним мощным натиском опрокинуть булгарскую армию и переломить ход сражения.

Страшный копейный удар монголькой конницы потряс ак-булюк: передние ряды булгарских латников рухнули на землю вместе конями, будто подрезанные серпом колосья пшеницы. Остальные же приняли бой, грудью встретив бешеный напор лучших монгольских багатуров.

Это была славная битва двух равных сил; никто не хотел уступить и никто не хотел признать себя слабее врага. Сталь ударяла о сталь, высекая искры; кони хрипели и грызли шеи друг друга; длинные копья вспарывали прочные латы, как гнилую ткань; вздымались кистени и топоры – и обрушивались на головы и плечи. Никто не брал пленных; мёртвые и раненые покрывали землю в несколько слоёв, как брёвна покрывают мостовые Биляра; и не было ни одного, кто дрогнул бы, струсил – сражались храбрейшие воины Вселенной, достойнейшие из врагов.

Однако тут подоспел Джэбэ, и монголы начали одолевать, а булгарские храбрецы подались назад, отступая. Субэдей, предчувствуя перелом, закричал, призывая своих воинов к последнему усилию.

И тогда бек урусов Иджим приказал поднять свой стяг, шитый драгоценной нитью – словно солнечный луч вспыхнул над полем смерти. Он вскочил в седло необыкновенного золотого жеребца, вознёс меч и бросился в бой во главе своей личной дружины. Тут же в небо взлетели десятки стрел с жёлтыми шёлковыми лентами – это был сигнал.

По сигналу из оврага вылетела вторая половина булгарских латников и врезалась монголам в тыл. Внезапно три тысячи кыпчаков под командованием сардара Азамата перешли на сторону союзников, развернулись и ударили в левое крыло монгольского войска, а в правое крыло вонзилась дружина Солнечного Витязя. Отряд Кояш-батыра был небольшим, но сплочённым и опасным, словно кинжал убийцы, проникающий между кольцами кольчуги. Удалой князь Димитрий сражался яростно, как тигр; блеск его неутомимого меча и золотого плаща ослеплял монголов и внушал им ужас. С ним рядом бился его верный нукер, франк по происхождению, рубя врагов своим беспощадным клинком до седла с одного удара. Говорят, будто он из крестоносцев, проклятых слуг шайтана, погубивших немало воинов Пророка (мир ему); но даже если это правда, она не умаляет воинских достоинств храбреца франка. И среди банды убийц может найтись один праведник.

Тогда же сардар Хорь повёл в бой пехоту из пришедших в себя после страшного боя черемисов и сарашей, замкнув тем самым кольцо окружения. Монголы столпились, как бестолковые овцы в кошаре, и сражаться могли только те, кто был на краю. Тем же, кто оказался в центре, оставалось лишь хрипеть проклятия и погибать под градом стрел, которые посылали по высокой дуге через головы сражающихся вернувшиеся на поле боя башкиры и буртасы.

Хитрый Джэбэ почуял опасность, с отрядом приближённых нукеров смог прорваться сквозь кольцо булгарских войск и поскакал на восток; следом за ним устремились лихие башкирские сотни, поражая беглецов в спину стрелами и копьями. Лишь немногие из монголов смогли дожить до заката и уйти от погони.

Тогда же Субэдей попытался последовать вслед за своим товарищем, но сардар кыпчаков Азамат выбил туменбаши из седла ударом тупого конца пики и пленил его.

Монголы сражались в полном окружении жестоко, будто одержимые бесами, и многие из наших погибли на этом поле, ставшем полем скорби. Кровь лилась неудержимым потоком, и с каждым упавшим прибавлялось в Великом Булгаре вдов и сирот, которые не дождутся своих любимых из похода.

Но ослабевала монгольская ярость, догорая, словно угли в залитом дождём костре; всё реже били копья и скрипела тетива. Наконец, оставшиеся в живых монголы закричали: «Горе нам! Мы прошли половину Вселенной, одержав бесчисленные победы над земными народами; но здесь мы встретили крепкую силу, не уступающую нашей и даже превосходящую в доблести и воинском умении. Наши начальники покинули нас, а врагов ведёт в бой неустрашимый и непобедимый Солнечный Бага-тур; так есть ли позор в том, что мы сдадимся и тем сохраним свои жизни?»

Сказав эти слова, монголы побросали оружие и покорились победителям. Разгорячённые боем воины союзников хотели перерезать им глотки, но князь Димитрий запретил делать это, говоря, что милость к побеждённым угодна Всевышнему.

Тогда же настало великое ликование: булгары и урусы, сараши и черемисы, буртасы, башкиры и другие народы славили великого полководца Димитрия и царя Булгара Габдуллу, да будут тучными его стада. Начали оплакивать убитых и радоваться победе, утешать раненых и собирать трофеи; и рыдания сменялись весельем, как ранней весной снегопад сменяется ярким солнцем.

Из двадцати семи тысяч союзного войска полегло восемь тысяч, а из двадцати тысяч монголов в плен попали четыре тысячи во главе с самим туменбаши Субэдеем; лишь небольшое количество спаслось бегством, а остальные погибли все.

Тогда же Кояш-батыр уговорил царя Габдуллу не продавать пленных монголов в рабство. Он послал сардара Азамата на переговоры с уцелевшим туменбаши Джэбэ и велел сказать тому: «Мы готовы обменять пленных на баранов, голова на голову».

И это было страшным позором, так как князь урусов Димитрий тем самым уравнял с тупыми и беззащитными баранами грозных монгольских воинов во главе с самим верным псом Чингисхана Субэдеем. Все народы, от Идели до Днепра, от Хвалынского моря до Ледяного океана смеялись теперь, потешаясь над незадачливыми «потрясателями Вселенной».

Поэтому эта битва вошла в историю под названием «Баранья битва».

Так рухнула легенда о непобедимости монголов; так развеялась сила, покорившая сотни народов и десятки стран. Словно гнилой туман, исчезла под лучами солнца; и причинами тому были полководческий талант Солнечного Витязя и мудрость солнцеподобного царя Габдуллы, да будут плодовиты его чресла.

Но мы должны помнить и о павших в битве героях, жертвующих жизнью за свободу своей родины. Да, Всевышний примет их в раю: булгарских батыров встретят гурии среди фонтанов родниковой воды, крященов-урусов – их бородатый ключарь, черемисов – предки со смоляными факелами в руках, сарашей – мать Эма верхом на змее Курате…

Но главное, чтобы мы, их потомки, знали: счастье Родины выше всех благ земных.

Пусть же резвятся жеребята на изумрудных полях Булгара; пусть растут хлеба в земле урусов; пусть сарашам сопутствует удача в охоте; пусть девушки черемисов танцуют вокруг ночного костра, а башкирские кураи поют о счастье и любви.

Мы же заканчиваем своё сказание, славя имя Пророка (мир ему). И если в нашем дастане оказалось лжи хотя бы с маковое зёрнышко – пусть мы больше никогда не увидим, как встаёт рассвет над великой рекой Идель и исчезает морок утренней дымки…

Исчезнувшие страницы

из записей штабс-капитана Ярилова А. К.

…прощаясь, Антон Иванович сказал:

– На этом, голубчик, позвольте мне считать свою миссию исполненной. Я подаю в отставку. Передаю командование Петру Николаевичу Врангелю.

Признаться, я растерялся.

– Ваше превосходительство, но как же… Сейчас, когда всё так неоднозначно, красные взяли Ростов-на-Дону – разве можете вы покинуть свой пост?

Генерал грустно улыбнулся, собрав морщинки у глаз – словно ручьи, впадающие в озёра печали.

– Эта Россия обречена. Я понял сие давно, но долг не позволял мне опустить руки. Тем более что призван был обеспечить исполнение вашей миссии. А если у отца Василия выйдет задуманное, то будет совсем другая Россия, другой мир. И в том мире всё будет иным. Даже если появится в нём младенец Антоша Деникин – он будет совсем нездешним человеком, не мной. Признаюсь, я даже испытываю неловкость и бессилие, думая о парадоксах временных изменений.

Я не стал говорить, что неоднократно думал о том же. И перестал, боясь доломать мозг.

Поход на запад от Ростова в памяти моей остался обрывками, огненными вспышками взрывов в ночи – наверное, тем самым моё подсознание щадило меня, избавляя от подробностей. Непрерывные стычки, штыковые атаки; какой-то закрывший меня от сабельного удара казак, заливший своей горячей кровью моё лицо… Красные не обратили особого внимания на наш рейд – кроме состава экспедиции, в небольшом отряде были всего лишь три казачьи сотни и двести штыков юнкерского батальона.

Когда мы вышли в намеченное тибетским монахом место, от батальона осталось едва сто моих мальчишек – безусых, юных стариков с навечно мёртвыми глазами. Казаки же полегли все.

На кургане стоял каменный болван. Тибетец заставил меня быть возле статуи, мазал меня какими-то гнусными притирками. Потом разложил вокруг свои плошки с порошками, завыл слова ритуала и начал поджигать посудины с разноцветными дымами. Моя татуировка на груди будто раскалилось, и в какой-то миг показалось, что нарисованная змея шевелится. Мне стало неловко, и даже, пожалуй, жутко – я покинул холм и пошёл к батальону. Мы лежали редкой цепью вокруг холма и скупо отстреливались – патронов оставалось в обрез, а экспедиционный запас трогать было запрещено.

Красные обложили нас плотно. Пулемёты не давали поднять головы; мои мальчики умирали тихо, будто засыпающие младенцы. Регулярно бухали пролетарские трёхдюймовки, но их наводчики были то ли пьяными, то ли неумелыми – шрапнель лопалась ватными облачками где-то в стороне, не принося вреда.

Когда отбили очередную атаку и пересчитали патроны, выяснилось, что осталось по две обоймы на брата.

Пригибаясь, я взбежал на холм и схватил тибетца за грудки. Кажется, я не сдерживал ругательств.

– Ну ты, косоглазый, – кричал я, – у нас боеприпасов на две минуты боя! Сколько ещё ждать?!

Монах выглядел страшно – с перемазанным оранжевой пылью лицом, с нездешными белыми глазами без зрачков… Я отшатнулся от неожиданности.

Тибетец протянул руку и прохрипел:

– Пятьдесят есть, надо ещё двадцать.

– Чего двадцать?! Минут? Часов?

– Двадцать смертей. Чтобы открылся новый портал, нужны ещё двадцать душ целомудренных юношей. Это потом он будет открываться всего лишь по велению солнечной кобры, а иногда – сам по себе.

Кошмар этих слов не сразу дошёл до меня. Выходит, мой батальон должен был весь умереть здесь, чтобы пробить поганую дыру во времени.

– Да чтоб ты сдох, нехристь! – кричал я. – Немедленно увожу юнкеров отсюда, и будьте вы прокляты! Путешествуют они во времени, дрянь. Туристы, вашу рвать!

Отец Василий увещевал меня, говоря что-то правильное про необходимость малых жертв ради спасения миллионов жизней будущей счастливой России, но я не слушал.

– Малых?! Ты, батюшка, детей рожал? Ночами не спал, когда болеют, сказки им рассказывал? Да всё ваше сраное человечество не стоит жизни одного моего юнкера! Они… Они Блока наизусть читают, акварелью рисуют – а вы их, как расходный материал? Нельзя убивать одних детей ради счастливой жизни других детей; их надо растить, учить и любить – всех, независимо от времени рождения. Будьте вы прокляты!

Я выхватил наган и выстрелил в фигуру идола: пуля выбила бесполезную искру, по камню пробежала волна сиреневого огня… Тибетец что-то заверещал про сбой настроек перехода, но я не стал слушать, оттолкнул отца Василия, бросился вниз – там цепи большевиков уже подходили, а мои мальчики не могли стрелять – было нечем.

На бегу прокричал:

– Примкнуть штыки!

И начал выдирать шашку из ножен.

Настал смертный час: мы бились молча, и даже умирающие падали, сжав зубы. Я был комком ярости, рубил и рубил, залитый чужой кровью; красные не выдержали натиска, побежали. Шестнадцатилетний сопляк из второй роты умирал на моих руках; в последний миг он распахнул невозможно синие глаза и попросил:

– А нет ли конфетки у вас, ваше благородие? Сладкого хочется до смерти.

Он забился в агонии, потом затих. И в этот миг из абсолютно чистого неба ударили молнии; они плясали дикий огненный танец и били, били в каменного истукана; на его месте вспыхнула ослепительно-голубая арка, я увидел черные силуэты уходящих в синее пламя миссионеров во главе с отцом Василием…

Потом из арки вырвался жеребец необычайной золотой масти; мотая головой, умчался и исчез в дыму подожжённой артиллерией степи.

Я закрыл глаза сопляка-сладкоежки. Уронил окровавленную шашку в короткую, с девичью ресницу, весеннюю траву.

И пошёл на восток…

* * *

На берегу реки, последней перед рубежами Добришевского княжества, шумел торговый городок. Здесь продали часть трофеев – доспехов и коней, вырученные монеты присоединили к золоту и серебру, взятому в разграбленном монгольском лагере. И тогда уже поделили богатый хабар на всех, по извечному обычаю: две пятых – князю, пятую часть – воеводам, остальное – среди всех воинов. Князь Дмитрий особо проследил, чтобы не забыли семьи погибших.

Воеводы Анри и Хорь, бек кыпчаков Азамат убавили в строгости, разрешили своим дружинникам хмельное: здесь друзьям предстояло расставание, которое надобно было отметить, как испокон повелось у мужчин – чаркой старого мёда, пиалой кумыса или берестяной кружкой клюквенной браги, уж кому как привычнее.

Под прибрежным курганом пылали огни, дымились котлы с мясом, шумел пир: по очереди пели песни про угодившего в половецкий плен князя Игоря, и про поймавшего арканом луну батыра Чухора; а потом сараши плясали, извиваясь всем телом, изображая мудрого змея Курата.

Побратимы обошли лагерь, у каждого костра остановились, поблагодарили бойцов; молча выпили поминальную чашу по убитым в бою. После забрались на курган.

Далеко на горизонте чернела полоска – это начинались знаменитые добришевские чащобы. Дмитрий сказал:

– Может, передумаешь, Азамат? Найдутся в княжестве и место для твоих всадников, и заливные луга для их коней.

– Нет, князь, наша земля – степь. Там сейчас нестроение, хана нет, монголы ушли. Будем Чатыйский курень возрождать. Да и царь Габдулла на службу позвал, предложил кыпчакам под его сильную руку встать. Боюсь вот только, – Азамат смутился, покраснел.

– Чего боишься?

– Не знаю, как и сказать. Ислам надо принимать – это ладно, да только обряд там особенный. Вот… Тайный уд обрезают.

– Не боись, степняк! – Хорь захохотал, хлопнул половца по спине. – Всё не отрежут, оставят чуток. Я-то знаю. За Хасей поеду, так, может, и меня папа Юда на такое уговорит.

– А давай, – усмехнулся Дмитрий, – не знаю, как тебе, а дружине точно понравится: ты их круглыми днями гоняешь, а так хоть в субботу от тебя отдохнут.

– Посмотрим, – подмигнул бывший бродник, – мне, может, надоело прозываться вонючим зверьком, стану не Хорем каким-то, а уважаемым человеком, Хаимом.

– Только с делами быстрее закругляйтесь. Свадьба на зимнего Николу назначена, мы с Настей ждём вас всех.

– Буду, конечно, – солидно кивнул Азамат.

Хорь сказал:

– Успею, лодку уже мы с Анрюхой купили. До Согдеи быстро доберёмся, вниз-то по течению. Хасю заберу – и назад. И Юду с собой возьму, чего ему там одному болтаться. А хороший кабак нам и в Добрише не помешает.

Тамплиер вздохнул:

– Я не смогу, дюк. Мне предстоит трудный путь в сирийский город Алеппо, а оттуда в Акру, где расположен капитул ордена, и пока наши мудрецы не прочтут завещание магистра Гуго де Пейна – назад не жди. Мыслю, великие тайны откроются.

Князь поглядел на побратимов. Потом повернулся к реке – ветер ударил в лицо, заставил покраснеть глаза.

Дмитрий сказал:

– А всё-таки мы молодцы. Такое дело великое сделали. И врага прогнали, и землю свою сберегли, и с Булгаром подружились. Вот если бы этой силой монголов через четырнадцать лет встретить, да вместе с ними в Европу. Создать одну общую державу, от океана до океана; и чтобы в ней жили достойно все народы и языки, и все религии, без войн и розни, по закону и справедливости… Мечты. Несбыточные.

– С тобой, брат, и не такие мечты можно в реальность превратить.

Они стояли, обнявшись, на краю косогора – бритый кыпчак, чёрноволосый франк, рыжий князь и воевода в зелёной кепке козырьком назад. Разные, но одной крови.

Солнце клонилось на запад, будто звало: айда за мной, братишки.

Эпилог

Где-то в Сибири.

Примерно 1933-й год

На хрустящий рафинад снега резким контрастом ложились тени заиндевевших кедров – словно выгрызали чёрной пастью глубокие раны.

Председатель попробовал открыть набухшую дверь. Всем телом ударил – фанерка с рукописной надписью «Школа» сорвалась и повисла на последнем гвозде.

– Проходите. Тут и комната, где будете жить. Печка ещё горячая, с утра протапливал, сейчас чаю сообразим. С мороза, конечно, лучше бы водки, но не предлагаю. Не обзавёлся ещё запасами.

Гость нащупал крючок из проволоки на бревенчатой стене, повесил дырявый лагерный бушлат. Потёр задубевшие руки, присел на лавку. Сказал:

– Ради бога, извините. Я сниму обувь? Ног не чувствую.

– Со всем вашим удовольствием, ничем не стесняйтесь, – кивнул председатель. Пустой рукав ветхого пиджака заправлен в боковой карман, орден Красного Знамени покосился на лацкане.

Гость с трудом содрал разбитые ботинки, размотал тряпки. Начал растирать красными ладонями бледные ступни с тёмными пятнами заживших язв.

Хозяин и одной рукой управлялся ловко. Поставил разнокалиберные кружки, миску с сухарями. Из жестяного чайника туго ударила струя чёрной дымящейся жидкости. Достал из кармана тряпицу, положил на стол, развернул – там был облепленный махорочными крошками неровный кусок сахара. Метко стукнул тыльной стороной ножа, разделив точно пополам.

– Угощайтесь. Завтра продукты вам завезу и керосиновую лампу. Сегодня уж так, в темноте.

– Ничего, я не балованный. После всего мне тут раем кажется.

Председатель усмехнулся:

– Понимаю. Сам тоже, знаете ли… Восемь лет на Соловках. Вот, в партии восстановили и даже орден вернули. Только годы-то кто мне вернёт? И здоровье.

– Руку тоже там?

– Нет. Руку мне в двадцатом, на Южном фронте. Офицерик один сподобился шашкой. Там история мутная, полк поступил в распоряжение московского комиссара. Вылитый зверь обезьян, даром что с маузером.

Гость подобрался, отставил обжигающую кружку. Кашлянул, сказал тихо:

– Знаете, если нам вместе работать, то лучше без недомолвок… Я служил в армии Деникина. Штабс-капитан. И если вам неприятно моё общество, то я могу…

– Пейте чай-то, остынет, – перебил однорукий, – вам надо согреться. Болеть тут никак. Фельдшера того. Тоже арестовали. А до райцентра – сотня вёрст.

Помолчал и продолжил:

– Я вам так скажу. Те годы вспоминаю… Лучшее было время. Рысью марш, шашки вон, даёшь Варшаву, дай Берлин. Казалось, вся планета под нами горит, прогибается. Дойдём до Америки и последнего буржуя утопим в океане ради человеческого счастья. А где оно теперь, счастье? Добрых крестьян кулаками обозвали, да в расход. У меня брат мастером на заводе… При царях-то лучше жил. Квартира о пяти комнатах была, с прислугой. Теперь в коммуналке, дочке отрез на платье не достать. А меня самого как? Героя Гражданской, на фронтах калеченного… Эх!

Хозяин шарахнул по столу кулаком. Тоскливо заметил:

– Сейчас бы казёнки. Сильно водки не хватает.

Стоящий на плите закопчённый чайник неожиданно запел фальцетом – будто флейтист попробовал инструмент. Председатель вздрогнул, усмехнулся.

– Ладно, что уж теперь. Просрали мы своё будущее, такая моя резолюция. И вы своё просрали. Хоть и воевали мы по разные стороны, глотки друг другу грызли – а теперь одинаково, выходит, по самую маковку в дерьме сидим. Этакий вот парадокс.

Гость грел пальцы, обхватив кружку. Задумчиво сказал:

– Зато прошлое у нас было славное.

– Это да, – согласился председатель, – вспомнить есть что. Только, выходит – чем веселее прошлое, тем горше будущее. Ладно, обживайтесь. А со следующей недели начинайте занятия. Детишки-то совсем тут одичали, как весной учителя забрали – так ни книжек, ни науки. Шкодничают да футбол пинают. А без грамоты никак, верно? А то и у этих будущего не будет. Семья-то есть?

– Жена и сын. В Ленинграде.

– Ух ты, славно! Вызывать будете?

Подождал ответа. Хмыкнул:

– Хотя вряд ли. Я бы не стал. Прощевайте до завтра.

Гость сидел у пыльного окна. Смотрел, как ковыляет тёмная фигурка по искрящемуся снегу. Встал, прошёл в класс.

Тронул пальцем толстый слой пыли. Поднял с пола разбитый глобус. Там, где полагалось быть России, зияла дыра – будто кто-то врезал сапогом.

Да. Сияющим хромовым сапогом. В таёжную деревушку нагрянули весной. Обнаружили троцкистский заговор в лице предыдущего председателя, местного фельдшера и единственного учителя.

На чёрной школьной доске белели трудно различимые буквы.

ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

БУДУЩ

Учителя взяли прямо во время урока.

Гость потрогал седые колючки отрастающих волос. Взял в руки мел. Застучал по доске.

Закончил писать и поставил точку. Остаток белого параллелепипеда хрустнул и рассыпался в прах.

Вытер рукавом пыль с учительского стола. Нагнулся. Кряхтя, начал собирать разбросанные по затоптанному полу книги.

Когда уходил из класса, оглянулся.

Буквы стояли безупречными шеренгами, равняясь направо – словно румяные юнкеры.

Ты будешь пытаться снова и снова

Переделать прошлое, чтобы изменить будущее.

Пока не поймёшь:

ВСЁ ДЕЛО В НАСТОЯЩЕМ.

Content

Тимур Максютов
Князь из десантуры

Пролог, написанный авансом

Глава первая. Каменная баба

Глава вторая. Раб

Глава третья. Шарукань

Глава четвёртая. Побратимы

Глава пятая. Звезда

Глава шестая. Киев

Глава седьмая. Воевода

Глава восьмая. Сражение

Глава девятая. Колодник

Глава десятая. Не раб, но воин

Глава одиннадцатая. Болотный народ

Глава двенадцатая. Дракон

Глава тринадцатая. Штурм

Глава четырнадцатая. Баранья битва

Эпилог