Александр Балашов

ПРОРОЧЕСТВО АСКЛЕТАРИОНА

1

До Курского вокзала Максим добрался на метро. Билет на старооскольский поезд он купил еще рано утром, сразу же после прибытия «Курского соловья» в столицу. Билет на поезд до Старого Оскола стоил подешевле, чем на фирменный. А в средствах после увольнения из творческой мастерской города К. он был весьма ограничен, рассчитав на поездку в Москву каждую копейку.

На пятом пути, откуда должен был отправляться и его состав, пассажирами загружался поезд до Новороссийска. Максим взглянул на часы — до отправления старооскольского оставался еще битый час.

После теплого вокзала холодный октябрьский ветер холодил не только тело, но и душу. На открытом ветрам перроне в этот вечерний час было непривычно пустынно для московского вокзала.

Но в зал ожидания идти не хотелось: в детстве он любил вокзалы и поезда. Теперь разлюбил. Решил, что скоротает время тут, на мокром от дождя перроне. Какая разница, где убивать время?

Он с минуту постоял у освещенной витрины самого крайнего киоска со сникерсами и чипсами, достал потрепанный бумажник и, пересчитав свой жалкий капитал на освещенном пятачке, протянул в окошко пятьдесят рублей.

— Бутылку миниралки, пожалуйста.

Киоскёрша с ярко напомаженным пухлым ртом сунула в амбразуру «полторашку».

— А сдачу? — выдавил из себя Максим, как всегда, конфузясь, когда его обманывали, принимая за лоха.

Калиновые губы продавщицы скривились в презрительной усмешке, но все-таки отсчитала рубль и три желтенькие «десюльки», со звоном выбросив мелочь на фаянсовую тарелку.

— Спасибо, — сказал Максим, поправляя съехавшую на глаза старомодную широкополую шляпу.

— На здоровье! — съязвила продавщица и с треском захлопнула окошко амбразуры.

Максим опустил во внутренний карман плаща почти пустой бумажник, в котором вместе с остатками денег лежал билет, дававший ему право проезда в четырнадцатом плацкартном вагоне до Курска, поправил на плече ремень сумки, переложил тубу с эскизами в левую руку, а в правую взял холодную бутылку миниралки. Покрутив головой, побрел к мокрой лавке.

«Просто это не мой день, — грустно подумал он, глядя на двух таджиков, пытавшихся достучаться до продавщицы перронного киоска. — Нужно было ехать в Москву после Покрова… Пятнадцатого, а не двенадцатого. В числе «12» есть двойка. А это любимое дьявольское число Двоедушника. У него — две души: одна человеческая, а другая демоническая. Сегодня Двоедушник демонстрирует мне вторую…».

Нелидов усмехнулся, вспоминая почти уже прожитый день. Как спешил в столицу к Доктору Велесу[1], мучился, отбирая зарисовки к задуманной им еще десять лет назад картине «Пророчество Асклетариона»[2]. В обшарпанной тубе, выданной ему в отделе архитектуры для транспортировки чертежей, он привез маэстро живописи свои лучшие работы — эскизы астролога Асклетариона, весталки[3] Валерии, актера Латина, убийц Домициана спальников цезаря Парфения, секретаря Энтелла, управляющего Домициллы Стефана. На его полотне двенадцатый цезарь Рима уже мертв и уже не сопротивляется наемным убийцам. Сорок лет назад он был приговорен вещим Словом к своему роковому концу. Такую судьбу предсказали Домициану[4] еще в детстве.

* * *

Бывший профессор художественной Академии Велесов, которого московские художники и искусствоведы прозвали — Доктор Велес, знал толк и в живописи, и в человеческой истории, и в человеческих характерах, судьбах и предсказаниях звездочетов и астрологов — во всей этой вечной ярмарке тщеславия человеческого рода. Нелидов учился на худграфе по книгам Велесова и считал его лучшим специалистом по искусству Древнего Рима. А монографию, посвященную гибели Помпеи и картине Пьера-Анри де Валансьена, изображавшую гибель Плиния Старшего на морском побережье в Стабиях, Максим чтил, как чтят святыни.

Но с поездкой к мэтру всё как-то не получалось. Хотя его бывшие земляки-однокурсники, теперь уже столичные «штучки», попавшие в Москву в поисках не призвания но куска хлеба насущного, познакомившись с Доктором Велесом накоротке, за «кружкой доброго вина», при встречах однокашников уговаривали Нелидова: поезжай да проезжай! Доктор Велес — это голова. И твои многолетние поиски и прорывы в виртуальное «мёртвое время», возможно, обретут новый вектор движения. Хуже, по крайней мере, не будет. А, если зацепишься на богатенького Буратино-заказчика, то, быть может, и свою «синюю птицу» за хвост поймаешь…

Но текучка, нищета и вечная суета, вцепившись в Максима бульдожьей хваткой, не отпускали. Решился на поездку к Доктору Велесу только после увольнения из проектной конторы самого молодого в области города К., где Нелидов, по его же выражению, «игрался в кубики»: лепил и клеил макеты будущих «гипер-маркетов» и новых кварталов. К этому подтолкнуло и исчезновение из его судьбы Люськи, которая и любила, и губила одновременно. Причем, второе у его гражданской жены получалось талантливее первого. Достоинства и пороки смешались в ней поровну, пока, наконец, сами достоинства не превратились в пороки. Вопреки природе жадной её сделала бедность, которая со студенческих лет сопутствовала Максиму и никак не отлипала от него. А жестокость Люсии была от страха за каждый новый день, который, по её убеждению, их давно обреченной семье не сулил ничего хорошего. Записка, брошенная на кухонном столе, была краткой — «Прощай, клоун!» — и уже поэтому Нелидов знал точно: на этот раз она уже не вернётся.

Той осенью Максим снял с книжки последние деньги, которые копил на холсты и краски, закрыл на хлипкий замок свою пустую холостяцкую «однушку», служившую ему и мастерской, и спальней, и столовой, и единственным жизненным причалом, в котором хотя бы еще оставалось тепло батарей центрального отопления.

В тот же день он, раздобыв у друзей-художников московский адресок старого искусствоведа и художника Велесова, «на шару», то есть на удачу, вечерним поездом отбыл в Москву.

К полудню Нелидов, изрядно помятый в метро, наконец-то отыскал нужный ему дом на Земляном Валу, последнюю «хрущобу» среди теснившей старое строение «точечной застройки».

Он долго не решался войти в подъезд девятиэтажки, хотел даже уйти не солоно нахлебавшись… Но кодовый замок на двери подъезда был сломан, а значит, путь к автору многих блестящих работ по живописи был открыт. Максим потоптался у облупленной железной двери и, глубоко вздохнув, позвонил. Прислушался — за дверью стояла напряженная тишина. Он позвонил еще раз. Послышались шаги, и кто-то намертво прилип к смотровому глазку. Потом скрипучим голосом несмазанной дверной петли спросили:

— Какого хрена кому надо?

— Доктор Велес? — спросил Максим. — Господин Велесов! Откройте, пожалуйста… Я — Максим, художник из провинции…

— Какого хрена «Максиму из провинции» нужно? — опять проскрипело за тонким железом дешевой двери.

— Я — Максим Нелидов. Звездочёт. Вам обо мне Коля Дунаев рассказывал… Должен был рассказывать.

— Никакого Колю, тем более Дунаева, не знаю.

— Ну, Коля Злыдень… Художник из из нашего городка на Курщине по прозвищу Злыдень…

За дверью повисла неопределённая пауза. Потом ключ долго со скрежетом крутился в замке. Наконец, железная дверь со стоном испускавшего дух грешника отворилась.

На пороге стоял старичок в видавшей виды тельняшке и линялых джинсах из «секенхенда», которые пережили уже не одного хозяина. Доктор Велес, «внебрачный сын Небесной Коровы и бога Солнца», как он шутовско представился Нелидову, был бос, помят со сна, давно не брит и выбрасывал в сторону Максима характерный выхлоп пережженных дешевым спиртным труб — кисловатый перегар хронического похмелья.

— Водки привез, Звездочёт? — по-свойски, будто своего закадычного друга, спросил Велес, со смутной надеждой глядя на сумку Максима.

— И водки, и пива…

— Ты, старик — гений. Заходи!

Максим потоптался в прихожей, глядя на свои армейские ботинки.

— Не разувайся, — не оборачиваясь к гостю, сказал хозяин. — Я своих гостей уважаю больше, чем драный линолеум.

Почетный академик трех Академий художеств, член-корреспондент, бывший профессор задумчиво почесал плешь, заглядывая под перекошенный шкаф без одной дверцы, загромождавший и без того тесную прихожею.

— Значит, ты — Звездочёт? — хрипловато спросил он, щупая большим пальцем ноги недосягаемое подшкафное пространство.

— Звездочёт… Ребята еще на худграфе так прозвали.

— Ты, Звездочёт, мои кроссовые тапочки не видел?

— Не-ет… — удивленно протянул Максим.

— Странно, что не знаешь, где они. И какой ты, к хренам собачьим, звездочет после этого?… Даже на экстрасенса не тянешь. Звездочеты ведь видят не глазами. Ладно, не обращай на старого брюзгу внимания, следуй за мной…

Нелидов вслед за Доктором Велесом прошел в заваленную всяким хламом комнату. Кроме железной кровати с тремя никелированными шарами, побитыми ржавчиной, здесь стояла тумбочка, выброшенная из казармы или больничной палаты, на ней — старинный ламповый приемник «Балтика». В углу печально склонил повинную голову горбатый торшер с прожженным абажуром над кособокой лампочкой. У окна, занавешенного бордовой бархатной тряпкой, скорее всего откромсанной у занавеса какого-то районного клуба, к стенке был припёрт пузатый облупленный буфет. («Полный антиквариат, как полный атас!» — гордо сказал об этой изъеденной временем и личинками «мебели» Доктор Велес, погладив поцарапанное буфетное пузо). Круглый стол на толстой, как у боровика ножке, был завален эскизами книжных обложек, карандашными набросками, листами, скверно отпечатанными на принтере, у которого кончались чернила.

Доктор махнул рукавом тельняшки — и часть его работ спланировало на давно не мытый пол.

— Ставь бухалово сюда, Звездочёт. Расслабься. Будь, как дома, но не забывай, что ты — у самого Велеса! Я каменных гостей не жалую. Пришел, выпили, побалакали — ушел. Следующий. Ха-ха… Так, старик, и живем при капитализме, где время — это деньги. А не наоборот, — веселился старичок, покашливая в жилистый волосатый кулак. — Я мигом на кухню, за закусью… Не могу пить по-американски, прихлебывая их кукурузную самогонку, как чай с малиной.

Уже с кухни профессор искусствоведения с сипом, как закипевший старый чайник, засвистел давно забытый в безликой гуще современной попсы вальс «Под небом Парижа»:

— Фью, фью, фью-ю-ю…Так бы сразу так и сказал, что от Злыдня… Фью-фью… А то — Максим. Провинция… Фью-ю-ю… Думаю, что это за фамилия такая — Провинция… Хотя евреев во все времена в искусствоведении хватало, но ни одного иудея с фамилией «Провинция» я не знал. Фима Винтер после того, как меня добрые люди с папками под мышками из переделкинской госдачи переселили в этот ностальгически райский уголок, Фимка, гад ко мне ни ногой… Раньше из Переделкино, бывало, не выгонишь. За портвейном быстрее Фимки никто в магазин не бегал… Что там ваши «Форды» и «Фольксвагены»!.. А теперь — на мои звонки по трубе не отвечает, наверное, боится, что попрошу на опохмелку… Брезгует своим учителем.

— Я тоже вас своим учителем считаю, — сказал Максим погромче, чтобы доктору искусствоведения слышно было и на кухне. — Заочно, так сказать… Спасибо вам за ваши книги… Я учился по ним в своё время.

— На здоровье! Только, как я вижу по твоему образу, не тому, видать, научился. Не рыночному отношению к нашему духовному делу… — отозвался маэстро, и тут же запахло зашкворчило, запахло жареным луком. — Ты молодец, что оказался в нужное время и к месту у меня. Это очень важно: оказаться в нужное время в нужном месте. Я все время опаздываю. Но, впрочем, горжусь этим. Точность ведь вежливость королей, а какие короли из нас сегодня? — Что-то с грохотом упало, Доктор Велес вскрикнул и виртуозно, как и подобает истинному маэстро, выругался. — Не пугайся, Звездочёт, это не милиция в дверь стучится… Это кухонная утварь с крючка сорвалась.

Профессор крикнул с кухни, чтобы гость распечатывал бутылки. Его праздничная кулинарная работа, судя по звукам и запахам, была на завершающем этапе. Доктор Велес мелькал перед глазами Максима, как старая зебра в вольере зоопарка. Хотя Максим для себя уточнил сравнение — «словно старый зебр». Так было точнее.

Профессора, не привыкшего к долгому одиночному заточению, несло по кочкам. Он буквально упивался человеческим общением.

— Я ведь тоже бывший спортсмен, — говорил он, накрывая на стол. — В свое время за бутылкой для самого Егора Святогорова бегал… Он кагор церковный уважал, а церкви в Москве при Хрущеве через одну работали. И кагором там не торговали. Так покупал в каком-нибудь чипке портвейшок, рисовал этикетку кагорную, слюнями присобачивал к бутылке — и всучивал маэстро. Если Егор был пьян, то проходил номер. Но однажды раскушал хитрость подмастерья…

— Этикетку поддельную?

— Нет, портвейн… Пойло, честно сказать, вообще ни в дугу было. Даже по совковским стандартам. Орал на меня так, будто его отравили грибами и теперь ничто, даже промывание желудка, его уже не спасет… Ничего, обошелся пойлом «Мосплодвинпрома»… Стоило только стакан выпить — и, как истинно русский человек, он сразу же привыкал к хорошему. Не веришь, Звездочёт? Истинная правда! Мне и сейчас вкус портвейна будит в душе прекрасные позывы молодости. Ведь в юности все мы — гении. Пусть не признанные, но обязательно — гении! Сами с усами. Потом эта детская болезнь проходит. Как корь. Или скарлатина… Жаль, что проходит. Хотя — всему свое время. Время быть гением, время бить, время пить и время умирать… Жаль, что не догадываемся попросить у смерти бессмертия.

— У смерти… бессмертия? — опешил Максим.

— Бессмертия, бессмертия, сынок, — лукаво улыбаясь, ответил Доктор Велес.

— Как это?

Экс-профессор ринулся к книжной полке, забитой старыми книгами и листами с рисунками. Он вытащил какую-то папку и стал швырять на пол рисунки, выполненные карандашом и акварелью, приговаривая:

— Это не то, это снова не то, это опять не то… А вот это — ТО!

Доктор Велес бросил рисунок на стол.

— Вот, зацени, Звездочёт!

Максим с интересом стал рассматривать рисунок. Ничего выдающегося: умелой рукой акварельными красками был изображён буран в степи. Снежная круговерть, через которую пробивается согбенная фигурка обречённого на смерть маленького человека.

— Ничего не видишь? — спросил профессор.

— Метель…

— Ты путника в ночи видишь?

— Вижу…

Ни хрена ты не видишь… Что у него в руке?

Максим напряг зрение.

— Какая-то жёлтая точка.

— Точка, — передразнил парня Доктор Велес. — Это Искра Жизни! Каким-то чудом этот слабый по виду человек сумел сохранить Искру Жизни, парень! Вот что надо художнику, чтобы стать бессмертным.

Профессор потёр руки, будто они у него озябли, стал, как на лекции в аудитории, прохаживаться у стола — туда три шага, три шага обратно.

— Знаешь, Звездочёт, этот этюд написал мой любимый ученик, Коля по фамилии Рак. В юности он замёрз в степи насмерть. Двенадцать часов пролежал на снегу при двадцатиградусном морозе. Какие-то шофера подобрали его без малейших признаков жизни. Ну, притащили в свой вагончик, положили окоченевший труп мальчишки на лавку… А к вечеру мальчик открыл глаза.

— Как тебе удалось ожить? — спросили его потом те добрые люди.

— Я уснул и во сне попросил бессмертия у смерти, — ответил мальчик.

— Невероятная история, — выдохнул Максим.

— Вероятная. Вполне. В застывших клетках, под слоем окоченевших мышц теплилась слабая, но Искра Жизни. Не дать ей погаснуть — вот в чём наша задача. И это главное предназначение истинного Художника на вечной Земле, где жизнь и смерть идут рука об руку.

Доктор Велес закончил свою лекцию и плюхнулся на кожаный диван, жалобно скрипнувший ржавыми пружинами.

— Понял хоть что-то, Звездочёт, а?

— Перевариваю, — после паузы тихо ответил Максим.

— Ну, ну, — хорошо, коль котелок варит… А то ведь нынче думать наш брат не любит. Раз, два — и слепил из говна конфетку, которую назвал дурацким словом — «инстоляция». Ловкачи её за мзду на выставку современного искусства, так сказать, пристроили… А народ, пипл — он ведь и конфетку из говна скушает. Как не скушать, коль в такой фантик закрутили! Вот тебе и слава! И главное, по их разумению — деньги.

Профессор не на шутку разошёлся, рывком встал с дивана.

— А по мне в любой винной этикетке больше искусства, чем в той сраной инстоляции Фимки, которую из Москвы уже в Монреаль потащили… А бездаря Фимку в газетных статьях гением величают.

Максим ещё раз взглянул на «Буран в степи» и стал подбирать с пола раскиданные этюды. Несколько этюдов представляли собой эскизы к книжным обложкам.

— А этикетки кто рисовал? — глядя на эскизы книжных обложек, спросил Нелидов.

— Ах, ты об этой халтурке?… Сам, пенсия то грошовая… Я же, старичок, неплохой книжный график. Мне и сегодня за это кой-когда бабки платят… Правда, фамилию прошу не ставить. Стыдно… Но жрать-то хочется, вот и тоже вхожу в эту ярмарку тщеславия. Как гоголевский ревизор — инкогнито. Ха-ха…

Велесов принес огромную сковороду, на которой жалкой кучкой чернела подгоревшая вчерашняя картошка.

— Что там винная этикетка!.. Я с голодухи трешки рисовал — кассирши в гастрономе от подлинных банкнот не отличали. Кабы хоть одну засекли — не сидел бы я сегодня тут с тобой, не философствовал на вечный русский вопрос: пить или не пить? А о чем я, собственно, тебе читал лекцию?

— Так вы, учитель, про искру жизни, а потом про Фиму какого-то рассказывали…

— Про кого-кого?…

— Ну, про Фимку, ученика вашего…

— Про этого гада? Не помню, Звездочет… Извиняйте великодушно — склероз сосудов. — Он пошамкал ниточками губ и звонко шлёпнул ладонью по покатому сократовскому лбу. — Ах, Фимка!.. Какой он тебе Фимка»… Он нынче Ефим Мусаилович Винтер — ведущий дизайнер, с самим Никосом с Рублевки, как уверяет, на дружеской ноге. Как Хлестаков с Пушкиным. Но вот не верю, как говаривал старик Станиславский, я его искусству. Нет в нём Искры Жизни. А без этой Искры художник у смерти бессмертия не выпросит!

Почетный академик снова умчался на шестиметровую кухню, откуда тут же вернулся с пачкой соли и половинкой хлеба.

— Хлеб-соль тебе, гость дорогой!

Он, порябив тельняшкой в глазах, снова упорхнул на кухню. Оттуда, что-то жуя, бросил:

— У Фимки таланта — с гулькин клюв… Я-то знаю, вроде бы моим учеником считается. Золотого сечения так и не усёк, зато усёк столичной ярмарочной тусовки: мазюкает лажу всякую на потребу публике и продаёт за хорошее бабло…

— И берут? — спросил Максим, чтобы поддержать разговор с летающим стариком, похожего на матроса торгового флота, списанного на берег за пьянку.

— У-у… — завыл на кухне Велес. — Ишшо как, старичок!.. Я, когда нуждался в средствах, все подлинники из своей коллекции за гроши распродал. Трехгрошовую пенсию месяцами задерживали. А кушать, извините, все равно хотелось… Он за свою лажу вдвое больше берет, чем я за Поленовский дворик выручил. Это правда. Правда искусства, как, впрочем, и правда жизни всегда ниже искусной лжи на ярмарке тщеславия ценились. Его лажа — ложь. Но она, Звездочет, в обществе, от которого и мы увы, не свободны, всегда в большой цене.

Максим услышал, как дернул носом академик, вздохнул и шумно высморкался, спуская воду в унитаз.

— Новый псевдоавангард, ослиную мазню, нувориши берут!.. — плаксиво бросил он в открытую дверь. — За чушь собачью — тысячи долларов отваливают… Или евриков, отчего мне, профессору искусствоведения, не легче…

— Вкус публики нужно воспитывать…

Босой академик залетел в комнату с большим блюдом рыбного ассорти: на тарелке лежали три скукоженные кильки с уже оторванными головами и засушенная с прошлой пьянки селедка.

— У кого деньги-то, Звездочёт?… У всякого быдла, у торжествующих свиней!.. Они казны не считают… Но за твой исторический реализм, передвижник, они и гроша ломаного не заплатят. Не их товар.

— Товар? — не понял Максим.

— Злыдень рассказывал, что ты что-то из жизни Древнего Рима мазюкаешь…

— Смерть Домициана…

— Ну, передвижник, и нашел ты тему!.. Голых баб, что ли, мало? На них хоть какой-то капусты нарубишь. А кому, скажи на милость, нужна нынче смерть обреченного прорицателями смерть двенадцатого цезаря? А? Ты не делай его фигуру главной на картине…

— Как не делать? Центральная фигура.

— Вот-вот, типичная ошибка дилетанта… Часто, благодаря угодливым пропагандистам власти, в памяти остаются не те имена… Не истинных героев, понимаешь? И молится пипл на выдуманных идолов. А могилы подлинных героев зарастают травой забвения, самой, Звездочёт, злой и несправедливой травой в мире.

Велесов ткнул вилкой в самую худосочную кильку, но не подцепил её с первого раза.

— Ты, парень, должен зарубить у себя хоть на носу, хоть на самом интимном месте: право на бессмертие в памяти поколений даёт только правда в искусстве. Ложь — мать лжегероев и идолов.

— Но Герострат вошёл в историю через своё преступление, — возразил Нелидов. — Домициан интересен мне как жертва правдивого пророчества.

Профессор наконец-то подцепил кильку на вилку и отправил её в рот.

— Художник смотрит не глазами, а сердцем… Посмотри на ситуацию своим ещё неопытным и наивным сердцем. И ты увидишь: не в нём, Домициане, жалком и жестоком трусе дело… Все трусы, как правило, жестоки, стоит им получить хоть какую-то власть над ближним или дальнем. Домициан интересен только с позиции подвига его астролога. А вот об астрологе, ценой своей жизни высказавшего правду в глаза диктатору, — историки предпочли умолчать… Без подвига Правды нет смысла в твоей картине. Художник, если он хочет остаться в памяти поколений, просто обязан попросить у смерти бессмертия… Иначе нет смысла браться за творчество.

— А в чём смысл?

— В Искре Жизни, старичок. В Искре…

— А она в чём?

— В предсказании его астролога, который в глаза сказал Правду диктатору. Вот кто достоин бессмертия в нашей памяти. Как его звали запамятовал?

— Асклетарион… Или Аскларатион… Я сам путаюсь.

— Асклератион… И у тебя, Звездочёт, склероз… Не рановато ли?

Доктор Велес смачно выругался.

— Что случилось? — спросил Максим.

— Порезался, блин… Кто-то консервный нож увел… Быть может, даже твой Злыдень. Он, я знаю, вилки в дешевых кабаках тырит.

— А он бывает у вас, маэстро?

— Как-то забрел… Бутыль с американской самогонкой приносил — виски.

Он торжественной походкой вошел в комнату с открытой банкой свиной тушенки и ископаемыми кусками черного хлеба на треснувшей тарелке без голубой каёмочки.

— Тоже интересовался моим мнением о своей последней работе… «Ночной позор», кажется, назвал картинку… Бабы голые, экстасенсы и колдуны, астрололги-звездочеты. Херня всякая, короче… А чего теперь у меня интересоваться? Как сказал Фима, я человек из непредсказуемого прошлого, прорицаю непредсказуемо.

— А мне Коля писал, что вы заинтересовались моей работой, сюжетом картины «Пророчество Асклетариона»…

— Чьим, чьим пророчеством, Звездочет?

Он придвинул два разномастных стула к столу, достал из чрева буфета плохо помытые фужеры.

— Мыть не буду, давеча из них водку глотали… — под нос себе бурчал старик. — Продезинфицировались на славу.

Он посверлил ироничными черными глазами Максима. Перевел взгляд блестящих глаз на большую бутылку «Марьинской» — и сладострастно потер руки.

— Так говоришь, пишешь сюжеты из Древнего Рима?… Лихо. Я когда-то, в своей прошлой жизни, преподавал искусство Древнего Рима. Моим кумиром был божественный Юлий, а уж никак не кривоногий и злобный карлик Домициан, которого итальяшки так и не возвели в ранг «божественного»…

Велесов задумался и вдруг спросил:

— А знаешь, чем он прикрывал лысину, чтобы не навлекать насмешек недоброжелателей?

— По особому причесывался? — неуверенно предположил Максим.

Доктор лукаво стрельнул в провинциала своим «живым черным глазом», радостно покачал головой:

— А вот и мимо!.. Лысину он прятал под лавровым венком. Сенат дал ему такое право его постоянно носить. Вот это, я понимаю, привилегия, царская льгота. — Велес закашлялся, покрутив головой, сплюнул в цветочный горшок с засохшей геранью. — Привилегии должны подчеркивать твое достоинство, а не усугублять твои же недостатки. Не так ли, господин Шляпа? Шляпа у тебя выдающаяся. На какой помойке её приобрел, господин Звездочёт? — И тут же сменил пафос академического лектора на жалобный вопрос: — Ты не видел, куда я задевал свои почти новые кроссовки? Такие замечательные китайские тапочки… Из чистого хлопка… С двумя белыми полосочками на щёчках… Неужто кто-то из этих мазилок ушел вчера в них домой? А в чём я буду выходить в свет? За ливерной колбасой, пивом и хлебом? Скажи мне, кудесник, любимец богов… Меня, кстати, Михаилом Семеновичем зовут. По паспорту.

— Максим Дмитриевич, — представился Нелидов.

— Максимка… Максима Дмитриевича не заслужил еще… Какие твои годы?

Делая рассеянный обыск своей богемной квартирки, Михаил Семенович заглянул под буфет.

— Тапочки под грибком, — улыбнулся Максим.

— Каким еще грибком, на хрен?

— Под столом.

Доктор Велес, сделав гримасу на лице, нагнулся и вытащил растоптанные дешевые кроссовки.

— Чудеса в решете, да и только.

— Самое заметное место — самое незаметное.

— Философия склеротиков.

— Принцип конспираторов.

— Ну-ну… Экзамен на звездочета мне сдаешь? Ладно, удовлетворительно. Только ты свой прикид художника-передвижника снимай, парень! Ведь даже такой шляпой человеческой глупости не прикроешь… Я ведь не по одежке своих гостей встречаю, а по таланту и щедрости даров данайцев, которых я не боюсь. Ха-ха…

Михаил Семенович потер озябшие руки, глядя на литровую бутылку водки и яркие банки с пивом.

— Каждый наливает по себе… Каждый выбирает по себе: женщину, вину, вино, дорогу… — сказал Доктор Велес и, корча рожи, с отвращением выпил водку до дна. Занюхав хлебом, подождал, пока огненную жидкость примет организм в своё лоно, и умиротворенно сказал:

— Напомни, кто такой этот Аск… Аск…

— Асклетарион.

— Стоп, Звездочёт! Сам теперь вспомню… Астролог Домициана. Ты ешь, ешь, парень… И не брезгуй. Водки не хватит.

Максим выпил, достал сигареты, вопросительно посмотрев на хозяина.

— Кури, Звездочет, кури… Это вагон для курящих. И пьющих бывших профессоров. Кури и пей. Талант не пропьешь, в отличие от дачи.

Старик снова себе плеснул. Задумчиво проговорил:

— Нельзя пропить того, что тебе не принадлежит…

— Как это? Талант ведь — мой? Или — ваш?

Он махнул порцию водки, покачав седой гривой:

— А вот и нет… Талант-то — от Бога! Как ты пропьешь, что не твоё, а?

Максим улыбнулся.

— Ну, чего у тебя в твоём пенальчике-то? Смерть Домициана на конце кисти художника?

Звездочет открыл тубу, раскладывая эскизы прямо на полу.

— Да нет… Картина у меня дома. Еще не закончил. Хотел бы эскизы показать. Ваше просвещенное мнение услышать…

— Ну-ну, — активно закусывая, протянул знаток изобразительного искусства.

Максим дернулся было к окну, чтобы отодвинуть тяжелую занавеску в сторону, но старик запротестовал:

— Я ведь, парень, не глазами, а сердцем вижу… Меня и солнечный свет уже не обманет.

Доктор Велес с фужером в руке навис над разложенными на полу эскизами.

— Это хорошо, это хорошо, это — не очень, это — так себе, — он причмокивал мокрыми губами, будто пробовал на вкус живопись Максима. — Вот это уже что-то настоящее… Это, возможно, время оценит. После твоей смерти, правда, но оценит и на ярмарке человеческого тщеславия, быть может, дадут настоящую цену.

Он вдруг вздрогнул, осунулся, будто еще меньше ростиком стал.

— Ну, а это никуда не годится…Что за голая баба на фоне пира во время чумы?

— Весталка Валерия…

— Кто, кто?

— Весталка… — протянул Максим. — В Древнем Риме — жрица богини Весты…

Доктор Велес неожиданно захохотал оперным басом:

— И чем же она это… вестает?… Своими розовыми ляжками? Чувственным ртом? — Он брезгливо зажмурился, отворачиваясь от эскиза. — Жрица богини Весты!.. Ха-ха-ха… Они ведь обет блюсти целомудрие давали. А у твоя Валерия — обычная проститутка с Тверской.

— Так над ней Домициан надругался… И сейчас её по приказу императора замуруют в стену. Заживо замуруют… Нагой.

— Чушь! Не вижу я этого в её похотливом взгляде. Не-ви-жу!

Он выпил и понюхал хлебную корку «на закуску».

— Женщина перед смертью не может быть похотливой… Тут другая красота нужна. Ужасная красота человеческой трагедии. Особого накала красота, уровня катарсиса, душевного очищения зрителя! Цвет смерти есть, а цвета жизни еще не нашел, друг мой Звездочёт. Он, пожалуй, посложней будет.

— Белый?

— Не будь примитивистом.

— Самый сложный — белый.

— Всё дело в оттенках.

— Фиолетово-черные тона, учитель…

— Чушь, чушь, чушь!.. — замахал он руками, будто крыльями мельница. — Смерть даже такого грешника, как Домициан, не бывает черной с фиолетовым оттенком. Ты пока не видишь и цвета смерти. А без этого у тебя «Пророчества» не получится. Лажа, господин Звездочет, лажа…

— Научите, маэстро…

Он пьяно погрозил кривым пальцем:

— Этому, брат, не научишь… Тут нужно сердцем зрить… Сердце должно прозреть. Тогда лажи не будет.

Максим потянулся к бокалу.

— Значит, всё плохо, учитель?

Он встал, подал Максиму его шляпу, намекая тем самым, что аудиенция окончена.

— Ты же — Звездочёт! — похлопал старик по плечу Максима. — Так тебя друзья кличут? Верно? А Звездочету полагается знать, что надобно равно встречать успех и поруганье, не забывая, что их голос лжив.

Максим встал, с каким-то злом и остервенением стал складывать в тубу свои работы, не глядя на уже опьяневшего старика.

— Дурак вы, батенька, как я погляжу… — сказал Доктор Велес, заглядывая гостю в глаза. — Моя оценка — это оценка чужого тебе человека. А что может знать «чужой» о тебе самом? Ты думаешь, что другие люди знают нас лучше? Обвинители, почитатели… У каждого свои слабости и свои заблуждения. Разве они способны к объективной оценке, если такая вообще может быть у человека?

Максим надел плащ, поднял воротник, повесил на плечо полегчавшую сумку.

— А как же без оценки? Кто скажет о моей уникальности и нужности в этом мире? — спросил Звездочет, теребя шляпу в руках.

— Эх, Звездочет, Звездочет… — в сердцах сказал Велес. — Ты уникален и ценен уж самим фактом своего существования в этом мире. А ставя себя в зависимость от оценки окружения, ты, Художник, оскорбляешь самою жизнь, которая доверилась именно тебе, а никому другому! Не пугай своё внутреннее Я! Никто, кроме тебя самого, твой и только твой мир не знает. Тебе и оценивать себя самого. Ты свой самый строгий Судия. Других судить легче. Но это грех… Ибо не суди, и судим не будешь…

— Но кто-то же меня знает? И прошлое, и настоящее, и будущее…

Он, пошатываясь, протянул Максиму его тубу с эскизами.

— Знать и понимать — вещи разные. И не всегда совместимые. Никто тебе лучше самого себя не соврет. Но никто тебя строже всего и не осудит, кроме самого себя…Даже я, Доктор Велес.

Старик почесал ногу об ногу, и Максим увидел, какие несоразмерно туловищу были маленькими и кривыми его ноги. На голове красовалась аккуратная плешина, которой, наверное, в солнечный день можно было пускать зайчики.

— Домициана можешь писать с меня, — будто угадав мысли Максима, проскрипел старый художник. — А своего астролога срисуешь с себя. У тебя, Звездочет, и прикид соответствующий. И глаза сумасшедшего предсказателя… Смотрись в зеркало — и срисовывай типаж… Дешево и сердито, рассмеялся он. — А весталку перепиши… Мой тебе совет, парень. Валерия ведь не путана, а святая мученица, заживо похороненная тираном. Так он пытался не только судьбу, но и закон обмануть. В Древнем Риме весталок нельзя было предавать казни. Вот и замуровали её живой…

Доктор Велес вдруг погрустнел, как-то обмяк, будто из воздушного шарика спустили воздух.

— Все звездочеты, халдеи и волхвы — предсказатели и прорицатели. Предскажи, Звездочет, мое обозримое будущее…

Максим хотел соврать что-то приятное хозяину, но Доктор Влес перебил:

Только не ври, парень!

— Ты будешь жить долго… — Сказал Звездочет, глядя в глаза Учителю. — После смерти…

Он закрыл глаза, и Максим увидел на небритой щеке крупную старческую слезу.

— Лучше не напишешь… — прошептал он, отдергивая от Максима руку, будто боялся обжечься. — Иди в мир с миром, Звездочет…

И обшарпанная дверь трущобы Доктора Велеса захлопнулась за спиной Максима. Последнее, что услышал Нелидов были слова опьяневшего Михаила Семеновича:

— Привет Домициану!.. Главное, найди в своей палитре краску жизни, чтобы понять жизнь… Тогда поймёшь и смерть. И не станешь обманывать то, чего обмануть смертному не суждено.

2

Луна обагрилась в знаке Водолея.

Октябрь выдался на редкость сухим и даже жарким. Старый ворон, прилетевший с Капитолийского холма[5], сев на родовой храм Флавиев[6], картаво проговорил: «Всё будет хор-р-рошо»…

Домициан погиб в четырнадцатый день до ноябрьских календ, на сорок пятом году жизни и пятнадцатом году власти. Тело его на дешевых носилках вынесли могильщики. Филлида, его кормилица, предала его сожжению в своей усадьбе по Латинской дороге, а останки его тайно принесла в храм рода Флавиев и смешала с останками Юлии, дочери Тита, которую тоже выкормила она.

Филлида до восхода Луны сидела на ступеньках храма, вспоминая всё, что было связано в её жизни с Домицианом. Ночной ветер пытался заигрывать с её седыми волосами, про которые он, будучи еще совсем молодым, как-то сказал:

— Странный цвет у них, кормилица… Будто снег полили медом.

Домициан родился в десятый день до ноябрьских календ — 24 октября 54 года. Отец его в тот день был назначен консулом. И в доме на Гранатовой улице[7] в шестом квартале столице был праздник. Этот самый дом много позже стал храмом рода Флавиев, где Филлида оплакивала прах Домициана. Она помнила, как в этот дом пришли халдеи со своим страшным пророчеством.

Помнила она и тот день, когда во время войны с Виттелием сюда ворвались враги и загорелся храм. А уже возмужавший Домициан тайно переночевал у привратника, а поутру в одежде служителя Исиды ускользнул на другой берег Тибра. Там он отсиживался во время кровавой битвы с войском Виттелия. И только после победы вышел к людям и был провозглашен цезарем.

Филлида тяготилась своей памятью. Плохое хотелось забыть, но оно, проклятое, не забывалось…

Вспомнилось старухе последние дни Тита, старшего брата Домициана. В тот день актёры представляли трагедию, читая стихи Вергилия. Император Тит к концу представления растрогался и заплакал. Домициан подал ему кубок вина. Тит, пока пил вино, долгим выразительным взглядом смотрел на младшего брата, не раз учинявшему ему козни, сеявшему в войске императора Тита смуту и недовольство. Поставив кубок, он приказал носильщикам:

— В сабинское имение!

Тит был мрачен. Когда при жертвоприношении ягненок вырвался из его рук, Домициан рассмеялся:

— Дурное предзнаменование, брат!

А тут еще с ясного неба грянул гром. Тит отодвинул занавески, задыхаясь от нехватки воздуха, прошептал:

— Я умираю… Но мне не в чем упрекнуть себя, кроме, разве, одного поступка…

Тогда все подумали, что речь идет о любовной связи жены Тита с Домицианом. Слухи об этом давно ходили по Гранатовой улице. Но Филлида знала точно: жена императора была верна цезарю. Тит перед своей смертью сожалел только об одном, что в своё время не казнил Домициана. И раскаивался в поступке, которого не было.

Тит скончался на той же вилле, что и его отец, в сентябрьские иды. На 42-м году жизни. До последнего вздоха Тита у его одра стоял Флавий Сабина, двоюродный брат Домициана.

Через несколько лет, став преемником Тита, Домициан казнит родственника лютой казнью. Это случится в октябре. Глашатай по ошибке объявит Флавия Сабину не будущим консулом, а будущим императором. Соглядатай Домициана вольноотпущенник Магон донес об этом своему хозяину. И наутро Домициан зазвал двоюродного брата к себе в гости. Был он сама доброта. Усадил Флавия на ложе рядом с собой, угощал вином и фруктами, даже шутил, что было ему вовсе не свойственно.

Простодушный Флавий Сабина спросил:

— А правда, мой император, что это ты казнил Маттия Помпузнана за то, что он носил с собою твой гороскоп?

— Ты знаешь, я не терплю панибратства, но для тебя я не «мой иператор», а просто брат. Так меня и называй.

— Хорошо, брат… Говорят, Маттий принял мучительную смерть за этот гороскоп… Так ли это, брат?

Домициан ответил не сразу. Он осторожно прощупывал почву:

— Ты же знаешь, что мне предсказали халдеи?

— День, час и даже род твоей смерти, — поднося янтарную гроздь винограда к пухлым губам, весело сказал захмелевший Флавий Сабин. — Будто ты погибнешь от рук заговорщиков… Вот когда — я запамятовал… Сказки для детей. Смертному можно узнать прошлое человека, но кто из смертных может знать его будущее? Ни святым, ни нищим волхвам и халдеям этого не дано. Одна Пренестинская Фортуна[8], к дощечкам которой ты обращаешься каждый новый год, может это знать…

Домициан деланно рассмеялся:

— Врут, всё врут завистники и враги мои… Как много их у меня, брат, невыносимо много.

— Дожить до 32-х лет и не иметь врагов — признак слабой натуры… Слабым тебя, Домициан, не назовешь.

— Отрадно слышать это, Сабина, из твоих уст.

Император сам налил в чашу гостя сладкого фракийского вина, подвинул блюдо с виноградом поближе к брату.

— Я не слаб, я — милосерден… Ты, наверное, поверил, что это я отдал приказ казнить Юния Рустика за то, что издал похвальное слово Фрасее Пету и Гальвидию Прииску?

Брат кивнул, пригубив терпкое вино.

— Я, Домициан, знаю: по твоему же приказу из Рима и Италии изгнали всех философов…

— Ложь! — перебил Флавия Домициан. — Наглая ложь… Мне мстят обрезанные… Мстят за иудейский налог, введенный для нужд империи. У этих обрезанных, ты знаешь, брат, языки длинные. А разят слухи страшнее отравленного копья.

Неслышно, кошачьими шажками, вошел черноголовый и черноглазый Магон, смиренно опустив виноватые глаза долу: ему было стыдно за предательство своего бывшего хозяина.

— А хочешь я накажу этого презренного раба, распустившего и о тебе слухи? — спросил Домициан.

— Не стоит, — улыбнулся Сабина. — Я не боюсь лжи… Не липнет она ко мне, брат.

Домициан деланно восхитился, похлопав в ладони.

— Магон! — елейным голосом позвал император и повернулся он к своему соглядатаю. — Подойди ко мне!

Магон подошел на полусогнутых, зная, что чем ласковее господин, тем лютее будет наказание…

— Ты, часом, не иудей? — ласково улыбаясь, спросил Домициан. — А ну-ка, покажи нам свой фаллос…

— Мой повелитель… — взмолился Магон.

— Давай! — уже жестко приказал император. — Если он не обрезан, то чего тебе бояться? Но если ты обрезан и не платишь иудейского налога[9], то, согласись, ты виновен не передо мной, но перед законом.

— О, мой государь… — бледнея, прошептал вольноотпущенник и послушно исполнил волю императора.

Домициан обрадовано вскрикнул, будто ожидал этой встречи со срамом своего слуги:

— Иудей! Я так и знал… Кругом одни евреи, брат… Где вы, сыны Рима, владыки земли, облаченные в тогу?… Парфений!

Тут же из потайной двери появился спальник Парфений, детина под два метра роста, с ужасным шрамом от меча варвара на изрытом оспой лице.

— Парфений… — ласково прошелестел Домициан. — Ну, ты знаешь, что нужно делать с теми, кто пытается обмануть меня… В данном случае я пекусь не только о своем благе, но и о благе государства. Иудей Магон не платил налоги и тем самым преступил закон. А перед законом все равны. И даже мой верный Магон. Не так ли, Парфений?

Тот молча кивнул и подтолкнул остолбеневшего от страха Магона к выходу из спальни императора. Раб в мольбе сложил руки на груди.

— Государь, помилосердствуй… — прохрипел вольноотпущенник.

Домициан закинул крупную виноградину в рот, раздавил ее языком и лениво проговорил, не глядя на склоненного к его ногам доносчика:

— Если я буду поощрять доносчиков, то все подумают, это государство поощряет доносчиков. Люди же должны знать, что я пекусь о здоровье Рима… Хотя без подлых доносчиков не будешь знать о коварных заговорщиках. Однако закон суров, но это — закон.

Император сделал рукой знак Парфению.

— На крест я тебя, Магон, не отправлю… Пусть накажут доносчика по обычаю предков.[10]

Двенадцатый цезарь Рима возлег на ложе, сладко потянулся.

— Доброта, доброта и милосердие погубят меня, а не заговорщики и предсказания халдеев… Я очень добрый. И очень справедливый. Донесли мне, что трое вольноотпущенников оскорбили мою прическу. Я сгоряча потребовал у сената приговорить их к казне на кресте. А когда жестокосердные уже послали моих обидчиков на казнь, я остановил их и пожалел преступников. Говорю сенаторам, что это я проверял, как они меня любят. Теперь вижу, что любят… И хочу помилосердствовать в отношении сенаторов. Пусть осужденные выберут казнь сами. Милосердно? Не так ли, брат?

Флавий Сабина перестал забрасывать в рот сладкий виноград, уставившись на двоюродного брата неподвижным взгядом.

— Они, говоришь, оскорбили твою прическу? Как это?

— Да так… Посмеялись над чьей-то плешью. А такие шутки я принимаю, как личное оскорбление. Ты же знаешь, как я отношусь к волосам. Даже книгу издал об уходе за ними, стихи написал.

И он продекламировал:

— Видишь, каков я и сам красив, и величествен видом?

Он посмотрел на своё отражение в зеркале, вздохнув, сказал:

— Ничего нет пленительнее красоты. Но нет ничего и недолговечней её…

В спальне вновь появился Парфений, встал у колонны, скрестив руки на груди.

— Ну, брат, я пошел… — встал со своего ложа Флавий Сабина. — Ты действительно очень добр ко мне. Врут люди…

— Враги мои, — поправил император.

— И мои тоже, значит.

Домициан хлопнул в ладоши и подмигнул Парфению:

— Проводи дорогого гостя, моего двоюродного брата. И прикажи носильщикам доставить туда, куда он прикажет. Понятно, Парфений?

Тот молча поклонился императору.

Больше Флавия Сабины никто и никогда не видел ни живым, ни мёртвым.

3

Максим сел на перронную лавочку, сжимая в руке закрытую бутылку пива. Со стороны ярко освещенного киоска в его сторону шли двое молодых мужчин, в спортивных штанах и кожаных куртках. На головы были накинуты светлые матерчатые капюшоны, хотя дождь давно перестал.

— Дядя, дай на пиво… — с характерным среднеазиатским акцентом сказал один из парней.

Максим протянул так и не открытую им бутылку «Балтики».

— Откуда, мужики? Таджики?… — спросил Звездочёт, вглядываясь в смуглые лица парней. — Гастарбайтеры? Как платят на стройке?

— Как платят, дядя? — усмехнулся тот, что был пониже ростом. — Вишь, на пиво даже не хватает…

Низкорослый взял бутылку, повертел её в руках и поставил на лавочку.

— Раз ты такой добрый, дядя, то дай нам и закурить…

Максим полез за сигаретами в карман, но маленький таджик вынул руку из кармана, в которой блеснуло узкое лезвие ножа.

— Тихо, дядя… — с присвистом прошипел он. — Гони мобилу, деньги… И тихо, а то порежу…

Его напарник уже снял с плеча сумку, тянул к себе тубу с эскизами к главной картине Звездочёта. Максим тубу не выпускал из рук, чувствуя, как уперся нож маленького гопника прямо в ребро. Дело принимало серьезный оборот. Одно неосторожное движение Максима могло стоить ему жизни.

— Где мобила? — прошипел в ухо маленький.

— Нет у меня сотового, — ответил Максим. — И никогда не было…

Низкорослый, не убирая ножа, бросил напарнику:

— Рафик! Проверь дядины карманы…

Рафик первым делом залез во внутренний карман плаща, вытащил бумажник с деньгами, билетом и паспортом, потом сноровисто ощупал карманы плаща, не обращая внимания на звон ключей от квартиры и мелочи, что дала в качестве сдачи киоскёрша.

— В трубе — что? — спросил маленький. — Рафик!..

Второй гопник дернул за тубу, с характерным звуком открыв крышку пенала — будто пробку из бутылки доброго вина выдернули.

— Мазня какая-то!.. — сказал грабитель, приехавший в Москву на заработки и грязно выругался.

Эскизы полетели в лужу.

— Бери голую бабу!.. — скосил глаза на рисунки маленький, угрожавший Максиму ножом. — Бери, Рафик!

Он заливисто рассмеялся:

— В вагончике дрочить будешь…

Долговязый наступил на эскиз грязным ботинком и тоже утробно забулькал смехом. Звездочет будто очнулся, вышел из оцепенения первых минут налета — эти сволочи теперь обижали его детище, его творение. А этого Нелидов спустить никому не мог.

И тут Максим сделал то, чего никак не ожидал от себя, любимого и в разумных пределах трусливого обывателя. Он, будто сжатый в пружину, резко выпрямился, ударив головой в широкополой шляпе маленького прямо в челюсть. Тот отлетел на метр, проехав юзом по мокрой лавочке. Бутылка с пивом грохнулась на перрон, пенно взорвавшись на асфальте.

— Ой, больна-а-а!.. — закричал маленький таджик, выронив нож. — Он, Рафик, дерется!..

Но Рафик уже бежал по немноголюдному перрону, оглядываясь на копошившегося на лавке сотоварища. Долговязый таджик энергично расталкивал пассажиров с вещами, будто сам спешил на южный экспресс до Душанбе или куда там ему…

— Убью, чурка!.. — замахнулся на маленького Максим кулаком.

Маленький пискнул, забыв про свой складник, скользкой змейкой выскользнул из-под своей жертвы и дал стрекача прямо через пути, запрыгав по блестящим рельсам, как резвая собачья блоха.

Нелидов пнул нож ногой. Тот со звоном упал на рельсы. Художник, еще плохо соображая, что же произошло минуту назад, стал собирать эскизы, стряхивая с них грязную воду. Наконец все рисунки были аккуратно свернуты и помещены в своё сухое хранилище. Он взял тубу в руки, печально глядя на равнодушных ко всему, что их близко не касалось, пассажиров. Гастарбайтеров из солнечного Таджикистана давно и след простыл. Пассажиры, боясь попасть в невольные свидетели, делали вид, что «всё хорошо и спокойно в Датском королевстве». Страх давно прошел. Вместе с ним в людском водовороте Курского вокзала исчезли и его последние деньги, билет до Курска на старооскольский поезд.

В радиодинамике что-то мелодично брякнуло, и ровный равнодушный голос вокзального диктора объявил посадку на поезд Максима.

Он зачем-то вывернул карманы плаща. В правом остались ключи от квартиры в его городке под Курском и семь рублей мелочью. До отправления поезда № 144 оставалось еще двадцать минут.

Максим встряхнул головой, будто мокрый пес, вылезая на берег из бурной холодной речки. Нужно было действовать. Но после нападения «чурок» голова соображала туго.

Он ринулся к билетной кассе, в которой утром покупал билет до Курска.

— Граждане! — расталкивал он короткохвостую очередь к пятой кассе. — У меня только что украли билет и все деньги…

— Придумай что-нибудь поновей! — крикнула стоявшая у самого окошечка кассы толстая бабенка и только крепче к груди, на которой можно было усадить сразу двух близнецов, прижала дамскую сумочку. — Ходят тут такие, в шляпах, от которых только все неприятности…

— Не суетись, шляпа! — подержал пухлую тетку мужичок с тяжеленным рюкзаком за спиной. — У меня, может быть, тоже чего украли… Но я же стою!

Наконец Максим пробился к кассирше.

— Девушка! — поглядывая на часы, бросил он пожилой кассирше в амбразуру. — Меня только что ограбили.

— Обратитесь в милицию, она на втором этаже, — механическим голосом ответила та. — Следующий…

— Некогда в милицию, стосорокчетвертый уже отправляется через пять минут. Я утром в этой кассе билет покупал, вагон четырнадцатый, место двадцать второе… Тут ваша сменщица сидела, блондиночка такая симпатичная.

— У нас все симпатичные. А от меня что вы хотите? — спросила кассирша.

— Ну, пробейте по своему компьютеру дубликат какой-нибудь. Ведь билет до Курска на стосорокчетвертый старооскольский брал я, Максим Дмитриевич Нелидов Это я — Нелидов. Я!..

— Головка от буя! — съязвила толстая тетка, купившая билеты, но не отходившая от «места происшествия».

— Паспорт! — оборвала Максима кассирша.

Звездочёт сокрушенно вздохнул:

— Нету паспорта, тоже украли…

— Человек без паспорта. Террорист в шляпе! — сказала тетка мужу, и они поспешили к выходу на перрон.

— Отойдите от кассы, гражданин, и не морочьте мне голову! — с потаенной угрозой в голосе сказала кассирша и захлопнула окошко.

— Ну вот, покачал права? — с укоризной спросил мужик с рюкзаком. — В Москве без взятки ни один вопрос не решить… Коррупция, брат, всероссийского масштаба…

Денег на взятку не было, если не считать оставшихся семи рублей мелочью. Максим взглянул на часы — и, прижимая к груди тубу с экскизами, как родное дитяти, бросился на перрон. До отправления поезда оставалось минуты две, не больше.

У плацкартного вагона № 14 скучала крашенная под блондинку проводница вагона неопределенного женского возраста.

— Это четырнадцатый? — запыхавшись, спросил Максим. — У меня двадцать второе…

— И где тебя нелегкая носила? — не зло спросила проводница. — Вот, уже трогаемся… Живо в вагон!

Он прыгнул в тамбур, прошел на свое законное место. И хотя Максим понимал, что минут через пять к нему подойдет эта красавица РЖД, он, глядя на хмурые лица попутчиков, блаженно улыбался.

— Ах, это — ты, человек бес паспорта? — подняла на Максима заплывшие жиром глаза уже знакомая художнику женщина.

Толстуха, с укоризной поглядывая на сумрачного мужа, деловито распихивала свои пакеты и сумки.

Максим дружелюбно улыбнулся серьезной тетке, подмигнул её мужу, мучавшемуся, как понял Нелидов по его печальному образу, с глубокого похмелья.

— Чего такую шляпу а общественном месте напялил? — не отвечая улыбкой на улыбку, спросила попутчица. — Ты что, Боярский, что ли?

— А все-таки Бог есть, — глядя в окно, за которым побежали вечерние огни Москвы, сказал Максим.

— Для кого как… — ответил мужик, когда его супруга направилась к еще запертому туалету. — У тебя, браток, пивка для рывка не найдется?

Максим, всё еще улыбаясь, покачал головой:

— Я своё пиво таджикам отдал, а они меня хотели зарезать, сволочи… — сказал он попутчику.

— Сволочи, — согласился мужик и убежденно добавил: — Все сволочи, независимо от национальности. Свояк, родная душа, можно сказать, взял и выжрал моё горючее. У меня священная традиция — на опохмелку оставлять. Иначе инфаркт обеспечен. Знал про то, паразит, а выжрал… Тоже сволочь.

И вздохнул, как тяжело больной:

— До Тулы дотерплю как-нибудь, а в Туле на вокзале сразу полторашку возьму… Иначе, брат, помру от засухи…

Подошла проводница, присела на краешек нижней полки.

— Билетики, граждане…

Поезд резво набрал ход, за окном пролетали пригородные платформы — от Москвы, от Москвы…

— Так, девятнадцатое и двадцатое, до Старого Оскола, — кивнула проводница хмурому мужичку, укладывая их билеты в одну ячейку папки. — Ваш билет, молодой человек…

Максим машинально сунул руку в боковой карман плаща, смущенно улыбнулся и извиняющимся голосом ответил:

— А у меня, извините великодушно, и билет и все деньги на вокзале украли…

— Как это?… — опешила проводница, изучающее глядя на безбилетника.

— А как грабят честных людей — грубо, примитивно, без затей. Нож под ребро — и гони бумажник!

— Его чуть гастарбайтеры не зарезали… — вставил неопохмеленный мужичонка. — Сволочи, почище моего свояка.

Проводница раздумчиво смотрела в голубые, чуть смеющиеся глаза Максима.

— Не шутите, пассажир?

— Да уж какие шутки.

— Значит, вы — заяц.

— Я — осел, а не заяц.

— Самокрититично.

— А все ослы страдают самонадеянностью. Одна надежда на милосердие зоопарка. Законное, по билету, моё место — двадцать второе, верхняя полка. Я о нём вам сразу же при посадке заявил. И никто, кроме меня, его не занял. Да и вот женщина эта, — Максим глазами указал на солидную тетку, — видела, как я пытался в кассе получить дубликат билета, выданного на фамилию Нелидов. Мою фамилию…

Проводница энергично покачала симпатичной головкой — будто стряхнула с себя эту словесную мишуру, которой её осыпал безбилетный пассажир.

— Подождите, подождите… Совсем меня запутали. Как это — «моё место по «закону»? А — билет? Я спрашиваю, где ваш проездной документ, подтверждающий право на проезд до…

— До Курска, — подсказал Максим.

— Допустим, до Курска.

Проводница подумала о возможных неприятностях с зайцем, слова которого ни себе в карман, ни в карман ревизоров не положишь…

Нелидов от вагонной духоты и переживаний вспотел, снял шляпу, и проводница увидела длинные смоляные волосы своего «зайца», стянутые в хвост пониже затылка. Парня нельзя было назвать красавцем, но в го взгляде было что-то притягивающее, глубокое и вместе с тем доброе, не таящее в себе ни угрозы, ни зла. Было видно, что он нравится молоденькой проводнице.

— Вы не переживайте, в компьютере кассы вокзала осталась моя фамилия — Нелидов. Максим Дмитриевич Нелидов.

И он, по военному щелкнув каблуками, франтовато нагнул голову. А вас, прекрасная хозяйка вагона, как звать-величать?

— Люба, — машинально ответила она…

— Любовь, значит, — подхватил Максим. — Моё любимое имя.

— Разрешите ваш паспорт, — Любаша опять стряхнула дурман магии и наваждение, напущенные на нее безбилетником. В голове пронеслось: «Вот такие красавчики с подвешенными языками чаще всего и бывают мошенниками… Так учил бригадир на инструктаже».

— Да ничему нас жизнь не учит, — будто угадал её мысли заяц. — Паспорт, билет и паспорт я положил в одно место, в бумажник. А бумажник-то и умыкнули грабители.

— Так вы — человек без паспорта? — ужаснулась Люба.

— Как Паниковский.

— Сразу видно, что аферист! Я его еще у кассы приметила. От таких все наши беды… Такие на выборы не ходят, — выпалила жена хмурого мужичка, вернувшаяся из туалета в мужских спортивных штанах с красными генеральскими лампасами. — Ссадить его на первой же станции — вот и вся недолга. Мне такие же мошенники как-то пачку денег из нарезанных листов подсунули, на работе… Представляете — чистых листов бумаги!

— А вам, мадам, следует, как огня, бояться кленового листа. Обыкновенного листа привокзального дерева Это я вам как звездочёт со стажем говорю…

Баба в генеральских штанах покрылась краской, подбоченилась, готовясь отразить любую атаку афериста.

— Откуда вы такие, черти волосатые, на нашу голову свалились? Я — член избиркома! Да вы знаете, знаете!.. — она так и не расшифровала свои тайные знания, обратившись за поддержкой к мужу, молча страдавшего на верхней полке. — Вася! А ну разберись с этим аферистом. Он меня каким-то листом пугает. А у самого документа нет.

— Вася, не обращая внимания на расходившуюся супругу, с гримасой мученика спросил проводницу:

— Скоро Тула?

Любаша не ответила.

— Знаете что, гражданин Нелидов… Или как вас там?

— Друзья называют Звездочетом…

— Вот видите, люди добрые. Кликуху имеет. Погоняло, как они говорят — Звездочет! Из тюрьмы, наверное, убег! У них там у всех клички заместо нормальных имен!.. — шумела на весь вагон «член избиркома».

Муж активистки-общественницы грузно слез с верхней полки и, покачиваясь, направился к служебному купе, где с отвращением стал пить теплую кипяченую воду из титана. Когда вернулся к конфликтующим сторонам, спросил:

— Скажи, Звездочёт, а как завтра наши сыграют с англичанами?

— Сперва забьют англичане, но наши все-таки победят — два один, — как бы между делом, ответил Нелидов.

Мужичок хрипло рассмеялся:

— Ну, ты, лепила, загнул!.. Выиграть у родоначальников футбола? Ты гляди, еще кому-нибудь такое не сбрехни, прорицатель!..

— Два один, и к гадалке не ходи, — с улыбкой повторил Звездочет. — Два один в нашу пользу…

— Я как член избиркома требую, — скривила губы бдительная пассажирка. — Паспорта нет, а кругом террористы.

— При чем тут это? — пожал плечами Нелидов. — Вы член какого избиркома? Уличного?

— Сам ты бомж! — вспыхнула «генеральша». — Скоро узнаешь, какого… Все вы узнаете!

И, перейдя на свистящий шёпот, добавила:

— Я, может быть, из самого НФР.

— Может быть, ФБР? — не снимая улыбки, спросил Максим.

— Из Национального Фронта России, дурак!

— Угу, — кивнул Звездочёт. — Опричники царя-батюшки…

— Ну, с меня хватит! — захлопнула дерматиновую папочку Люба, не любившая политических намёков. — Всем успокоиться и спать. А вы, гражданин Звездочет, пройдемте в служебное купе.

— Для выяснения личности?

— Разберемся.

Проводница явно была в замешательстве, не зная, как ей быть с первым в ее послужном списке зайцем.

— Правильно! — закивала пассажирка в лампасах. — С такими нечего церемониться, — под стук колес кричала им член избиркома. — В Туле его ссадить! Вы гляньте на его рожу — вылитый террорист-безбилетник.

Она перевела дух и уже жалобно пустила вдогон последние, только что отлитые и горячие, пули: — Он меня каким-то листом пужал! Напугал ежа голой жопой!.. Я в партии пенсионеров с двухтысячного года! Я у администрации в пикете стояла, не хуже человека с ружьем!

Бедная партийная активистка еще не знала, что в Старом Осколе на мокрой платформе её уже поджидал роскошный кленовый лист, украсивший бы любую коллекцию юного ботаника из нашей средне-реформированной школы. Но на этот раз листу было суждено стать не экспонатом гербария, а камнем преткновения. Скоро бывшая пикетчица, выйдя на знакомый перрон, поскользнется на этом листе ровно в «ноль часов ноль минут» остановившихся еще в начале года вокзальным часам. Только чудом она не угодит под тронувшийся поезд, но судьба на этот раз милует члена избиркома… Судьба даст ей в травматологии старооскольской больницы, где она неустанно будет изобличать врачей-взяточников и прочих негодяев, последний шанс. С месяц она думала над героической судьбой простой русской бабы, которая, если партия позовет, будет ночами стоять в пикетах у любой администрации и любой, даже самой народной, власти.

А в тот день, по прибытию в Старый Оскол, её муж Вася ровно в двадцать часов сорок девять минут разлепит у включенного телевизора тяжелые веки. Он тупо переведет взгляд с пустой бутылки водки на телеэкран. Весь матч века он под гул стотысячного стадиона в Лужниках он мирно проспал у телевизора. И только после окончания матча понял: наши выиграли — 2:1.

— Тренеры обнимаются, игроки целуются, стадион ликует, — услышал он голос комментатора, когда к Васе вернулось сознание. — Свершилось непредвиденное: Россия выиграла у Англии со счетом два один!

Вася коротко выдохнул:

— О!

Но он не только сказал «О», но еще и подумал: нужно снова идти за бутылкой — обмыть единственную за последнее десятилетие хорошую футбольную новость. Сунув голову в амбразуру палатки, он загадочно улыбнулся усатому армянину:

— А я счет еще вчера знал… Мне Звездочёт его сказал.

— Чего надо, дорогой? — выпихивая счастливую Васину голову со служебной территории, спросил хозяин палатки. — Водки? Так и говори! А сказки мне не надо, не рассказывай…

— Я вчера еще счет знал.

— Не физди!

— Знал, армянская твоя рожа! Мне Звездочёт сказал! В шляпе такой, как у Боярского…

— Бери водку и уходи!

— Они Звездочета ограбили, ваши черножо…

Армянин перебил Васю:

— Слышь, мужик! Я милицию ща визову…

— Да пошел ты…

И тут кто-то ласково тронул Васю за плечо. Он обернулся и поздоровался с двумя милиционерами.

— Нарушаем? — спросили его стражи порядка.

— Да ни в жисть! За победу хочу выпить, господа урядники! За нашу победу…

Рябой милиционер, «крышевавший» киоск, заглянул в амбразуру.

— Арсоныч, нарушал клиент?

— Ой, как нарушал, начальник!.. Совсем плохо нарушал…

— Кто? — искренне удивился простодушный Василий. — Да чтобы я…

— Заткнись, уважаемый — видим теперь сами, что нарушаешь, — ответили милиционеры и для обездвиживания социально опасного элемента — на всякий случай — дали непохмелённому Ваське по башке резиновой дубинкой. Тот сразу же обмяк резиновой игрушкой, из которой выпустили воздух. Василий, отправивший супругу в больницу, так и не успел вкусить сладкого слова «свобода». Он с тихим вздохом по несостоявшемуся счастью медленно осел к ногам патрульно-постовой службы.

— Петренко! Возьми в участок и его бутылку. Пригодится нам в качестве вещдока!

И сержанты расхохотались — уж больно удачной им показалась эта шутка «про вещдок».

Это была первая счастливая ночь российского футбола — удивительная и, как всегда, непредсказуемая.

4

Утром Домициан по своему обыкновению играл в кости. Это было его любимым времяпровождением, если не считать ежедневных купаний и метиаинских яблок.[11] Эти яблоки он любил запивать вином из бутылочки. Потому что за завтраком так наедался, что в обед ничего, кроме этих яблок есть уже не мог.

Потом игра в кости с самим собой ему надоела. Он стал ловить мух. Поймав насекомое, с наслаждением протыкал её острым грифелем.

Домиция, просыпавшаяся в своих апартаментах раньше супруга, вызвала к себе спальника цезаря, вольноотпущенника Парфиния.

— Проснулся?

— Да, государыня.

— Кто у цезаря?

— Никого, моя госпожа… Даже мух уже нет.

Домиция не поняла странного ответа, но решилась войти в спальню к мужу. Домиция еще во второе консульство Домициана родила ему сына, но он умер в августе, на второй год его правления. После этого Домициан дал жене «своё» имя, став называть ее Августой. Домиция не выдержала издевательств, бесконечных измен мужа, его сладострастной «постельной борьбы» с многочисленными наложницами и даже римскими проститутками. В «постельной борьбе» кривоногий плешивый карлик Домициан был неутомим. Его любимым занятием в постели было выщипывание волосков с тел заложниц, то, что сегодня называют эпиляцией.

Она не выдержала откровенных оргий мужа, унижающих ее достоинство и знатное происхождение.[12] Особенно ей докучали злые языки сплетников, недостатка в которых никогда не было во дворце цезарей. «Ежели вы не даёте отдыха своим языкам без костей, — решила она, — то пусть они молотят не пустую полову».

На какое-то время её развлекла любовная страсть к актеру Парису. Но «злобный карлик», как называла Домиция про себя Домициана, прознав про эту любовную связь, велел казнит Париса. Эпитафию на могильном камне Париса написал талантливый поэт Марциал. Домициан, прочитав эпитафию, посерел от злости и велел убивать всех, кто приносил цветы на могилу любовника жены, с которой он развелся. Однако без Домиции Домициан долго не вытерпел. Спустя некоторое время он снова взял ее к себе. Как сам утверждал, «по требованию народа».

Вернулась Домиция уже другой. Страдания и роковая любовь сделали её смелой и мудрой.

— В тебе, мой государь, — сказала она как-то в равных долях еще при рождении смешивались пороки с достоинствами. Но с годами эта мешанина поеряла гармонические пропорции и, наконец, даже твои достоинства превратились в пороки. Ты стал жаден и жесток.

— Жадным меня сделала моя бедная молодость, а жестоким — этот вечный, липкий до омерзения страх, который всегда со мной, — ответил Домициан. Он сказал прощенной жене сущую правду.

Домиция знала его тайну — предсказания халдеев-прорицателей. Это они, когда Домициан еще был младенцем, предрекли ему смерть от кинжала. Даже назвали точный срок его гибели — 18 сентября 96 года, ровно в пять часов.[13] С приближением грозящего срока он день ото дня становился все более мнительным. В портиках, где он обычно гулял, от отделал стены блестящим лунным камнем — полупрозрачным мрамором, открытым еще при Нероне в Кападокке.

— Зачем ты потратил такие огромные деньги на этот редкий камекнь? — спросила Домиция мужа. — розовый мрамор ничуть не хуже.

— Дура, — с усмешкой ответил Домициан. — Я, император Рима, должен смотреть не только себе под ноги, но и хорошо видеть всё, что делается за спиной цезаря.

Домиция появилась в спальне «злобного карлика», как прозвала своего мужа[14], с блюдом грибов в руках.

— Мой государь, — опустила она глаза, — отведай это волшебное блюдо… Его я приготовила для тебя сама…

Он приподнял золотую крышку, втянув аромат раздувшимися ноздрями.

— Но сперва, государыня, ты первой откушаешь своё угощение… Изволь. Я жду.

Домиция подняла на него удивленные глаза.

— Тебе не суждено умереть от грибов… — выдохнула супруга. — Чего ж ты боишься?

— Я так хочу!

Он нетерпеливо ждал. Домиция попробовала своё же угощение.

— Ешь еще!

Она исполнила приказание, выразительно глядя на него. В глазах Домиции цезарь прочитал ироничное: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет в Тибре…».

— Для чего ты их приготовила? — спросил Домициан. — Грибы, говорил германский врач, дают мужскую силу…

— А тебе уже не достаёт её для твоих «постельных боёв»? — спросила Домиция. — После того как пропал без вести твой двоюродный брат Флавий Сабин, ты откровенно жил с его женой Юлией. Мне известно, что именно ты, Домициан, стал виновником её смерти, заставив вытравить плод, который Юлия понесла от тебя.

— Оговор! — вскричал император. — Тебе нашептали мои заклятые враги. Кругом одни недоброжелатели, заговорщики, насмешники!

— А грешки молодости?… — подняла брови Домиция.

— Что ты имеешь ввиду? — насторожился цезарь.

— И имею ввиду Лепиду… Ты знал, что она замужем за Элием Ламией… Знал! Но всё равно женился. И в тот же день, верно, на радостях раздал в столице и провинциях двадцать должностей. Веспасиан даже говаривал: «Удивительно, как это сын не прислал ему преемника…». А потом, устав от постельной борьбы, затеял поход на Галлию и Германию, без всякой нужды, просто наперекор отцовским советникам. Главным для тебя, Домициан, было сравняться с братом![15]Влиянием и саном…

Он встал с ложа, подошел к окну.

— Вон они, мои верные друзья!.. Думают, какие бы козни еще мне состроить, как унизить, а может быть, и убить… Лицемеры и развратники!

Он взял в руки свой недописанный трактат о нравах.

— Я взял на себя попечение о нравах римского общества, Домиция. Сим трактатом я положу конец своеволию в наших театрах, где зрители без разбора занимают места всадников! Я уничтожу сочинителей этих срамных эпиграмм, порочащих именитых римлян! Я буду строго наказывать за страсть к осмеянию римских святынь, заслуженных перед Римом людей, за порочную страсть к лицедейству! Я…

— Еще вчера римский театр был предметом национальной гордости… — прошептала Домиция. — Побойся богов, Домициан! Я так люблю наших комедиографов, но больше других — Плавта… Он когда-то в своей «Естественной истории» хвалил твой вкус. Ты раньше утверждал, что талант Плиния — от божественной Минервы…

Домициан напряженно молчал.

Жена вздохнула и улыбнулась своей очаровательной улыбкой:

— Ну, я знаю, что ты любишь искусство всем сердцем, просто стесняешься это показывать на людях. Не хочешь быть сентиментальным, как актер Латин… Он умеет притворно плакать настоящими слезами. Но я ему прощаю лицедейство — это театр. Великий театр…

Она заглянула ему в глаза.

— Ну же, дорогой… Я так мечтала увидеть новую комедию Плавта… Говорят, в ней замечательно играет молодой, но такой талантливый Латин…

— «Красавчик Парис»… Теперь вот «великий Латин»… — передразнил император Домицию. — Жаль, если великий актер умрет и в нем, как в несчастном Нероне, воткнувший себе меч, в конце концов, в горло. Вот к чему приводит ваше лицедейство… Красавчик Парис закончил свой путь куда достойнее банального самоубийства. Кому не хватает мужества, мы всегда добавим.

Домиция промолчала. Она крепилась из последних сил, внешне выказывая свою покорность и полное послушание.

Император энергично зашагал коротенькими шашками, вспомнив насмешки комедиантов и все последние обиды, нанесенные поэтами, писателями и актерами.

— Что Плиний или твой Плавт, Домиция!.. Они уже не находят тем. До них сказали всё великие греки. Ничто не ново под луной. К тому же измельчали в сарказме… Этот яд, что желчь, разъедает душу.

Короткие ножки Домициана не позволяли ему шагать шире, и император, как мог, помогал им, энергично размахивая руками.

— Плавт думает, что его намёки и кивки в сторону рода Флавиев смешны… Он замедлил шажки у ног супруги, опустился на колени, целуя край её платья. — Не — смеш — но, моя очаровательная и мудрейшая из жен, моя прелесть Домиция. Талант его высох, как старое русло Тибра… Желчь, поверь, не лучший помощник старому словоблуду. Разбавил бы её медом, подсластив невыносимую горечь… Гораздо смешнее, я думаю, гладиаторские бои женщин, проституток, надрессированных в гладиаторских школах. Или бои карликов. — Он даже подпрыгнул от этой идеи. — Да, да!.. Бои карликов. Это по-настоящему смешно. Твои Плиний и Плавт изойдут желчью и мочой от зависти. Разве не забавно смотреть, как умирает маленький, жалкий гладиатор? Народ и сенаторы получат настоящее зрелище. Некогда будет думать о заговорах и прочих гадостях. Я ускорил воплощение идеи карликовых боёв с дикими зверями… Я подписал указ.

— Спеши не торопясь, говорил мой отец, — задумчиво произнесла Домиция. — Вместе с политиками умирают и их законы, а искусство — вечно. Поэтому осторожный правитель лучше безрассудного. Театр, наши комедиографы, поэты, писатели — это гордость Рима и всей Италии…

— Чушь! Насмешки возвышают смеющуюся чернь, но унижают цезаря. Ты знаешь, я чту Минерву. Это она мне шепнула во сне, что гладиаторские бои гораздо полезнее римлянам, чем театральное лицедейство. Нужно действие! Действие!.. Тогда зритель ни о чем таком, ни о новых налогах, ни о заговоре думать не будет. Действие загипнотизирует его мозг, завладеет его сердцем. А смеху прибавит потешность происходящего. Ты видела когда-нибудь смерть карлика? Это, должно быть, очень смешно…

За окном прокаркал старый ворон, прилетавший в поисках объедков с царского стола. Мальчик-раб, друживший с этой вещей птицей, отрывал от своей черствой лепешки крохи и бросал черному гостю. Ворон с достоинством мудреца клевал, поглядывая на поместье Домициана из рода Флавиев. «Нужно наказать мальчишку, — подумал император. — Не забыть бы сказать управляющему… Пусть экономит на обедах рабов, коль они так легко ими делятся с гадкими падальщиками». Ворон, будто услышав императора, повернул голову и сказал фразу, которой его научили веселые люди:

— Всё будет хор-р-рошо!

Цезарь задернул занавески и отошел от окна к ложу. О чем это он говорил с вечно спорящей с ним Домицией, женой строптивой, но мудрой и прекрасной. Ах, да…

Он поправил стремительно редеющие волосы, которые берег как зеницу ока и ухаживал за ними лучше любого придворного парикмахера. Домициан подошел к мраморной нише, на которой до его указа о литературных пересмешниках стояли книги великих писателей Рима.

— Да разве провозгласят когда-нибудь божественным того, — с пафосом произнес он, — над кем потешались неблагодарные плебеи и целые легионы!?. Жаждут театрального действа? Пусть разыгрывают пышные церемонии во время религиозных праздников. Слава богам, их у нас до шестидесяти в год… А трагедии и обличительные комедии — запретить! Для блага же самих римлян. Их нравственного здоровья. Буду личным цензором всех кусачих и похотливых писак.

— Но, мой государь, ты, видимо, забыл: как раз сегодня мы должны быть в театре… — обезоруживающе улыбаясь, вставила Домиция в страстное обличение мужа. — Ты мне обещал… Помнишь?

— Я ничего, милая Домиция, не забываю… Нас отнесут в театр в моих царских носилках в ровно назначенное время. На представление…

Домиция радостно хлопнула в ладоши.

— Значит, комедия состоится?

— А как же, дорогая!.. Я помню, что обещал тебе. Слово цезаря — закон.

Он взял жену за руку, подвел к окну.

— Вон там, наш прекрасный театр. Сегодня в нем будут царить не лицедеи, но тоже комедийные актеры — актеры, которых создало не развращенное насмешками общество, а сама природа… Природа всегда мудрее людей.

— Ты говоришь туманно для меня…

— Я приказал устроить показательные гладиаторские бои карликов с дикими зверями. Уверяю: будет очень и очень смешно. И никаких насмешек и обидных намеков в мой и наш с тобой адрес. Ведь Плавту приписывают создание «Общества любителей Париса»… Надо бы приказать срубить восторженную эпитафию комедианта с могильного камня твоему красавчику… Ха-ха… Ты, надеюсь, не обидишься на меня за такое высоко нравственное распоряжение?

Домициан попытался обнять Домицию, но гибкая супруга легко освободилась от неуклюжих объятий обрюзгшего цезаря.

* * *

…Образцом для театра послужила планировка столь любимых римлянами древнегреческих театров с их симметричным подковообразным расположением сомкнутых рядов каменных скамей, уютно вписанных в природную покатость холмов. Просторные подмостки с тыльной стороны сцены позволяли устраивать пышные декорации. Предметом гордости театра был огромный навес, натягивавшийся на шесты и защищавший зрителей от палящего зноя, — не говоря уже о чудесном приспособлении, окроплявшем их брызгами прохладной воды в перерывах между действиями. До Домициана зрелища, дававшиеся на подмостках римского театра, отличались крайней пестротой. Несколько дней отводилось для греческих трагедий. Более широким успехом пользовались комедии римских комедиографов. Особенно Плавта. Ставились и пантомимы — представления танцоров, с помощью одних только жестов и мимики искусно изображавших любые чувства: от ужаса до радости.

Всё началось с того, что Домициан одного квестора за страсть к лицедейству и пляске исключил из сената.

Горожане, обожавшие театр, испещрили городские стены надписями-граффити, восхваляя своих любимых актеров. Среди прочих надписей, посвященных актеру-миму Латину, были и восклицания, адресованные актеру Парису: «Ах, Парис, милый красавчик!». Её старательно затирали, но вскоре она вновь появлялась на прежнем месте. Досталось и тем, кто изгнал театралов из сената.

Перед гладиаторскими боями карликов с дикими зверями император приказал затереть все эти похабные надписи. А у театра поставить позолоченные скульптуры его, цезаря Домициана. Причем, вес (рост и мощь) скульптур самого себя Домициан утверждал собственноручно. Под одной из своих многочисленных статуй он хотел сделать надпись: «Домициан — устроитель гладиаторских игр», но потом почему-то раздумал. Показалось мелковато для памяти народа о цезаре…

(После смерти двенадцатого цезаря Рима ненавистный Домициану Плиний напишет следующее: «Эти статуи, раззолоченные и бесчисленные, среди ликования народного были низвергнуты и разбиты в качестве искупительной жертвы. Никто не смог сдержать долгожданной радости: казалось, каждый участвовал в мести, любуясь разрубленными кусками и истерзанными членами, а потом швыряя обрубки страшных изваяний в огонь, который переплавлял их, преображая грозный ужас в пользу и удовольствие человечества»).

Первой эти слова прочтет участница заговора против Домициана его мудрая Домиция. Но это еще грядет в нашей истории…

А пока на арене, огороженной железными прутьями, под хохот бесновавшейся толпы и крики карликов: «Да здравствует цезарь! Идущие на смерть, приветствуют тебя!» с огромным львом бились три гладиатора-карлика. Они смешно бегали вокруг рассвирепевшего животного, царя зверей, размахивая коротенькими мечами. Льва подзадоривали и воины с длинными пиками, которыми они из-за ограды кололи хищника в самые чувствительные места.

Бегать потешным гладиаторам пришлось недолго. Одному бедному карлику с большим носом зверь взмахом лапы снял скальп, оголив кроваво-желтый череп несчастного. Второго бойца лев прихлопнул, как муху, превратив бедолагу в кровавый кусок мяса. А третьего, самого ярого и потому смешного в своем героизме маленького гладиатора, царь зверей стал пожирать на глазах обезумевшей публики. Карлик бился в предсмертных судорогах, но лев все сильнее сжимал челюсти. И наконец, бедный герой, выронив меч, испустил дух.

— Я хочу, чтобы меня поскорее унесли домой!.. — взмолилась Домиция.

— Перестань, дорогая… — Он от души хохотал, вытирая слезы. — Разве это не комично? По-моему, это гораздо забавнее, чем бредни твоего любимчика Плиния!..

Закончив кровавую трапезу, лев очумел от человечины. Он ожесточено прыгал на ограждение, вызывая восхищенные вопли толпы. Люди чувствовали себя защищенными, сидя на каменных скамьях амфитеатра. Их восхищению окровавленной мордой зверя не было предела, пока мощный зверь не повалил на землю одну из секций железной ограды. Многотысячный театр замер от ужаса. Теперь смерть грозила каждому. Но тут же первый паралич ужаса сменил убийственный хаос паники. Все бросились к проходам, давя и топча ближнего своего.

— Носилки! — истошно закричал Домициан. — Всю империю за носилки!.. Быстрее, ублюдки! Проворнее!.. Да не уроните своего цезаря. Вас много, а я у вас — один!

О Домиции он в страхе забыл. А ведь все надписи на императорских щитах, изготовленные по его приказу, гласили об исключительной храбрости Домициана. Своя рубашка цезарю, как и всем смертным, тоже оказалась ближе к телу.

5

Люба взялась за облезлую никелированную ручку, налегла на железо всем своим хрупким телом, потом энергично задергала туда-сюда, туда-сюда… Всё было бесполезно: служебное купе не открылось.

— Опять замок заел, — виновато обернулась она к Максиму. — Эти вагоны своё давно отходили… Поезда стареют, как и люди.

— Разрешите, — вежливо отстранил проводницу художник. — С замками, как и с миленькими проводницами, нужно обращаться ласково… Зачем их трясти в приступе гнева?

Он поколдовал над вредной ручкой с минуту, ласково поглаживая железо — и дверь купе отворилась.

— Спасибо, кудесник, — улыбнулась Любаша. — Проходите.

— На разборку? — беспечно спросил Максим и, мельком взглянув на бейджик, приколотый к блузке проводницы, добавил: — Любовь Ивановна, помилосердствуйте…

— Будем разбираться, господин заяц.

За вагонным стеклом проплывала ночная осень, желтыми глазами светились далекие огоньки человеческого жилья. Железные колеса отстукивали по рельсам монотонно и тоскливо: «До-ми-ци-ан… До-ми-ци-ан».

— Садитесь рядом. В тесноте, но не в обиде.

Она открыла папку с билетами, потом закрыла, не зная, как нужно разбираться с зайцами по неволи.

— Фио, домашний адрес, телефон и, простите, кем работаете… — сдерживая улыбку, спросила Любаша, подсовывая ему под руку листок из школьной тетрадки.

— Фио? — переспросил Максим, поправляя тубу с эскизами на коленях.

— Фамилию, имя и отчество. Место жительства и место работы…

— А год, месяц и число моего рождения?

— Если хотите, то напишите.

— Начну с телефона, — почесал шариковой ручкой переносицу Нелидов.

— Лучше с места работы, — она с любопытством посмотрела на тубу для чертежей, которую Максим крепко прижимал к груди.

— Не беспокойтесь, я не шукшинский «инженер путей сообщений»…

Любаша понимающе кивнула.

— Это вы намекаете насчет двери?

— И дверь, и обвинение активистки избиркома, что клички есть только у уголовников… Меня еще в институте Звездочетом прозвали. За любовь к ночному небу и звездам. Хотя звезды я даже не пробовал считать — на первой же тысячи собьешься…

— А Звездочет — разве это не кличка?

— Это зову души художника.

— А вы — художник? И по совместительству — звездочет…

— Сначала — художник. Звездочет — это, так сказать, вторая профессия. Я гороскопы составлять умею — дайте только точную дату вашего рождения, желательно с часом этого знаменательного события. Могу и судьбу предсказывать. Когда настроение есть. Но — исключительно хорошим людям.

— А плохим? — подняла глаза на Звездочета проводница.

— Плохих не хочу расстраивать.

— Так что, у плохих людей, по-вашему, всегда дурной конец? В реальной жизни это не так… — Она задумалась. — Даже вовсе не так.

— А у меня всегда — «так»… Потому я и Звездочет.

Люба помолчала, думая о том, идти вместе с зайцем в девятый вагон к начальнику поезда или взять ответственность на себя. Ей казалось, что парень не врал, рассказывая об украденных документах и деньгах. Дело, по всем временам, банальное: грабили людей, грабят и будут грабить в любом «прекрасном далёко». Жизнь и судьба всегда пробуют человека на зуб: а какой он пробы? Настоящий?…

— Не верите в мои экстрасенсорные способности? — спросил Нелидов. — Хотите, угадаю ваше прошлое. На нем, как дом на фундаменте, выстроитсчя ваше прекрасное далёко…

— Как? — спросила она.

— Отца вашего звали Иваном. Так?

— Точно… — протянула проводница и скосила глазки на бей дж. — Но мне кажется, это не сложно было угадать.

— Это прелюдия, не мешайте, — отводя улыбавшиеся глаза от таблички на груди девушки, сказал Нелидов. — Дайте-ка мне вашу розовую ладошку!..

— Нет, нет, нет, — запротестовала Люба. — Я не хочу знать свою судьбу. Может, я плохой человек, а вы мне та-а-акого напророчите…

— Вы хороший человек, — твердо сказал Максим. — Я это знаю.

— Звездочеты тоже ошибаются. Как и врачи. Моей подруге поставили диагноз: бесплодие. А она весной «залетела»…

— От мужа?

— От проезжего молодца, — засмеялась Любашка. — Ладно, кем вы все-таки работаете? Не звездочетом же, в самом деле, или астрологом… Вон чертежи какие-то везете… Чертежник?

— Я же сказал — художник, — ответил Максим и наугад вытащил из тубы несколько эскизов.

— И впрямь, художник… — протянула проводница, разворачивая эскизы. — А это — кто?

— Вот это, с перевязанной рукой — заговорщик Стефан. Он первым нанес удар кинжалом цезарю Домициану…

— Страшный мужик, — прошептала Любаша. — И грудь ужасно волосатая… Как у чёрта какого.

— Хитрый и коварный, как черт, — добавил Максим. — Он в тот год находился под судом за растрату. И его должны были казнить по обычаю предков… Но он вошел в заговор против Домициана. Притворился, что у него болит левая рука и несколько дней подряд обвязывал её шерстью и повязками, а к назначенному часу спрятал в тряпки кинжал.

— Почему перевязал левую?

— Чтобы правая была свободна.

— А это кто, весь в крови?… Цезарь зарезанный?

Максим покачал головой:

— Нет, Домициана на этом эскизе нет. Это — Энтелл, секретарь цезаря. Он добил Домициана… Так что кровь — не его, а двенадцатого цезаря.

Он развернул очередной холст.

— А это кто, в разорванной ночной рубахе?

— Это не рубашка, это тога… — улыбнулся художник. — Её разодрал в клочья сцепившийся с заговорщиком император. Он, истекая кровью, еще долго боролся с ним на земле, стараясь вырвать у вольноотпущенника Парфения Максима кинжал и выцарапать ему глаза… Но тому на помощь пришел декурион спальников, я его со спины изобразил… Видишь, какая мощная и коварная спина… Этот правитель из рода Флавиев дорого отдавал свою жизнь, боролся с заговорщиками до конца. Погиб он ровно в пять, как ему и было предсказано… Хотя воин, охранявшие императорские покои, просто поленился узнать точное время и сказал Домициану, что уже шестой, потому и пустил к себе вольноотпущенника Парфения, якобы, хотевшего ему что-то сказать очень важное…

Люба с интересом слушала художника, удивляясь, как можно запомнить одни только непривычные имена всех этих древних римлян…

— А откуда ты всё это знаешь? — спросила она.

— Из прошлой жизни, — рассмеялся Нелидов. — Откуда же еще?

В служебное купе постучали, кто-то хрипло попросил чаю.

— Сейчас, сейчас, — не открывая двери, отозвалась Любаша. — Всех напою… Подождите, пожалуйста.

— А что еще в этой трубе? — с любопытством спросила проводница.

— Да всё такие же эскизы, наброски и зарисовки к задуманной мной картине «Пророчество Асклетариона».

— Пророчество… кого?

— Асклетариона, — ответил Звездочет. — Был такой Астролог у цезаря. Честный, неподкупный человек. Мог за ложь получить мешок золота, но сказал правду. И был казнен…

— За правду?

— За правду, не сказать которую императору, всю свою сознательную жизнь пытавшегося обмануть судьбу, он не мог…

Дверь служебного купе с грохотом отъехала, в проёме показалось хмурое лицо какого-то пассажира.

— Девушка! Так будет чай или нет?

— Люба загремела подстаканниками, из шкафчика достала уже нарезанный лимон, сахар.

— Десять рублей, пожалуйста…

— Так это же другое дело!.. — обрадовался хмурый и посветлел лицом. — Чай не пьешь — какая сила? Чай попил — совсем ослаб…

И он, наливая кипяток в стакан, как заговорщица, подмигнул Максиму.

Люба выглянула в коридор вагона, пассажиры наконец-то угомонились и укладывались на свои полки.

— Значит, вашего звездочёта за правду казнили?

Она будто забыла, зачем привела в купе этого странноватого молодого человека — дерматиновая папка с кармашками для проездных документов пассажиров была отодвинута на край стола. Колеса ритмично отстукивали: «До— ми-ци-ан, До — ми — ци — ан…».

— Выходит, загадочно улыбнулась Люба, — этот ваш император правды знать не хотел… Потому и убил звездочета…

— Астролога Аасклетариона…

— Есть разница?

— В сущности, никакой…

— Ну, астролога убил. За правду… — рассуждала девушка. — За чью?

— Что «за чью»?

— За чью правду? Астролога или императора?

Максим вытащил ложечку из пустого стакана, которая противно дребезжала о стекло.

— Правда — она одна: и для императора, и для звездочета. Она же — правда…

— Так вы сказали, что он ему мешок золота предлагал… Зачем? Чтобы услышать правду?

Художник улыбнулся, покачал головой:

— Чтобы не слышать её… Император не хотел слышать ЭТУ правду…

— А что же он тогда хотел?

— Хотел, чтобы Асклетарион слукавил, соврал, проще говоря, придумав ту правду, которую цезарь хотел от него услышать…

Любаша, задумчиво глядя на пробегавшую цепочку желтых огней, сказала:

— Ну, и дурак, этот твой звездочет… Сказал бы нужную этому царьку правду зато мешок бы золота получил! Это не четыре тысячи в месяц, за которые я тут страдаю… Да еще моя напарница, Наташка, чем-то траванулась… В железнодорожную больничку уложили с подозрением на дизентерию. А я тут одна, как пчелка, и чай им разноси, и туалеты мой, и с зайцами разбирайся!.. А ревизоры за… одно место возьмут, что я им скажу? Пожалела бедного художника, который купил миллион алых роз и остался без копейки? Что билет с документами и деньгами у него на вокзале украли? Эту правду им скажу? Только она им не нуж-на! Не нужна им моя правда! Им их правду подавай: чтобы в кармане густо звенело, чтобы они только в поезд сели, а звонкая копейка уже им капала… Я им в ножки брошусь: «Не углядела, родненькие!..». А им моя повинная головушка ни к чему. Они мне за провоз безбилетника по своей правде протокольчик выпишут, а моё начальство с меня премию снимет. Вот вам и правда. А на одну зарплату проводницы пассажирского, не фирменного, не проживешь. В магазинах-то даже подсолнечное масло вдвое подорожало! Что у них там — семечки кончились?

Проводница с каким-то ожесточением бросила ложку опять в пустой стакан, и та жалобно стала звякать на стыках рельсов — поддакивала, жалела так свою бедную хозяйку.

— Вот она, моя правда! И всё, заметь, за те же четыре тысячи! А в магазинах цены-то!.. Цены!..

Она перевела дух, глядя на разложенные рисунки Максима.

— Я ведь не художник, деньги рисовать не умею… Это тоже правда.

Он вздохнула, отходя сердцем:

— Вот и выходит, что у каждого — своя правда. У императора — своя, у художника — своя, а у Любки-проводницы — своя… И они никогда не пересекутся во времени и пространстве. Потому что я не хочу знать его правды, а он — моей. Выходит, правильно, что казнил твой цезарь этого правдолюбца, Аксл… Как его?

— Асклетариона, — подсказал Максим. — Никто не запоминает его имя с первого раза…

Максим снова вытащил дребезжащую ложку из стакана.

— А знаешь, ты права…

— В чем?

— В том, что каждому удобна «своя правда», которая вовсе не правда… Своя версия. Не более того. А голой правды люди знать не хотят. Зачем им она, такая прямая и неудобная? Только мешается у всех под ногами…

Люба молча встала, взяла пустой стакан в подстаканнике и, задев Максима острыми коленками, вышла в коридор. Зажурчал кипяток из краника титана.

— Жить и думать о жизни нужно легче. У сытого — своя правда, у голодного — своя, — улыбнулась Любаша, занося в купе стакан кипятка. Я же вижу, как ты на пустой стакан смотришь… Сейчас, мой первый в жизни зайчик, будем чай пить. С печеньями. Чаю хочешь?

— Хочу, — сказал Максим правду. — И от того, чтобы на зуб чего-нибудь положить, тоже не откажусь.

— Вот это по-нашему! Режь правду-матку, когда в животе пусто… Голод — не тетка, пирожка не даст.

Она достала второй стакан, лимон, начатую пачку печенье и, подумав немного, вытащила еще не начатую палку копченой колбасы.

— Ешь, — сказала Любаша. — И не стесняйся, располагайся поудобнее, ноги только подбери, а то я о твои башмаки постоянно спотыкаюсь.

В проеме двери нарисовалась плоское, как блин, лицо женщины в лампасах. Общественница, подозрительно осмотрев чай и закуски на столике служебного купе, ехидно спросила, нажимая на «р», прорычала тигрицей:

— Р-р-разбираетесь? Ну-ну… Помощь не нужна?

— Не нужна! — не очень вежливо ответила Любовь Ивановна. — Р-р-разберемся. Отдыхайте, граждане пассажиры, большой свет вырубаю…

И с треском задвинула заедавшую дверь купе.

Стоявший за её спиной мужичок со спитым лицом народного страдальца, успел жалобно спросить:

— Тула скоро?… Скоко стоять будем?

— Скоко надо, стоко и будем! — спародировала Люба. — Спать, граждане пассажиры! Спать!..

К Любе пришел профессиональный кураж: мол, будут тут указывать всякие!.. Так всегда делала её старшая напарница. И по-другому Любаша пока защищаться не умела.

Она достала перочинный ножик, стала резать колбасу.

— Вам, я вижу, тоже в жизни досталось… — сказала она, пододвигая печенье и аппетитные кружочки поближе к гостю.

— Давайте на «ты», не на дипломатическом приёме…

Она легко согласилась:

— Давайте. А я думала мы давно на дружеской ноге…

— А хочешь, я тебе о тебе расскажу?

— А что ты знаешь? — подняла молодая женщина глаза. — Ах, ты же этот… Звездочет. Ну, давай, ври… Только так, чтобы мне приятно было. Колбасы ешь вволю. У меня еще есть.

Максим пожал плечами.

— Врать-то я, прости, не умею… Даже за колбасу…

Она прыснула в кулачок, пряча от Максима смеющиеся глаза.

— Я буду делать вид, что верю… А ты делай вид, что говоришь правду. Вот и вся обоюдная приятность.

— Ладно, слушай, — кивнул он. — О такой работе ты еще пять лет и не мечтала…

— О какой? — перебила она.

— О такой, о работе проводницы… Не перебивай.

Она, не скрывая снисходительной улыбки, кивнула.

— Не мечтала, конечно…

— Ты мечтала о дальних странах, прекрасных городах, коралловых островах и решила поступать на географический факультет вашего педа. Так?

Она перестала улыбаться, тихо сказала:

— Ну, допустим…

— И после школы подала документы на естественно-географический, готовилась четно, и твоё окошко до глубокой ночи светилось Надеждой… Но на бюджетное отделение не добрала одного бала… Дома с деньгами, сколько ты себя помнила, всегда была проблема номер один. Отец твой, потомственный железнодорожник, был сокращен по штату, спился и уже больше никогда официально нигде не работал.

— Не спился, а заболел… — поправила она.

— Заболел… Но больше уже он никогда по утрам не ходил в депо на работу. Пробавлялся случайными заработками. Так?

— Так…

— Мама много лет отработала в бригаде обходчиков, ходила по путям до последнего, пока не назначили ей грошовую пенсию… Жить на эти деньги даже в бараке МПС стало еще тяжелей. Чтобы учиться на платном отделении университета, не было и речи. И тогда…

— Стой, Звездочет, погоди… — остановила она импровизацию Максима и отвернулась к черному окну, за которым пробегали неясные ночные тени и редкие желтые огни. — Дальше я сама…

Художник кивнул.

— И тогда мама пошла в приёмную комиссию… Она не знала, куда нужно идти, чтобы умолить этих серьёзных умных людей и разжалобить… Ей сказали, что нужно дойти до проректора, какого-то солидного пузатого дядьку, который «мог решить всё». Мама нашла его, протянула узелочек, который тот положил на стол и начала просить со слезами…

Люба прервала свой рассказ и всхлипнула, пряча мокрые глаза от свалившегося на её голову безбилетника.

— Она так унижалась, так просила этого человека, чтобы он простил тот недобранный бал, но он не внял просьбам…

Люба повернулась к нему.

— И тогда мама развязала узелок, и на сто проректора посыпались ее единственные богатства — золотое обручальное кольцо и пара золотых сережек с зелеными камушками…

— Этого было так мало…

— Тот институтский начальник брезгливо отодвинул наше богатство и сказал, что если сию минуту она не покинет его кабинет, то он вызовет охрану.

Люба взяла печенюшку и раскрошила ее руками, глядя, как падают крошки на скатерть с черным штампом «РЖД» из её маленького кулачка.

— В ломбарде нам за эти мамины несметные сокровища дали три тысячи рублей… Вот и вс, прошептала она.

Максиму стало жаль проводницу. Обычная история стала страшна своей привычной обыденностью. Никакой трагедии. Жизнь как жизнь… Чтобы что-то сказать, он сказал фразу из своего любимого романа, которая когда-то казалась ему высшей правдой свободного человека:

— Никогда и ничего не просите у сильных мира сего. Придет время, и они всё дадут вам сами…

— Черта с два! — вдруг взорвалась Люба. — Вот здесь ты соврал, Звездочет! Никогда не отдавали и не отдадут сами! Проси — не проси.

6

Домициан возлежал на террасе в своем Альбанском поместье с записками Тиберия в руках. Кроме этих «гениальных указов» Тиберия, он уже давно вообще ничего не читал, хотя речь его не была лишена изящности. Да и когда при пожаре 80 года в Риме погибли библиотеки, он не пожалел денег на их восстановление. Однако ни знакомства с историей, с поэзией и лучшими произведениями писателей Рима он не обнаруживал никогда.

С утра императора мучила изжога. Он знал: если не пересилить себя и не встать, то жжение в желудке только усилится. Домициан прервал чтение и позвал спальника Парфения.

— Готовь носилки! И прикажи, чтобы захватили мой любимый лук и стрелы. Да газелей на лужок выпустили порезвее, не как в прошлый раз.

— Слушаюсь, государь, — поклонился Парфений.

— «Слушаюсь, государь!..» — передразнил своего спальника Домициан. — Твой словарь состоит из двадцати слов, не богаче, чем у моего попугая. Ты бы, Парфений, читал бы, что ли, побольше…

— Я всю вашу книгу о красоте и уходе за волосами проштудировал… — не поднимая глаз, проговорил спальник.

— Проштудировал он… Слова-то какие! Никак у германского астролога нахватался.

Император положил книгу на мраморный столик.

— Ну, и помогла она, книга моя, тебе?

— Еще как! — радостно воскликнул Парфений, трогая редкие волосы на продолговатой, похожей на огурец голове. — Я стал красивее!

Домициан усмехнулся:

— Хотел бы я, Пафений, стать таким же красавцем, каким ты сам себе кажешься…

Цезарь засмеялся, жестом прогоняя спальника с террасы исполнять его приказание.

— Да пусть снарядят походные носилки, на которых я участвую в сражениях! — бросил он вдогон Парфению.

Утомлять себя Домициан не любил: недаром он избегал ходить по городу пешком, а в походах и поездках редко ехал на коне, а чаще в носилках. С тяжелым оружием он вовсе не имел дела, зато стрельбу из лука[16] он очень любил. Многие видели, как не раз в своем Альбанском поместье он поражал из лука по сотне зверей разной породы.

На этот раз на лужайку перед его поместьем, окруженную великолепным садом, его сопровождали корникулярий Клодиан, управляющий Домициллы[17] Стефан, спальник Парфений, рабы и мальчики, которые должны были выпускать из клеток газелей, которых поражал своими стрелами меткий Домициан.

Солнце встало у цезаря за спиной, на Капитолии старый ворон, поселившийся здесь с незапамятных временн каркнул:

— Всё будет хор-р-рошо!

«Всё будет хорошо… — мысленно повторил за ним Домициан. — Всё будет…».

Потом, пока пересматривал стрелы, а мальчики-рабы готовили для него первую мишень-жертву, задумчиво глядя на свою разномастную свиту, подумал: заговор можно уничтожить на корню. Нужно только задобрить этот народ, жаждущий хлеба и зрелищ, хлеба и зрелищ… Это универсальное лекарство от любого заговора против правителя Рима. Задобрить ченрнь грошовыми подачками, посулить подарки побогаче сенаторам и всадникам — и всё. Они уже твои. Никакой Луций Антоний не подвигнет сытых и довольных на бунт и заговор против него, Домициана мудрого, которого в своей «Естественной истории» когда-то хвалил сам Плиний!

Да надо, надо расстараться для самого же себя, своего блага и своей безопасности. Он прикрыл глаза, ощущая, как восходящее солнце печет его плешь сзади даже под лавровым венком.

Что нужно сделать до октябрьских календ? Надо бы снова устроить для народа денежные раздачи. По триста сестерциев. Не густо, но вполне достаточно для того, чтобы на глазах нищавшие римляне считали его своим благодетелем. А кроме того, уже в ноябре надо бы устроить грандиозное зрелище на празднике Семи холмов[18]. Только бы не попасть впросак, как три года назад. Тогда он устроил щедрое угощение своему народу — сенаторам и всадникам были розданы большие корзины с кушаньями, плебеям — поменьше. Император начал угощаться первым. Но этого ему показалось мало. Тогда на следующий день Домициан в театре стал бросать народу всяческие подарки. Но большая часть их попала на плебейские места. И этот выскочка Луций Антоний, наместник Верхней Германии[19] насмешливо бросил ему:

— Бойтесь данайцев, дары приносящих: твои дары жадно сожрала чернь…

— Всадники в накладе не будут, — нашелся Домициан. Он поднял руку, успокаиваю бесноватую толпу, встал и крикнул:

— На каждую полосу мест всадников я выделяю по пятьдесят тессер! Завтра вам раздадут деньги!

Сенаторы и всадники с достоинством поклонились императору. И лишь этот выродок и завистник Луций Антоний прошипел за его спиной:

— Завтра они все забудут, кто и где сидел. Нужно положить конец своеволию плебеев — занимать места в театре там, где им хочется.

— Всё будет хор-р-рошо! — снова прокаркал старый ворон с холма.

«Не к добру последнее время каркает эта проклятая птица, — подумал император. — Видит в моих руках лук — и не подлетает на полет стрелы. Хитёр, но я тебя все же достану, ты мне беды не накаркаешь…». Вспомнил, кАк каркал ворон, когда он уничтожал завещание отца, в котором тот распоряжался после своей смерти передать всю полноту власти брату Домициана. Когда от завещания остался на блюде лишь пепел, он не постеснялся утверждать, что отец оставил его сонаследником власти.

От воспоминаний его отвлек жалобный голосок молоденькой дикой козочки. Мальчики-рабы по команде Парфения выпустили первую газель из большой клетки. У молодой особи еще даже не обозначились рожки. Глаза быстроногой лани были наполнены влагой и виноватой кротостью перед вооруженным луком человеком. Замерев на мгновение у двери клетки, дикая козочка вдруг дала такого стрекоча, что её копыта выбили по земле гулкую дробь боевого барабана. Но она бежала не к дальнему саду, а делала крутой вираж, заходя на встречный круг.

Домициан натянул тетиву, на мгновение задержал дыхание и пустил стрелу в цель. Козочка споткнулась о траву, но не упала, а лишь волчком закружилась на месте. Стефаний было бросился к мишени, чтобы добить бедное животное и тем самым избавить его от мук, но император в азарте крикнул:

— Берегись! А то и тебе рога наставлю, Стефан!

И с этими словами он пустил в голову дикой козы еще одну стрелу.

— Господин! — весело закричал босоногий мальчишка. — У этой козочки сразу выросли рога! Из ваших стрел, господин!

Свита приветствовала блестяще попадание одобрительными возгласами:

— Да здравствует цезарь! Будет долог век меткого и удачливого Домициана!

Когда император одной стрелой завалил крупную самку, он ласково сказал Стефану:

— Мне говорили о твоей беспримерной отваге, когда ты убил льва, прорвавшегося с гладиаторских боев карликов с дикими зверями в амфитеатр к зрителям… Врут или говорят правду?

— Правду, государь… — скромно поклонился Домициану Стефан.

— Ну-ну, только не надо скромничать, опускать долу глаза свои, — поглаживая лук, сказал император. — Ты же не весталка Валерия, которая ставит свое целомудрие весталки превыше всех добродетельных качеств своего императора…

Цезарь перешел на шепот:

— А скажи, Стефан, ты был бы не прочь заняться постельной борьбой с этой жрицей богини Весты? А? Её целомудрие будит желание.

— Но тогда весталку должны казнить по древнему обычаю, за прелюбодеяние преступницу должны заживо погрести в подземелье с жалким запасом пищи, — ответил Стефан.

— Так накажут же её, а не тебя… Минуты любовной истомы, счастья и наслаждения того стоят, дружок…

— А угрызения совести?

— Пустое… Это Плиний и другие писатели сказки про угрызения придумали. Нет никаких угрызений! Есть только право сильного. А значит — уверенного в себе человека. Основной закон Римского права.

— Откуда мне всё это знать, господин, — прикрыл глаза Стефан. — Я ведь просто вольноотпущенник, даже не римский всадник.

— Ты хитрая бестии! — захлопал в мягкие ладошки Домициан. — Но ты своя бестия. Готов ли ты мне сослужить любую службу?

Стефан, чувствуя подвох, медлил с ответом.

— Отвечай: готов? — обернулся он к холопу.

— Да, мой цезарь! — ответил управляющий, понимая, что других слов император от него не ждет.

Домициан великодушно улыбнулся Стефану.

— Моя сестренка преподнесла всем нам, как я теперь вижу, большой сюрприз, подарив своего управляющего мне. Лучшего подарка нельзя и придумать — умён, угодлив и знает своё место, как пёс ученый. Я доволен твоей службой. Но у каждого — своя судьба. Ты веришь в свою счастливую звезду?

— Да, мой цезарь… — облизнул пересохшие губы вольноотпущенник.

— И я — верю. В свою счастливую звезду. И признателен тебе за твою веру в себя. Но, Стефан, я буду еще признательнее и добрее к тебе, коль ты, докажешь мне эту веру делом и подставишь сейчас в качестве мишени свою ладонь. Докажи, что судьба не ошиблась в своём выборе. Я — меткий стрелок. Ты — под счастливой звездой. Чего нам бояться?

— Что, мой император? — не понял Стефан. — Что поставить в качестве мишени?

— Ну, не твою толстую задницу, в которую просто невозможно не засадить стрелу! Ха-ха… Подставишь ладонь с растопыренными пальцами. А я всажу четыре стрелы между ними. Идет?

Управляющий Домициллы переминался с ноги на ногу. Он не ожидал такого упражнения в стрельбе из лука. Даже такой меткий стрелок, как Домициан, мог запросто промахнуться и убить Стефана.

— Парфений! — позвал своего спальника-громилу цезарь. — Отведи Стефана вон к тому дереву! И помоги растопырить ему окаменевшие от страха пальцы… Ха-ха-ха… Он, как я вижу, только среди продажных девок может геройствовать. Жаль, что старшая весталка Корнелия не назвала твоё имя среди своих любовников, с кем прелюбодействовала прямо в храме рода Флавиев и, разумеется, была наказана по древнему обычаю предков.[20] А то бы засекли и тебя розгами, вольноотпущенник Стефан, как и твоих «молочных братьев»… Ха-ха.

Цезарь сегодня был в ударе. Стефан знал: веселость императора оборачивалась жуткой жестокостью для его подданных. Но послушно шел к лиственнице вслед за гигантом Парфением. Спальник поманил пальцем вольноотпущенника поближе, припечатав его руку к могучему стволу. Стефан сам растопырил пальцы как можно шире, не веря, что с такого расстояния можно послать все четыре стрелы точно между ними.

— Готово? — задумчиво поглаживая тугой лук, спросил цезарь.

— Готово! — прокричал Парфений, поправляя на дереве левую руку управляющего с растопыренными пальцами. Спальник отбежал подальше от мишени.

— Теперь проси меня, умоляй своего государя, чтобы я сохранил тебе жизнь! — засмеялся Домициан. — Я так люблю, когда меня умоляет мой любимый народ. Я просто таю… Я прямо-таки исхожу любовной влагой! Что там Юлия с её постельными играми!.. Полрима за то, чтобы вновь написать эти волшебные слова: «Государь наш и бог повелевает…».[21] Такой же преданности я жду и от своего народа. Я не могу устоять, чтобы не исполнить любую просьбу любого подданного, если он подобающим образом меня попросит… Все помнят, как я помиловал заговорщика Юлия Кальвастера[22]. За правду. Превыше всего я ценю правду!

Стефан молчал.

— Ну же! Всего каких-то три-четыре жалких слова или жизнь? Ну, пожалобнее, пожалуйста… Пусть в страхе вздымается твоя грудь. Это прибавляет искренности, Стефан! И погромче шепчи, во весь голос. Глас народа — глас богов!.. Что? О чем ты меня умоляешь? А? Я не слышу.

Побелевшие губы Стефана беззвучно шевелились, но слова не вылетали из них, а вместе с обильной слюной страха падали на траву под ноги вольноотпущеннику.

Домициан выпустил три стрелы. Они точно впились в ствол дерева между пальцами управляющего.

— Я не слышу твоей просьбы! — прокричал Домициан, целясь в сердце непокорного вольноотпущенника. — Проси меня! Проси и я исполню!

Стефан молчал, глядя, как цезарь натягивает лук уже уставшей от стрельбы рукой.

Домициан задержал дыхание, унял дрожь и выпустил четвертую стрелу. Она впилась в мякоть между указательным и большим пальцами. Стефан вскрикнул от боли, выдергивая стрелу из пригвожденной к стволу ладони.

— Судьба… отбрасывая сломавшийся лук, сказал он. — Переусердствовал…

Кровь управляющего обагрила ствол старой лиственницы.

«Чужая кровь всегда заводит охотника», — подумал император и направился к раненому.

— Вот, возьми мой шарф, герой, — подошел, смеясь, цезарь. — Ты — жив. Значит, на что-то еще нужен богам. И судьбе тоже… На, останови кровь, шарф можешь взять себе, как память об удачной для тебя охоте… И помни о моей доброте.

Он заглянул ему в глаза.

— Будешь помнить?

— Да, мой цезарь… — прошептал Стефан, стягивая повязкой ладонь.

Именно в тот момент, когда Стефан бинтовал кровоточащую рану, ему в голову пришла хитрая мысль: когда пробьет их час, спрятать кинжал под повязкой на левой руке.

7

Полная луна то ныряла в редкие черные облака, покрывая голые поля мрачным ночным покрывалом, то опять светила в ночи путникам и звездочетам.

Колесные пары отстукивали своё вечное и унылое: «До-ми-ци-ан, До— ми-ци-ан…». Люба мельком взглянула на часы — и задвинула белые шторки вагонного окна — поезд подходил к Туле. Вагон — и даже жаждавший опохмелиться муж женщины в лампасах, генеральши-общественницы, мирно храпел на своей полке.

Когда за хвостом состава остались тульские огни, в купе вернулась проводница.

— В Туле пронесло, — весело сказала она. — Если ревизоры не сядут и в Орле, то благополучно доберешься до дома к шести утра. Так что и на работу, Звездочет, еще успеешь…

— А вот насчет работы я не беспокоюсь, — ответил Максим.

— Работа — это жизнь, — без улыбки на пухлых губах сказала девушка. — Сегодня все насчет её беспокоятся…

— Жизнь — это моя работа.

Люба пожала плечами:

— Если тебе платят деньги, то это и есть работа. Ты же работаешь гадателем? Или — как его? — прорицателем? В нашей деревне, где живет моя бабушка, была знаменитая на всю округу гадалка — бабка Аникуша… За десяток яиц всё расскажет тебе: что было, что есть, что будет. Хоть одно яичко, но — дай. А то не сбудется.

— А ты — гадала?

— Заклинание делала. На сильную любовь, — потупила взгляд девушка.

— Как это?

— Да ничего сложного! — оживилась она. — Ставят три свечи на новую белую скатерть. Читают три раза заклинание и после каждого раза тушат одну свечу…

— Ну и?…

— Ну и читают, например такие слова: «О Предвечный Господь! С умилением молю тебя, сотвори стену высокую, высоту — безмерной высоты. Замкни, Господи, и загради, чтобы раб мой, — она лукаво стрельнула в Нелидова взглядом, — Максимушка, от меня не ушел, другой подруги себе не нашел»…

Она чуть отодвинулась от Максима, но он тут же подвинулся к Любаше.

— А дальше?

— Что — дальше?

— Когда все три свечи будут погашены…

— Тогда нужно открыть форточку и пусть чад, дым с этими словами уходят…

— Помоги, Господи, Божьей рабе Любаше, — сложив ладони, пропел голосом дьяка Нелидов. — Ключ, замок, язык, аминь…

Она сделала круглые глаза:

— А ты откуда наше заклинание знаешь?

— Я ж — звездочет, все-таки…

— Ты конь! И еще даже не сивый мерин. Да на тебе пахать можно!.. А ты девкам гадаешь. За яичко или еще за что…

Максим улыбнулся:

— Успокойся, Любушка, Любушка-голубушка… Никакой я не прорицатель. А Звездочетом меня еще друзья-студенты на худграфе прозвали… За мои звездные этюды. Люблю смотреть на звездное небо, рисовать его… Звезды, как и бесконечность, завораживают.

— А как же прошлое мое узнал тогда? — растерялась девушка. — Ладно, имя, отчество и фамилия на бейджике нарисованы. Тут особого таланта не требуется. А вот про дальние страны и прекрасные города?

— Это ты про географический? Какое ж это предсказание?… Это элементарная наблюдательность. Художник обязан подмечать индивидуальное в типическом. Смотрю на человека и ставлю его в типические обстоятельства. Дальше — импровизация и почти всегда девяностопроцентное попадание в цель. Только смотреть нужно не одними глазами…

Люба отодвинула шторку, загораживая ладошками свет, прилипла к окошку.

— Нет, сперва были звезды, да тучки все заволокли… Дождик моросит.

Ручка двери купе задергалась и показалась взлохмаченная мужская голова:

— Орёл не проехали? — спросила лохматая голова, жалобно моргая глазами. — Когда Орёл?

— Спите, гражданин, спите, — успокоила пассажира Люба. — Я разбужу за двадцать минут. Устраивает?

— О,кей! — кивнул лохмач и растворился в полутемном проеме.

Максим внимательно смотрел на девушку, будто уже делал в уме набросок её тонкого карандашного рисунка, то нанося первые штрихи, то стирая их как неточные, неудачные.

— Жаль… — вздохнула она.

— Что жаль?

— А жаль, что ты не настоящий звездочет или астролог… Девчонкам бы рассказала — умерли бы от зависти.

— Настоящим был только один. И Он, уходя от нас, сказал: «Не ваше дело знать времена и сроки…». Только Он и был Пророком.

Девушка задумалась.

— А как же втой… этот Акс…

— Асклетарион…

— Ну да, астролог твой с картины? Он — что? Не настоящий?

Максим ответил не сразу. Он смотрел на девушку, думая о чем-то своем, и будто механически, только из вежливости, поддерживал диалог.

— Не настоящий?

— Почему не настоящий? Настоящий. Он ведь не соврал, когда ему мешок золота Домициан предлагал. А выбрал истину, которая — и он знал это — называлась для него «смерть». В этом его настоящность.

Теперь задумалась Люба. Потом, откинув прядь с волос, сказала:

— Ладно, ты мне тут мозги закомпостировал, а ведь в Орле должна сесть бригада ревизоров. Есть такая информация к размышлению. У тебя рублей пятьсот хоть есть?

— Не-а, — виновато улыбнулся Максим. — Ни ломаного грошика за душой.

Она вздохнула:

— Тогда ссадят… Если не соврешь.

Они снова помолчали.

— А кем ты работаешь, коль будущее за деньги не предсказываешь? — спросила девушка.

— Я — художник. Ну, у меня есть заказы, свои заказчики… Бывают, если точнее сказать. Но я на работу не хожу, в привычном смысле этого слова. Куда ходить?

— Выгнали, что ли, с работы-то? — без обиняков спросила Любаша, убирая со стола остатки ужина.

— Раньше в творческой мастерской макеты новых кварталов клеил, чертежи всякие… — сказал Максим, следя глазами за плывущей за вагонным окном луной. — Не сошлись характерами с главным… Пришлось уйти.

— Ты, небось, ему нехорошее будущее предсказал, — улыбнулась Люба.

— Ничего я ему не предсказывал. Так предначертано.

— Что — начертано? — спросила она. — Кто начертил?

— Не «начертил», а начертал, — поправил Максим. — Звездное небо над головой…

— Не уходи от прямого ответа, — ближе подвинулась Люба и заглядывая Максиму в глаза. — Говори, Звездочет несчастный!

— Да так… Я, понимаешь ли, знал, предчувствовал, что ЭТО с ним случится. Ну, каким-то шестым чувством предчувствовал. Это знание не мое.

— А чьё?

Максим пожал плечами.

— А он знал про твой дар?

— Знал, — кивнул художник.

— Так ты бы ему — красиво соврал.

— Не мог…

— Это почему? Грех? Так сейчас все врут. И попы врут, когда бизнесом занимаются. Им вдовица последний грош несет, а они его в бизнес, в бизнес… А ей — царство небесное обещают. Все врут и всё врет: реклама, политики, наш начальник поезда врёт, что не берёт… Нынче враньё грехом не считается. Хочешь жить — умей врать. Предприимчивость называется, вхождением в рыночные отношения.

Люба взглянула на расписание станций, потом на будильник на столике, потом на Максима.

— Все врут, Максимушка, все…

Нелидов с улыбкой посмотрел на девушку.

— Да мы прямо философы…

— Не обзывайся! — обиделась она. — Я тоже вру. Я ведь с «зайцев», безбилетников, тоже беру… Врут ведь не от хорошей жизни, чаще — от дурной.

— Потому она и нехороша жизнь, что врут…

Она перешла на другой ритм разговора, будто невидимы диджей поставил в её дискотеке «медляк»:

— И ты врешь. Когда импровизируешь на тему судьбы — ты ведь врешь?

— Я не вру. Я — знаю.

— Ой-ой-ой… Это я тебя жалела. Потому и не перебивала. Набуровил тут мне с три короба… Отца-то я почти не помню. Бросил он нас с мамой. Тебе бы, Максим, не картины — романы детективные писать… Больше бы на этом вранье заработал.

— Не получится, боюсь…

— Поэтому что врать боишься? Да? Ведь так?

Она опять от него отодвинулась. Сказала убежденно, будто сама себе:

— Потому у тебя за душой и нет ни гроша. Нельзя оставаться честным, если все врут. Это нечестно по отношению к другим. Помнишь, как в школе учили: «Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества».

— Давай о чем-нибудь другом, — предложил он. — Я думал, что умные речи проводников утомляют…

— Куда нам до вас, господин художник!..

— Может, перейдем к искусству?

— К искусству «Камасутры»? Нынче это называется «познакомиться поближе»…

— Дурак. Меня материальная сторона профессии интересует.

— Сколько трачу на холсты, подрамники и краски?

— Какая самая дорогая картина в мире? «Джоконда»?

— Самая дорогая? Наверное, та, которая еще не написана.

— А вот и нет! — она полезла на верхнюю полку и достала помятую газету. — Вот, пишут, что самая дорогая картина «Золотая Адель», или «Австрийская Мона Лиза»… 135 миллионов долларов! Ты можешь представить себе такую гору денег? Какие деньжищи художник этот… — она ткнула пальцем в газету, — Густав Климт какой-то отхватил!..

— Художник ничего не отхватил. Отхватили другие.

— Ладно, не художник… Художник разорился на миллионе роз. Но ведь у кого-то есть такие деньжища, коль картину так оценивают? У тебя есть?

Максим промолчал.

— И у меня нет. Но ведь у кого-то они есть, раз покупают эту картину.

— У кого-то, наверное, есть…

— А интересно, что там за австрийская Мона Лиза нарисована? Голенькая, наверное. И прекрасная.

— Нет, не «голенькая». Но ты права — прекрасная.

— А ты… того, голых женщин, натурщиц рисовал?

— Рисовал.

— А они были прекрасны?

— Не знаю, — не сразу ответил Максим. — Я тебе сейчас эскиз весталки Валерии покажу. Неудачный, как сказал один Мастер.

Он открыл крышку пенала, раздался тихий звук — будто откупорили бутылку вина с настоящей, а не пластмассовой, пробкой.

— Вот, смотри…

Она отдвинулась на самый край пробки, прищурила ореховые глаза, густо подведенные тушью.

— А вот и врёшь, что неудачная картина… И мастер твой тебе наврал. Красивая… Глаза, как спелые сливы…

— Вот с глазами-то я наврал, — вздохнул Максим. — Не те глаза, не те… Не весталки Валерии, а какой-то проститутки с Тверской…

— Проститутки — тоже люди. И глаза как глаза, хоть на любую глянцевую обложку! Класс, парень! Это тебе не гадать на кофейной гуще… Не каждому дано.

Нелидов мельком посмотрел на свое творение.

— Спасибо, конечно, за оценку, но я знаю: не те глаза… В них — пустота. А должен быть страх обманщика судьбы.

— Какого еще обманщика?

— Домициана… Он всю жизнь только и занимался тем, что обманывал судьбу. И в глазах бедной Валерии должен читаться этот страх императора и его роковой конец.

Девушка покачала головой.

— А мне нравится. И черт с ним, с твоим Домицианом, который обманывает судьбу… Красотой, как и добротой, не обманывают.

— Он надругался над красотой. Лишил весталку девственности. И заживо замуровал её в стену, приказав туда же замуровать пищу и кувшин воды…

Любаша округлила глаза.

— Вот гад!.. Извращенец. Маньяк прямо какой-то…

— Маньяк поневоле, — грустно улыбнулся Максим. — Заподозрил и её в заговоре. Ему всюду заговорщики мерещились. Халдеи напророчили точный час его смерти от кинжала. Вот и нажал цезарь на кнопку механизма самоуничтожения… Судьбу, наверное, обмануть все-таки можно. Самого себя не обманешь.

Она, услышав скрежет тормозящих колес, отдернула занавеску и всплеснула руками:

— Подъезжаем — Орёл! Господи, пойду лохматого будить!..

— Возьми мой плащ, он не промокает, — сказал Максим.

Она накинула долгополую одежду художника, прыснула в кулак.

— Я в нем, как монахиня, как твоя весталка… Да ну тебя! Еще людей напугаю в ночи.

Сняла плащ, надела свою синюю куртку, вышла в коридор. Поезд, скрежеща тормозами, замер. Вагон дружно храпел. С радостным матом сзади Любаши гремел поклажей лохматый дядька. Не обращая внимания на спящих, он с грохотом тащил по проходу раздолбанную тележку с багажом.

— Ну, что же ты, красавица, а? Пораньше надо бы! У меня ведь одышка… Чуть царство небесное не проспал, «Орбит» тебе в горло!.. — не зло ругался он.

— Успеете, — сухо осадила Люба орловца. — Успеешь, орёл ты мой шизокрылый. Пятнадцать минут стоять будем.

В Орле поезд простоялстоял минут двадцать. За окном, несмотря на глубокую ночь и дождь, бегали тетки с сумками и корзинами.

— Горячие картошки! Горячие картошки с соленым огурцом! Пиво! Свежее пиво!.. — на все голоса кричал народный общепит, заглядывая в темные окна спящих вагонов. Пассажирам было не до пива и соленых огурцов в три часа ночи.

Наконец прицепили тепловоз. Что-то под вагонами грюкнуло, хрюкнуло, цвякнуло, и состав, вздрогнув, покатился дальше.

Она вошла в купе, отряхивая с фирменной куртки капли осеннего дождя, внося запахи прели опавшей листвы, грусти и несбывшихся заклинаний бабки Аникуши.

— Кажись, и тут пронесло! — шутливо перекрестилась Любаша. — В купейный человек пять село. К нам — никто. Вот и ладушки…

А хочешь, эскиз весталки тебе подарю? В качестве компенсации за безбилетный проезд.

Любаша, загадочно улыбнувшись, покачала головкой. Потом сняла куртку, расстегнула верхнюю пуговку блузки.

— Не-а, — присела она рядом. — Я весталку не возьму, у нее, как ты говоришь, глаза «не те»…

Поезд уже набрал ход, застучал по рельсам напористо, как муж, приехавший ночью из командировки к молодой неверной жене, загремел в хлипкую дверь.

— А у меня, Максимушка, «те» глаза? Ты посмотри повнимательнее — «те»?

— Те, — кивнул художник и проглотил набежавшую слюну.

— Нарисуй меня, как весталку… Обнаженной… Ладно?

— Ты уверена, что хочешь?

— Да, хочу…

И она медленно, как в давно знакомом и старом кино, стала снимать синий форменный сарафан, потом через голову не до конца расстегнутую блузку, по ходу раздевания поправляя сбившиеся мокрые волосы.

— У тебя «те» глаза, «те», — прошептал Максим, лихорадочно доставая из тубы кусок ватмана и мягкий карандаш. — Мне кажется, что на этот раз я не совру. Я понял, что упускаю, я понял…

Когда Любаша сняла белые тонкие трусики, смущенно глядя поверх занавесок в черный квадрат окна, её фигурка, сжавшаяся от страха, уже появилась на белом листе бумаги.

И в этот момент в служебное купе громко постучали. Потом раздался требовательный голос:

— Любовь Ивановна! Откройте! Немедленно откройте или я открою своим ключом…

— Это Никифоров, начальник поезда! — вскрикнула проводница, зажимая себе же рот рукой, и стала лихорадочно собирать разбросанную по полке одежду.

Она от испуга еще больше съёжилась, стала как будто меньше ростом, понимая, какое впечатление произведет не эскиз весталки, а её «обнаженная натура» в служебном купе проводника вагона… Ужас! Кошмар. Тем более, что этот старый пень Никифоров, от которого вечно разило кислой капустой, похмельем и заскорузлыми носками, настойчиво её домогался после повышения в должности. Люба с переменным успехом отбивала его атаки и ухаживания.

— Откройте, Любовь Ивановна! Я требую…

В следующий момент язычок замка провернулся, и дверь послушно отъехала, освобождая проверяющему обзор — открыл-таки, паразит, своим ключом.

На пороге купе в форменной шинели с начищенными пуговицами (как киношный жандарм) стоял Никифоров, распушив пшеничные усы. В руках он держал фуражку железнодорожника, которая была ему мала и постоянно падала с потной головы. За начальником поезда, уперев кулаки в то, что когда-то называлось «талией», громоздилась фигура члена не то уличкома, не то избиркома — короче, неутомимой общественницы, хорошо узнаваемой в любой жизненной ситуации по генеральским лампасам на широких спортивных штанах.

— Ну, я же говорила вам, что ваша проводничка прелюбодействует с зайцем, не имеющим паспорта, в служебном купе. Пыхтят на весь вагон. Спать людям не дают, сволочи!

— А в суд за оскорбление личности? — парировал Максим, спокойно сворачивая начатый им рисунок. — И потрудитесь, пожалуйста, закрыть дверь! Девушка должна после сеанса одеться…

Никифоров надел маленькую фуражку, которая смешно водрузилась на самой макушке его приплющенного на макушке черепа.

— А ты кто такой?! — грозно прорычал он. — Кто ты-то такой, а? Безбилетник, а вякаешь… Где билет гражданина? Предъявите проездные документы и паспорт!

При этом он таращил свои заплывшие глазенки то на Любу, то на Максима.

— А может, этот человек без паспорта, самый настоящий террорист? Покажь паспорт!

— Дайте девушке одеться! Имейте совесть…

— О совести, развратник, заговорил… — бесновалась общественница. — Его, товарищ начальник поезда, нужно на ближайшей станции в милицию сдать! Правильно: таких только и мочить таких в сортирах нужно!.. Мочить и мочить!

* * *

…На маленькой железнодорожной станции, где в вагонах не открывали дверей и никого не сажали, из четырнадцатого вагона прямо на гравий с высоты площадки спрыгнул человек в долгополом плаще и старомодной шляпе, в которой, наверное, щеголял еще, наверное, его дедушка.

— Жди меня! Я приеду к тебе, — сказал в открытую дверь странный пассажир. — Эскиз-то мой не законченным остался… А у тебя глаза — «те». Именно — «те»!

Девушка в белой блузке, выглядывавшая из-за могучего плеча железнодорожника в шинели, крикнула:

— Ты же не знаешь моего адреса…

— А я в дистанцию путей обращусь. Не все же такие бездушные пни, как некоторые начальники поездов…

— Вали, вали, безбилетник несчастный… — сплюнул с высоты положения человек в шинели железнодорожника. — Скажи спасибо, что в милицию не сдали, художник от слова «худо»!..

После этих слов поезд лязгнул железом и тронулся. Дверь четырнадцатого вагона захлопнулась.

Максим, зажав под мышкой пенал с эскизами, побрел по мокрой пустынной платформе. Маленький, цыплячьего цвета вокзальчик, куда, на счастье человека без паспорта, в тот день не заглянула милиция, был совсем еще сонным. На пороге комнаты дежурного по вокзалу, прямо на полу, спал пожилой бомж в драной фуфайке, подложив под голову видавшую виды солдатскую шапку с пятном от форменной звездочки. В амбразуре кассы клевала носом сонная кассирша.

— Где выход в город? — спросил Максим.

— Там же, где и вход, — неопределенно ответила женщина.

— Спасибо.

— Иди по дороге, тогда не ошибешься…

Максим поблагодарил, осторожно переступил через спящего пассажира и еще спросил:

— А до Старого Оскола далеко еще?

— Еще далеко, — сладко зевнула кассирша. — Рано вылез.

— А в городке состоятельные люди живут?

— Люди как люди. Всякие…

— Спасибо.

— Пожалуйста.

И она захлопнула амбразуру, раздраженно думая о человеке в широкополой шляпе и с пеналом чертежника под мышкой:

— Приезжают тут всякие…

8

Холодный осенний дождь нагнал Звездочета уже на окраине городка, куда на этот раз забросила его судьба-злодейка «свободного художника», как он сам себя называл.

Название городка ни о чем не говорило Звездочёту. Знал только, что на орловской электричке до Курска отсюда часа три езды.

Городок как городок, не низок, не высок. Не столица, разумеется, но строительный бум, судя по трем многоэтажкам, докатился от Москвы до самых, до окраин… Новодел нагло, на правах сильного и всегда правого, наступал на сгорбленную пригородную деревушку. Стройка теснила её к густо поросшему кугой озерцу, которому, судя по всему, тоже суждено было умереть на окраине старого города.

У еще крепенькой лачужки застыл брошенный бульдозер. Он хищно ощетинился против перекошенной веранды ржавым стальным ножом.

Нелидов задумчиво постоял у еще живого дома, вполне пригодного для ночлега странника, критически оглядел свои ботинки, заляпанные грязью, пошаркал подошвами о брошенную мародерами негодную гнилую доску — и вошел в пустой дом.

В лачужке, замершей между жизнью и смертью, еще пахло человеческим жильём. Даже кое-что из мебели, не приглянувшейся городским старьевщикам, сохранилось. У окна пригорюнилась кособокая этажерка с тремя затрепанными книжками на верхней полке, у стены с ободранными обоями стоял диван, из спинки которого торчали рвавшиеся на свободу ржавые пружины. У этого лежбища притулилась облезлая табуретка о трех ногах, служившая строителям или каким-то залетным гостям этого «жилья на снос» столом. На нём еще валялись скрюченные каком-то припадке чипсы, рваная обертка от «крабовых палочек», две пустых бутылки из-под дешевой водки.

Максим опустил воротник плаща, снял широкополую шляпу и повесил её на гвоздь, торчавший из стены. Шляпа была действительно выдающаяся, и редкий столичный милиционер оставался равнодушным к её хозяину, патрулируя на Курском вокзале.

— И в уголке ему любом, уж был готов и стол, и дом! — экспромтом продекламировал Нелидов.

Этот экспромт Максим продекламировал вслух, радуясь, что на ближайшую ночь крыша над головой была ему обеспечена.

Блаженно улыбаясь, Звездочёт снял плащ, тоже стряхнул с него капли дождя и бросил на ощетинившийся пружинами диван. Торчавшие концы пружин он прикрыл брезентом, валявшемся в изголовье. Тубу с эскизами бережно пристроил к кособокой этажерке. На ней еще стояло несколько уже никому не нужных книг. Мельком даже взглянул на название самой толстой, с драной обложкой — «Домоводство». Усмехнулся, вернулся к лежбищу и, взобравшись на диван, осторожно вытянул уставшие ноги.

Хотелось есть. Так хотелось, что голод гнал сон прочь.

Он, поскрипев ржавыми пружинами, встал, походил по щелястому полу, думая, что предпринять в ближайшие часы. Нужно было выбираться из этого аварийного Ома и новой ямы судьбы. Дом на снос, судьба — на снос…

Нелидов достал уже готовые эскизы, которые возил Доктору Велесу в Москву, хаотично разбросал работы по полу. Встал над готовыми набросками будущего великого полотна, почесывая трехдневную щетину, и задумался…

Еще на худграфе университета он, прочитав у Светония о двух роковых судьбах — римского цезаря Домициана и астролога Асклетариона — Нелидов сделал эти эскизы к своему главному, как он считал, полотну жизни — «Пророчество Асклетариона». Потом, писал, конечно, и другие вещи — пейзажи, портреты стариков и старух, русских красавиц. У художника, понимал Нелидов, должна в жизни быть главная картина. Одна. На большее Господь не отпускает нам времени. Успеть бы потратить себя хотя бы на главное…

Он смотрел на эскизы к «Пророчеству», видя в глазах сцепившегося с убийцами Домициана, и последний страх, и слепую ярость, и неверие в предсказанный ему скорый финал жизненной драмы… Император, уже израненный кинжалом, истекающий кровью, все-таки еще жив. Он всеми силами цепляется за жизнь, катается по полу с вольноотпущенником Парфением…

И все-таки чего-то не хватает в его взгляде, в его застывшем крике о помощи… Какого-то одного штриха, одного-единственного точного мазка, который бы поставил жирную точку. Нет, размышлял Нелидов, ни одно — пусть самое гениальное творение — нельзя считать законченным. Мир бесконечнее любого творца, даже гения. Гений ведь тоже смертен, как любой другой простой человек, не отмеченный печатью Бога. А понять, уловить и постичь до конца, до самого донышка можно только, познав начало и конец — жизнь и смерть; то, что бывает потом и то, что всегда возвращает всех нас к новому началу. Возможно, в том и существует загадка вечной жизни — в смене этого бесконечного цикла.

Но цвет смерти даже гений узнает слишком поздно для себя, когда рука уже не в состоянии держать ни кисть, ни перо… А без этого цвета его палитра неполная.

Взявшись за «Пророчество», Максим, «самый перспективный молодой член городского отделения Союза художников» (так его однажды «обозвала» областная газета), понимал, какой крест взваливает на свои плечи. Но он знал, куда и зачем идет. И это знание, освещенное верой в свою путеводную звезду, давало силы подниматься на свою крутую Голгофу.

Максим уже несколько лет мучился над «Пророчеством» и, казалось, был даже рад этой муке. Рождающееся в них полотно было не просто частью его жизни — казалось, что «тот» мир, изображенный художником, и была его реальной, а не виртуальной жизнью. Он любил своих героев и ненавидел, радовался вместе с ними избавлению от тирана и так же жестоко страдал с умирающим Домицианом. У каждого его персонажа был незабываемый, единственный в своем роде, чрезвычайно характерный облик, но вместе с тем лица были узнаваемы. Каждый, кто смотрел на «Пророчество» и героев сюжета Нелидова, понимал, что где-то и когда-то он уже встречался с «этим» человеком с картины.

Он взглянул на подвернутую в борьбе с убийцами ногу Домициана и задумался: как звала его мать в детстве? Домицилла ведь любила давать смешные и трогательные прозвища своим детям. А вот Домициан, кажется, остался без него… Ему предрекли страшную судьбу.

Максим словно видел это в своей очень далекой от нынешней прошлой жизни…

Вот он, почти еще мальчишка, получает ужасный подарок от халдеев — их предсказание. Так получилось, что он, играя с камешками на дорожке сада, первым увидел паломников. Гуськом шли босые старцы с седыми бородами. И вел их слепец — старик с белесыми, будто выжженными солнцем, глазами. Он еще не знал, что через пять минут скажет этот слепой поводырь, но страх уже заползал в его душу. И он тесно прижимается к материнским коленям, будто ищет там спасения от пророчества паломников.

Эти люди не улыбчивы, одежда их не богата и изрядно потрепана в вечных скитаниях по свету, но они полны внутреннего достоинства. Морской бриз спутал их седые волосы, от них пахнет йодом и солнцем, вяленой рыбой и ветрами странствий и людских страданий.

В левом углу картины «Пророчество» Максим нарисовал Домициана-мальчика, еще кудрявого пострела, которому предстояло узнать то, чего не знает ни один смертный — час роковой гибели. Мальчишка еще не понимает всей тяжести креста, который ему придется тащить на себе долгих, невыносимо долгих сорок лет — до 5 часов по полудни в четырнадцатый день до октябрьских календ 96 года…

Мальчишка растерян, напуган, но глаза его блестят и еще полны детской невинности. Они даже виноваты той изначальной виной, которая всегда читается в глазах бродячих незлобных молодых собачек. Он виноват лишь в том, что родился под такой звездой. И от судьбы никуда в большом поместье его отца цезаря Веспасиана и матери Флавии Домициллы не спрячешься. А так хочется убежать, не видеть этого белесого халдея с ужасными глазами…

Максим вспомнил, что рисовал пятилетнего Домициана с маленького сына спившейся женщины, которая приводила в комнату Нелидова тихого грязного мальчика с виноватыми собачьими глазами. Художник наливал мальчишке молока, совал в руки пряник или булку — и тот послушно усаживался у окна, вяло откусывал от подношения, запивая порошковым молоком плохо прожеванные куски. Его черные угольки-глаза с покорной печальностью, безучастным равнодушием и какой-то стариковской мудростью смотрели на мать, которая тут же начинала уничтожать свой «гонорар» за маленького «натурщика» — четвертинку дешевой водки. «Чё зенки пялишь, Славка!.. — икала женщина, пьяно грозя сыну кривым пальцем. — Ужо вырастешь, тогда поймешь, как страшно жить… Как страшно, сынок!». И она снова тянулась к стакану, роняя туда пьяные соленые слезы и, как казалось Максиму, уже понятные мудрому заморышу её вымученные в мутной душе слова… «Я не бу…, не буду, — не переставая жевать, отвечал Славка. — Я не буду бояться, только ты больше не пей… И не голоси, сука!». Женщина поднимала на своего малыша невидящие глаза и задумчиво улыбалась: «Ну, вылитый засранец, его отец родный… Такой же ласковый гад и кровопивец».

— Я скажу правду тебе, Домицилла, — ровным голосом вещает старик с невидящими глазами без зрачков. — Он станет цезарем, но никогда не будет причислен к божественным. И в четырнадцатый день до октябрьских календ, когда луна обагрится кровью в знаке Водолея, на сорок пятом году жизни и пятнадцатом году власти, ровно в пять по полудни погибнет от кинжала заговорщиков…

— Четырнадцатый день до октябрьских календ… — прошептала побледневшая мать. — На сорок пятом году жизни… Это будет 18 сентября 96 года, ровно в пять… О, боги, сжальтесь над моим сыном!

— Я не боюсь, мама! — воскликнул маленький Домици. — Видишь, я совсем не боюсь!..

Он обманул мать. Неудачно обманул. Так же неудачно, как и всю дальнейшую свою жизнь пытался обмануть судьбу и избежать предсказания халдеев. Он нес свой невыносимый крест по дороге жизни и до последнего верил, что ему удастся обмануть фортуну.

Став цезарем, Домициан больше всего страшился мятежей. Все бунты от затянувшихся пиров и пьянства, считал он — и издал эдикт, чтобы в виноградных провинциях вырубали лозу. Он запретил объединять два легиона в одном лагере и принимать на хранение от каждого солдата больше тысячи сестерциев, помня, что Луций Антоний затеял переворот как раз на стоянке двух легионов и надеялся на обилие солдатских сбережений. Ведь любой переворот требует больших денег…

Максим знал о Домициане всё. За последние годы, что он работал над «Пророчеством», он узнал больше Светония или Плиния вместе с Квинтилианом взятым. Конечно, за несколько лет основательной подготовки к своему «главному полотну» жизни, Нелидов собрал всю литературу о Домициане, начиная с древнеримских писателей и заканчивая последними монографии о жизни двенадцатого императора Рима. Но иногда — и это, наверное, было правдой — ему казалось, что в прошлой жизни он сам был рядом с Домицианом. Быть может, Максим был германским гадателем Ларгиным Прокулом, которого освободил и наградил Нерва? А может быть — кто знает? — и самим Аклетарионом?

Великим и несчастным прорицателем, звездочетом и придворным астрологом. Нет, скорее всего каким-нибудь карникулярием, младшим офицером, помощником центуриона. Иначе, чем объяснить те глубокие познания эпохи, судьбы тирана и добряка Домициана, мельчайшие, нигде не описанные подробности его ужасной судьбы? Он помнит, как литератор Дион назвал Домициана в своём трактате «добрым» только за то, что тот мало наказывал своих рабов. Домициан, пригласив Диона на ужин, в присутствии своего любимчика актера Латина, заметил борзописцу:

— Ты претендуешь на звание самого правдивого летописца моего двора… — Домициан возлежал с чашей доброго старого вина, которое ведущий финансист Помпеи Луций Цецилий подарил его отцу Веспасиану еще до извержения Везувия. Он не допил вино, разбавленное водой, вылив остатки на крутящегося у ложа повара. Цезарь любил, чтобы готовили лакомства прямо у него на глазах — боялся, что отравят любимого императора.

— Так вот, мой самый правдивый из правдивых!.. — продолжил Домициан, сделав знак, чтобы начали первую «перемену», которая состояла из разных мелких, но вкусных блюд. Повар унес яйца и маслины, и тут же появилась свежая ветчина, начиненная смесью из сушеных фиг, меда и лаврового листа. — Так вот, отрада души моей… Заруби себе на носу, а не то я это прикажу сделать Парфению, что правителей, которые мало расточают наказаний, следует называть не добрыми, а удачливыми. Баловнями судьбы. Понял, свет мой в окошке?

Дион знал, что ласковый тон в начале предложения мог обернуться жестоким приказом о наказании в его конце.

— Я всё ловлю на лету, — проглотил кусок ветчины Дион и чуть не подавился обильным угощением «добрейшего из добрейших». Литератор закашлялся, на глазах его выступили слезы.

— Ты еще не умер, мой друг? — весело спросил Домициан. — Ужасно любопытная картина, как умирает борзописец. Ведь сказанное уже есть ложь. Тогда же чем является написанное слово? Враньём несусветным? А?

И он расхохотался.

— Ну, коль решил подавиться не понарошку, то давись… Это жуть, как меня заводит.

Максим знал, что Домициан боялся смерти и всегда пытался рассмотреть ее поближе: как все-таки умирает человек? Ведь это он, Домициан, привлек к гладиаторским боям девушек и с каким-то сладострастным упоением вслушивался в предсмертные хрипы умиравших на арене амазонок.

— А мне не страшно, мне не страшно, мама, — шептал он, как в детстве Домициле, сидя в императорской ложе.

Домициан врал. Жить под тяжким бременем предсказания было ужасной пыткой. «Почему так страшна человеку смерть? — думал он. — Ведь каждый из нас, даже божественный Юлий или Август, тоже были смертны… Но и они боялись смерти. Каждый знает, что умрет. Но не каждый знает свой точный час… Тут собака зарыта! Тут!»

— Дион, — сказал он литератору. — Ты, правдивый из правдивейших, должен сегодня мне поведать: целомудренна ли была весталка Валерия, которую я приказал живую замуровать по обычаю предков в стену, снабдив ее запаосм еды и питья на три дня?

Дион растерялся, не зная, что ответить своему государю.

— Говори правду, я знаю, ты — большой бабник! Этакий амурчик-шалунишка… Весталки обязаны быть целомудренны до своего последнего часа…

Дион судорожно сглотнул слюну.

— Она была целомудренна, цезарь…

Домициан засмеялся:

— А откуда ты, старый ловелас, знаешь? Ты что — проверял её на своем ложе любви?

— Она была целомудренна…

— Врешь, о мой честный борзописец! Самый честнейший из лгунов!.. Я сам, понимаешь, сам лишил её девственной плевры… Помимо её воли. Значит, она была не честна… А что с такими делают по древнему обычаю?

— Заживо погребают в подземелье с ничтожным запасом пищи и воды… — выдавил из себя перепуганный Дион.

— Правильно, мой добрый писатель! — потянулся к чаше Домициан. — Если я дал весталке воды и пищу, значит это не смертная казнь… Да и Плиний, великий Плиний, так написал об этом в своей скучной толстой книге: «Валерию вели на казнь не знаю, невинную ли, во всяком случае, как невинную». Вот так, мой правдоносец.

Он ласково заглянул в глаза Диону.

— Скажи мне, правдописец, уж не иудей ты? Уж не обрезан ли?

— Нет… — прошептал Дион.

— Я с удовольствием бы осмотрел тебя прямо здесь. Но доверюсь Парфению. Пусть он осмотрит тебя в спальне. И если ты соврал, то он тебя обрежет. Как умеет, так и обрежет — не обессудь.

— О, добрейший!.. — воскликнул литератор.

— Счастливейший… — поморщился Домициан. — Удачливый. Я же тебя только что учил. А ты снова мне соврал. Парфений! Веди его в спальню… Да смотри, не забрызгай кровью мое ложе для любовной борьбы.

Вольноотпущенник Парфений молча поклонился цезарю и подошел к побледневшему Диону.

— Сам пойдешь? — трогая его волосатой рукой за плечо, спросил гигант Парфений. — Или помочь?

Спальник увел беднягу. А через минуту мим Латин, вздрогнув от крика Диона, пролил на свою белоснежную тогу вино столетней выдержки.

— Будто кровью окропил… — задумчиво глядя на забрызганную вином одежду, проговорил император Рима. — Лучше бы кровью — вино сегодня дороже.

Страх перед смертью сделал Домициана жестокосердным. Он клялся в любви к своему народу, а за глаза называл его чернью и боялся его. Но больше всего государя раздражали астрологи, писатели и поэты, актеры, художники — все те, в ком он ощущал искру богов. Эти борзописцы и прорицатели, по мнению, Домициана были опаснее любых заговорщиков. Они были бунтарями духа. А в взбунтовавшемся духе он видел корни всех прошлых и грядущих заговоров.

Максим знал, что актера Париса он убил не только за любовную связь с Домицией… Информаторы, в коих никогда не было недостатка, не раз докладывали ему: Парис опять говорил крамолу, называя Домициана «злобным карликом». Писателя Гермогена Торсийского он казнил за то, что тот позволил себе некоторые неугодные Домициану намеки ув своей книге «История». Даже писцов, переписывающих «Историю», он велел распять на кресте.

Страх сделал его свирепым, и со временем свирепость его стала изощренней и коварней.

* * *

…Максим перенес эскиз весталки Валерии поближе к свету. Повернул холст и так, и этак. Подумал, присев на краешек старого дивана: «Нет, прав, прав Мастер, этот чудак Доктор Велес… Валерия совершенная по форме, но глаза её пусты, как у нынешней фотомодели, рекламирующей прокладки с крылышками». Рядом он положил незаконченный рисунок проводницы Любаши.

— А вот это — то… Ну, правда — то! Я вижу, чувствую… Это и есть Валерия с невинным и в то же время виноватым взглядом брошенной хозяином на улице болонки.

Нелидов отдвинул от себя законченный эскиз весталки, написанный маслом.

— К этой Валерии не потянет каяться… К таким женщинам тянутся за другим…

О том пире, устроенным цезарем на загородной вилле, потом была хорошо проинформирована его жена Домиция (не даром и она станет во главе заговорщиков против Домициана). Об этом Домиции «в картинах» рассказал секретарь императора Энтелл. Сильно захмелевший Домициан был с Валерий ласков и обходителен. Но чем мягче было начало, тем вернее был жесткий конец.

Под конец пира император велел снять с жрицы храма Изиды все одежды. Потом, ступая по пятой смене закусок, переворачивая кубки, подошел к прекрасной Валерии, увлек за шелковую полупрозрачную ширму и там силой овладел весталкой.

Префект претории Петроний Секунд, присутствовавший на казни Валерии, поведал Домиции и о том, как потом трое суток, пока юная весталка умирала в замурованной нише мучительной смертью, он приходил к «стене плача», садился на корточки и слушал, как умирает девушка.

Когда её вопли и рыдания достигли той грани, за которой начинается сумасшедствие, Домициан постучал камнем в стену, за которой смерть расправлялась с жизнью, и крикнул:

— Ты стонешь Валерия, как вчера стонала на ложе для любовной борьбы!.. Но не отчаивайся. Я тоже плачу вместе с тобой. Ты потеряла невинность. И я был вынужден поступить с тобой по закону. Ведь, по закону, который я свято чту, ты, нарушившая обет девственности, увы, уже не можешь служить в храме Исиды и носить белые льняные одежды… Ну, что, что я мог еще сделать для тебя, моя девочка?

Он прислушался к мертвой тишине, которая воцарилась в замурованном склепе Валерии.

— Я милосерден, доброта, как утверждает суровый префект Петроний Секунд[23], погубит меня окончательно… Я велел дать тебе, туда, в твой вечный домик, корзину с едой и кувшин вина с водой из целебного источника.

Он снова прислушался, приложив ухо к стене, за которой умирала Валерия.

— Испей этой целебной водицы, дитя мое, — назидательно сказал император, глядя, как предательски закоптило пламя факела в подземелье. — Испей, рекомендую… Эта вода продлит тебе жизнь.

9

Максим почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. На пороге стояла бродячая собака с добрыми виноватыми, как у всех бездомных псов, глазами. Нелидов не знал, что это за собачья порода заглянула в дом, предназначенный на окраине городка под снос. Болонка, бывший охотничий пес — жизнь и собачьих, и человеческих бомжей разделила и людей, и собак на два лагеря: имущих и не имущих.

Этот природный красавец, напоминавший чем-то Максиму бессмертного Бима Троепольского, забавно повернул голову, вывалив из открытой (будто улыбавшейся) пасти огромный язык, и виновато-просительно смотрел на нового постояльца «дома под снос». Левое ухо Бима было разодрано в жестокой схватке с жизнью или своими конкурентами за собачье выживание.

— Здорово, Бим Рваное Ухо! — улыбнулся Максим.

Собака с вечной готовностью дружить с неопасным для нее человеком приветливо завиляла хвостом.

— Э, брат… Вот угостить пока ничем не могу. Сейчас пойдем в центр этого городка, развернем вот эту картину с голой теткой, продадим ущербный шедевр — и тогда вместе попируем…

Бим Рваное Ухо понял, о чем говорил этот долговязый человек с такими же, как у него, добрыми и виноватыми глазами. Он радостно завилял хвостом и облизнулся «на сухую».

— Вот и ладушки, коль ты меня понимаешь…

Они вышли из хаты вместе — собака и человек. У зарослей уже одеревеневшего от старости репейника на куче строительного песка лежали еще две-три собаки. С их появлением они оживились, но, не почуяв поживы, тут же снова равнодушно улеглись на нагретые места.

— А вот сотоварищи твои, Бим, ленивы и невежливы, — сказал Нелидов умному псу. — Потому на свою долю в нашем общем пиршестве могут не рассчитывать…

Бим это выслушал молча, виновато нагнув голову к земле. Он, кажется, был готов на все — лишь бы покормили добрые люди.

По чужому незнакомому городу они шли гуськом — впереди странный долговязый человек в длиннополом черном плаще и старомодной широкополой шляпе, с пеналом чертежника под мышкой, а сзади семенил рыжий, с черными подпалинами бродячий пес, изредка с оптимизмом поглядывавший виноватым перед всем честным народом взглядом на вновь обретенного хозяина. Словно пёс без лишнего собачьего визга и шума говорил всему городку, обрекшего его на бездомность и неприкаянность: у меня вновь есть хозяин! Уж с ним, люди добрые, я не пропаду…

Даже дождь, задумавшись над превратностями судьбы человека и зверя, забыл о своей нудной осенней работе — перестал сеять через небесное серое сито.

У нового городского «супермаркета» «Европа», сияющего санитарным надзором, стеклом и радужным пластиком, пес притормозил, напряженно следя за самооткрывающимися дверями — а вдруг оттуда выскочит уже знакомый ему по очередной трепке охранник? Тогда эти чудесные колбасные и мясные запахи растворятся в его же собачьем страхе, и тут же Рваному Уху захочется справить свою малую нужду под ближайшим деревом.

Но Хозяин, как тут же про себя стал называть человека в плаще Бим, остановился у порожков огромного магазинного крыльца, достал из большой трубы картину с нарисованной на ней голой теткой и, притулившись к перилам, закурил. В чуткий нос Рваного Уха ударил, как кулак обидчика, невыносимый запах дешевого табака и уже высохших на холсте масляных красок.

Он нерешительно переминался с лапы на лапу, но, набравшись собачей наглости, все-таки мелкими шажочками, как на охоте, подкрался к ногам нового хозяина.

— Давай рекламу, Рваное твое Ухо! — подбодрил пса Максим.

Бим заглянул в глаза первому же мужчине, подошедшего к ним со стороны автостоянки, и просительно заскулил.

— Чего тебе? — хмуро спросил солидный живот, от которого пахло одеколоном и натуральной кожей дорогих ботинок.

Пёс взял коротенькую высокую ноту в своей импровизации и тут же дружелюбно завилял хвостом.

— Это он картину рекламирует, — пояснил Нелидов мужику с животом.

— Картину, корзину, картонку и маленькую собачонку… — пошутил живот и первым засмеялся своей же шутке. — Порнушка, дружок? Ну-ну… Ничего, блин, не боятся.

— А чего мне боятся? — поднял воротник художник. — Не украл, чай. Сам рисовал, сам продаю… Это весталка Валерия.

— Какая еще Валерия? Валерка из кемпинга, что ли?

— Нет, из Древнего Рима.

— Ты мне пули не отливай, художник… Из древнего Рима, — передразнил он Нелидова. — Из такого же древнего, как твоя клоунская шляпа, дружок.

— Не хотите — не берите, проходите…

— Я вот куда надо позвоню — там тебе и Рым и Крым покажут…

Рваное Ухо, которому с первого же запаха не понравился этот «колобок» (от толстяка несло салом с чесноком) угрожающе зарычал. Потенциальный клиент эскиза тут же скрылся за стеклянными дверями магазина. Бим заглянул в глаза хозяину: ну, как я его напугал, а?

Через минуту у этюда остановился еще один местный любитель живописи.

— Сколько хотите, молодой человек, за шедевр? — не отрывая глаз от обнаженной натуры, спросил пожилой человек в двубортном драповом пальто с вытертым бархатным воротником — ни дать, ни взять директор школы на пенсии. Старичок, как показалось, Нелидову, был немного «под шафе». По манере держаться и прямо смотреть в глаза, он чем-то напоминал Максиму его отца, старого школьного учителя, большого умницу и великого чудака. — Так сколько, не слышу…

Максим назвал цену.

— Даю половину, молодой человек, — ответил «бывший учитель», как окрестил его Максим. — Рекомендую соглашаться.

Бюджетник перешел на шепот:

— В провинциальном городишке, где инфляция съела не только материальные, но и духовные ценности, вам больше моего никто не даст. Впрочем, я очень плохо вижу, хотя в живописи лучше меня в этом городе не разбирается никто. Уж будьте уверены, молодой человек!

Максим промолчал.

Пенсионер с обликом дореформенного педагога достал из кармана круглые допотопные очки в металлической оправе, водрузил почти снайперскую оптику на нос.

— По манере чуть ли не Тициан… Итальянское Возрождение. Ну, прямо Венера Урбинская… Талантливое подражание. Но скорее — это французы. Стиль «ню», обнаженной натуры… — приговаривал городской сумасшедший, последний из могикан-ценителей. Он то надевал, то снимал свои очки-лупы. При этом его глаза сначала увеличивались в разы, напоминая блюдца сказочной собаки на сундуке, а потом превращались в смотровые щели хитровато-добродушного японца.

Нелидов с обидой сказал:

— Это не подделка. Это оригинал.

Несмотря на какую-то ироничность в словах покупателя, Максим с любопытством ждал продолжение торгов.

— Современные французские экспрессионисты? Угадал?

— Почти…

«Пусть изголяется в своих познаниях, лишь бы купил…» — подумал Нелидов.

— Кто? — старик с прищуром смотрел на этюд, прикрывая его рукавом от моросившего дождя. — Кто художник-то?

Максим в поисках ответа взглянул на вывеску, красовавшаяся на скромной будке сапожника «Ремонт обуви» и прочитал её вслух, ставя в перовом слове ударение на перовом слоге, а во втором — на гласной «И»:

— Ремонт Обуви…

Старичок зацокал языком:

— Не может быть!.. Это же, я знаю, Пикассо нашего времени. Восходящая звезда. Ай-яй-яй!.. Ремонт Обуви… — он повторил «иностранную» расстановку ударений. — Я бы, честное пионерское, дал бы больше, но нету…

— Я бы в другое время и в другом месте подарил бы этот шедевр, как истинному ценителю изобразительного искусства, но не могу… Обстоятельства.

— Берите, берите, — горячо запричитал «поношенный интеллигент», суя купюру в карман плаща Максима.

— Если бы не Старый Оскол, цены на билеты…

— О-о, эти цены!.. — театрально вскричал тронутый бедностью старик. — Они нас душат, эти цены… Но истинное искусство — бесценно! Эта картина, молодой человек, со временем займет уже предназначенное мной место в в еще, слава Богу, государственном Русском музее.

— Ну, вы, мягко говоря, это… загнули.

— Ничего я не загнул! — не зло оборвал художника чудак-покупатель. — Ни-че-го! А ежели и загнул гвоздь, то только для того, чтобы он крепче сидел на своем месте.

И тут же энергично протянул руку Максиму.

— Достоевский, Николай Николаевич…

Видя в глазах продавца «Ремонта Обуви» красноречивый немой вопрос пополам с испугом, привычной скороговоркой добавил:

— Не бойтесь. Я не сумасшедший. Просто однофамилец Федора Михайловича…

— «Преступление и наказание»?…

Старик, глядя на прохудившееся небо, стал ловко скатывать этюд в рулончик. Оставил только хвостик от полотна, погладил его негнущимися замерзшими пальцами и простодушно улыбнулся, приблизив свою увеличительную оптику к холсту.

— Преступление — его, а вот наказание — моё, молодой человек. За бесов расплачиваемся. Хотя Федор Михайлович предупреждал человечество… Так мы же сами с усами… Взяли этих бесов под мохнаты рученьки и сами же возвели на престол. Как те римские сенаторы, которые говорили о вашем Домициане: «Он сукин сын, конечно, но это наш сукин сын!».

Старик засмеялся, будто потрясли пластмассового Ваньку-встаньку и внутри старой игрушки что-то зазвенело и забулькало.

Максим с удивлением посмотрел на городского сумасшедшего.

Бим подхалимно подполз к старику на грязном животе и лизнул мокрый дедушкин ботинок.

— А вот собак и вообще тех, кто от вас зависит, нужно жалеть и хорошо кормить, — покачал головой старый интеллигент.

— Дайте срок — накормим…

Странный человек, чувствуя замешательство собеседника, спрятал очки в боковой карман старого пальто.

— А вы, молодой человек, думали, я клюнул на вашего «Ремонта Обуви»? — он смешливо скосил глаз на вывеску на сапожной мастерской. — Гениальная импровизация, молодой человек. Но, если хотите быть инкогнито, то зря внизу этюда подписали: «Весталка Валерия, за день до гибели Домициана. Х. Нелидов». У меня очки — плюс шесть с половиной. Цейсовский бинокль! Хотя талант и без бинокля разглядеть можно. Талант не бывает плоским. Он — выпуклый… Его, как шило, в мешке не утаишь.

Он продолжал веселиться:

— А «Х.Нелидов», то есть художник Нелидов, простите, вы, надеюсь?

— Художник Максим Нелидов, — сказал Максим, склонив голову, будто представлялся самому императору.

— Очень приятно. Очень, честное пионерское!..Я запомню ваше имя, — пообещал странный человек, пряча этюд Валерии под драповое пальто. — Мне, знаете ли, ужасно повезло, что я вас встретил, тут, на ступеньках «Европы», не в самое лучшее ваше время…

Максим хотел возразить и полез было в карман, чтобы вернуть деньги.

— Нет, нет, нет… И не дерзите старому человеку! Дал, что мог, от чистого сердца пенсионного пособия… на сохранение национального достояния.

— Ну, вы скажите…

Он снова достал очки, глаза его сделались на пол-лица — но грустные, а вовсе не смешные.

— Я, видите ли, уже начал было разочаровываться в сегодняшнем, а значит, и завтрашнем дне нашего искусства. Эти «ремонты обуви», как вы изволили выразиться, заказывающие на свои деньги в глянцевых журналах хвалебные рецензии, бесконечно отмечаемые всеми возможными и невозможными премиями профанами от искусства, ведут за собою к пропасти не только культуру…

— Кого еще?

— Нас… Всех нас, слепцов настоящих… И таких, как вы, художник Нелидов, кому еще только предстоит ослепнуть на сверкающей сусальным золотом ярмарке тщеславия. Вот чтобы вас уберечь от великой порчи, я и пожертвовал эту «лепту вдовицы»… Вижу, что вовремя. Или вы сомневаетесь в моём внутреннем зрении? Я ведь, как меня учили классики, вижу не слезящимися от боли глазами, а сердцем. Сердцем вернее.

Максим без тени иронии ответил, глядя, как Рваное Ухо облизал старику его обувь.

— Я верю тебе, отец… Извините, мэтр.

— Метр без кепки… — грустно пошутил старичок, прикрывая ладошкой костяную лысину. — За две недели до октябрьских праздников дождь пошел, никак не остановится. Постарайтесь, пожалуйста, не отсыреть и вы при такой сволочной погоде.

И с этими словами странный ценитель искусства исчез за углом магазина. Будто он приснился Максиму. Или его вообще никогда не было ни в реальной, ни в его виртуальной жизни. «Фантом прямо-таки какой-то, — подумал Нелидов, — этот Николай Николаевич Достоевский. Просто такой же гениальный сумасшедший, как и его великий однофамилец».

10

В домик на окраине Бим Рваное Ухо бежал трусцой: знал, что от всех вкусных вещей, что лежали в большом пакете хозяина и не давали покоя его собачьему носу, ему тоже обломится на желтый клык. Он хорошо знал людей. Редко в них ошибался, хотя и не без того.

У дома, предназначенного судьбой на снос, укрываясь от непогоды под бульдозером, уже нацеленным тупым стальным ножом на старое строение, так мешавшее оперативному простору строителей многоэтажек, тряслись от промозглой сырости еще два бездомных пса. Бим, считавший, что честно заработал свои харчи у стеклянного магазина, хотел было отогнать своих голодных собратьев, но человек не дал ему затеять свору.

— Ты что, Рваное Ухо?!. — прикрикнул на Бима Максим. — Нехорошо быть жадным. Нужно делиться, старик. Или нынче и собаки, как люди, живут?

Рваное Ухо, рыкнув для острастки, не стал трепать голодных сородичей, но в душе не согласился с хозяином: кто не работает, тот не ест! А получается наоборот… Нехорошо это, не по-собачьи.

Уже в доме на снос, налив в бумажный стакан водки, Нелидов почувствовал, что его знобит.

— Сейчас, сейчас согреюсь изнутри… — сам с собой разговаривал художник. — Отец до самой смерти не признавал никакого лекарства, кроме изобретения Менделеева… И ничего, до семидесяти семи дотянул. Прожил бы и больше, кабы был алкоголоиком…

Бим картинно наклонял голову, показывая всем своим видом: он — весь внимание. Две беспородных сучки нерешительно топтались в прихожей, ожидая оттуда подачек.

Максим выпил, чувствуя, как живительное тепло разливается по промерзшим членам, достал круг колбасы, отломал кусок и стал его чистить.

Рваное Ухо подполз на брюхе к ногам художника и шустро смахнул очистки шершавым языком.

— Погоди ты, Ухарь!.. — отодвинув от собаки пакет с едой и выпивкой, сказал Максим. — На, это, брат, твоя доля…

Кусок колбасы Бим поймал с лета — так ловят мячи классные вратари: мертвой хваткой. Из прихожей высунули свои носы голодные подружки Бима.

— Теперь вам, собачьи дети!..

Нелидов выпил еще, но озноб не проходил. Он потрогал свой лоб рукой, как его в детстве трогала мама, когда он в очередной раз подхватывал грипп или простуду. Люська, с которой от дня свадьбы до выдачи свидетельства о разводе он прожил целых пять лет, определять температуру его лба ладонью не умела. Она вообще много чего не умела. И уметь не хотела, имея фигуру топ-модели и смазливое личико. А он всё ей прощал. Всё. Потому что любил, наверное. Сперва она прощала тоже. И его вечные поиски своего места, «правды художника», которая не приносили и копейки в дом, и то, что он жил в каком-то своём, для неё совершенно чужом мире, бредя весталками-девственницами, жестокосердными императорами, вечно пытавшимися обмануть судьбу и странными звездочетами, больше жизни ценившими Правду своего Слова. Люська могла примириться со всем, с его достоинствами и недостатками, если бы не эта давящая, угнетающая нищета. Сначала нищета кошелька, потом и своего духа. Но как-то прощала и вечное безденежье безработицы, пока прощалось… А потом ей просто кто-то открыл глаза, сказав то, чего простить она не в силах: «Бросай ты его, пока не поздно… Ведь он — неудачник. А это болезнь не просто опасная. Безнадежная по сегодняшней жизни. К тому же заразная». Она исчезла из его жизни так же, как и появилась в ней: без всяких прелюдий и объяснений. Дочь отвезла своей матери, а сама подалась в шумную столицу, где все ловили друг друга — кто «удачников», кто «лохов» а кто судьбу за хвост.

— Плохо мне что-то, ребята, — пожаловался он бродячим собакам. — И водка не помогает…

Бим, проглотив очередной кусок, облизнулся и завилял хвостом, ожидая продолжения банкета. Осмелели и остальные бомжи-собаки. Сучки, опасливо косясь на зарычавшего Рваное Ухо, приблизились к дивану, выпрашивая подачки.

— Счастливые вы, ребята! — улыбнулся псам Максим. — Не зря же такая колбаса народом прозвана собачьим счастьем. Много ли вам надо, чтобы завилять хвостом и преданно смотреть в глаза тому, кто бросает кусочек колбасных обрезков?

Он плеснул в бумажный стаканчик и поднял тост:

— За вас, сирые бомжики! Пусть вам будет малость посытнее, а мне чуточку потеплее. Симбиоз — великая вещь. Основа выживания в любой агрессивной среде.

— Тут всем наливают или только собакам?

Нелидов обернулся на женский голос. В проеме дверей, закрывая серый свет осенней улицы, стояла незнакомка. Контровой свет мешал разглядеть гостью со всеми подробностями. Максим выпил, не спуская глаз с фигуры, загородившей проход в полуживой дом, закурил и, пустив дым, кивнул:

— Проходите, пожалуйста. Мы гостям всегда рады.

— Это ты у меня в гостях, — с хрипотцой сказала женщина, прошла на середину комнаты и уставилась на Максима. — Это дом моей бабушки. Прораб со стройки позвонил в мотель, сказал: «Вывози шмотки иль что нужное осталось — сносить будем». Вот я и пришла. А тут — ты…

— Я, — кивнул Максим, с интересом разглядывая молодую женщину. — Замков нет, даже дверей нет — чего, думаю, не зайти…

— Уже сперли, кто попроворней, — вздохнула женщина. — В нашем населенном пункте каждый третий безработный. Пенсионеры дверь за бутылку возьмут. А им больше и не надо…

— Жить стало лучше, жить стало веселей…

— Веселей некуда.

— Так наливать, красавица?

— Я за базар отвечаю.

— Так ты и по феньке ботаешь?

— Чалилась…

— За что же?

— Хозяину ларька по харе смазала…

— Приставал?

— Не то слово…

Максим налил полный стакан, протянул его незнакомке.

— За знакомство! — сказала она, не спросив, как зовут виночерпия.

— Я — Максим, а вас, как звать-величать, сударыня?

Женщина молча выпила, не спуская глаз с Максима.

— Тебе-то зачем, парень?…

Максим протянул французскую булку, отломил кусок колбасы.

— Прошу вас, сударыня…

Она откусила от булки, сказала с полным ртом:

— Да ладно прикалываться-то!.. Валерка я. Чумакова. Погоняло — Чума.

Максим, рассматривая спитое, но еще не лишенное женской привлекательности лицо, сказал задумчиво:

— Чума… Какая же ты Чума? Ты жрица храма Исиды весталка Валерия…

— Чё-чё? — перестала жевать женщина. — Чё еще за версталка? Ты давай фильтруй базар, дядя… Не то ботало прикусишь.

Максим плеснул ей еще в стаканчик. Валерка не отказалась, махнула налитое залпом, утерлась рукавом нейлоновой куртки.

— Это я так, из своего сна вспомнил… — загадочно улыбнулся Максим. — Сны мне по субботам интересные снятся. Прямо сериалы, а не сны…

Она скосила глаз на закуску.

— Ты ешь, ешь, не стесняйся…

— А ты? — спросила Валерия.

— Я уже… К тому же горло болит, аппетита нет.

Рваное Ухо поскреб когтями пол, обращая на себя внимание: забыл про него хозяин с приходом этой тетки, от которой кисловато пахло старым перегаром и дешевой красной, как кровь, помадой.

— Пшли вон, псы вонючие! — привстала Валерка с дивана. — Житья от вас нету! Хатки под элитное жилье сносят, конур собачьих больше нет — вот и лазят, бомжи проклятые по всему городу…

Рваное Ухо, отбежав на безопасное расстояние, жалостливо взглянул на хозяина: заступись, мол. Я ж тебе помогал у «стекляшки», все ботинки тому сумасшедшему старичку вылизал до блеска. Вспомни верную собачью службу…

Максим потянулся к пакету, достал холодный беляш и бросил его собаке.

Бим, схватив свое счастье старыми, но еще хваткими крепкими зубами, опрометью бросился к стоящему у дома бульдозеру.

— Бабкин пес, — сказала Валерия. — Потому и ведет себя, как хозяин.

— Зовут-то как?

— А никак. Собака и есть собака. Зачем ей имя?

— Мы в ответе за тех, кого приручаем.

— А за нас — кто в ответе? Наливай, паря!

Максим налил, Валерия выпила. Закусывать опять не стала.

— Бомж? — спросила она. — Или откинулся?

— Как — «откинулся»?

— Ну, освободился… Я когда из тюрьмы пришла, месяц гужевала с подзаборниками и случайными хачиками… Чуть снова на нары не залетела.

— Не, — покачал головой Максим, снимая шляпу. — Видишь, волос длинный, ум короткий. Не «откидывался» я. Так, отстал от своего поезда. Зашел погреться, а тут сквозняки, холоднее, чем на улице.

— Ты выпей.

— А ты налей, Валерия.

— Меня так еще никто не называл, — наливая из бутылки сказала она. — Лерка или Чума. А тут — торжественно. Чудно, непривычно…

— Имя о человеке многое может сказать.

— А ты, блин, часом не гадалка? Уж больно вид у тебя загадочный…

— Звездочет я.

— Звезды считаешь? — хрипло засмеялась женщина. — Блатная, бля, работа: сиди себе ровно на жопе и звезды считай.

— Я звездочет-астролог… Прорицатель.

Щеки Максима пылали, как алые маки в мае, ноги и поясница налились горячим свинцом.

— Ты выпей, пассажир, выпей… Простыл, видать, так пропотеть надобно.

Она выплеснула остатки водки в стакан.

— Всё-ё… — разочарованно протянула Чума.

— Там, в пакете, еще бутылка есть, — сказал Нелидову, с отвращением глядя на водку. — Много налила…

— Не пьешь, а лечишься… Давай, мальчик, выпей и пропотей!

Она потрогала его лоб холодной влажной рукой. Почти как мама в далеком уже от него детстве.

— Горишь весь, Максимка… Сорок, не меньше. И к фельдшеру не ходи! Пей, тебе говорю, до дна лекарство от гриппера!

Нелидов через силу выпил, пожевал колбасы, не чувствуя вкуса.

— Так ты, Звездочет, от какого поезда-то отстал?

— От Старооскольского…

— Этот раз в сутки ходит. Теперь рано утром будет только завтра. Болей спокойно.

— Болею…

Она налила себе сама, чокнулась с носом Нелидова:

— Будь здоров, Звездочет!

— И вам не балеть…

На этот раз Валерка закурила, стала на глазах хмелеть.

— Тебе хорошо? — спросил он.

— А ты догадайся, парень, с трех раз! — сказала она. — Когда я свое тридцатилетие в мотеле отмечала, то шампанским так нажралась, что чуть не обоссалась ночью… Вот стыд-то был бы!

— А ты в мотеле придорожном работаешь?

— Угу. В нем.

— Официанткой?

— Уборщицей, — огрызнулась она. — Техслужащая, как в трудовой записано.

— У тебя и трудовая есть… Счастливая…

— А то! На зоне свои университеты, чай, проходила… Там и дурака за три года высшее образование дадут. Даром, что ли, срок мотала? Око за око…

— А я знаю, за что ты сидела…

— Кто трепанул?

— Кто же мне об этом трепанет? Не Рваное же Ухо?

— Не знаю такого…

— Сидела за выбитый глаз своего хозяина. Ахмеда или Мухаммеда… Словом, хачика своего… Так?

Валерка окаменела, с минуту восхищенно смотрела на прилегшего на диван Максима, потом неверной рукой потянулась к новой бутылке.

— Ну, ты и фокусник! Тебе бы в цирке выступать. Гомнатезером. Али покруче… Бабок бы срубил — до смерти хватило бы. Как узнал-то?

— А по руке, по линии судьбы…

— А-а… — протянула она. И вдруг встрепенулась:

— Так я тебе свою ладошку вроде бы не сувала…

— Ты не помнишь просто. Ты ее на моем лбу держала.

Она кивнула, что-то вспомнив. И снова приложила свою ладонь к пылавшему лбу художника.

— Горишь, пассажир! Беда…

— Мне холодно, — пожаловался Максим. — Не убирай руку, мама. Так теплее…

«Бредит малый, — подумала Валерка, чувствуя сильный жар у больного знакомца. — Не ровен час помрет, а мне тогда отвечать, показания давать в камере…».

— Ей, — сказала она, отнимая руку. — Ты гляди у меня, не помри тут… Хата бабушкина. Я сюда хожу в надежде ее заначку похоронную отыскать. Сховала старая карга куда-то, а куда — не запомнила… Пять тысяч «смертных». Всё мечтала: «Вот, Лерка, теперь по-человечески похоронят». Как же… Закопали на мои кровные. На крест не хватило, так Митяй из досок сам соорудил. В церкву бабка ходила, грехи свои, а заодно и наши, отмаливала…

— Не убирай руку, тогда не умру… — тихо сказал Нелидов. — Мне холодно…

Валерка с оптимизмом посмотрела на почти еще полную бутылку водки, сказала примирительно:

— Ладно, полежу рядышком с тобой… Погрею.

Потом приставила кулак к носу болящего.

— А приставать будешь — глаз вышибу! Как тому армяшке… Гляди у меня.

— Гляжу, — улыбнулся он. — А кто такой Митяй?

— Новый мой сожитель. Я у него щас живу. Страсть, какой ревнючий!..

Она подожгла погасшую сигарету.

— Козел, короче, — пуская дым, прохрипела Лерка. — И кулак у него костяной, што кастет бандитский… Кабы не проснулся, он щас пьяный спит. Митяй на бульдозере, што у дома стоит, работает. Прораб дал наряд к вечеру бабкин дом снести, а он, паразит, нажрался. Спит… Теперь без премии останется. У их там в компании строго с этим, с дисциплиною той.

— Ладно, не будем о грустном. Ложись, грей…

Она подмигнула Максиму левым глазом, с которого еще не сошел синяк.

— Иду, нетерпеливый ты мой… Только в чуланчик слажу. За печкой у бабки чуланчик прилажен был. Там тряпье всякое, фуфайки старые должны быть. А то одного моего тепла на двоих не хватит. Тебе аж до четырех утра тут свой век коротать… Старооскольский-то в четыре двадцать пять на вокзале. Оклемаешься… Согреешься щас — и, знай себе, спи спокойно. Я на зоне больше от холода, чем от недокорма страдала. Знаю по чем фунт лиха. — Она глубоко затянулась едким дымком дешевой сигареты. — Деньги-то на билет есть?

— На билет есть.

— А на опохмелку?

— Я не похмеляюсь.

— Зря. В нашем городке, знаешь сколько мужиков уже померло!.. А всё потому, что не нашли утром на опохмелку. Не поправились… Эх, жизь-копейка!

— А зачем в вашем городе такие элитные дома строят, если у людей денег нет? — спросил Нелидов, поправляя на груди бабкину фуфайку.

— Третья хоромина уже будет… У одних ветер в карманах, а кое-кто наворовал. И вдосталь. В прошлом годе за огромадные тыщи квартиры ушли… И еще пять коттеджей для руководства, что за Маруськиным логом, прямо в березовой роще поставили… Почитай, половина начальников качество своей жизни улучшила.

— А как не станут покупать новое жилье? Цены-то — ой-ё-ёй!..

— Станут… Вторая-то половина осталась! Ей же обидно, что первые уже в белокаменных хоромах обитают. Поднатужатся, подвороуют — и купят себе такие же.

Валерка затушила сигарету, плеснула себе в стаканчик, крякнув по-утиному, выпила. Потом долго копалась и шумела за печкой, грязно ругаясь себе под нос. Наконец, выползла, держа в руках грязную фуфайку без одного рукава.

— Вот и всё бабкино наследство! Жил, жил человек, а умер — и пшик… Ни могилки нормальной, ни нажитков, теперь и дом сломают… И зачем белый свет так долго коптила? Только горбатилась на огородике баба Вера — царство ей небесное! — на трассе, сколько я себя помню, до темна с мешком картошки стояла, всё лишнюю копейку на свою смертушку копила… А похоронили на муципальном кладбище, у самого оврага, без рубля за душой.

Женщина заботливо укрыла фуфайкой Максима, грустно взглянула на пустой стаканчик, тяжело вздохнула:

— Эх, кабы знать, когда твой последний час пробьет… Соломки бы постелила. Или в церкву бы сходила, на последок…

Валерка опять закурила

— Ты вот, Звездочет, деньгу шарлатанством зарабатываешь… — Она заглянула в глаза собеседнику. — Я не осуждаю. Кажный живёт, как могёт. Закон капитализьму. Чую, не всегда фартит, коль из поезда, как зайца ссаживают… Только ответь мне, как на страшном Суде: прорицаешь ты честно или ради поживы врешь людям об их прошлом и будущем? Настоящее-то они и без тебя кое-как помнят…

— Стараюсь не врать…

— «Стараюсь», — передразнила Лерка. — Зарекалась свинья говно не жрать… Ладно, Звездочет, какое завтра меня ждет в этом сраном городе?

Максим привстал на локте, отчего под боками противно заныли ржавые диванные пружины.

— Дай твою ладонь, Валерия.

— На, Максимушка, не жалко…

Он, не глядя на линию судьбы, поводил по ней пальцем и вдруг прижал к своим потрескавшимся губам.

— Будет у тебя завтра всё небо в алмазах…

— Небо в алмазах… — прошептала она, не вынимая ладонь из его жарких рук. — Где-то я это уже слышала…

— В школе, быть может?

— Да-да… Именно в школе. Я хорошо училась… Потом ПТУ, потом… Хрен с ним, что потом было. Только вот неба в алмазах сроду в моей жизни не было. А так хочется…

— Будет.

— И чтобы долго не ждать. Страсть как не люблю ждать и догонять.

— Скоро и исполнится.

— Гляди, ежели соврешь… Глаз на жопу натяну.

— Тебе не совру.

— А — себе? — она выдернула руку, поплевала на ладонь и вытерла ее о бабкину фуфайку. — Себе ты тоже так же сладко врешь? Ты, может быть, с таким жаром в бреду через пару часов окочуришься тут, а? Сгоришь под драной фуфайкой… А? Чего молчишь, Звездочет хренов?

Агрессия её была настолько неожиданной, что Максим, и впрямь, на какое-то время потерял дар речи.

— Я не умру… — наконец с казал он, глядя в дверной проход, в котором виднелся застывший в последнем броске бульдозер. — Бродячего звездочета бродячие собаки спасут.

Она потянулась за бутылкой, бросив Максиму:

— Опять бредишь? Хотя постой, наши бомжи с бродячими собаками спят под теплой трубой — так в морозную ночь теплее.

Она выпила и вдруг, ополоумев, пустилась в бешеный пля. Как на лихой русской свадьбе рассыпала по пустой комнатушке глухую дробь каблуков: «Барыня, барыня! Сударыня-барыня!..».

— Кинь-ка сюда фуфаечку для куража! — закричала Лерка, не прекращая своего бешеного танца. — Я ведь в ней еще в седьмом классе на пятачок бегала, первой танцуньей была…

Максим, улыбнувшись, встал, накинул ей на плечи бабкину фуфайку.

— Эх, барыня ты моя, сударыня ты моя!.. — била ногами по щелястому полу еще молодая, полная нерастраченных сил бабенка. Всё смешалось в этом танцевальном припадке: и боль, и жажда несбывшегося счастья, и талант, и пьяный кураж… Последнего, правда, было больше.

Она, сделав еще несколько танцевальных па, споткнулась и рухнула на скрипучий бабкин диван, хохоча и плача в своей танцевальной истерике.

— А в кармане-то — бабкина тряпочка! — хохотала она, вынимая носовой платок из кармана фуфайки. — Вот и всё её наследство — тряпочка для соплей! Ой, умру, девки, обоссуся я!..

Лерка приложила узелочек к слезившимся глазам, и тут же её как обрезало. Смех разом стих. В пустом доме на снос стало пронзительно тихо. Слышны были только моторы машин, проезжавшие по трассе Курск-Орел.

— Звездочет… — услышал он её голос с дивана. — А в платочке-то купюры!.. Пять штук по тысячи. Бабкины смертные нашлись… С того света бабуля мне их подкинула.

Она встала и поклонилась черному углу.

— Спасибо тебе, родненькая…

Потом дружески хлопнула Максима по спине.

— И тебе, Звездочет, спасибо, что не соврал. И впрямь, завтра у меня будет небо в алмазах!.. Ох, и гульнём мы с Митяем!..

Она даже застонала при этих словах.

— Оставайся, Звездочет!..

Но тут же спохватилась:

— Хотя нет. Митяй приревнует. Убьет и меня, и тебя зараз…

Она еще раз пересчитала пять тысячных купюр. Грудь ее высоко вздымалась под тонкой курткой.

— А может, тебе на билет дать?

— У меня есть на билет.

— Ну, как знаешь. Было бы предложено… Отметим удачу?

— Пожалуй…

— Да ты не кисни, Звездочет! Чудо великое свершилось. Я уж думала, что закопают эти денежки под рухнувшим домом. Ан нет! Будет и у меня, Валерии Чумаковой, небо в алмазах. Будет, Максимушка!.. Этот подарок судьбы нужно отметить. И не умирай раньше времени, не умирай, Звездочетик ты мой… Долг Ахмеду отдам, из мотеля уволюсь к чертовой матери!.. Сниму комнатку и от Митяя с его пудовыми кулачищами уйду. Начну, брат, заново жизнь… А чего там!.. Только тридцать один. Вся жизнь впереди. Главное, что подфартило… Теперь баба Вера от меня не отстанет, коль свои смертные на моё небо в алмазах отдала прямо после твоего прорицания, Звездочет! Она меня, не знавшую ни отца, ни матери, и выходила, как родную дочь. На зону «Приму» посылала и обязательно с пенсии карамелек «Раковые шейки», моих любимых с детства… Давай, Звездочет, за тех, кто нас любил! Тебя ведь тоже когда-то любили. В твоей прошлой жизни…

Через час они допили водку. Пьяные и счастливые улеглись вместе на бабкином диване, бросив драную фуфайку в голову. Двоим укрыться этой куцей ветошью, несмотря на все усилия Максима и Валерии, не удалось. «Всё будет хорошо, всё теперь будет хорошо, вот увидишь…» — приговаривала, как заклинание, захмелевшая Лерка.

Через пять минут в доме «на снос» они уже спали спокойным сном праведников по неволи, заплативших все налоги на жизнь.

11

На четырнадцатую ночь до октябрьских календ луна окрасилась кровью в Знаке Водолея…

Он проснулся от вещего сна: к нему явилась Минерва, которую он суеверно чтил, и возвестила ему, что покидает свое святилище и больше не в силах оберегать императора — Юпитер отнял у нее оружие.

С час он ворочался на ложе, где так любил заниматься «постельной борьбой» с многочисленными наложницами. Наконец-то уснул снова. Теперь в его сон пришла Валерия, которая была живьем замурована в стену подвала на его вилле. Весталка была обнажена, кровавая луна окрашивала ее лицо, гибкий стан в багряные, но все равно мертвые тона. «Я умираю, император, — сказала она, странно ему улыбаясь. — И когда я умру, Асклетарион подтвердит пророчество волхвов. Твоя смерть — слово астролога».

Этот кошмар испугал Домициана больше, чем отказ от него Миневры. Полная луна светила в окно, тревожила императора своим необычным цветом.

Он попытался уснуть и это Домициану почти удалось, но его разбудил треск молнии, ударившей в храм рода Флавиев. Двенадцатый цезарь Рима вспомнил: наступил «тот» день, которого он страшился всю жизнь — 18 сентября 96 года. Он крикнул в ночь, разодранную нежданной грозой:

— Рази меня! Уж лучше ты, чем кинжал бывших друзей!

Но гроза стихла так же внезапно, как и налетела. Мутноватое утро за окном освещал лишь загоревшийся храм рода Флавиев, который был построен при Домициане.

На зеленом холме, где стоял Капитолий, ворон прокаркал заученную человеческую фразу:

— Всё будет хор-р-рошо! Кар!..

— Твои бы слова да Юпитеру в уши! — крикнул в окно император.

С полчаса он отходил от ночных кошмаров, потом встал с ложа; долго, с брезгливой миной на сером отечном лице смотрел на себя в зеркало.

Это было любимое зеркало Домиции. И только сейчас он понял, почему она так его любила, так умильно в него смотрелась — это был подарок Париса. Несомненно, так!

Домициан взял в руки тяжелую масляную лампу, которая еще коптила на ночном столике, и запустил ею в зеркало. Осколки брызнули прямо на ложе. «Интересно, — подумал Домициан, — занимались они любовью на супружеском священном ложе его?». Он зачем-то схватил самый большой кусок, похожий на кинжал, но, обрезавшись, тут же отбросил его в сторону. Потом оторвал от шелкового покрывала полоску ткани и забинтовал порезанный палец.

— Если бы всё обошлось только этой кровью… — сказал он, проводя ладонью по вспотевшему лбу.

Счёт уже шел не на сутки, на часы…

На шум в императорской спальне вбежал мальчик-раб, обычно прислуживавший ему при бритье.

— Вон! заорал растоптанный страхом император. — Сегодня никакой бритвы! Ни чего режущего и колющего! Вон все из моей спальни!

Мальчик в страхе убежал. Домициан снял ночную рубашку и сам стал одеваться, никого не подпуская к себе из челяди. Страх извел цезаря. Сегодня он читался в каждой его морщинке, в каждой складке его царственной одежды. Страх пропитал каждую его клеточку, выжигая из Домициана все хорошее и доброе, что заложила в него природа. Этот липкий страх поселился в его душе в тот черный день, когда он, вжавшись в колени матери, услышал свой ужасный приговор халдеев: год, число и точный час (в пять часов по полудню) своей смерти. С того самого дня бедный Домициан будто бы стал жить между плахой и топором палача.

Он наклонился, поднял самый крупный осколок зеркала и взглянул на свое отражение. От страха у него приключились все болезни. К сорока пяти годам он выглядел на все шестьдесят. Страх иссушил его тело, оставив, как в насмешку, огромный живот на кривоватых тонких ножках.

— Тьфу ты! — плюнул в зеркало император.

Он потянулся к колокольчику, позвонил, чтобы явился мальчик.

— Да, мой господин! — словно вырос из-под земли арабчонок.

— Бегом в покои госпожи, скажи, что я зову её.

Мальчик убежал. Коротая время, Домициан нервно походил по огромной спальне. Скрежет битого стекла под сандалиями выводил его из ровновесия. В животе заурчало. «Отравили!» — было первой мыслью. Но урчало не от вчерашнего позднего ужина, не от его любимых матианских яблок. В нем говорил страх. Хотя мысль об отравлении пришла в голову не случайно. Когда умер божественный Тит, то в народе поползли слухи, что он был отравлен Домицианом. Народ шушукался, что перед смертью Тит жалел только о том, что не казнил брата и оставил империю такому злодею, как Домициан.

— Милый, что тебе сегодня неймётся? — глядя на разбитое зеркало и пряча усмешку, сказала Домиция. Умная женщина всё поняла с первого взгляда.

«Змея! Пригрел же на своей груди такую змеищу! — выругался про себя Домициан. — Не нужно было к ней возвращаться. От нее, чую своим тонким носом, от нее исходят все мои беды и страхи!».

— Дорогая Домиция, — взял себя в руки император и даже улыбнулся улыбаясь через силу супруге. — Хотел тебе напомнить вчерашнее мое решение. Устроить пир. Я еще раз просмотрел список приглашенных и добавил туда моего астролога Асклетариона.

— Я помню, милый… Все согласно твоему списку приглашены ровно на пять часов по полудню…

— Нет! Нет и нет! — испуганно замахал руками император. — Только не на пять! Пошли гонцов. Пусть прибудут к десяти!

— Пировать в такую рань?

— Я так хочу! — притопнул ногой Домициан. — Не перечь мне, пожалуйста, хотя бы сегодня…

— Хорошо! Но ты бы мог эти приказания передать Парфению! Или вольноотпущеннику Стефану, твоему секретарю Энтеллу, наконец. Это всё преданные тебе люди, для которых ты так много значишь в их судьбах…

— Не верю! — закрыл руками лицо Домициан. — Я никому не верю!

— Ладно, ладно, дорогой… — успокоила Домиция. — Я распоряжусь не хуже. Повару приказано изжарить на вертеле кабана, потом зашить в брюхо живых дроздов… Как ты приказал.

— Я приказал? Не помню…

— Как же, как же! Ты хотел сделать веселый сюрприз своим гостям. Когда виночерпий вскроет кинжалом кабанье брюхо — из него с шумом и писком вылетят живые дрозды! И сначала все испугаются, а потом будет ужасно весело, я думаю.

— Весело? — задумчиво спросил император. — Что тут веселого? Сегодня не день веселых сюрпризов. И никаких кинжалов! Дурная шутка задумана, сдается мне. Очень скверная. Никаких колющих и режущих предметов на пиру быть не должно! Никаких!..

— Что приказать приготовить?

— Никаких изысков. Все, как всегда. Начнем с хлеба и меда, столетнее вино, чтобы размочить корочку. Потом оливки и финики, как у простого народа. А уже потом по нарастающей. Первая смена — устрицы и овощная смесь. Затем пусть мальчики-прислужники внесут жареных голубей, куропаток и фазана. Можно запечь и одного павлина. Как шутил мой брат Тит, если нет фламинго, сойдет и попугай! Рыбу пусть повара выберут сами. В последней перемене должны быть фаршированная соня, этот потешный мелкий грызун, и улитки, откормленные молоком. Да пусть повара на винах наклеят ярлыки с именами консулов, при чьем правлении давили виноград. Будет большой и веселый праздник. Праздник жизни, вопреки всему!

— Успокойся, милый, — холодно сказала супруга. — Всё будет хорошо…

«Эта точно накаркает!.. У Домиции дурной глаз, завистливый. Сглазит, ворона…», — подумал Домициан. Он достал список приглашенных.

— Консулы и сенаторы меня мало беспокоят. А вот обязательны на пиру придворный астролог Асклетарион, актер Латин…

— Сейчас в моде германский гадатель Ларгин Прокул… Все о нем только и говорят…

— Я сказал — Асклетарион! Дальше. Весталка Валерия…

Домиция удивленно вскинула брови:

— Валерия? Так она же по твоему приказанию…

— Размуровать! И доставить!

— Но, цезарь! — воскликнула Домиция. — Прошло столько времени!.. Она же там давно истлела.

— Я же милосердно оставлял ей родниковую воду и пищу. Чтобы продлить её дни.

— Скорее мучения…

— Что-что? Ты дерзишь мне, твоему господину?

— Я пытаюсь тебя убедить, что весталка давно мертва… Она задохнулась от нехватки воздуха. Или просто-напросто от смертельного ужаса, будучи заточенной в каменный склеп.

— Ты так думаешь? — спросил Домициан. — Это хорошо… Она умерла, а я — жив! Соврали халдеи… Соврали, родненькие! И это мне подтвердит Асклетарион. Подтвердит, если сам захочет остаться в живых…

12

Пир удался на славу. Чаши полнились помпейским вином столетней выдержки. Домициан уже после первой, довольно скромной смены, поразил гостей роскошью и обилием снеди. Большого труда стоили кулинарные изделия, состряпанные не из тех компонентов, которые ожидались. Дикого вепря с зашитыми в брюхе живыми дроздами (Домициан усмотрел в этом намек на свой огромный живот) повара заменили молочным поросенком, приготовленным в виде жирного гуся.

Актер Латин, пододвинув к себе поближе амфору с вином, которое приготовили еще при консуле Кассии, давно почившего себе с миром, цитировал из «Сатирикона» Петрония. Мим смешно изображал обжору Трималхиона из этого произведения писателя, которого, как и всех борзописцев-пересмешников, так ненавидел Домициан. Все ждали, когда же на мужественного Латина обрушится императорский гнев. Но боги миловали лицедея. Это было не в правилах двенадцатого цезаря — миловать и прощать дерзости людям искусства. И это косвенно указывало на то, что сегодня какой-то особый день для последнего из Флавиев — Домициана.

Обычно император не терпел никаких насмешек, иронии и отступлений от традиций предков. Всем была памятна казнь Флавия Клемента за его приверженность к христианству. Правда, сам император утверждал, что отправил Клемента на крест за иудейскую веру. Но не отрицал, что жену Клемента, которая приходилась Домициану племянницей, он сослал в далёкую Пандатерию.

— Латин, мой милый мим Латин, — начал елейным голосом Домициан, что само по себе не предвещало ничего хорошего, — покажи нам свою пантомиму, как жрецы храма Флавиев, который построил я, обожествляли Веспасиана и Тита…

— Я не знаю такой пантомимы, мой цезарь.

— А вот врать, дружок, плохо… Я-то знаю, что прошу. Покажи!

Гости ждали приговора, который сам себе должен был подписать Латин.

— Показывай, мои милый мим!

— Ну, хорошо… Я импровизирую, придумаю то, что ты просишь, государь!

И с этими словами дрожащий актер стал изображать один из обрядов, которые проводили жрецы храма Флавиев. Никто даже не улыбнулся.

По окончанию представления захлопал только Домициан.

— Прекрасно, Латин… АЯ бы сказал, превосходно в самой превосходной степени. Искусству подвластно всё. Но смерть и тление не подвластны и ему. Все люди смертны, даже великие актеры, которые эту смерть не раз изображали на арене или в театре. И я вижу, коль они уже умирали понарошку, то умереть по-настоящему актеру не страшно.

Акслетарион, взявший в руку янтарную кисть винограда, положил ее в вазу обратно.

— Все смертны, все — и божественные мой отец, и брат, все. Даже высочайшее звание «Божественный» не спасает от физической смерти…

— Но есть память народа, — робко возразил Латин. — Петроний пишет, что это и есть подлинное бессмертие для человека: жить в памяти новых поколений, чтобы его добром поминали, но не хулили. Или предали забвению, что означает смерть окончательную. Добрая память живет вечно, тогда и умершему будет легко в царстве теней…

— Плевать мне, что говорит твой Петроний! — перебил его Домициан. — Тебе-то после смерти будет начхать, что скажут о тебе другие. Тебя ведь к тому времени уже не будет. Не — бу— дет! Прах твой развеет ветер. Ты будешь — ни-что!.. Бесчувствееной пылью. Зачем тебе их память? Добрая или злая — зачем? — Он подмигнул актеру. — Хочешь, я отправлю тебя к твоей любимой весталке Валерии?

Латин испуганно молчал, глядя в пол, выложенный лунным камнем.

— Я, как ты знаешь, милосерден. Тебя я прикажу замуровать в стену вот с этой свиньёй, сделанной под жирного гуся… Это же твоё любимое занятие — смеяться над другими, изображая их теми, кем они вовсе не являются. Я дам тебе своих любимых яблок, фиников, оливок… Ты сможешь прожить неделю, а то и две… Это же царский подарок! И ты будешь меня за него благодарить эти две неделю, подаренные тебе от царских щедрот. Не так ли? Не слышу твоей благодарности, веселый мим…

— Слава цезарю Домициану… — хрипло выдавил из себя Латин.

— Громче!

— Слава Домициану!

— Как вам, дорогие гости, эти правдивые слова человека искусства? — спросил император.

— Слава Домициану! — тут же нестройным хором прогудели гости, возлежащие на пиру императора.

— Учитесь, дорогие мои, говорить всю правду! Никакого подтекста. Только честный, открытый текст: «Славься, о, божественный император Домициан, да продлятся долго дни твои!» Ну!..

Хор опять вразнобой повторил фразу, продиктованную Домицианом. Лишь астролог Асклетарион молча отщипывал от кисти виноградинки, отправляя их себе в рот.

— Почему ты молчишь, звездочет? — спросил Домициан. — Считаешь виноградинки, как свои звезды? Кстати, Асклетарион, сколько звезд на небе?

— Этого не знает никто. Потому как одни звезды умирают, другие нарождаются… Вечный процесс обновления. Так угодно богам нашим.

— Честный ответ, — кивнул Домициан. — Я поднимаю эту чашу за неподкупного моего астролога Акслетариона.

Все послушно выпили за правдивого звездочета.

— Асклетарион! — воскликнул Домициан. — Хочешь быть не только великим астрологом, но и самым богатым из всех ясновидцев и земных пророков?

Акслетарион усмехнулся краешком губ, глядя на императора без страха и упрека.

— Не стану лгать, мой цезарь, — ответствовал звездочет. — Нужда и нищета унижают человека. Астролог — тоже человек. Нет такого человека, если он в разуме, чтобы не хотел жить хорошо, а хотел прозябать в нищете и вечной нужде.

Домициан захлопал в ладоши.

— Превосходно сказано, друг мой! Хочешь стать богатым? От тебя, и только от тебя, сейчас зависит твоя судьба. — Император тоже поднял кисть винограда, глядя через нее на гадателя прищуренными глазами. — От твоего предсказания, от твоего «да» или «нет» зависит либо твоя дальнейшая роскошная жизнь, либо твоя позорная смерть. Я прошу тебя сказать мою правду. Ты меня понял?

Акслетарион выдержал долгую паузу, прекрасно понимая, что от него хочет услышать император.

— Спрашивай, цезарь — я скажу правду.

Домициан откинулся на атласные подушки, благожелательно глядя на придворного звездочета.

— Это по-царски: «Я скажу правду». Говори её мне. И помни: если угадаешь то, что я жду — получишь мешок золота. А нет — не взыщи…

Цезарь помолчал, бросил в рот маслину, но есть не стал, выплюнул.

— Скажи мне, Асклетарион, это правда, что мне предсказали халдеи? «Да» или «нет».

— Да, Домициан. — Они сказали правду.

Домициан вздрогнул, но сдержал рвавшийся наружу страх, достал зубочистку и стал ковырять редкие передние зубы.

— День, предсказанный халдеями, настал, а я сижу, пирую, радуюсь жизни… И это ты называешь правдой?

— День еще не истёк…

Актёр Латин нервно икнул, поднес чашу с вином к побелевшим губам, но пить не смог и только с ужасом переводил взгляд с цезаря на звездочета и обратно.

Домициан усмехнулся и кивнул виночерпию: налить всем вина!

Он выпил чашу до дна и обвел тяжелым взглядом пирующих.

— Значит, ты сказал правду, Асклетарион? Свою трудную правду… В ней немало горечи. Как, впрочем, и в этом неразбавленном водой старом вине. В любой настоящей вещи должна быть своя горчинка. Приторное расслабляет и от него гниют зубы… Эта горечь, — он полюбовался янтарным цветом выдержанного в лучших подвалах Италии вина, — вкус палящего солнца родины, пыль её дорог. Так бы сказал поэт. Так говорю и я — император. Надеюсь, тоже божественный, как мой отец и старший брат. Так пейте за мое здоровье и долгие лета.

Все послушно выпили, славя цезаря и желая ему долгих лет жизни.

Не выпил один только Асклетарион.

Домициан обратил к звездочету свой вопрошающий взгляд.

— Я не умею лгать, мой цезарь, — ответил астролог. — Грош цена будет даже придворному звездочету, ежели он начнет прорицать правду угодную, которая хуже откровенной лжи. Потому что такая правда всегда продажна, она на сиюминутную потребу.

— Молодец, — похвалил цезарь пророка. — Тогда скажи мне, звездочет, как умрешь ты? Про других ты знаешь всю правду, а про себя — знаешь?

— Знаю, цезарь, — ответил астролог. — Знаю и свой последний час. Сегодня меня разорвут бродячие собаки.

Домициан задумался и вдруг расхохотался до слёз.

— А вот и врешь, врешь, звездочет!.. — промокая салфеткой глаза, ответил император. — Врешь ты всё, Акслетарион! И я, император Домициан, уличаю тебя во лжи.

Он хлопнул в ладоши, подзывая к себе солдат с мечами.

— Отрубите астрологу голову! — приказал он помощнику центуриона.

Когда солдаты уволокли бедного Асклетариона, Домициан, выдержав актерскую паузу, сказал, прислушиваясь к звукам во дворе.

— Ну, вот, всё кончено с лжепророком. Он прорицал, что его порвут бродячие псы, а ему, счастливцу, всего-навсего отрубили голову. Сейчас, по обычаю предков, тело его сожгут, а пепел бесславно развеют по ветру… Благо, сегодня ветер будто взбесился. Радуется, что всё врут эти пророки, всё врут! Ха-ха-ха…

Цезарь смеялся долго, власть. Смеялись и его перепуганные гости, попробовали бы не смеяться…

— Пейте же, гости дорогие! Пейте за мой долгий царский век! — кричал Домициан, возвращаясь к жизни.

Гости с готовностью потянулись к чашам и кубкам.

— Мой цезарь, — взмолился Латин. — От неразбавленного вина мне плохо… Позволь мне удалиться.

Домициан, возбужденный вином и кровью гадателя, веселился от души.

— Иди на кухню, Латин! Там тебе, мим, дадут рвотного порошка. Когда прочистишь желудок, возвращайся к нам с новой пантомимой — «смерть лживого пророка». Ха-ха…

13

Латин вернулся через полчаса. Пир был в самом разгаре. Хмельные гости веселились, опорожняя чашу за чашей. Смерти от перепоя они боялись меньше, чем гнева Домициана.

— Латин! — воскликнул повеселевший цезарь. — Латин, куда же ты пропал, дружище?

Тот рассеяно блуждал взглядом, не решаясь рассказать об увиденном.

— Да что с тобой стряслось? — подняв руку и усмиряя гостей, спросил император Рима.

— Всё правда, цезарь! — наконец изрек актер. — Он сказал правду. Я сам только что видел…

— Какую — правду? — насторожился Домициан. — Что ты видел?

Асклетарион сказал правду — его разорвали бродячие собаки…

Говоря это, Латин избегал тяжелого взгляда Домициана. Он смотрел в отполированный до зеркального отражения пол из лунного камня.

— Повтори, мим…

— Я видел, как Акслетариона рвали собаки.

— Какие еще собаки? Ты пьян, актер! Я приказал отрубить ему голову. Позвать ко мне помощника центуриона, этого долговязого карникулярия!..

— Нет, мой цезарь, солдаты точно выполнили твой приказ. Они отрубили голову звездочету. Потом, как это положено по нашему древнему обычаю, сложили погребальный костёр, положили на него труп астролога и подожгли, чтобы потом развеять по ветру пепел лжепророка… Но налетевший очень сильный порыв ветра задул огонь. И бродячие собаки, которых всегда хватает на площади, стащили тело Асклетариона с погасшего костра и начали его рвать на куски. Я сам это видел. Значит, звездочет сказал правду! Он не лжепророк. Он великий прорицатель… Можешь жестоко наказать меня, цезарь. Но я говорю то, что видел собственными глазами.

Домициан рухнул на подушки. Он понял: это судьба. Астролог не солгал насчет своей собственной смерти. Значит, сбудется и пророчество халдеев. Чему быть того не миновать…

— Все пошли вон отсюда! — свистящим шепотом проговорил бледный, как полотно, Домициан. — Вон! А ты, карникулярий Сатур, перекрой со своими солдатами все входы и выходы из моего дома! Чтобы мышь не проскочила! Скользкий уж не прополз… И до шести часов никого ко мне не пускать! Только после шести! Тебе ясно, офицер?

— Муха не пролетит, мой цезарь! — отчеканил карникулярий.

14

Домициан велел рабам убрать остатки пиршества, навести идеальный порядок в своей спальне. Причем, доверил эту работу одним мальчикам. Какие из этих заморышей заговорщики?

Ближе к пяти часам, назначенному судьбой часу, он прямо в сандалиях забрался на ложе, сел, привалившись к спинке.

В доме было все спокойно.

— Сатур! — позвал император начальника караула. — Сатур, сходи к часам и узнай который час.

Сатур, обиженный, что к тридцати годам всё ходит в младших офицерах, считаясь только помощником центуриона, поленился пройти пятьдесят метров. Через небольшую паузу он ответил за дверью:

— Шестой, мой государь!

Было же почти пять.

Услышав о шестом часе, Домициан обрадовался и вскочил с ложа. — Шестой? Значит, роковой срок истек, а смерть не пришла… Предсказание халдеев и пророчество Асклетариона не сбылось! Я уже отошел от роковой черты. И — жив! Жив!..

Домициан хотел приказать подать лучшего вина, но в спальню вошел Сатур.

— Цезарь! — сказал он. — К тебе просятся спальники Парфений и Сигер и твой секретарь Энтелл, бывший управляющий Домициллы вольноотпущенник Стефан.

— Что им нужно? — спросил император, вспоминая слова Домиции о преданности ему этих людей.

— Они хотят сообщить о готовившемся заговоре против тебя и передать пергамент с именами заговорщиков.

— Впустить! — тут же приказал Домициан, уже предвкушая мучения распятых заговорщиков. — Каждый получит своё! За страх длинной в сорок лет.

Первым вошел Парфений. Его левая рука была на перевязи.

Вместо ответа спальник императора молча протянул ему свернутый пергамент.

— Имена заговорщиков?

Парфений кивнул.

Цезарь развернул пергамент — бумага была девственно чиста.

Домициан поднял глаза на Парфения: что это?

И тут Парфений выхватил кинжал, спрятанный под повязкой на левой руке. Спальник императора ударил Домициана снизу, попав ему в пах. Но раненый цезарь, встав на четвереньки, пополз на коленях к подушкам, под которыми было спрятано его оружие.

— Заговор? Заговор? Это — заговор?!. — вопил он, будто не верил своим глазам.

Стефан выхватил у Парфения кинжал и стал бить Домициана, тыкая железом в его тело, не целясь, вслепую, заливая кровью белоснежную императорскую постель. Но цезарь, вцепившись в Парфения мертвой хваткой, катался со своим убийцей по полу.

— Дайте мне! Дайте мне, прошу вас! — суетился и только мешал кровавому делу личный секретарь цезаря Энтелл. — Это должен сделать я! Так хочет Домиция!

— Домиция?!. — вскрикнул окровавленный император. — О, боги, сжальтесь…

Наконец Энтелл получил оружие от Стефана и, вложив в удар кинжалом весь свой немалый вес, вонзил лезвие точно в сердце жертве. Это был седьмой удар кинжалом. Последний.

Солнечные часы во дворе виллы показывали ровно пять.

15

Бульдозериста Митяя поднял с кровати его непосредственный начальник прораб Маслов.

— Уже светает, ополосни морду — и скажи спасибо, что ты мне вчера, харя твоя пьяная, не попался! Хозяин приказал, чтобы сегодня дома того как не бывало. Площадку расчистишь по замерам. Завтра уже сваи бить будем… Понял, Митяй?

— Понял, — буркнул он, глядя на пустое место рядом с собой.

«Убью Лерку, стервь!» — решил он, вспоминая, осталось ли чего в бутылке после вчерашнего.

— И не похмеляться мне! — прочитал его мысли Маслов. — Живо на велосипед — и к дому бабки Верки… И чтобы сегодня этой халупы и в помине не было.

— Ломать — не строить, — махнул рукой Митяй. — Уже считай еду.

…Столб пыли взметнулся в низкое осеннее небо. Митяй, костеря Лерку, не ночевавшую дома, прораба Маслова, поднявшего его не свет не заря, старый бульдозер, в кабине которого было холодно и всё провоняло соляркой, работал зло. Он знал, куда нужно стукнуть, чтобы домик враз завалился — в матицу, несущую балку. Митяй, врубив скорость, точно попал в нужное место. Дом тотчас рухнул, и он, матерясь во всё горло, стал сдвигать обломки дома на огород.

— Хорош, ударник капиталистического труда! — сам себе приказал Митяй. — Пора и полечиться ударнику. Райка самогонку в долг даёт, под зарплату…

Он заглушил мотор. И с удивлением заметил, как рыжий пес какой-то неизвестной ему породы, а с ним еще две собаки, ожесточенно рыли землю под рухнувшими обломками.

— Там сахарной косточки нет! — прикрикнул Митяй, запустив в собак камнем. — Пшли отсель на помойку, сволочи!.. Не мешайте работать!

Несколько собак отбежало на безопасное расстояние.

Но пес с откушенным в драке ухом продолжал свою неистовую работу, призывно поглядывая на бульдозериста и жалобно повизгивая.

— Готово? — подошел прораб Маслов.

— Готово… Делов-то — убогую хатку завалить…

— А чего тут бродячие собаки забыли?

— Да роют, будто клад отыскивают. По телику показывали: так эмчеэсовские собачки людей под обломками отыскивают. Можа, чё съестное учуяли?

— Людей? — насторожился прораб. — А ты проверил — в доме никого не было?

— Не проверял… Кто там мог быть? Бабка-то месяца два как преставилась… Сам ей крест из досок ладил.

Подъехал фургончик с рабочими.

— А ну-ка, ребята, лопаты в зубы и проверить: не похоронил ли с похмелья кого живьем наш Митяй? Не ровен час, за похмельного дурака мне придется в тюрьме сидеть! Покажет дознавателю, что инструктаж по технике безопасности прораб не провел…

— Я што — фрайер какой? «Покаже-е-т», — передразнил прораба бульдозерист.

Митяй обиделся, закурил и отошел в сторонку, глядя, как сноровисто отбрасывали обломки рухнувшего дома строители, прислушиваясь к неясным шорохам под грудой досок и мусора.

* * *

Максим пришел в себя не сразу. Не сразу понял, что с ним произошло. А когда понял — завыл в голос. Боли он не чувствовал. Страшно стало от мысли, что его заживо похоронили под обломками старого дома. Потом, когда услышал голоса рабочих и свет, которого становилось больше и больше, взмолился:

— Господи! Светом твоего сияния спаси меня, Господи!..

Его причитания и услышали строители. Стали копать правее, ориентируясь на крик из-под завала.

Охрипнув, художник вспомнил о Валерии, которая лежала рядом. Она была без сознания. Но еще дышала.

Нелидова строители вытащили первым.

— Еще кто-то есть? — спросили мужики, с любопытством разглядывая пришельца «с того света».

— Копайте, там еще человек…

— Живой?

— Был живой.

Вытащили Валерку.

— Эй, Митяй! Ходи к нам! — крикнул белозубый таджик, улыбаясь во весь рот. — Кажись, твоя баба?

Митяй подошел, легонько пнул Валерку ногой.

— Моя…

— В кулаке у ней что-то зажато.

— Ты разожми.

— Не разжимается.

— Деньги там, смертные… — сказал Максим.

— Иди ты! — не поверил таджик. — И сколько?

— Пять тысяч. Бабушкина похоронка…

Митяй наклонился, чтобы выдернуть купюры из зажатого кулака сожительницы.

— А не пошел бы ты на х… хутор бабочек ловить! — вдруг услышал он слабый, но уже полный жизни голос Валерии.

Мужики заржали, радуясь, что и второй человек — жив и невредим, если не считать шишек и свежих царапин на чумазом лице.

Нелидов постоял с минуту, посматривая на хмурое небо, поднял воротник плаща, изрядно загрязнившегося и порванного при его спасении. Снова заморосил нудный дождик. И только сейчас пожалел он о похороненной под завалом шляпе с широкими полями. Такой старомодной — потому и вызывающе экстравагантной — была его любимая шляпа.

Под обломками остались и эскизы задуманного им полотна «Пророчество». Но Максим нисколько не жалел об этом. Теперь он точно знал, что картина — сгусток живой энергии. А раз в центре картины — Домициан, кроткий убийца и насильник, то энергия эта недобрая, губительная для автора.

— Вот оно, проклятие Домициана! — осенило Максима. — Полотно должно прославлять СВЕТ и ПРАВДУ, что, впрочем, одно и тоже… Не в Домициане правда и свет, а в Звездочёте, в Асклетарионе, не испугавшемся сказать жестокому и подлому цезарю правду… Пусть это стоило ему жизни, но ПРАВДА — бессмертна. И тогда сама смерть обессмертит имя Художника.

* * *

— А где Звездочет? — встав на ноги и отряхивая куртку, спросила Чумакова.

— Кто-кто? Какой такой звездочет? Вон Митяй у бульдозера возится. А звездочёт тебе, Лерка, небось, приснился, — подначивали мужики, посмеиваясь. — С тебя, подруга, причитается, что живой откопали. А сон твой похмельный со звездочётом исчез, как утренний туман…

— Забудь о нём, — помня о найденной Леркой бабкиной «похоронке», которую она всё еще сжимала в грязном кулачке, сказал Митяй. — Не было тут никакого звёздочёта…Вот, только шузы его остались. Дрянные кроссовочки-то, китайское барахло.

…Максим возвращался домой по автомобильной трассе. Дорога в этот ранний час была еще пустынна, но идти босиком было нелегко — чувствовался каждый камешек на мокром асфальте. Правая ступня саднила под носком. Звездочёт, заметив импровизированную лавочку, сооружённую дневными продавцами огородной продукции из доски и пары кирпичей, присел, снял носки. Подставил лицо холодному дождю, глядя на тёмное небо.

«Вот так, брат, — подумал художник, — не было бы счастья, да несчастье помогло… Прав был Доктор Велес, прав… Художник — творец. А если он творец истинный, должен и у смерти просить для себя, то есть своих творений, бессмертия… Чтобы войти в историю, вовсе необязательно поджигать храм. Достаточно создать одно пророческое полотно, верно написав характеры и точно распределив роли — и ты не умрёшь после физической смерти тела. Ты будешь жить, пока люди будут завороженно смотреть на картину, где празднует свою победу непродажная Истина. Такую Правду не купишь и за всё злато мира. Этот урок преподал всем нам ещё тысячу лет назад астролог Асклетарион. Он, восставший Пророк, а не Домициан — смысловой центр картины. От него должен идти свет истины и выстраданной правды художника. Как назидание всем будущим царям и подданным. Правда жизни старого астролога оказалась дороже императорского злата. Дороже даже самой жизни. Вот он — путь в будущее, дорога к памяти потомков. Сказать им то, о чём они забыли в погоне за иллюзорным счастьем в виде престижной машины, загородной виллы, высокой должности… Всего этого с собой в могилу не утащишь. Есть что-то значимее и выше, чем купленная должность, которая сулит удовольствия и блага… Прав, прав, старина Велес: самая высокая должность на земле — просто быть человеком. Всегда оставаться Человеком. Именно такая должность была у астролога Асклетариона. И я чувствую — чув-ству-ю каждой клеточкой своего живого организма! — внутреннее, духовное родство с этим восставшим против лжи тирана Пророком!».

… Дождь кончился только к четырём утра. Звездочёт шагал прямо по лужам, голосуя каждой машине, таким редким в этот предрассветный час. Теперь он знал, КТО должен быть центральной фигурой его композиции. Это, конечно же, не Домициан. Он — не та фигура, чтобы картина задышала Правдой. Любой тиран — это только маска правды… А маска правды — это ложь. Асклетарион, восставший пророк со своей правдой, которую не продал за золото императора Рима и поплатился жизнью за Истину — вот кто должен стоять в центре всей композиции. Это теперь — и его Правда. И без неё, как бы талантливо, с фотографической точностью не выводила рука исторические фигуры, всё будет красивой ложью, не более того. Пусть его правда порой будет горька, даже с запахом дыма погребального костра, но без неё нет истинности жизни. Без этой правды нет ни художника, ни художественности. Без неё жизнь — это только иллюзия жизни. Как у Домициана жизнь превратится в вечное стремление к самообману и обману своего окружения. Ни ещё никому не удавалось обмануть свою Судьбу.

* * *

Наконец водитель одной из машин, скромной старенькой «шестёрки», заметив голосующую фигуру на обочине, затормозила у самых ног Нелидова.

— Тебе куда, босой автостопщик? — весело спросил разбитного вида шофёр, глядя на ноги Максима. — Ботинки пропил, что ли?

Максим вымученно улыбнулся:

— Купил, дурак, по дешёвке на распродаже туфли, а они ноги до крови натёрли… Пришлось расстаться с дешёвкой.

— Так озябли, босые ноги-то, наверное?

— Это пустяк, — пожал плечами Звездочёт. — Главное, дорогу хорошо чувствуешь. Каждую трещинку, ямку, неровность на пути к цели…

Водитель «шестёрки» засмеялся:

— Чего-чего, а трещин и выбоин на наших дорогах хватает… Резина за сезон в хлам снашивается, а тут — живые ноги…

— Всё живое лучше искусственного. Живое боль чувствует.

Шофёр только хмыкнул в ответ и, ещё раз взглянув на сбитые ноги странного автостопщика, махнул рукой:

— Ладно, садись, браток! Куда тебе?

— Вперёд, брат. Теперь только вперёд.

Мужик включил передачу и весело подмигнул Максиму:

— Значит, нам по пути, дружище!

г. Курчатов

Курская обл.

Примечания

1

Велес — в русской мифологии, бог богатства и покровитель домашних животных, владыка лесов и животного мира; сын Амелфы, дочери Небесной Коровы Земун и Ра, бога Солнца.

2

Асклетарион — астролог Римского императора Домициана, предсказавшего смерть правителю Римской империи с точностью до часа. Погиб Домициан от рук заговорщиков на четырнадцатый день до октябрьских календ на сорок пятом году жизни и пятнадцатом году власти. (Гай Светоний Тинквилл «Жизнь двенадцати цезарей» (1-23).

3

Весталка — в Др. Риме жрица богини Весты, давшая обет блюсти целомудрие. Весталки Риме пользовались правом заступничества за приговоренных к смерти. (Г.Светоний Тенталл).

4

Правление Домициана — 81–96 гг. нашей эры.

5

Капитолий — в Риме — холм, на котором расположены дворцы, музеи и пр.; в древности на этом холме помещался Капитолийский храм, посвященный Юпитеру, Юноне и Минерве.

6

Начал строиться еще при отце Домициана — императоре Веспасиане. Домициан, терзаемый страхом пророчества, построил на этом месте святилище Юпитера— Охранителя, а став императором, перестроил его в большой храм.

7

По свидетельству Светония, Гранатовая улица (ad Malum Punicum) находилась на Квиринальском холме.

8

(Прим. автора). Имеется в виду оракул при храме Фортуны Перворожденной в Пренесте, где находились и так называемые пренестинские жребии — дубовые дощечки с надписями; над верою в их божественность потешался еще Цицерон в своем трактате «О предвидении».

9

(Прим. автора) Иудейский налог был введен еще братом Домициана — божественным Титом — в две драхмы с человека, исповедующего иудейскую религию.

10

(Прим. автора) Казнь по обычаю предков происходила следующим образом: преступника раздевали до нога, голову зажимали колодкой, а по туловищу секли розгами до смерти.

11

(Прим. автора) О Матианских яблоках писал Плиний, указывая, что своё название они получили от Матия, друга Цицерона, любителя садоводства и гастрономии.

12

Домиция Лонгина была дочерью полководца Корбулона.

13

(Прим. автора) По-нашему, пятый час начинался около полудня.

14

(Прим. автора). Домиция придумала прозвище после того, как Домициан, считавший, что женские гладиаторские бои, введенные еще при Нероне, уже не вызывали прежних эмоций у толпы, приказал собирать по всей империи карликов для гладиаторских сражений с дикими зверями.

15

Фраза Домиции «Сравняться с братом» прингадлежит Тициту, который утверждал, что Домициан тайно просил Цериала поддержать его войском для гражданской войны, но безуспешно.

16

(Прим. автора) Лук не входил в вооружение римского воина и считался скорее средством развлечения.

17

Речь идет о родной сестре Домициана. Флавия Домицилла — родная мать Домициана. Отец его, император Веспасиан, женился на бывшей любовнице римского всадника Статиллия Капеллы, — уточняет Светоний в «Жизни двенадцати цезарей»; она имела лишь латинское гражданство, но потом судом была объявлена свободнорожденной и римской гражданкой по ходатайству ее отца Флавия Либерала, который был всего лишь писцом в казначействе. От Флавии Домициллы Веспасиан имел детей: сыновей Тита, Домициана и дочь Домициллу. После смерти жены Веспасиан снова взял к себе свою бывшую наложницу Цениду.

18

В память древнейших поселений на семи вершинах Палатина, Эсквилина и Целия 11 ноября в Риме справлялся Праздник Семи холмов.

19

Позже Луций Антоний поднял восстание в Могонциаке (ныне Майнц), рассчитывая на поддержку озлобленных на Домициана хаттов; его разбил наместник Ретии Л. Аппий Максим Норбан. (Об этой победе упоминает Плутарх).

20

(Прим. автора). Весталки должны были быть девственницами. Если весталка нарушала обет целомудрия, то её нельзя было наказать смертной казнью. Домициан применял «древний обычай предков», который состоял в том, что преступницу заживо погребали в подземелье с ничтожным запасом пищи; таким образом, номинально Домициан это не считал смертной казнью.

21

Так Домициан начал однажды правительственное письмо от имени прокураторов Рима: «Государь наш и бог повелевает…».

22

(Прим. автора) Тацит упоминает, что Домициан действительно помиловал двух видных заговорщиков, не назвавших имена своих сообщников — трибуна сенаторского звания Юлия Кальвастера и одного центуриона: стараясь доказать свою невиновность, они притворились порочными развратниками, презираемыми за это и войском и полководцем.

23

Участниками заговора против Домициана, по Диону, были спальники Парфений и Сигер, секретарь императора Энтелл, упомянутый ранее Стефан, а за ними стояли жена Домициана Домиция, префекты претории Норбан и Петроний Секунд.

Content

Александр Балашов
ПРОРОЧЕСТВО АСКЛЕТАРИОНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания