Дмитриева Наталья

АЛХИМИКИ

Пролог

Герцогство Брабант, 1481 от Р.Х.

Солнечным весенним днем по дороге, ведущей из Лёвена в Тинен, шли два человека. Один был среднего роста, худощав и гибок, его лицо скрывали обвисшие поля шляпы; другой, словно молодой бык, высок и крепок, с широким покатым лбом, упрямо выставленным вперед, будто предлагающим каждому встречному с ним пободаться. Потрепанные коричневые мантии, посохи, дружно ударяющие в пыль, а более всего — объемистая связка книг в руках одного из них — все это указывало на принадлежность путников к разгульному племени школяров, коих по лёвенскому тракту шаталось в избытке. И правду сказать, с тех пор как римский папа Мартин V по милости своей пожаловал Лёвену грамоту об учреждении университета, окрестные города и села от Первиса до Арсхота, от Леу до самого Брюсселя не знали покоя. Бесчисленные безобразия и пьянство, веселье самое необузданное, выходки самые непристойные, азартные игры, брань и сквернословие — все это мгновенно распространялось там, где появлялась компания шалопаев, чьи карманы никогда не оттягивало золото, зато души в избытке отягощались всеми известными грехами.

Путники между тем держали себя куда как скромно: не глазели по сторонам, не смеялись и не шумели. И даже не заулюлюкали при виде толпы богомольцев, шествующих со святыми мощами в Тинен под гудение рожков и завывание дудок. Напротив, отступив к обочине, оба благоговейно склонили головы перед золоченой ракой, после чего, смешавшись с толпой, под пение псалмов дошли до богатой деревни Кумтих. Отсюда до Тинена было рукой подать.

Солнце стояло высоко. Теплые лучи ложились на зеленую траву, играли в клубах пыли, поднятой ногами богомольцев, ветер разносил аромат цветущих лугов. Процессия миновала деревенский трактир, и иное, не менее сладостное благоухание привлекло внимание путников. Запах истекающего жиром жаркого и чесночного соуса заставил их свернуть с пути благочестия и устремиться к гостеприимно распахнутым дверям.

Но не успели они переступить порог, как пузатый трактирщик бросился им наперерез, размахивая вертелом:

— Прочь! Пошли вон, бездельники! Да сожжет меня святой Антоний, если хоть один из вас войдет в мой трактир!

Неласковый прием не обескуражил путников, но вертел заставил остановиться в безопасном отдалении. Тот, что был пониже ростом, переглянувшись с товарищем, шагнул вперед. Второй, напротив, отступил и прислонился к дверному косяку, с интересом посматривая на разъяренного трактирщика.

— Здравствуй, любезный хозяин, — благодушно произнес первый. — С каких это пор в Брабанте на вертел насаживают гостей вместо молочных поросят?

— Ах ты, школярское отребье! У того, кто захочет тебя сожрать, зубы выпадут быстрее, чем он проглотит первый кусок! — брызгая слюной, прокричал трактирщик. — Убирайся, говорю, а то вздую!

— Христос с вами! — смиренно ответил школяр, с ловкостью увернувшись от вертела. — Благость его снизошла на это место…

— Пусть его благость залечит твою шкуру, болтун! Эй, Ян, Йоос, выбросите этих бездельников вон!

— Любезный хозяин, не нарекай бездельником святого! Без его молитв твое пиво давно прокисло бы, а колбасы и масло покрылись плесенью!

— Это ты-то святой?.. — Трактирщик на минуту остановился, а двое слуг застыли с открытыми ртами. Воспользовавшись этим, школяр благочестиво сложил руки и затараторил:

— Мне и моему другу, двум ничтожным богословам, с соизволения лёвенского декана велено доставить в Тинен мощи святого Ауруса из Эрпса. — По его знаку здоровяк у двери откинул переброшенный через руку плащ, явив всем желающим размалеванный сундучок с медными заклепками. — Жизнь этого святого была отмечена таким благочестием, что и после смерти оно словно фимиам исходит от его останков. И тем, кому посчастливится ощутить сию благость, списываются грехи за день, два, а то и за целую неделю! — С этими словами богослов сорвал шляпу, размашисто осенил себя крестным знамением и звонко чмокнул деревянную крышку сундука.

По трактиру пронесся еле слышный вздох. Был ли тому причиной религиозный пыл богослова или его лицо с чертами, такими правильными, будто их выписали кистью художника, но жена трактирщика, наблюдавшая за всем в отдалении, внезапно подошла и положила руку мужу на плечо.

— Неужто мы хуже других? Неужто грехов у нас меньше? Коли дело благое, пусть войдут да выпьют по кружке пива. А святой Аурус наверняка поможет вылечить язву у тебя на ноге.

— Святые не шляются по трактирам, — упрямо мотнул головой трактирщик. — А ты, жена, приглядывай лучше за очагом! Святой! А мне что за радость с этого? Мало святых ходит мимо нас в Тинен и обратно? На прошлой неделе был святой Ливин, до него — святые Христофор и Варвара. Раньше образа и мощи носили самые знатные жители города, торжественно и с великим почтением. Теперь же всякие голодранцы взялись за это: собирают толпу бездельников и несутся так, будто им дьявол поджаривает пятки, кричат и улюлюкают! При этом все они пьяные и всегда выкидывают разные мерзкие шутки, а то и врываются без спросу, бесчинствуют, гадят, где попало, и никогда не платят, думая, что из-за их священной ноши им ни в чем не должно быть отказа… Ну уж нет! Святой или грешник — он у меня и черствой корки не получит, пока я не услышу звона монет в его кошельке!

— Уймись, муженек, — произнесла жена, с улыбкой поглядывая на красивого школяра. — Разве не видишь, какие благодушные лица у этих господ? Неужели святой, которому они служат, оставил их без покровительства?

— Твоя правда, милая хозяйка, — важно кивнул богомолец, между тем как товарищ за его спиной едва удерживался от смеха. — Милость святого Ауруса всегда с нами.

— Не поверю, пока сам не увижу, — сказал трактирщик.

— Ну, так смотри! — И школяр ловко швырнул ему золотой. — Смотри, пивной бочонок, ибо нигде больше ты не увидишь такой полновесной благодати!

Придирчиво осмотрев монету, хозяин изменил мнение насчет святости Ауруса из Эрпса и позволил путникам сесть за стол. Гордые собой школяры заказали лучшего из еды и питья, а, наевшись, принялись угощать других. Свой сундук они водрузили тут же и прикладывались к нему едва ли не чаще, чем к кружкам, но на вопрос о причине такой почтительности отвечали туманно, перемигиваясь и ухмыляясь во весь рот.

По соседству с ними сидел человек с видом кислым и раздражительным. Облачение выдавало в нем каноника: старая сутана выцвела и порыжела, а короткая накидка с капюшоном пестрела разноцветными пятнами. Лицо его было бледным, как у покойника, впалые щеки и бугристый нос — в синеватых прожилках.

— Эй, — подтолкнул друга здоровяк, кивая в сторону соседа. — Погляди на эту бледную рожу. Он будто жабу проглотил — его того и гляди стошнит. Все то время, что мы здесь сидим, он не выпил и полкружки пива, зато глаз не сводит со святых мощей…

Красивый школяр приподнял шляпу, и по его губам скользнула хитрая улыбка.

— Эти глаза мне нравятся, — прошептал он. — Они желтые, как прогнивший лимон, жадности в них хватило бы на пятерых попов, набрякшие веки — свидетельство бессонных ночей, вряд ли проведенных в молельне. Святой Аурус любит таких!

— Погляди на его руки, — добавил товарищ. — Пальцы скрючены, а ногти крошатся, как хрупкое стекло. Видишь, как он любовно ласкает медную монетку? Пусть этот кусок встанет у меня поперек горла, если она не видится ему золотой.

Не успел богомолец договорить, как каноник, поднявшись, пересел за их стол.

— Господь да благословит вашу пищу, дети мои, — протянул он елейным голосом, шаря взглядом по сундуку. — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[1]…

— Amen, — в один голос ответили школяры.

— Я — здешний священник и подобно вам обучался в Лувенском университете, но мне не доводилось слышать о святом Аурусе из Эрпса. Не удовлетворите ли мое любопытство и не расскажете, чем он прославился и когда причислен был к лику святых?

— Ах, отче! — вздохнул в ответ красивый богомолец. — Не раз уж говорилось, что несравненно больше святых умирает ежедневно, нежели число тех, что признаны церковью.

— Стало быть, он не канонизирован?

— Нет, ибо еще не прошло пяти лет с его кончины.

— Стало быть, он славен своими деяниями?

— Пред Богом — per supergressum[2].

— Что же он совершил?

— О жизни его известно малое, но лишь доброе, — потупив глаза, затянул школяр. — Известно, что скромность его не уступала добродетели, а то и другое — его благочестию. В ранней юности он дал обет нестяжания и исполнял его с твердостью в сердце. В своем уничижении святой Аурус дошел до того, что почитал себя недостойным принимать подаяние и все, что ему жертвовали, он раздавал беднякам, сам же питался небесной росой и полевыми злаками. Скромность его была так велика, что при жизни он оставался в безвестности, но после его смерти Господь явил чудо, превратив его руки до локтей в чистейшее золото.

— Miraculum Domini![3] — перекрестился священник.

— Воистину, — буркнул здоровяк. Приятель толкнул его в бок.

— Я говорю, что Бог метит подобным образом лишь истинных праведников, — поспешил добавить тот. — По указу епископа Брюссельского останки святого Ауруса были поделены между семью городами Брабанта. Тинену досталась голова.

Каноник задумался.

— Но неужели для головы такого славного святого не нашлось иного вместилища, чем это старый сундук?.. — помолчав, спросил он.

— С каких пор золото нуждается в позолоте? — возразил красивый школяр.

— Крест Господень, неужто и череп стал золотым? — выпучив глаза, воскликнул каноник.

Здоровяк сделал страшное лицо, а его приятель приложил палец к губам:

— Тише, тише, отец мой… О таком вслух не говорят. Я вижу, вы человек благочестивый, почтенный, поэтому могу открыть вам эту тайну… Ах, нет! Его преподобие с меня шкуру снимет!

— Будь уверен, сын мой, — хрипло прошептал каноник, — все, что ты скажешь, я сохраню, как тайну исповеди.

— Я вижу, что и впрямь могу вам довериться, — с довольной физиономией проговорил школяр. — Ну, так знайте — череп святого Ауруса не стал золотым, но он обладает дивным свойством превращать в золото медь, серебро и иные металлы. Причетник собора святого Петра провел Богоявленскую ночь в бдениях и молитве, возложив медный крест на этот сундук, и к утру крест стал золотым. По воле святого Ауруса не один медяк из наших кошельков стал полновесным гульденом, стоило лишь положить его сюда, — он слегка коснулся крышки сундучка. — Но не скрою, чудо свершается не каждый день, а лишь в канун великих праздников.

— Удивительную историю ты поведал, сын мой, — сказал священник, поднимаясь и благословляя их.

Вскоре он покинул трактир, а за ним и школяры отправились своей дорогой. Посохи снова стучали по утоптанной земле, в такт им в сундуке подпрыгивали святые мощи. Миновав деревню, путники услышали, как кто-то громко окликает их. Обернувшись, они увидели каноника из Кумтиха, что было сил бегущего следом, но продолжили идти, как ни в чем не бывало.

Когда священник догнал их, его лицо совсем посерело, а накидка сбилась так, что капюшон хлопал по впалой груди.

— Дети мой… я вас зову… — похрипел он, еле переводя дух. — Стойте же!.. Право же, не следует заставлять меня… гнаться за вами… по такой жаре…

— Отец мой, да вы совсем запыхались, — произнес здоровяк с притворной заботой.

— Долг, сын мой… долг благочестия не позволил мне отпустить вас просто так. Моя паства не должна остаться без благословения святого Ауруса. Соблаговолите задержаться здесь на день-другой или на неделю, чтобы жители деревни могли увидеть святыню и стать свидетелями ее чудес. А за это вы получите полное отпущение грехов, и Господь благословит вас своей милостью!

Переглянувшись, школяры в один голос ответили, что задержка была бы для них крайне нежелательна — декан, мол, велел не мешкать; что до отпущения грехов, то оно и так обещано им по прибытии с мощами в Тинен.

Священник стал уговаривать их, жалобным голосом рассказывая о нищих и убогих, коих в его приходе обнаружилось великое множество и которым святой Аурус наверняка не откажет в помощи; но, убедившись, что сострадание чуждо школярам, равно как и страх перед гневом Божьим, он предложил им десять гульденов. Они запросили сто; после упорного торга сошлись на шестидесяти, которые каноник обязался вручить тут же. Ему пришлось идти за деньгами. Уходя, священник стонал и клялся, что наверняка придется заложить святые дары, дабы возместить расходы церковной казне, но вернулся он очень быстро, а, получив сундук, сразу заторопился обратно.

Так череп святого Ауруса обрел пристанище в деревни Кумтих, а оба школяра, чрезвычайно довольные сделкой, отправились своим путем.

— Я говорил, этот от нас не отстанет, — с ухмылкой заметил красавец, когда деревня скрылась из виду.

— Надежда манит дурака, — сплюнув в траву, пробурчал здоровяк.

— Золотая надежда, брат мой, золотая.

— Коли он из тех, кто зовется философами, этого добра у него должно быть навалом.

— Золота или надежд?

— Надежд, конечно. Будь я проклят, если хоть одна здешняя деревенщина увидит нашего святого! Этот скряга захапал его и будет держать под замком до тех пор, пока его надежда не изойдет смертным потом. А этого, брат мой, никогда не произойдет — тому, кто мечтает добывать золото из пустоты, надежда заменяет и хлеб, и сон, и веру, и вечное блаженство. До той поры он никому и словом не обмолвится, в надежде, что рано или поздно святой снизойдет к мольбам.

— Я думаю, он предпочтет ловить золотые в карманах паствы, а святого Ауруса сделает наживкой. — Красивый школяр поднес к уху кошелек, с удовольствием прислушиваясь к звону монет. — Но ты прав — его ждет неудача. Наш святой не любит скаредов. Посему, брат Ренье, дабы не утратить его покровительства, постараемся, чтобы эти славные кругляшки не оседали у нас надолго.

— Золотые слова, брат Андреас! — в тон ему ответил товарищ, и оба, не мешкая, пустились напрямик через поля, оставляя Тинен в стороне.

Часть I

Nigredo

I

В маленьком городке Ланде, что на границе с Намюром, был дом, получивший в народе прозвание «De Zwarte Huis» — «Черный дом». Улица Суконщиков, на которой он стоял, страдала от частых пожаров и не раз выгорала едва ли не подчистую. Но этот дом пламя не брало, лишь копоть все глубже въедалась в его стены. Многие полагали, что дьявол приложил к этому руку, поскольку о доме ходила дурная слава. Говорили, что много лет назад он был заложен нечистому, и, когда кончится срок заклада, господин дьявол непременно явится за своим добром. Владельцы старались поскорее сбыть дом с рук, и, несмотря на дороговизну жилья, он часто стоял заколоченным. В конце концов он перешел Питеру Зварту, эшевену, как часть приданного жены, а потом — его сыну Хендрику.

Однако и теперь про дом говорили «De Zwarte Huis», а не «huis des Zwarts»[4] — как следовало бы.

С изумлением и страхом смотрели люди на Питера Зварта, на его роскошную одежду, не подобающую простому бюргеру, на золотую цепь у него на груди, на мясистое лицо под алым шелковым шапероном. При звуках его голоса птицы взмывали в воздух, а собаки трусливо поджимали хвосты. Спесь эшевена доходила до того, что он не раз заявлял, будто и черт его не страшит.

Но Хендрик Зварт не напоминал отца ни внешностью, ни характером. Изредка соседи видели, как он, до носа закутавшись в плотный коричневый плащ, идет к мессе вместе со своей младшей незамужней сестрой, госпожой Миной. Хендрик Зварт не вышел ростом, вдобавок одно плечо у него торчало вверх, а голова, слишком большая, болталась на тонкой шее, словно горшок на ручке метлы. При ходьбе он подволакивал ноги, а, остановившись, раскачивался из стороны в сторону, будто искал опору для своего хилого тела. Во всякое время года он носил одежду из плотного темного сукна, подбитого мехом, но его вечно трясло, как в лихорадке.

Госпожа Мина едва доставала макушкой до носа низкорослого брата, за которым следовала повсюду тенью. Она была блеклой, словно трава, выросшая под камнем, с плоским круглым лицом и бесцветными глазами навыкате.

В церкви Зварты занимали полагающиеся им места на передней скамье, но держались так отчужденно, что никому в голову не приходило с ними заговорить. При встрече им кланялись, а за глаза называли «Dwerg en Midget» — «Гном и Карлица». Но в том их вины не было: известно, людям только дай почесать языки. Про господина же Хендрика и госпожу Мину никто не мог сказать ничего дурного. Хорошего, впрочем, тоже.

Зато опять пошли слухи о Черном доме. Теперь говорили, что дьявол подает знак деревянной колотушкой и так дает понять, что скоро явится за своим добром. Люди, живущие на улице Суконщиков, не раз слышали этот глухой, равномерный стук, словно доносящийся из-под земли. Иногда без всякой причины вокруг дома расползался запах гнилого болота, а на крыше заводили пляс бесовские огни, приводя в трепет прохожих.

Ян Рапек, общинный стражник, как-то остановился поболтать с птицеловом Вихте; оба так увлеклись, что не заметили, как обоих накрыла тень проклятого дома. Вечером того же дня, сидя в трактире, они почувствовали слабость и боль в горле, потом рты у них наполнились кислой слюной, а выпитое пиво фонтаном изверглось обратно. Прошло не меньше недели, прежде чем Рапек смог выйти из дома, а птицелов так до конца и не оправился, и с тех пор руки и ноги у него тряслись сильнее, чем при пляске святого Витта.

Правда, находились умники, утверждавшие, будто дьявол здесь не причем: мол, дома на улице Суконщиков проседают из-за того, что вода подмывает землю — отсюда и треск, и тяжелый запах, а огни над крышей — всего лишь искры, вылетающие из дымохода; Ян Рапек с приятелем отравились прокисшим пивом, что неудивительно, ибо другого не подают в той жалкой корчме, где они пьянствовали. А Хендрик Зварт и его сестра, конечно, малоприятные особы, живут уединенно и ни с кем не поддерживают дружбы, но все же люди почтенные и уважаемые.

Кроме хозяев в Черном доме жили две служанки — старая и молодая. Первая провела здесь большую часть жизни: убирала, стирала, стряпала, присматривала за хозяйскими детьми и не желала для себя ничего иного. Но в последний год ее сильнее обычного мучил ревматизм — бывало, она несколько дней кряду корчилась на своем тюфяке, от боли ухая, точно сова. Тогда в помощь старой Грит решили взять молодую здоровую девушку. Нашлась такая, что всех устроила — сирота, зарабатывавшая на жизнь шитьем и стиркой белья. Звали ее Сесса Барок, нрав у нее был кроткий, поведение скромное, лицо пригожее, как у истинной брабантки; болтать попусту она не любила и работы, даже самой тяжелой, не чуралась. Родственники девушки, бедные сукноделы, остались довольны тем, что она нашла себе место, но на всякий случай посоветовали ей сходить на богомолье в монастырь святой Гертруды. Сесса так и сделала, после чего, собрав пожитки, перебралась в Черный дом.

II

Был теплый солнечный весенний день, но старая служанка места себе не находила и, держась за поясницу, ковыляла из угла в угол.

— Будет дождь, — говорила она Сессе. — Вот увидишь, непременно будет дождь. Ох, святая дева, пожалей мои бедные кости!

И вправду, к вечеру небо затянуло тучами, ветер погнал по улице клубы пыли, в домах стали зажигать свечи раньше обычного. Грит совсем расхворалась, под конец она и вовсе не могла разогнуться. Сесса уложила старуху в постель, принесла ей теплого молока и грелку, со всех сторон подоткнула одеяло и уже хотела уходить, но вдруг Грит схватила ее за руку:

— Вот что, — прошептала она хрипло, — нужно было мне сходить в погреб, который за домом — пойди ты вместо меня. Вот тебе ключ. Когда войдешь, увидишь справа большую бочку, в ней земля. Вырой оттуда медный горшок, да смотри, аккуратней. Крышку с него не снимай, поняла? Заверни его в полотенце и принеси сюда, я скажу, что с ним делать.

Сесса сделала все, как велела старуха. Когда она достала горшок, то увидела, что он весь издырявлен, а из дырок сочится вязкая зелено-бурая слизь с тошнотворным запахом. Пока девушка шла от погреба, ей все время приходилось задерживать дыхание, но Грит осталась довольна и велела отнести горшок наверх и оставить у двери хозяйской половины.

— Постучи трижды, потом еще четырежды, потом дважды и снова трижды. Не перепутай — три, четыре, два и опять три. И сразу уходи, не жди, пока откроют.

— Зачем господам такое?

— Не твоя забота, и не моя тоже. Делай, как велят, и держи язык за зубами. А станешь им трепать, так я сама его вырву.

Сесса смолчала и постаралась как можно быстрее выполнить то, что ей было сказано. Господина Хендрика она, вправду сказать, побаивалась, а его сестра при каждой встрече глядела на нее своими рыбьими глазами так, словно хотела поглядеть насквозь. Этот холодный взгляд совсем не вязался с мягким, безвольным личиком госпожи Мины, с ее робкой улыбкой и тихим лепечущим голоском, и, даже думая о нем, Сесса начинала тревожиться. Уже спускаясь вниз по лестнице, девушка ощутила за спиной еле слышное движение. Так ходила хозяйка — выходит, ей вправду зачем-то понадобился грязный вонючий горшок…

«Не мое это дело», — решила Сесса и, вернувшись в кухню, села с шитьем у очага.

Было слышно, как ветер гуляет по улице, хлопая неплотно прикрытыми ставнями и раскачивая скрипучие флюгеры. Стены дома негромко потрескивали, в темноте мыши затеяли привычную возню. В углу за плетеной ширмой храпела Грит.

Угли в очаге стали остывать. Сесса проворно накладывала стежок за стежком, торопясь закончить работу, но ее мысли были далеко. Внезапно ей почудилось, будто откуда-то потянуло холодом, и она подняла голову, вглядываясь в темноту. Кухонная дверь была приоткрыта и сейчас — девушка видела это очень хорошо — продолжала медленно открываться. Сердце служанки забилось сильнее. Ее охватило предчувствие чего-то неясного, тревожного и очень близкого. Чувство было таким сильным, что она не могла усидеть на месте. Поднялась — и в тот же миг дом замер, и все звуки в нем стихли…

Потом тишину наполнил шорох дождя.

Внезапно с улицы раздался громкий стук, и чей-то голос, заглушая раскатистую дробь капель по черепице, потребовал, чтобы ему открыли. От испуга Сесса воткнула иголку себе в палец.

Между тем незваный гость не унимался, к нему присоединился еще один, и оба наперебой требовали впустить их. Проснулась Грит и, помогая себе руками, наполовину высунулась из-за ширмы.

— Господи, спаси и помилуй! Что за шум? Неужто опять французы идут нас грабить? — спросила она. Девушка, дрожа, отвечала, что не знает.

— Боже, помоги нам! — перекрестилась старуха. — Нет, речь-то у них не французская. Но это наверняка грабители! Кто еще станет ломиться в дом в такой час?

Держась друг за друга, обе вышли из кухни, подняли головы и увидели госпожу Мину, стоявшую на верхней ступеньке. Но господин Хендрик не соизволил даже носа высунуть из комнат, и три перепуганные женщины не знали, как им быть.

Собравшись с духом, Сесса сказала:

— Я выйду через заднюю дверь и позову на помощь.

— Лучше дай мне кочергу — я выбью всенощную на головах этих разбойников! — сердито воскликнула старая служанка.

А госпожу Мину трясло от страха так, что ее зубы стучали друг о друга, и она не могла вымолвить не слова.

На улице перестали стучать, и мужской голос отчетливо произнес:

— Грит, я тебя узнал. Не бойся, это я, Андреас Хеверле. Открой дверь!

Старуха посмотрела на хозяйку, а Сесса — на них обеих. Госпожа Мина вдруг отмерла и сбежала вниз.

— Откуда здесь взяться моему племяннику? — прошептала она на ухо Грит. — Андреас в Лёвене. Что ему делать в Ланде?

Второй голос, звучный как боевая труба, сердито проревел:

— Во имя Господа и всех святых, поумирали, что ли, все в этом доме?! Откройте, наконец! Из меня вода сочится, как из губки!

Госпожа Мина опять задрожала, но Грит проковыляла к двери и отодвинула засов.

— Если это ты, Андрис, мой мальчик, проходи, и да благословит тебя Господь! — сказала она.

Сессе показалось, что в дом протискивается грозовое облако, ибо гость был высок и широк в плечах, а с его темной мантии ручьями стекала вода. Но следом вошел второй, прекрасный, как архангел Михаил, обнял Грит и оторвал ее от пола, и старуха, обхватив ладонями его мокрую голову, прижалась к ней сморщенными губами.

— И верно, мой Андрис, такой же хорошенький, как прежде, — ласково проворчала она. — Только раньше он был немного меньше ростом. Ведь я не видела его с тех пор, как старый господин Питер отправил мальчишку в университет. Сколько же лет прошло?

— Пять лет, — ответил Андреас, осторожно ставя ее на пол.

Тут он заметил госпожу Мину и отвесил ей низкий поклон.

— Тетушка…

— Андреас, — отозвалась она, по-прежнему глядя на него со страхом и недоверием.

— Простите меня, — повинился он с улыбкой, и женщина немного оттаяла.

— Добро пожаловать, племянник, хотя мы тебя и не ждали. Кто это с тобой? — спросила она у Андреаса, между тем как его приятель встряхивался, точно собака, орошая брызгами пол и стены.

Андреас взмахнул рукой с изяществом придворного:

— Это мой брат-богослов. Мы вместе учились в университете, а теперь идем, куда глаза глядят. Его зовут Ренье.

— Ренье де Брие, — представился гость.

— Француз? — сквозь зубы процедила Грит.

— Пикардиец. Так, по крайней мере, мне говорили.

— Что? — удивилась старуха. — Ты, что ли, нищий или бродяга, чтобы не знать, откуда сам родом?

— Не обижай моего друга, Грит! — смеясь, воскликнул Андреас. — Он — дворянин, не хуже меня.

— А в его гербе, небось, посох да нищенская сума.

Ренье задумчиво свел брови.

— Над воротами нашего фамильного поместья в Пикардии висел щит с изображением дуба. Впрочем, я никогда его не видел, ибо ворота и дом сровняли с землей еще до моего рождения, а сам я увидел свет Божий в замке Хеверле, который близ Лёвена и принадлежит ныне графу де Круа. Мать умерла, рожая меня, а вскоре отца зарезали в пьяной драке. Увы, некому было поведать о славных днях моего рода…

— Ну, хватит, — оборвал его Андреас. — Я промок до нитки, у меня зуб на зуб не попадает от холода. Скоро запоют петухи. Тетушка, если бы я хоть на часок мог прилечь у огня, да сменить рубашку, да выпить кружку-другую крепкого пива, да закусить ломтем соленой ветчины…

— Во время поста нужно думать не о ветчине, а о спасении души, — поджав губы, ответила госпожа Мина. — Ты, племянник, явился нежданно-негаданно и не один. Ради Бога, веди себя пристойно. Хендрик не любит шума и суеты, а от тебя с твоим другом этого уже более чем достаточно.

Андреас наклонил голову, чтобы скрыть улыбку.

— А, достойный дядюшка…

Хозяйка между тем повернулась к Сессе, безмолвно стоявшей в стороне, и распорядилась, чтобы гостям постелили на левой половине дома. Там было три небольшие комнаты, запертые и заброшенные со смерти Питера Зварта.

— Вот славная мордочка, — шепнул Ренье, кивая на девушку.

— Таких здесь немало, — отозвался Андреас.

III

Бывало так, что какой-нибудь дворянин вдруг желал перейти в бюргерство, надеясь, что новое положение принесет ему больше выгоды и богатства. Таких пренебрежительно называли «veranderd»[5], на них смотрели свысока представители обоих сословий. Таким «veranderd» чуть не стал дворянин из славного, но обедневшего рода Хеверле. Женившись на старшей дочери Питера Зварта, этот дворянин совсем было собрался принять статус бюргера, рассчитывая, что связи и золото тестя станут неплохой заменой утраченной чести; но судьба распорядилась по иному, до срока отправив незадачливого менялу на погост.

Андреас, его единственный сын, пятнадцатилетним был отправлен дедом в Лёвен, дабы постигнуть все премудрости богословской науки. В университете он быстро сошелся с Ренье, своим ровесником — очень скоро они стали друзьями, не разлей вода. Каждый обнаружил в другом немало сходства с собственной персоной: у обоих не было гроша за душой, как не было и желания корпеть над книгами. Оба оказались в Лёвене скорее по принуждению: за Андреаса все решал властный дед, за Ренье — его знатный и могущественный покровитель Филипп де Круа, на которого, как поговаривали злые языки, он был весьма похож лицом.

Для начала обоих определили на «артистический» факультет, где они должны были изучить семь свободных искусств, чтобы потом перейти к высшим степеням обучения. Но от тривиума и квадривиума у них челюсти сводило зевотой. Учебным залам Андреас и Ренье предпочитали трактиры, и оба охотней принимали участие в потасовках, затеваемых «артистами» за право сидеть на скамьях, чем в научных диспутах. Удовольствием для них было слоняться бог знает где в компании таких же бездельников и устраивать разные проказы. Тем не менее, спустя четыре года было решено, что грамматика с арифметикой достаточно осели в их головах, оба не без труда выдержали экзамены и были переведены на богословский факультет. На смену шуткам и шалостям приходили игры и попойки, длящиеся несколько дней кряду; стычки между коллегиями, а также между школярами и горожанами, становились все неистовей. Ренье принимал в них участие с каким-то дьявольским азартом, Андреас же во все глаза смотрел на красивых дам, предпочитая Венеру Марсу.

Год пролетел, как сон, над друзьями нависла угроза изгнания, волей-неволей им пришлось взяться за ум. Неожиданно и в одном, и в другом проснулась жажда знаний — оба вдруг не на шутку увлеклись философией и тайными науками. Прослышав о неком профессоре, что читал удивительные лекции в Гейдельберге и был известен как «doctor mirabilis»[6], оба тотчас же снялись с места, отправившись в долгий и небезопасный путь, дабы узреть светило философской науки.

Дорога сама вела их.

Проходя мимо Ланде, Андреас пожелал навестить своих родственников Звартов, с которыми не виделся несколько лет. У Ренье не было родных, и он охотно последовал за приятелем, рассчитывая, что и его не оставят без доброй еды и мягкой постели.

Когда школяры подошли к городу, солнце, сиявшее на небе с утра до вечера во все дни пути, вдруг скрылось за свинцовыми тучами, и хлынул дождь, мгновенно промочивший обоих до нитки.

IV

Два дня спустя Хендрик Зварт со всеми домочадцами и гостем отправился в церковь на праздничную мессу.

То было Пальмовое воскресенье, особо чтимое в память о дне, когда Господь наш Иисус Христос верхом на осле въехал в Иерусалим, и народ выходил к нему со словами: «Осанна! Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!»

Прихожане несли в церковь самшит и вербу, святили их, чтобы потом повесить у изголовья постелей, под распятьями и у очагов, а также в стойлах, дабы порча и болезни не коснулись ни людей, ни скотины.

С самого утра церковный колокол звонил, не умолкая.

Жители Ланде, принаряженные, с ветками и свечами в руках под пение гимнов прошествовали вслед за клириками в крестном ходе: сперва те, кого называли «viri hereditarii» — городские аристократы, важные, неповоротливые, сплошь в черном и сером, как стая ворон; за ними — торговые старшины и члены купеческой гильдии, ученые законоведы и цеховые мастера, и остальные — горожане и горожанки, прислуга, стражники, подмастерья, мелкие лавочники и поденщики, лоточники и бродяги. Потом все вернулись в церковь, и началась служба. По случаю праздника горело множество свечей; нефы были украшены зелеными ветвями, а на хорах висела облаченная в рубище «hungerdock» («кукла-голодарь») — дань традиции, пришедшей из германских земель вместе с Максимилианом Габсбургом.

Народ молился с благоговением, однако многие переговаривались совершенно свободно, не приглушая голосов, так что в храме стоял сплошной гул. Взгляды присутствующих все чаще обращались туда, где среди прочих именитых граждан Ланде рядом с Хендриком Звартом и его сестрой сидел их племянник. Прихожанки, молодые и старые, поднимались на цыпочки, чтобы рассмотреть его получше; задние ряды напирали, и толчея была ужасная.

И вправду школяр походил на весенний росток на черной земле: на нем был зеленый бархатный пурпуэн, украшенный шнурками и богатой вышивкой. Золотые монеты блестели на его вороте, запястья были перехвачены шелковыми лентам с колокольчиками на концах. Круглую шляпу с белым пером Андреас держал в руке, и темные блестящие волосы волнами ниспадали ему на плечи. Полосатые шоссы плотно облегали его стройные икры, а на башмаках, поясе и кошельке сверкали резные позолоченные пряжки. Кричащая роскошь, за которую ранее порицали Питера Зварта, обрела новое лицо в его внуке, и все поневоле должны были признать, что это лицо куда приятнее прежнего. А школяр хоть и имел вид гордый и пренебрежительный, но по его губам то и дело проскальзывала довольная улыбка.

Госпожа Мина поглядывала на него с беспокойством — ей казалось, что племянник держится слишком вызывающе. А Грит, затертая у дверей вместе с Сессой, говорила:

— Ох, Андрис! Такой он красавчик! Погляди-ка, есть ли здесь кто красивее и нарядней его? Как ему к лицу этот зеленый бархат! Что скажешь? Лиловый был бы не хуже. Ах, какой славный из него получился бы епископ!

И Сесса кивала и улыбалась, хотя ее пальцы до сих пор болели из-за того, что пришлось два дня кряду перешивать для Андреаса наряд покойного эшевена.

Ренье находился тут же: в сундуках Звартов нашлась праздничная одежда и для него. Но шутник накинул поверх рваный школярский плащ и красовался в нем, точно король в горностаевой мантии.

Когда каноник вознес святые дары, и прихожане опустились на колени, Андреас замешкался. Невдалеке от него молилась дама, чье лицо скрывала длинная вуаль. Внезапно она подняла ее, словно предлагая ему рассмотреть себя, и бросила на школяра пристальный взгляд из-под ресниц. Андреас увидел, что лицо у нее белое и гладкое, рот — маленький и яркий, будто вишня, а волосы, падавшие на открытую грудь, перевиты золотыми нитями. Он ответил ей не менее дерзким взглядом, но дама уже опустила вуаль и, казалось, целиком погрузилась в молитву. Когда стали передавать друг другу «мир», Андреас подал его даме: ее тонкие пальцы, унизанные перстнями, лишь на мгновение коснулись его руки, но обожгли школяра будто огнем.

В тот день многие молодые прихожанки выказали ревностное благочестие и по окончании службы пожелали остаться в церкви, где, к слову сказать, задержался красивый школяр. Но Андреас перестал замечать устремленные на него взгляды — все его внимание было поглощено дамой под вуалью. Ее спутница, длинная тощая жердь с постной миной, усердно прикладывалась к образам, не пропуская ни одного, а она продолжала молиться перед статуей Богоматери.

Вдруг свеча выпала у нее из рук и погасла. Андреас тут же оказался рядом. Он предложил ей огня, а она вновь откинула вуаль, улыбнулась, и на ее щеках заиграли ямочки. На выходе школяр подал ей святую воду, и опять она коснулась его пальцев, от чего он вздрогнул с головы до ног. Никто не произнес ни слова, но взглядами они как будто заключили между собой соглашение, какое испокон веков заключают мужчина и женщина.

Выйдя из церкви, дама и ее спутница направились через площадь к ратуше, а Андреас остался глядеть им вслед. Тут он услышал, как Ренье окликает его, и увидел друга, а за его спиной Грит и Сессу. Старуха не желала идти домой — ей еще раз хотелось посмотреть на своего Андриса в праздничном наряде. Сессе пришлось дожидаться вместе с ней, и по той или какой другой причине лицо девушки было сердитым и печальным.

— Кто эта дама, которая только что вышла? — спросил у служанок Андреас.

— Их много выходило. Какая же приглянулась вашей милости? — пожала плечами Сесса.

— Та, что высокого роста, свежа и прекрасна, как майская роза, — ответил школяр.

— Острый же у вас глаз, господин Андреас, если вы сумели разглядеть ее красу под этой белой вуалью.

— А, так ты ее знаешь!

— Знаю, — со вздохом ответила девушка. — Ее зовут Барбара Вальке, уже год, как она овдовела, и отец подыскивает ей нового мужа.

— Где она живет?

— Недалеко.

— Но как найти ее дом?

— О, вы сразу узнаете его! В нем три этажа, стены, окна, двери, дверной молоток — все, как положено в богатых домах.

— Да ты смеешься, что ли? — сердито вскрикнул Андреас, и Ренье успокаивающе похлопал его по плечу:

— Легче, брат мой, или застежки лопнут.

— Ты не видел ее…

— Зато видел других, весьма пригожих. Незачем лететь на огонь — дождись, пока пташка сама спустится к силку, и просвисти ей свою песенку.

— А если не спустится?

— Тогда налетят другие! Сегодня в церкви все женщины глазели на тебя, открыв рот!

— Когда я хочу одну, мне другие не нужны.

Ренье расхохотался.

— Вот как ты запел! Послушай, брат Андреас, нет женщины, которая не была бы скроена по образцу праматери Евы, и в любви все — как одна, а одна — как все. Грех один, с какой женщиной его не твори — одинаково приятен…

Тут ему пришлось отскочить, потому что Грит замахнулась на него веткой самшита.

— Не слушай болтуна, Андрис, — проворчала старуха, грозя пикардийцу. — Нечего прижигать молодость в распутстве. Уж коли не желаешь быть епископом, так любая девушка с радостью пойдет за тебя замуж.

При этих словах Сесса потупилась, а Андреас улыбнулся.

— Думаю, не стоит торопиться, — ответил он, посмеиваясь.

— Verum, frater, — важно кивнул Ренье. — Temporis filia veritas.[7] Подобные дела следует обдумывать тщательно, не торопясь, лучше за парой-тройкой кружек крепкого пива и бараньей лопаткой, прожаренной до хруста. Взгляни вон туда, видишь на углу толпу бездельников, разодетых, как шуты бургундской герцогини, с колокольцами на шляпах и башмаках? Что за чудные рожи — по красным носам видно, что они с самого утра заняты благими размышлениями. Слышишь, как кричат? Наверняка решают, где лучше продолжить это занятие.

— Пойдем к ним? — спросил Андреас.

— Пойдем, — согласился его друг. — А там, глядишь, они угостят нас, или мы их — и мудрости хватит на всех. Когда тело тяжелеет от выпивки, душа в противоположность ему поднимается ввысь. Пойдем, брат мой.

Так они и сделали.

А Грит трясла ветками самшита и говорила опечаленной Сессе:

— Много зеленого вокруг… очень уж много зеленого…

V

В восточной стороне Ланде протекала узкая речка, от которой прорыли канал к предместью, где располагались красильные мастерские. Здесь всегда стоял удушливый чад от кипящих котлов с краской, на деревянных рамах сохли длинные полотнища и мотки ниток, а землю покрывали разноцветные пятна.

Но в городских пределах трудно было отыскать более красивое место: липы в облаках нежной зелени образовывали низкий свод, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевное сплетение их ветвей, бросали золотистые отсветы на спокойную темную воду, в которой берега отражались, как в зеркале. Влюбленные парочки приходили сюда и гуляли рука об руку, с нежностью глядя друг другу в глаза; те, у кого не было пары, одиноко сидели на траве, глазея на проходивших мимо людей.

Сесса, проводив Грит до дома, пришла сюда, чтобы встретиться со своим дружком — Йоосом-красильщиком. Обычно она была рада побыть с ним, но в тот день печаль не оставляла ее, и милый напрасно заглядывал ей в глаза — там не было и тени улыбки.

Пока они плечом к плечу ходили вдоль берега среди других таких же пар, оба школяра с новыми приятелями отправились в трактир «Певчий дрозд», хорошо известный, хоть и стоявший на отшибе. Там их встретил десяток веселых услужливых девиц, и они приятно провели время. Но хозяйка трактира, разбитная бабенка, круглая, пышная и румяная, как оладушек, была куда приятней, и посетители липли к ней, как мухи к варенью. До драки бы не дошло, но у пикардийца давно чесались кулаки, и у его соперника — здоровенного, пузатого мясника — как видно, тоже. Их растащили. Хозяйка объявила, что не потерпит буянов в своем заведении, и обоим пришлось уйти. Андреас вышел с другом, но по дороге отстал, так что в Черный дом Ренье вернулся один. Его нарядный кафтан порвался, рукав висел на нитке, и пуговиц не доставало, но настроение у школяра было куда лучше, чем утром — после драки на него всегда нисходило умиротворение.

Подходя к дому, он заметил, как от двери скользнула темная фигура и скрылась за углом.

Увидев пикардийца, Сесса всплеснула руками:

— Господь Всемогущий!

Ренье расхохотался. Половина его лица совсем заплыла, но он как будто не замечал этого.

— Тише! Тише, ваша милость. — Служанка прижала палец к губам. — Господину Хендрику не здоровится, госпожа Мина велела его не беспокоить, а от вашего смеха стены трясутся.

Школяр ничего не ответил, только посмотрел на девушку с улыбкой.

— Вот что, — произнесла она. — Дайте мне вашу нарядную одежду. Я приведу ее в порядок, пока хозяйка не увидела.

На ходу стаскивая пурпуэн, Ренье прошел за служанкой в кухню. Здесь сидела Грит с медной ступкой, зажатой меж костлявых колен, и, поминутно чихая, толкла перец. Увидев школяра, она махнула пестиком, так что в воздух поднялось перцовое облако.

— Пресвятая Дева, явился! Да в каком виде! Отвечай, бездельник, куда ты дел моего Андриса?

— Мой брат встретил крысу о двух хвостах, которая заговорила с ним человеческим голосом, — пояснил Ренье, опускаясь на стул и с удовольствием вытягивая ноги. — Говорят, это дурная примета — она свидетельствует о близости любовной лихорадки, от которой можно избавиться, плюнув крысе в пасть. Но мой брат, как видно, ничего не слыхал об этом, иначе не повлекся бы за крысиным хвостом.

Вспыхнув, Сесса отвернулась, но пикардиец успел заметить влажный блеск ее глаз. Она поставила перед ним миску с водой, и Ренье принялся смывать засохшую кровь с лица.

— Да-да, — проворчала старая служанка. — Вот что бывает, когда в головах свищет ветер…

— Пусть свищет, волосы будут расти гуще, — беспечно отозвался пикардиец, отодвигая миску. — Не выпить ли нам вина?

— Чтоб у тебя брюхо лопнуло! Мало ты сегодня грешил?!

— У меня в глотке такой пожар от этого перца, что, если его не залить, я буду дышать огнем, как Вельзевул. Смилуйся, женщина, и дай мне стакан бургонского!

— Вот еще! — огрызнулась старуха. — Вино, да в пост!

— А ныне праздник Господень, — напомнил ей школяр. — Чтобы дать людям пример смирения, Спаситель наш принял плоть и взошел на крест. Известно, что он не сделал бы этого, если бы не был во хмелю — да и как не быть, коли любовь вынудила его снизойти с высоты небес в земную юдоль, позабыв о себе и не замечая опасности?

— Послушайте, что он несет!

— Сегодня Христос на небесах потчует полными чашами пророков, и они пьют, сколько влезет, а Давид со своей арфой носится вприпрыжку между столами, аки шут Господень. Призовем же Царя славы, и возрадуемся ему, и восславим радость!

— Радость часто бывает началом нашего горя.

— Verum[8], — кивнул Ренье. — И все же: dum fata sinunt, vivite laeti — пока позволяет судьба, живите весело! Придет время крови и слез, а сегодня пусть льется благословенное доброе вино. Уныние — это кислота, оно разъедает не только душу, но и тело. Смоем его прочь! Будем пить, пока не лопнем!

— Лопнешь ты, как же, — проворчала Грит, отдавая Сессе ключи от винного погреба. — Ненасытная утроба… Сходи-ка, дочка, вниз и принеси нам бутылку легкого брюссельского из большой плетеной корзины. Увидишь — она стоит сразу при входе. Возьми одну бутылку и возвращайся. Думаю, Господь не рассердится, если мы восславим его на сон грядущий…

— Одной будет мало, — заметил Ренье и оказался прав.

Сессе пришлось еще дважды спускаться в погреб. Грит развеселилась, хотя продолжала ругаться для порядка. Вино, однако, пришлось ей по вкусу — она почти не отставала от Ренье, а тот, верный слову, опрокидывал в глотку стакан за стаканом. За брюссельским последовало изюмное вино из Арсхота, потом намюрское, лёвенское, дошла очередь и до бургонского. Наконец старуху развезло, и она захрапела, свесив голову на грудь. Сесса, чей стакан как был, так и остался полным, вынула медную ступку из ее безвольных рук и уложила старую служанку на свой тюфяк. Потом девушка убрала пустые бутылки и вернулась к шитью.

Щурясь, как довольный кот, Ренье глядел на огонь. Хотя в голове у него шумело, а мир вокруг приобрел нечеткие очертания, боевой задор, подогретый вином, требовал новых свершений. Рука его машинально потянулась к стакану, но тот оказался пуст. Не долго думая, школяр хлопнул им об пол — но, к его удивлению, стакан не разбился, а закатился под стол.

Грит заворочалась и что-то пробормотала во сне, после чего ее храп зазвучал с удвоенной силой. Ренье посмотрел на Сессу — на звук удара девушка подняла было голову, но тут же снова склонилась над работой. Она сидела на низкой скамеечке возле очага, где было больше света, оранжевые блики плясали на ее лбу, тени от ресниц ложились на нежные щеки. Губы служанки были плотно сжаты, время от времени по ним пробегала странная горькая усмешка, совсем не подходящая этому милому лицу; потом его черты смягчались, и девушка тихонько вздыхала. Но сейчас в неверном свете очага, явно чем-то опечаленная, она показалась Ренье особенно красивой. На ней было простое синее платье с тугим лифом и узкими рукавами, белая полотняная косынка прикрывала грудь; украшенный лентами чепец Сесса положила рядом с собой, и от светлых волос вокруг головы поднимался легкий ореол. В этой позе, с опущенными глазами и сосредоточенным выражением, лица она напомнила Ренье мадонн мастера ван Эйка, сияющих святостью и чистотой — но в то же время перед ним была девушка из плоти и крови, живая, округлая, мягкая и теплая. Приглядевшись, можно было заметить, как на шее у нее бьется жилка.

Откинувшись на спинку стула, пикардиец поглядел на Сессу сквозь пальцы сначала одной руки, потом второй. Это показалось ему забавным; наклонившись, он хлопнул по лавке рядом с собой и произнес:

— Сядь поближе.

Не произнеся ни слова, девушка пересела. Ему опять показалось, что она сидит слишком далеко, и тогда школяр придвинул ее вместе с лавкой.

— Ты меня боишься? — спросил он, положив руку ей на плечо.

Сесса подняла глаза.

— Вы как будто неплохой человек. Чего же вас бояться?

— В Лёвене меня звали Блажным Ренье, оттого что временами я теряю разум.

— Грешно это, ваша милость. Не следует разбрасываться тем, чем наделил нас Господь.

— Amen, милая. Мудрые девы всегда спасали меня.

— Те, что выходят к жениху со светильниками, полными масла, чье имя — милосердие Господне?

— Те, чья красота сияет в темноте, подобно путеводной звезде; те, что вдыхают огонь в измученные постом и покаянием души; те, что раздают любовь и веселье, а взамен получают золотые пояса, драгоценные цепи, серьги, кольца и монеты…

Сесса укоризненно покачала головой.

— Стало быть, разум вам возвращают неразумные. Много ли его прибывает в таком случае?

— За прибытком я не гонюсь. — Школяр попытался обнять девушку, но случайно или намеренно она ткнула его иглой. — Ай! А ты колючка!

— Не лезьте под руку, ваша милость, — строго произнесла служанка. — Я лишь слегка задела вас, а могла бы и поранить.

— Значит, ты ведешь жизнь чистую и безгрешную? — добродушно спросил Ренье, ничуть не досадуя на неудачу. — Нелегко, должно быть, тебе приходится.

— У меня есть жених, — чуть покраснев, ответила Сесса.

— А, так это его я видел сегодня у двери… Скользнул мимо меня, как тень, и скрылся, прежде чем я смог его рассмотреть.

— Не может быть! Вы ошибаетесь, ваша милость, Йоос здесь не появлялся. Я запрещаю ему сюда ходить.

— Если это не твой жених, то кто? Кто был здесь перед моим приходом?

Слова повисли в воздухе. Девушка вдруг уронила шитье и стиснула руки на коленях. Несмотря на тепло очага, в лицо ей как будто пахнуло холодом; рядом находился большой и сильный мужчина, но страх, охвативший ее, был так силен, что Сесса готова была сию же минуту кинуться прочь из дома. Усилием воли девушка подавила дрожь и изо всех сил сжала челюсти, чтобы зубы не стучали. Это показалось школяру странным: он подумал, не кроется ли здесь что-то еще, и почувствовал, как разгорается его любопытство.

VI

В темноте за стеной ожили скрипучие ступени.

— Кто там? — Ренье привстал, с трудом сохраняя равновесие — выпитое давало о себе знать. Испуганная девушка потянула его обратно:

— Там никого нет.

— Кто-то ходит.

— Нет, это скрипит старая лестница.

— Говорю тебе, там шаги.

— Это трещат рассохшиеся половицы.

— А я слышал иное — будто по ночам черти приходят щекотать пятки Хендрику Зварту! Это черта я видел сегодня у дверей? Пусти! — Ренье вырвал у нее руку и вскочил. — Черт или нет, я его поймаю!

Не слушая уговоров служанки, школяр бросился в темный проем, а оттуда вверх по лестнице. Ему чудилось, что впереди него кто-то идет, но когда он протягивал руки, то хватал лишь пустоту. На втором этаже все двери, кроме входа на чердак, были заперты — даже та, что вела в их с Андреасом комнату. Стояла мертвая тишина, Ренье не слышал ничего, кроме своего тяжелого дыхания. Потом внизу мелькнул свет, и слабый голос Сессы окликнул его. Школяру ничего не оставалось, как спуститься; но он никак не желал успокаиваться и стал расспрашивать служанку:

— Почему вдруг стало так тихо? Кто приходил в дом сегодня? Разве это секрет? Хозяева велели тебе молчать?

— Слушайте, — произнесла Сесса, — только прошу, ваша милость, не кричите больше. Хозяева будут недовольны, они не любят, когда их беспокоят. Если они узнают, что мы распивали с вами вино, достанется и мне, и старой Грит. Мы были на вечерней мессе, а потом господин Хендрик почувствовал себя плохо — с ним это часто бывает. Тогда они с хозяйкой запираются у себя в комнатах, и госпожа Мина ухаживает за братом. Лекаря они никогда не зовут, но часто посылают меня к Симону ван Хорсту, аптекарю. Его лавка через два дома от нас. Госпожа Мина пишет ему записку, а я отношу, и он взамен дает мне порошков, а порой горшки с мазями или бутыли с разными жидкостями, которые пахнут так, что у меня закладывает нос. Все это я отдаю прямо в руки хозяйке: Грит говорила, что они с господином Хендриком умеют делать лекарства. Но иногда Симон ван Хорст все же приходит и проводит там, наверху какое-то время. Наверное, это он стоял сегодня у двери… наверное, его впустила сама госпожа Мина…

— И это все?

Девушка подумала о медном горшке, принесенном из погреба, но все же кивнула.

— А ты видела, что в записках, которые хозяйка передает аптекарю? — продолжал допытываться пикардиец.

— Она всегда тщательно складывает их и запечатывает восковой печатью.

— Хм… а ты могла бы в следующий раз, когда они пошлют тебя туда, незаметно вскрыть печать и посмотреть?

От ужаса глаза Сессы стали круглые, как плошки.

— Что вы, господин Ренье… — прошептала она. — Как же можно?

Ренье насмешливо улыбнулся.

— Лучше узнать лишнее, чем ничего не узнать — так говорил мудрый Сенека. Дела твоих хозяев кажутся мне подозрительными. Нет ли здесь какой тайны? Я бы не прочь ее раскрыть.

Девушка в отчаянии всплеснула руками:

— Помилуй Боже, зачем это вам?!

— Затем, что в твоей любви, красавица, мне отказано. Чем еще заняться бедному школяру?

— Ах, ваша милость… — горестно вздохнула служанка. — Знаю, наш город маленький и скучный. У нас не устраивают пышных празднеств, и шествий, и представлений, и турниров, какие, я слышала, бывают в Брюсселе и Мехельне; приказом бургомистра бродячим актерам и музыкантам запрещено появляться в нашем городе — в противном случае с них возьмут штраф двадцать золотых гульденов и высекут плетьми перед ратушей. Чтобы узнать новости, наши соседи ходят на богомолье; а когда Яна Хрипуна приставили к позорному столбу за то, что он хотел украсть у соседа свинью, об этом говорили целый месяц. Вы и господин Андреас скучаете у нас, вам привычнее другая жизнь, другие люди. Вероятно, вы скоро покинете Ланде… Все же, прошу, ваша милость, не смотрите на нас свысока! Мы люди простые, но ведь и простота, случается, достойна уважения!

— А как быть с теми, кто в простоте своей предает душу дьяволу? — спросил Ренье.

Внезапно над их головами раздался громкий треск, а затем грохот и звон, словно на втором этаже обрушился шкаф с посудой. Послышался громкий стон — казалось, он идет сразу отовсюду; ему вторили частые женские всхлипы. Что-то опять грохнуло, и с потолочных балок слетело облако пыли. От шума на миг проснулась Грит, но тут же снова уронила голову на тюфяк. Наверху захрустело битое стекло, неверные заплетающиеся шаги проследовали к лестнице, хлопнула дверь, и слабый голос, дрожащий от рыданий, позвал из темноты:

— На помощь… помогите…

Сесса, бледная, как простыня, прижала руки к груди.

— Это госпожа Мина.

— Ага! Стоит помянуть черта, и он тут как тут! — Ренье взял свечу и вышел из кухни. Служанка последовала за ним.

Мину Зварт они увидели сразу: она стояла на лестнице, обеими руками цепляясь за перила и дрожа всем телом. Ее лицо было покрыто копотью, в которой безостановочно катящиеся слезы проложили две блестящие дорожки; огромные глаза казались белыми, как у слепца, и такими же незрячими, волосы в беспорядке свисали на плечи. При виде школяра и служанки женщина качнулась вперед и упала бы, если бы Ренье не подхватил ее.

— Спасите… спасите…

— Что это? — Сострадание пересилило страх Сессы, и она склонилась над хозяйкой. — Пресвятая заступница, Матерь Божья, кажется, у нее обожжено лицо…

— Нет, не у меня… — Госпожа Мина с неожиданной силой схватила ее за плечо. — Мой брат! Спасите моего брата!

Ренье кивнул и взял женщину на руки; вместе они поднялись на второй этаж и вошли в хозяйские покои. В первой комнате, маленькой и темной, пахло запустением, как будто здесь давно никто не жил. Во второй им в нос ударил кислый запах гари. Комнату освещала серебряная лампа, стоящая на низком столике. Даже в ее тусклом свете было видно, что мебель давно не чистили, а стены и потолок — в темных разводах копоти. Еще заметнее они были на светлом гобелене, закрывающим вход в следующее помещение.

— Хендрик! — срывающимся голосом выкрикнула госпожа Мина.

Из-за гобелена раздался долгий стон. Ренье отпустил женщину, Сесса подняла свечу, и тут оба увидели Хендрика Зварта — полускрытый гобеленом, он лежал на боку у самой стены. Здесь пахло еще сильнее — так, что начинала кружиться голова, и во рту появлялся металлический привкус.

— Святой Панталеон, спаси моего брата! — взмолилась госпожа Мина, вновь заливаясь слезами. — Он умирает?

Ренье оглядел бюргера.

— Не думаю, — сказал он, наконец. — Надо положить его на кровать.

Наклонившись, школяр подхватил Зварта, как ребенка, в то время как Сесса распахнула плотно закрытые ставни. Свежий ночной воздух окатил их, словно прибой. Напротив окна в алькове за резными дверцами находилась кровать, на нее уложили Хендрика Зварта, продолжавшего пребывать в беспамятстве. Госпожа Мина, тихо всхлипывая, примостилась рядом.

Сесса оглянулась: на столе рядом с лампой стояли кубки, чаши, бокалы и кружки, тарелки с присохшими остатками пищи и два таза с грязной водой. Между ними валялись мятые листы тонкого пергамента: одни были исписаны вдоль и поперек, другие — покрыты рисунками, на иных же не было ничего, кроме жирных пятен. В комнате царил беспорядок, но не сиюминутный, а прочный, устоявшийся. Даже перевернутая скамеечка, случайно сдвинутая в сторону, оставляла на пыльном полу четкий отпечаток. Вздохнув, девушка принесла с кухни воду и чистое полотно и стала осторожно смывать гарь с хозяйского лица. Под ней обнаружился большой ожог — правую сторону ото лба до шеи покрывали свежие волдыри, такие же были у Зварта на обеих кистях, а ногти обуглились и почернели.

Холодная вода не привела бюргера в чувства, зато стонал он почти непрерывно.

— Он не умрет? — Госпожа Мина схватила служанку за руки. — Скажи мне, он не умрет?

— Нет, но он сильно обжегся. Правый глаз совсем заплыл. Бедный господин Хендрик! Как такое могло случиться?

— Он держал в руках лампу, но слишком сильно наклонил ее, и горячее масло вытекло ему на лицо, — чуть слышно прошептала госпожа Мина.

Сесса нахмурилась и вынула из раны крохотный осколок.

— Откуда это? А вот еще! Его будто возили по битому стеклу! Надо бы позвать лекаря…

С минуту хозяйка размышляла, потом покачала головой.

— Нет, приведи Симона ван Хорста, он знает, что делать.

— По стеклу?.. — пробормотал Ренье себе под нос. Пользуясь тем, что на него не обращают внимания, он незаметно рассматривал листы на столе. Потом украдкой сунул один за пазуху.

Сесса ушла за аптекарем. Госпожа Мина оттерла слезы и неприязненно посмотрела на пикардийца. Ренье видел, что она стыдится недавних чувств, жалеет, что нашлись свидетели ее слабости, и хочет, чтобы теперь он ушел — все это ясно читалось на ее лице, вновь ставшем холодным и замкнутым. Но произнести вслух женщина не решалась. А пикардийцу до смерти хотелось попасть в комнату за гобеленом, и он надеялся, что госпожа Мина хоть ненадолго отвлечется и даст ему возможность туда заглянуть. И оба, не отрываясь, смотрели друг на друга: она — со страхом и недоверием, он — еле сдерживая нетерпение, а на кровати ворочался и стонал покалеченный Хендрик Зварт.

— Где мой племянник? — наконец спросила госпожа Мина.

— Гуляет вместе с ветром, — ответил школяр.

— Найди его и приведи его домой, — велела она.

Ренье не хотел уходить, но ему пришлось сделать это, когда явился аптекарь — плотный, приземистый человек с сальным лицом, возвестивший о своем приходе терпким запахом пота и гвоздики.

На лестнице школяр столкнулся с Сессой — служанка несла корпию и полотно для перевязки.

— Ты веришь, что он опрокинул на себя лампу? — тихо спросил Ренье, взяв ее за локоть. Девушка посмотрела на него сердито и тоскливо:

— Эти люди приняли вас в своем доме, разделили с вами кров и пищу. Вам, видать, этого мало — хотите и души их вывернуть наизнанку? Оставьте, ваша милость… За свои дела они, как и все грешники, будут держать ответ перед Господом, но не вам их судить.

— Тогда молись, чтобы Бог отпустил им прегрешения, — без улыбки посоветовал ей Ренье.

VII

Пока пикардиец тешил двух демонов — жажду и любопытство, его друг бродил по темным улицам Ланде, обуреваемый совсем иными чувствами.

Андреас шел, не разбирая дороги; его мысли постоянно перебегали с предмета на предмет, то представляя картины этого дня с необыкновенной ясностью, то погружаясь в туман сладких грез и соблазнительных видений — и он не мог отделить одно от другого. Ноги сами привели школяра к каналу Влюбленных: в этот час по его пустынным берегам гулял только ветер, а вместо смеха и голосов был слышен лишь шелест камышей и стук, с которым сталкивались привязанные у берега лодки. Охваченный непонятной истомой, Андреас бросился на землю под липой, возможно, той самой, под которой Йоос шептал нежности на ушко Сессе. И хотя вполне возможно так же, что под ней сидел не он, а еще какой-нибудь красильщик, или ловец птиц, или разносчик, или лучник, или сукновал со своей подругой — слова, произносимые здесь, никогда не менялись и в будущем должны были остаться прежними. Сейчас эти слова звучали в душе Андреаса, и ему казалось, что они отпечатаны на древесной коре и повторяются в шорохе листьев, как нескончаемое эхо. Школяра бросало то в жар, то в холод, и он сам не знал, чего хочет больше — то ли взлететь выше звезд, то ли умереть и опуститься под землю.

Впрочем, несмотря на волнение, овладевшее им с того момента, как он увидел Барбару Вальке, Андреас вполне отдавал себе отчет в том, что с ним происходит. Он был влюблен, как это случалось уже не раз; страсть поднималась в нем, подобно приливу — решительно и неотвратимо, но у него еще хватало сил, что сдерживать ее. Чуть улыбаясь, почти с насмешкой он думал о своей даме. Сесса говорила, что она вдова, и в церкви эта женщина являла собой воплощение добродетели. Все же она первая подала ему знак, начальная фигура в танце любовного заигрывания принадлежала именно ей. Она, Барбара, привлекла его внимание, внезапно открыв перед ним лицо — то был ее вызов, брошенный мужчине, жест, исполненный большего соблазна, чем откровенная нагота. Под плотной темной накидкой, скрывающей фигуру до самых пят, на ней было открытое платье, а вуаль прятала от нескромных взглядов отнюдь не вдовью печаль. Жажда удовольствий — вот что читалось в ее глазах; точно также на Андреаса смотрели и другие женщины, почти все, каких он встречал. Они сами приходили к нему; любовные победы не стоили школяру никаких усилий, и он привык принимать их, как дань тому, чем наделила его природа. Андреас был молод и еще не испытал пресыщения, его естество с радостью откликалось на зов женской плоти. Барбара Вальке не отличалась от остальных — но сейчас, думая о ней, школяр чувствовал, как все прочие словно отступают в тень.

Вскочив, Андреас подошел к воде. В холодной темной глубине ему чудился образ возлюбленной, но, как ни старался, он не мог увидеть ее отчетливо. Память подбрасывала лишь детали: пронзительный взгляд из-под длинных ресниц, маленький жадный рот, открытая грудь… Она манила его, подобно русалке, и исчезала, стоило лишь моргнуть. Андреас опустил руки в воду, резко плеснул себе в лицо, полными горстями лил на голову, но не мог избавиться от наваждения. Кровь его кипела, в ушах стоял гул.

Потом к школяру вернулась способность рассуждать. Он пожалел, что не сумел выведать у служанки, где живет Барбара Вальке, но дал себе слово непременно разузнать. Сделать это было не так уж и трудно: конечно, утром его дама будет в церкви, и в этот раз он сможет за ней проследить.

Занятый своими мыслями Андреас не заметил, как рядом из камышей осторожно высунулась темная фигура. Это был бродяга, устроивший здесь постель из тины: разбуженный плеском, привлеченный звяканьем монеток и колокольчиков на бархатном пурпуэне, он замер, наполовину высунувшись из прибрежных зарослей. Силуэт Андреаса, сидящего у самой воды, просматривался отчетливо: одним резким толчком его можно было спихнуть головой в канал, держать, пока не потеряет сознание, а потом без помех ободрать золото с одежды. Пока бродяга колебался, разрываясь между страхом и жадностью, из-под лип вышел еще один человек — огромного роста, с плечами, как у Геркулеса — и возвестил трубным голосом:

— Андреас! Андреас Хеверле! Respondere![9]

Перепуганный бродяга припал к земле, а школяр, вздрогнув, едва не свалился в воду.

— Пуп Вельзевула! — досадливо выругался он. — Брат Ренье, откуда ты взялся?

— Не спрашивай «откуда», спроси «зачем», — возразил пикардиец. — Зачем разыскивать молодого повесу, в то время как он давно почивает — если не в теплой постели со сговорчивой бабенкой под боком, то в сточной канаве? Зачем среди ночи пускаться на его поиски, когда утром общинные стражники сделают это гораздо верней? Зачем, скажи на милость, бродить впотьмах, рискуя свернуть шею?

— Да, зачем? — эхом откликнулся Андреас. Приятель грузно опустился рядом с ним.

— Мне велено передать, чтобы ты шел домой — с твоим дядей случилось несчастье. В эту ночь Хендрика Зварта навестил дьявол и оказался не слишком любезен. Теперь у доброго бюргера ожог на пол лица, вдобавок его всего утыкало осколками, и госпожа Мина рыдает от страха, что он может испустить дух.

— Что ты несешь? — воскликнул Андреас.

— Так и есть — я видел все своими глазами.

Школяр растерялся. Точно во сне он поднялся было на ноги, но приятель крепко ухватил его за полу.

— Не спеши, брат мой! Сказать по правде, не думаю, чтобы твой дядя готовился принять viaticum[10]. И хотя сейчас он мечется, как грешник в аду, но жить будет — за это поручился аптекарь, осматривавший его раны. Я не потому тебя искал… Не стой, сядь рядом! Мне есть, что сказать, и я не мог ждать до утра. Моя голова похожа на жаровню, мысли, будто раскаленные угли, впиваются в череп. Если не выпустить жар, они прожгут кость и вывалятся наружу.

— Так говори! — нетерпеливо сказал школяр, вновь усаживаясь на землю.

В темноте глаза пикардийца светились, как у кошки.

— Так вот, слушай… Госпожа Мина утверждает, будто ее брат вылил на себя масло из лампы. Скажи, какому дураку взбредет такое в голову? Ведь он не был ни пьян, ни болен, руки у него не тряслись, кроме того, на его одежде не нашлось следов масла…

— Ренье де Брие! — резко прервал его Андреас. — Не пойму, куда ты клонишь. Или ты взялся пересказывать местные сплетни? Я знаю, что говорят о Черном доме, я вырос на этих сказках. Когда я был ребенком, нянька говорила, что мне надо быть очень послушным, если не хочу, чтобы черт утащил меня, когда придет за домом — она была уверена, что рано или поздно это случится, и потому никогда не соглашалась оставаться там одной. Моего деда величали безбожником из-за того, что он якобы кадил дьяволу, украшая проклятый дом богатой мебелью и коврами. Моего дядю не любят за угрюмый и скрытный нрав, но попробуй только сказать, что он якшается с нечистым…

— Остынь, брат Андреас! — Ренье стиснул ладонью его плечо. — Мне нет дела до всяких толков, но я верю своим глазам. А сегодня я видел то, что видел.

— Что? Что ты видел?

— Primo, как некто в черном с головы до ног выходит из дома твоего дяди. Это случилось сегодня вечером, я едва не столкнулся с ним у двери. Чрево Христово! Мне достаточно было протянуть руку, чтобы схватить его, как сейчас тебя, но он будто растворился в воздухе!

— Мог зайти кто-то из соседей, — холодно произнес Андреас.

— Маленькая служанка поведала, что аптекарь, чья лавка на улице Суконщиков, — единственный, кого привечают твои родные. Я и его видел — мешок с требухой, заплывший дурным жиром; воняет, как боров, обсыпанный пряностями! Такого за милю учуешь! Нет, это не он. Но кто бы там ни был, он лишь навел меня на мысль, что тут скрыта тайна. И вот, secundo, я смог отчасти в нее проникнуть, — с этим словами довольный пикардиец извлек из-за пазухи пергаментный лист.

— Что это? — спросил Андреас.

— Прочти.

— Смеешься, что ли? Будь у меня факел или свеча, я бы мог что-то разглядеть. Без них я и твое лицо с трудом различаю…

— Что ж, слушай. Я прочел его раз десять и могу повторить слово в слово. — И Ренье, наморщив широкий лоб, произнес на латыни:

— «Выращивают василисков из яиц, снесенных старым петухом. Для того старых петухов помещают под землю в комнату, выложенную камнем со всех сторон, и дают им вдоволь корма. Разжиревшие петухи спариваются и откладывают яйца, после чего их следует убить, а для высиживания яиц использовать жаб. Жаб кормят зерном и иной пищей. Вылупляются петушки, через семь дней у них вырастают хвосты наподобие змеиных, в тот же час они стремятся уйти под землю. Чтобы этого не произошло, цыплят сажают в большие медные горшки с крышками и отверстиями по всей поверхности. Горшки зарывают в землю на шесть месяцев, все это время цыплята питаются землей, которая набивается сквозь дырки. После этого горшки следует поставить на огонь, чтобы василиски полностью сгорели. Три части пепла смешать с одной частью крови рыжего мужчины. Подождать, пока кровь высохнет, растереть и развести крепким винным уксусом в чистом сосуде. Состав поместить на пластину красной меди и раскалить добела. Подождать, пока остынет, и смыть в том же составе, пока медь не будет поглощена им, отчего он разбухнет и приобретет цвет золота…»

Пока пикардиец говорил, его друг молчал, но по окончании этой странной речи не выдержал и громко расхохотался. Ренье был обижен, но не подал виду: подождав, пока веселье приятеля иссякнет, он невозмутимо добавил:

— «Это есть золото для разных применений».

— Стой, ни слова больше! — воскликнул Андреас. — Ты разыгрываешь меня, но не думай, что я не узнал рецепт старого Теофиля из «Schedula diversarum artium»[11]. Василиски! Право же, не стоит пустые фантазии и бабьи сказки почитать за великие и чудесные откровения!

— Ничто не должно отметаться без достаточных оснований, — возразил Ренье. — То, что человеческий разум не в силах постичь и принять до конца, может свершаться с помощью тайного магического искусства. Коль скоро существует магия истинная и ложная, нашим богословам не мешало бы поосновательней разобраться в сем предмете, распознать его действие и достоинства, а не отмахиваться, как от злокозненной ворожбы…

Произнося эти слова, пикардиец улыбался, и было неясно, говорит он серьезно или шутит.

— Почтенные отцы скажут, что подобные рассуждения есть следствие порчи рассудка по причине дьявольского наваждения, — помолчав, ответил ему друг.

— Хвала Господу, кое-кто думает иначе. Скажи лучше, стал бы твой дядя хранить этот лист и другие тоже, если бы записанное в них не подтверждалось опытом?

— Где ты его взял?

— В комнате Хендрика Зварта сегодня, когда был там. Госпожа Мина посвящена в дела брата и помогает ему во всем: чтоб мне лопнуть, если их девиз не «Sta, coagule, multiple, solve»[12]! Но оба они хранят свои искания в тайне. Если бы не этот рецепт… — Одним движением Ренье скомкал листок и швырнул его в воду. — Знать бы, удалось им достигнуть цели или нет?

Ни тот, ни другой не видели бродяги, лежавшего в камышах.

Небо посерело, звезды начали гаснуть, туман поплыл над водой. Во дворах звонко запели петухи.

Андреас прикрыл глаза ладонью. Бесплотное видение в последний раз улыбнулось ему яркими губами и растаяло, как дым.

— Узнать бы наверняка — добыли они золото? — повторил Ренье. Он выглядел свежим и полным сил.

— Оставь, — махнул рукой друг.

VIII

На следующий день (то был Великий понедельник) ни Хендрик Зварт, ни его сестра, ни племянник, ни гость, ни служанки не явились на мессу. Многие женщины в сердцах рвали четки, не увидев красивого школяра на передней скамье; но более всех досадовала Барбара Вальке, от злости искусавшая губы так, что они стали еще краснее.

А Андреас в одиночестве бродил по окрестностям Ланде.

Возвращаясь на улицу Суконщиков, школяр чуть не столкнулся с бегущей женщиной. Шел дождь, и она прикрывала голову полой длинной накидки, но он решил, что где-то уже видел ее. Тут женщина встала как вкопанная, несмотря на то, что дождь все усиливался, и капли бежали по ее впалым щекам. Андреас вспомнил: это она накануне сопровождала даму под вуалью.

— Не вы ли, — спросила женщина, — господин Хеверле, ученый богослов?

Сердце его учащенно забилось, и он медленно склонил голову. Она неловко поклонилась в ответ.

— Коли вам будет угодно, моя кузина просила пожаловать к ней сегодня в четыре часа, чтобы растолковать места из Писания, смысл которых ей не вполне ясен.

— Вашу кузину зовут Барбара? — спросил школяр. Женщина кивнула. — Где вы живете?

Она объяснила, и они расстались.

Школяр встряхнулся и засвистел, как жаворонок по весне. Дальнейшее не вызывало сомнений. В любовных делах Андреасу никогда не приходилось сталкиваться с настоящим сопротивлением. Женщины сами раскрывали перед ним двери домов и свои объятья, потому что их пленяла его красота; и каждую он любил пылко, искренно. Воображение подстегивало школяра, обладание расхолаживало: сейчас Барбара Вальке занимала все мысли Андреаса, и все же на дне их таилась странная горечь. Перед его глазами одна за другой проскальзывали картины наслаждений — все было знакомо, привычно, все повторялось, женские лица и тела сливались в одну бесконечную вереницу. И он почти жалел, что Барбара тоже займет в ней место.

Тем не менее, едва минул назначенный час, Андреас постучал в дверь ее дома.

Его встретила служанка и провела в богатый покой со стенами, обитыми светло-коричневой тисненой кожей. Здесь было много пышных драпировок с золотыми узорами; большую ширму, стоявшую в глубине комнаты, украшали прелестные картинки жития святой Варвары; лари и ларчики, расставленные повсюду, покрывала тонкая резьбы, позолота, многоцветные эмали; ковер на полу пестрел цветами и разными фигурами; на стене висело зеркало в тяжелой раме, круглое и выпуклое, как рыбий глаз. Наконец посередине комнаты на возвышении, в кресле с бархатными подушками восседала сама хозяйка: на ней было белое платье с низким вырезом, широкими ниспадающими рукавами и длинным шлейфом, пухлые холеные ручки держали роскошно переплетенную Библию. Однако к белому платью женщина надела зеленый чепец с райскими птицами, и Андреас, у которого в глазах рябило от всего этого великолепия, воспрянул духом — зеленый был цветом надежды.

Он поклонился с непринужденным изяществом придворного; она ответила сдержанно, не вставая с места, потом указала ему на низкую скамеечку рядом с креслом. Школяр сел, чувствуя некоторую неловкость — теперь женщина возвышалась над ним, как статуя. Кроме них в комнате находились две служанки; почти сразу вошла еще одна. Все трое без стеснения разглядывали гостя и переговаривались хриплым полушепотом, изредка обмениваясь приглушенными смешками.

— Мне бы хотелось, чтобы вы объяснили мне значение притчи о десяти девах, — тихим голосом сказала Барбара. — Я слышала много разных толкований, но до сих пор не могу понять, в чем здесь смысл…

Она раскрыла перед ним Библию, и ему волей-неволей пришлось отвечать. Между тем его взгляд жадно скользил по ее лицу, открытой шее и груди; сейчас женщина казалась ему еще красивее, чем накануне, и когда она наклонялась, словно желая лучше слышать, о чем он говорит, школяра обдавало терпким запахом мускуса от ее корсажа. Она держалась холодно и отстраненно, но пахла, как дикий зверь.

В богословской беседе прошел целый час. Повинуясь хозяйскому знаку, служанка принесла им вино и засахаренные груши, потом тихонько выскользнула из комнаты, а за ней две другие. С их уходом Барбара оттаяла: ее голос стал мягче и обольстительнее, глаза подернулись мечтательной поволокой. Она отложила Библию и заговорила о другом; разговор становился все тише, все чаще прерывался длинными паузами, во время которых они, как давеча в церкви, обменивались пылкими взглядами. Андреас поднялся и облокотился о спинку кресла. Барбара как будто не возражала: теперь она смотрела на него снизу вверх. Ее лицо было белым, как алебастр, лишь на щеках горели два алых пятна. Она слегка приоткрыла рот, и от ее тяжелого дыхания по животу школяра прокатывалась сладостная судорога.

— Эта реликвия была привезена из самого Рима, — шепнула она, прикладывая к губам серебряную ладанку на цепочке. — В ней — волос святой Варвары, моей покровительницы. Хотите поцеловать ее?

Андреас кивнул — голова у него шла кругом, как у пьяного. Ладанка все также была у нее на губах, когда он склонился, чтобы припасть к ней, но в последний момент Барбара ловко выдернула ее, и их губы соединились.

Дверь комнаты отворилась, и вошла ее сухопарая родственница.

— Кузина, — произнесла она голосом скрипучим, как тележная ось, — батюшка ваш просит распорядиться на счет ужина. Он велел передать, что желает к бобам мускатную подливу, только чтобы ее не передержали, как в прошлый раз…

Андреас отпрянул, кусая губы, чтобы не выругаться.

— Я сейчас спущусь в кухню, — как ни в чем не бывало ответила Барбара. Ее лицо вновь стало спокойным и гладким, румянец исчез, а дыхание выровнялось. — А ты будь добра, проводи господина богослова.

Школяр глянул на нее, не веря своим ушам.

— Хотите, чтобы я ушел? — запинаясь, спросил он. Она с нежностью улыбнулась ему.

— Господин Хеверле, я вам благодарна. Видит Бог, я никогда не получала столь полного и исчерпывающего толкования Священного писания. До сих пор я пребывала в плену невежества, вы раскрыли двери моей темницы одним словом…

— Чтобы самому угодить туда, — чуть слышно произнес Андреас.

— Такого пленника я содержала бы столь же нежно, сколь и собственное тело, — ответила Барбара, не сводя с него пристального взгляда.

— Кузина, поспешите! — напомнила ей родственница.

Школяру ничего не оставалось, как откланяться; на прощанье женщина взяла с него слово быть у нее завтра в тот же час — этим ему пришлось удовольствоваться.

Назавтра Андреас явился гораздо раньше назначенного времени и целый час прохаживался взад-вперед по улице, то останавливаясь напротив ее окон, то срываясь прочь в страхе, что его могут заметить. Он старался не думать о Барбаре, но разум отказывался ему подчиняться. Когда же школяр переступил порог ее дома, ему почудилось, что он падает в пропасть.

Барбара встретила его очень приветливо. В комнате сидело несколько женщин почтенного вида, — это были ее подруги, жены и дочери бюргеров. Им пришла охота послушать, как он читает Писание, и школяр прочел им о предательстве Иуды, в то время как внутри у него все кипело от злости и вожделения. Он надеялся, что скоро они с Барбарой смогут остаться вдвоем, и ее взгляды как будто обещали ему это. Сегодня ей не сиделось на месте, она змейкой вилась вокруг Андреаса, то и дело касалась его руки, а один раз отвела ему волосы и промокнула его лоб своим платком. Он продолжал читать, хотя с большим удовольствием зашвырнул бы Библию в угол. Потом Барбара прервала его и попросила подать ей бокал: когда он это сделал, их пальцы соприкоснулись. Женщина кивнула и отвернулась, но больше ничего не сказала. Подобные игры как будто доставляли ей большое удовольствие, и Андреас не понимал, какой шаг должен последовать за этим, захочет ли она остаться с ним наедине или прогонит, как вчера. Видя недовольство школяра, Барбара лишь улыбалась — довольной улыбкой сытой кошки. Она протянула школяру молитвенник, чтобы он указал ей молитвы на каждый день Страстной недели; ее подруги сделали то же самое. Андреас дрожал от нетерпения, но они окружили его и никак не оставляли в покое. А Барбара Вальке вдруг стала равнодушной и далекой, будто школяра и вовсе не было в комнате. Наконец он понял, что надеждам не суждено сбыться, и от обиды у него перехватило дыхание.

Школяр ушел, кипя от раздражения — желание, не нашедшее выхода, причиняло ему боль. И он поклялся никогда более не приходить в этот дом.

IX

На улице Андреас увидел Ренье: в своей драной школярской мантии тот сидел на каменной тумбе и наблюдал за голубями, копошащимися у сточной канавы, и подкрадывающейся к ним кошкой. При этом вид у пикардийца был задумчивый.

— Вот и ты! — сказал он, заметив приятеля. — Что-то ты не очень весел. У тебя взгляд человека, объявившего войну пороку, меж тем как тебе должно прославлять его во весь голос…

Не выдержав, Андреас схватил камень и со злостью швырнул его в кошку.

— Брат Ренье! — резко ответил он. — Ты — мудрый товарищ, и за это я люблю тебя, но сейчас лучше помолчи!

Видя друга в таком неистовстве, Ренье присвистнул:

— Эге!.. Видать, женщины в этом городе возлюбили Иисуса Христа превыше всего и славят добродетель. Бедняжки! Они предпочли смерть от скуки доброму веселью…

— Не жалей их! — крикнул Андреас. — Ведь в них нет жалости! Они носят добродетель, как маску, скучную, вялую, бескровную маску, под которой прячут змеиное жало, чтобы вернее нас уязвить! Клянусь святым Андреем, эта женщина улыбалась мне, манила взглядами, нежными прикосновениями… Глядя на нее, никто бы не усомнился, что она сгорает от любви! И все оказалось ложью, хитрой игрой! Она зазывала меня в свой дом, чтобы хвастаться перед подругами, будто дорогой игрушкой! Будь она проклята! Я мог бы ее полюбить! Я ненавижу ее!

— Ты злишься, потому что она обвела тебя вокруг пальца. Впервые ты потерпел поражение от женщины, и это не дает тебе покоя.

Лицо Андреаса стало смертельно бледным.

— Не дает… — задыхаясь, прошептал он. — Кажется, будто у меня в груди раскаленный уголь, жжет невыносимо… О, что за мучение… Брат, помоги! Что мне делать? Я этого не вынесу.

Ренье поднялся с тумбы, потирая отсиженный зад; скорчив недовольную гримасу, он несколько раз притопнул и сплюнул под ноги.

— Вот что, брат Андреас — ты пьян. Да, говорю тебе, ты пьян, потому что разум твой одурманен, ты, как пьяница, утопил его в стакане горькой отравы. Теперь тебе дурно, ты страдаешь, но это пройдет. Есть верное средство, в народе именуемое «клин клином» — вернее его я не знаю. Раз тебя сжигает огонь, залей его пивом и добрым вином; а если твое сердце разъедает язва, приложи к нему бальзам из поцелуев красивых женщин — и боль исчезнет.

— Женщин? — с отвращением переспросил Андреас. — С ума ты сошел, раз предлагаешь мне это?

— Что, женские ласки теперь вызывают в тебе отвращение?

— Не говори мне о них!

— Брат мой, славный мой братец… — произнес пикардиец, дружески обнимая приятеля и увлекая его вниз по улице. — Мудрецы говорят, что тот, кто не желает себе добра, лишен, стало быть, ума и благоразумия, а то и вовсе слабоумен; если тебе дарована вольная жизнь, не отвергай ее радостей и не меняй их на слезы и печаль. Если твоему благородному сердцу невозможно смириться с женским обманом, иди туда, где пороки и слабости являют себя открыто и без прикрас — уж там-то обмана не будет.

— К шлюхам? — спросил Андреас.

— К шлюхам, — согласился Ренье. — К веселым лихим красоткам, которые отмерят столько любви, на сколько у тебя хватит денег — ни больше, ни меньше. Поверь, нет женщины честнее доброй шлюхи! Никаких ужимок, кривляний, томных взглядов, жеманных жестов, чуть слышных вздохов и приторных слов: за что платишь, то и получаешь. Пойдем в «Певчего дрозда» — там девки на любой вкус, тебе будет из чего выбрать…

— У меня нет ни гроша, — сказал школяр.

— Но на твоем пурпуэне висят эти славные круглые золотые монетки — для красоты, что ли? Ты и без них будешь хорош! Пойдем и пропьем все.

И приятели отправились в трактир «Певчий дрозд», где добрые девушки, узнав о печали Андреаса, обступили его, стараясь развлечь. Одна взяла лютню и запела, другая наполнила его стакан амбуазским вином, третья села к нему на колени и осыпала школяра поцелуями. Она напомнила ему Барбару, но оказалась куда добрее. Язычок у нее был острым, а взгляд — живым и лукавым. Однако, глядя ей в глаза, школяр невольно вспоминал ту, другую и вновь становился угрюмым.

А девушка с лютней пела:

Спросите, в чем любви зарок?

На чем стоит ее чертог?

— Душой любить.

Что для нее надежный щит,

Который скроет, защитит?

— Умно таить.

Прошу, скорей мне назови,

Что будет знаменем любви?

— Краса очей.

Дружок, а кто же верный страж?

— Опаска: нет ее верней.

Где средство, что развеет страх?

— В признаньях и мольбах.

На шатких столах чадили свечи; блики играли на закопченной посуде, бутылках, бокалах, чашах. На открытом очаге стреляла жиром огромная сковородка. Девицы визжали и смеялись; хозяйка, сидя у пивной бочки, стучала двумя громадными жбанами. В углу маленький чумазый оборванец играл на дудке. Выпивка текла рекой.

Ренье усадил рядом двух красоток: одна поила его вином, другая кормила изюмом.

— Завтра же отправимся в Гейдельберг, — сказал другу Андреас. — Здесь ничто нас более не держит. Думаю, не следовало вообще приходить в Ланде, только зря время потеряли. Прежде мы были не слишком усердны в учении — пора, наконец, взяться за ум.

— Amen, святой отец, — смеясь, отвечал пикардиец.

— Какой славный священник к нам пришел! — крикнула одна девка. — Хорошенький, как ангелочек!

— Я бы не отказалась выслушать его проповедь, — добавила другая, схватив школяра за руку. Андреас вырвался, и она расхохоталась, обнажив длинные неровные зубы. — Поглядите-ка, он сердится! Ах, красавчик, как сверкает глазами! Разит им чисто молнией небесной! Не сердись, милый, лучше посмейся вместе с нами. Скажи, кто из нас тебе по душе?

И все девушки, что были в трактире, окружили Андреаса и наперебой закричали:

— Я!

— Нет, я!

— Я! Он показал на меня!

— Нет, на меня, глупая ты корова!

— На меня, мерзкая ты обезьяна!

— На меня! На меня! — И одни уже готовы были вцепиться друг другу в волосы, а прочие — растащить школяра на части, но хозяйка прикрикнула, и они нехотя отпустили свою добычу. Ему пришлось выбрать одну, чтобы прочие оставили их в покое — он выбрал девку, похожую на Барбару.

Глядя на это, Ренье смеялся так, что его стала разбирать икота.

— Прекрасные девушки! Добрые девушки! Веселые девушки! Нежные ручки, круглые груди, сладкие губы, горячие тела! Бери, брат мой! Все твое! Твое, пока звенят монеты.

— Завтра мы уйдем в Гейдельберг, — сказал Андреас.

Приятели пробыли в «Поющем дрозде» до темноты. Немало монет было срезано с зеленого бархатного пурпуэна, и когда Ренье с Андреасом отправились домой, они еле шли, точно тела их были из соломы.

X

На следующий день пикардиец поднялся рано. Бодрый и свежий, как апрельское утро, он сошел в кухню, ласково улыбнувшись хлопочущей там Сессе. Теплые солнечные лучи, проникая сквозь приоткрытое окно, вычерчивали светлые квадраты на неровных плитах пола, в их свете кружились невесомые пылинки. Золотистое сияние окутывало начищенные до блеска горшки и оловянные кружки, в котле над очагом аппетитно булькало, и по всей кухне растекался аромат тушеных с уксусом овощей. Сесса была особенно хороша, когда с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами стояла, помешивая большой деревянной ложкой в котле. И Ренье, у которого вовсю бурчало в животе, сказал себе, что никогда еще не видел более приятного зрелища.

Не дожидаясь просьбы, девушка поставила перед ним кружку с пышной пенной шапкой, за что он был ей благодарен. Но мысли пикардийца все время возвращались к иному предмету: его мучило желание узнать, что скрывает дверь за светлым гобеленом. Любопытство стало нестерпимым, тем более что накануне Ренье не слишком преуспел в том, чтобы его удовлетворить. Женщины в Черном доме будто сговорились ему мешать: госпожа Мина постоянно находилась в комнате брата, если же ей случалось выходить на минуту, она тщательно запирала дверь на замок. Внизу старая Грит не спускала глаз с гостя: невзирая на мучившие ее боли, вылезала из своего закутка и, словно собака, с угрюмым видом усаживалась на ступенях лестницы. Сесса ничего не делала, но смотрела на школяра таким умоляющим взглядом, что ему становилось не по себе — точно он и вправду готов был совершить нечто роковое. Когда же Ренье удавалось отделаться от этого ощущения, он спрашивал себя, что же кроется за этим простодушным видом, и так ли невинна молодая служанка, как желает казаться?

Но своих мыслей пикардиец не выдавал. Сидя за столом, он завел непринужденный разговор, с наигранным сочувствием расспрашивая о здоровье Хендрика Зварта.

— Я был так пьян в тот вечер, не помню и половины из того, что говорил и делал, — сказал он Сессе. — Надеюсь, наш хозяин скоро будет в добром здравии.

— От всего сердца молю об этом Господа и Пречистую деву, — серьезно ответила девушка.

— Когда же господин Зварт намерен встать с одра болезни?

— Не скоро. Хозяйка молчит, но я слышала ее разговор с Симоном ван Хорстом: раны господина Хендрика заживают плохо, сделалось воспаление на левом глазу, а правый так ничего и не видит. Вчера мы с Грит ставили свечи за исцеление хозяина.

Но Ренье покачал головой, словно сомневался:

— Много ли пользы от фунта сала и воска? Нет, в таком деле было бы желательно заручиться поддержкой влиятельного святого, совершив благое паломничество и пожертвовав ему не менее пяти золотых дукатов.

— Пяти золотых? — ахнула служанка.

— Minimum, nihilo proximus[13]… — пожав широкими плечами, ответил школяр. — Многое зависит от положения святого в небесной иерархии: известно ведь, что Господь к одним охотнее преклоняет ухо, нежели к другим, и у всех имеются посредники. Хорошо еще, чтобы святой был из этих мест — к землякам-то охотнее прислушиваются. Требуется также учесть спешность и важность прошения. Ergo[14], блаженный Фульк из Нейи обойдется не более, чем в пять лиардов, но какой с него прок? От святого Арнульфа толку побольше, но на поклон к нему надо идти в Брюссель, а в таком случае лучше просить святую Гудулу — у той, известно, и мать, и брат, и сестры ныне пребывают на небесах, в великой милости у Христа и Девы Марии. Коли они затянут все вместе, так и ангельский хор перепоют. Вот и выходит, что на каждого надо положить по гульдену, иначе никак. В таком деле, как наше, скупиться не пристало.

— Господин Ренье, по-вашему, святые — вроде тех лавочников, что торгуются за медный грош? Разве при жизни они не были смиреннейшими из людей, разве не творили милостыню, зачастую отказывая себе в насущном?

— Не вини их за это, все дело в природе — naturae vis maxima[15]. Она дала золоту два вида существования: здесь на земле это металл, а на небесах — чистый свет, благодать Божья. Брось монетку в церковную кружку, а тебе взамен — лучик; так и приобщаемся понемногу, и никто не в накладе, ни святые, ни церковь.

— Все вы смеетесь! — сердито топнула служанка. — Не стану вас слушать!

Пикардиец скорчил покаянную мину, и девушка, не выдержав, расхохоталась. На недолгое время оба забыли о делах, творящихся в Черном доме; от смеха по кухне прокатился звон, а на полках затряслась посуда.

Их веселье разбудило старую Грит. С появлением старухи Ренье почувствовал, как внутри у него все вскипает, но не подал виду. Про себя он поклялся, что обведет ее вокруг пальца, а потому, вмиг сделавшись серьезным, достал из кармана деревянные четки и принялся медленно перебирать зерна.

— Я знаю еще об одном верном средстве — вернее не бывает, — произнес он, словно про себя. — О нем мне поведал каноник из Лёвена, но оно действует лишь раз в году накануне Пасхи…

— Что же это за средство? — спросила Сесса.

— Если добрый человек от всего сердца желает ближнему исцеления, ему надо отстоять полунощницу в Великую среду, а утром взять немного благословенного елея и начертить им три креста на голове и плечах больного. Это средство испытано многократно, и всякий раз следовало полное исцеление.

Грит слушала его с подозрением, но неожиданно ее морщинистое лицо смягчилось.

— Болтун дело говорит, — кивнула старуха. — Я слыхала о таком. Говорят, и вправду верное средство. Сегодня среда, надо бы нам с тобой, дочка, пойти в церковь вечером да и отстоять службу, как положено. Глядишь, смилуется Господь, и благословенный елей поможет нашему бедному господину Хендрику… Да, так и сделаем, пойдем вместе, я и ты.

— Стоит ли вам себя утруждать? — нерешительно спросила Сесса. — Ночи еще холодные, а в церкви такие сквозняки — вы опять застудитесь… Я бы и одна сходила, а вы лучше останьтесь с госпожой Миной.

— Я пойду с тобой, — сказал Ренье.

— Тебе что до этого? — огрызнулась старая служанка. — Наверняка задумал какую-то пакость… Ух, продувная рожа! Не смотри на девчонку, одна она не пойдет, я буду с ней, а ты катись, куда хочешь!

— А как же твои кости? — спросил пикардиец.

— Мои кости — не твоя забота! Они носят меня много лет, проскрипят и еще ночку. К тому же, известно ведь, что во время мессы человек не стареет, и болезнь к нему не липнет… А с хозяевами побудет мой Андрис, да и Симон ван Хорст собирался навестить их вечером.

Ренье вышел из кухни, на его губах блуждала довольная улыбка. Он поднялся по лестнице и заглянул на чердак — оттуда пахнуло сыростью и мышами. Единственное окно было забито доскам; прикинув, пикардиец решил, что оно, должно быть, выходит на заднюю часть дома — так и оказалось. Там же находились несколько пристроек: одна использовалась как прачечная, в другой хранились запасы угля и дров, третья вела к погребам, винному и колбасному. Ренье спустился вниз, прошел через кухню и вышел в огород; здесь все было заброшено, а на грядках росли лопухи и крапива. Узкая тропинка вела к переулку, заваленному отбросами. Пройдя сквозь него, школяр очутился на перекрестке с фонтаном. Отсюда начинался спуск к городской заставе; другая дорога вела к рынку, носящему название Hoekig (Угловой).

Гуляя по Ланде, Ренье удивился тому, какая тишина стоит в городе: на улицах не видно людей, лавки заперты, окна домов закрыты ставнями. Лишь с церковной колокольни доносили звонкие удары, да возле мясной лавки две собаки шумно делили кость. Побродив еще немного, пикардиец наткнулся на оборванца, дремлющего в тени старой вербы, и узнал у него, что вечером в Леу будет крестный ход, и многие горожане ушли туда; женщины же отправились в монастырь святой Гертруды, чтобы послушать Иена ван Борхлуна, известного проповедника. Из-за этого Ланде почти весь опустел.

Подходя к ратушной площади, Ренье услышал, как кто-то бежит следом, окликая его, и, обернувшись, увидел хорошенькую девчушку, рыжую и прыткую, точно белка. Не раздумывая, он подхватил ее на руки и звонко поцеловал в приоткрытые губы. Она покраснела и сразу высвободилась, но было видно, что ей это приятно.

— Эй, красотка, не меня ли ты ищешь? — улыбаясь, спросил пикардиец.

— Нет-нет, — ответила она, — а ты из Черного дома?

— Я там ночую.

— Тогда скажи, где найти твоего товарища — того красивого господина, что ходит в зеленой с золотом одежде? В Черном доме его нет.

— Он дома или в трактире — это одно и то же. А зачем он тебе?

— У меня к нему послание от моей госпожи.

— Отдай мне — я передам.

— Передай, — кивнула она, — только не забудь. Скажи ему, что госпожа Барбара отправилась в паломничество и намерена пробыть в Леу до самой Пасхи. Если он захочет увидеть ее, пусть отыщет большой каменный дом возле церкви святого Леонарда — там над дверью висит щит с оленем.

— Это все? — спросил Ренье.

Девушка бросила на него веселый взгляд:

— Чего еще тебе надо?

— Кушанье пресновато, мой друг не станет его есть.

— Иное в пост не подают. Но скажи, что ладанка моей госпожи — при ней, и коли твой друг захочет приложиться, отказа ему не будет.

— Что ж, скажу, а пока заплати-ка мне за это, — сказал Ренье, снова хватая и целуя девушку. Она со смехом вырвалась и убежала.

А пикардиец отправился в трактир «Подкова», где всегда можно было промочить горло.

XI

Там он застал Андреаса, в одиночестве сидевшего над кружкой темного пива и копченой селедкой. На школяре была его старая коричневая мантия, у стены рядом стоял дорожный посох.

— Что означает этот вид? А, я вижу, ты и впрямь решил не медлить, — улыбаясь, произнес Ренье. — Стало быть, отправляемся в Гейдельберг?

Андреас покачал головой:

— Тетушка просила подождать до завтра: дядя Хендрик еще не здоров, сегодня она не хочет оставаться с ним одна.

— А ты что же?

— А я проявлю уважение, хотя, клянусь святым Крестом, предпочел бы сейчас шагать по льежской дороге!

— Значит, до завтра? — спросил Ренье.

— До завтра, — вздохнул Андреас.

Пикардиец задумчиво подпер щеку ладонью.

— Вид у тебя больно кислый. Или пиво тут горчит?

— Мерзкое пойло. — Школяр оттолкнул кружку. Друг перехватил ее и в один присест осушил до самого дна.

— Брат, ты не прав, — заметил он, слизывая пену с губ. — Напиток хорош. Стало быть, горчит не пиво, а ты сам. Ну да я тебя развеселю… Слушай: город опустел, в нем остались лишь старики да бродячие коты; служанки пробудут в церкви всю ночь; твой дядя еще слеп, а тетка напугана. Самое время наведаться к ним и разузнать, чем они занимаются в тайне от всех…

Он не закончил — в глазах приятеля отразилась жгучая тоска, и его взгляд напомнил пикардийцу молоденькую служанку из Черного дома. По знаку Ренье трактирщик поставил перед ними полные кружки, но Андреас этого даже не заметил.

— Брат мой, — печально произнес он, — ты как будто одержим бесом. Знаю, ты всегда был таким, твоя кровь бурлит, не дает тебе покоя. Но будь я проклят — что ты хочешь найти у моего дяди? Золото? Ты его не найдешь. Рецепты, тайные записи? Все, что попадет тебе в руки, не будет стоить потраченных чернил. Поверь моему слову, дядя Хендрик не из тех, что возносятся над другими умом или иными качествами; во всяком деле он, что называется, «een kleine bak»[16].

— Высокого же ты о нем мнения, — сказал Ренье.

— Так его называл мой дед — и столько раз, что поневоле запомнишь.

— Из этого следует, что обойти его будет не трудно. Эх, брат Андреас! Сегодня перед нами откроются все двери!

— Лучше выпей-ка еще десяток кружек пива и найди себе подружку, — посоветовал школяр.

— Всему свое время, — ответил пикардиец, сверкая глазами.

Андреас посмотрел на него с сожалением.

— Твой дядя скрытен и упорен, он мог достигнуть многого, — сказал ему Ренье. — Я хочу знать, и я узнаю.

— Что ж, будь по-твоему. Scientia sciolorum est mixta ignorantia[17], — произнес школяр. — Но чтобы тебя не постигло разочарование, помни: тайные науки не подвластны профанам. Обзавестись манускриптами, собрать горшки, реторты, колбы, разные сосуды, тигли, перегонные кубы, весы, а еще ртуть, олово, мышьяк, свинец, серу, сурьму, разные соли, едкие воды, кислоты, золу, песок, опилки и все необходимое для дела — разве этого будет достаточно? Терпение и упорство — только ли в них суть? Разжигай атанор, растирай смеси, сублимируй, растворяй и сгущай — ничего не получишь, кроме caput mortuum[18]. Алхимик, не видящий пути, всю жизнь блуждает, как слепой. Алхимия ведет к свету, но самой запутанной из всех возможных дорог: obscurum per obscurius, ignotum per ignotius[19]. Вспомни, о чем твердил почтенный доктор Дирк Стове, вдалбливая в нас азы науки: есть вещи, смысл которых надлежит всячески скрывать, поскольку они суть vetitum[20] древа познания.

— Старый осел… — буркнул Ренье. — Опыта в этом деле у него ни на грош.

— Суть не в одном лишь опыте! Что опыт? Веревка из песка! Она рассыплется, прежде чем ты извлечешь из нее истину. Разум и авторитет — вот источники знания! Авторитет и разум! Опыт подтверждает разумные основания. Авторитет указывает дорогу. Наставник — вот кто дает ключ к секретам тайной науки! Подумай, брат, разве такой мог сыскаться в Ланде? Здесь, в Ланде?!

— Наставник… — пробормотал пикардиец. — Уж не черт ли?

— Скорее он лишит тебя рассудка! — закричал Андреас.

Оба смолкли, гневно глядя друг на друга. Красивый школяр побледнел, ноздри его затрепетали; Ренье, напротив, весь побагровел. Он наклонил голову и выставил лоб, широкий и покатый, как у быка — всякий мог прочесть на нем непоколебимое упорство. Глаза пикардийца сверкали. Рука Андреаса машинально потянулась к посоху.

— Прошу тебя, брат, оставь это дело, твоя пытливость к добру не приведет, — запинаясь, произнес он.

— Брат, к добру не приводит то, что выбрасывают с полдороги, — возразил Ренье. — Я же собираюсь пройти до конца.

— Не делай этого! — сказал Андреас.

— Не могу, — ответил пикардиец. Школяр закусил губу.

Не единожды между ними случались споры. Их представления о различных предметах часто не совпадали, но им судьбой предназначено было стать друзьями: так вышло, каждого привлекали в другом те качества, которыми он сам обладал в малой степени. Андреас был мечтателем и, зная за собой эту склонность, предпочитал доверять циничным и трезвым суждениям товарища. Но на того порой находили странные причуды, во время которых он не знал удержу — за что и обрел прозвание Блажной Ренье. Андреаса выводило из себя то, что безрассудные помыслы сидели в голове у друга крепче гвоздей, вбитых в череп; он называл их «бараньими мыслями с подливом», но сам проявлял не меньшее упрямство, желая быть правым. Оба могли схлестнуться не на шутку: малейшей искры хватало им на то, чтобы вспыхнуть, подобно пороху. Но, быстро разгораясь, их разноречия еще быстрей сходили на нет, никогда не достигая той черты, за которой следовал полный разрыв.

— Чего ты добьешься своей прихотью? — спросил Андреас, до боли стискивая посох.

Ренье не ответил. Схватив обе кружки, он запрокинул голову и вылил сразу обе себе в глотку. Пена потекла по его лицу; смахнув ее, пикардиец хлопнул кружками о столешницу, а потом также звучно приложил друга по плечу.

— Ну-ну, брат Андреас! — сказал он, с усилием растягивая губы в улыбку. — Чего нам делить? Право же, еще немного, и мы надавали бы друг другу тумаков. А я слишком люблю тебя и не хочу портить твою красивую рожу. Разрази меня гром, она еще пригодится заманивать пташек в силок! Как раз сегодня одна такая пропела мне на ухо, что Барбара Вальке будет ждать тебя в Леу.

Андреас вскочил, залившись краской до самой шеи.

— Да ты совсем обезумел! И я лишусь разума, если еще стану тебя слушать!.. — Он толкнул стол, и кружки попадали на пол.

Обеспокоенный трактирщик приблизился и велел им вести себя пристойно. Но они едва его расслышали. Впрочем, Ренье как будто успокоился. Он опустился на скамью и потребовал еще пива, и только плотно сжатые губы выдавали его напряжение. Андреас остался на ногах: его лицо то краснело, то бледнело, по телу пробегала дрожь.

— Что же ты стоишь? — спросил его пикардиец.

Школяр сорвался с места, но, сделав несколько шагов, застыл, как громом пораженный.

— Сядь, брат, — сказал Ренье. — Хозяин решит, что ты одержим дьяволом. Смотри, ты его тревожишь. Сядь, пока нам не пришлось отсюда уйти. Я этого не желаю, ведь пиво здесь отменное.

Андреас сел. Помолчав, он произнес:

— Мне показалось, ты назвал ее имя…

— Имя той, которую зовут Барбара? Назвал.

— Со вчера я и думать о ней забыл. Значит, она ждет меня? Она сама так сказала?

— Да, языком своей служанки.

— Мне это безразлично, пусть ждет, если хочет. Ты сказал — в Леу?

— В Леу — потому что утром она отбыла туда, обряженная в одежды святош, тех, что имеют цвета сорочьего пера. Они черные и белые одновременно: одна сторона благочестиво белая, другая — черная, как грех. Но можно вывернуть так и этак.

— Как и ее сердце, — сказал Андреас.

— Как сердце всякой женщины, — добавил Ренье. — Уверен, она не станет долго грустить, если ты не придешь.

— Ей вновь пришла охота поиграть. Я останусь в Ланде, — ответил школяр. Его невидящий взор скользнул по полутемному помещению, по обшарпанным стенам и закопченному потолку и уперся в сияющий квадрат окна: за ним ярко светило солнце и пели птицы.

Ренье, наклонив голову, смотрел на него исподлобья и посмеивался.

— В Леу над дверью ее дома изображен олень — разумное предостережение благородным мужам, коих подобные твоей Барбаре с легкостью украшают рогам.

— Если ты мне друг, не упоминай о ней больше, — произнес Андреас. Но при этом он продолжал рассеянно глядеть в окно.

А пикардиец запел:

Страшись ее коварства,

Ведь самый томный взгляд

И нежных слов лукавство

Таят смертельный яд.

Пусть шелестят одежды,

Спадая с белых плеч.

Разбитые надежды

Не склеить, не сберечь.

Но так душа беспечна.

В игру вовлечена,

Обманываться вечно

Желала бы она.

И сладких грез отраву

Ты вновь готов испить,

И сердце как забаву

К ее ногам сложить.

XII

Вечером в полутемном храме свершалось особое богослужение, называемое Tenebrae. Церковь была почти пуста, каноник отсутствовал. Десяток прихожан дремали на своих скамьях. Когда священник, возглашая коллекту, произнес: «Боже, Ты возжелал, чтобы Сын Твой ради нас взошёл на крест…», причетник по обычаю перерезал веревку, которой была привязана кукла-голодарь. Однако вместо того чтобы упасть вниз, соломенное чучело, пролетев немного, остановилось, покачалось над алтарем и вдруг вознеслось вверх, исчезнув под темным сводом церкви.

Певчие задрожали, причетник с криком «Иисус среди нас!» повалился на пол, кое-кто из прихожан последовал его примеру. Один священник сохранял присутствие духа. Служба продолжилась, но не все находящиеся в церкви уверились в том, что стали свидетелями чуда.

А в Черном доме госпожа Мина сидела возле кровати своего брата. Господин Хендрик уснул после того, как она дала ему настойку, оставленную аптекарем, но сама женщина не могла сомкнуть глаз, и сердце ее сжималось от страха. На столе, среди привычного беспорядка догорала свеча; крохотный островок света постепенно уменьшался, отступая перед наползающей из углов темнотой. Было слышно, как ветер уныло завывает в дымоходе; на чердаке что-то шуршало и постукивало.

Вновь раздался стук, словно от деревянной колотушки: такое повторялось часто, но на сей раз он как будто шел сверху, а не снизу. Прошуршав, съехал по крыше кусок черепицы, и госпожа Мина услышала, как он глухо ударился о землю. Она вздрогнула и сжалась в кресле; гром небесный не вызвал бы у нее большего ужаса, чем этот едва слышный звук.

На чердаке хлопнуло окошко.

— Пресвятая Дева, спаси и помилуй, — прошептала женщина, трясясь мелкой дрожью. Она обхватила себя за плечи — ладони у нее были ледяными.

Вдруг наверху послышались шаги, как будто кто-то ходил взад-вперед по чердаку; временами им вторил пронзительный скрежет, словно железные когти впивались в дерево, и сквозь щели на потолке пробивались бледные отсветы. Замерев от страха, госпожа Мина молча следила за ними взглядом. Но шум стих так же внезапно, как и начался.

Мало-помалу женщина пришла в себя. Она наклонилась к брату — тот лежал на спине, как мертвый. Госпожа Мина позвала его, но он не ответил; тогда она дотронулась пальцами до его шеи и ощутила слабое биение пульса.

Госпожа Мина взяла подсвечник и выглянула на лестницу; она хотела окликнуть служанок, но вспомнила, что в доме их нет. Тогда женщина слабым голосом позвала племянника: ей было невыносимо и дольше оставаться одной — а с братом, лежащим, как труп, она была все равно, что одна. Но Андреас не откликался, и комната его была пуста.

Свеча догорала, бросая последний отблеск на источенные жучком лестничные перила. Глядя на затухающий огонек, госпожа Мина почувствовала, как ее охватывает странное оцепенение; надо было спуститься в кухню и взять новую свечу, но она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Выпустив дымную струйку, свеча погасла. Темнота и холод обступила женщину со всех сторон. Она больше не слышала звуков старого дома — их заглушал стук ее сердца, отдающийся в ушах, подобно барабанному бою. Медленно-медленно женщина подняла глаза и увидела, как сама собой открывается чердачная дверь. Из черного проема выплыла человеческая фигура: она была гигантского роста, но вся изломанная; ее руки болтались как плети, а ноги не касались пола. Голова ее была откинута, и темные провалы глаз смотрели прямо на женщину.

Госпожа Мина хотела закричать, но от ужаса лишилась голоса, и из перехваченного судорогой горла вырвался жалкий хрип. В ответ раздался протяжный стон, исполненный такой муки, что волосы у нее встали дыбом; глаза женщины закатились, и она мешком осела на ступени. Подсвечник выпал из ослабевших пальцев и, подпрыгивая, укатился вниз. Следом за ним сползло бесчувственное тело хозяйки.

Довольный своей проделкой Ренье втащил голодаря обратно на чердак, а сам выпрыгнул на площадку. Госпожа Мина недвижимо лежала у подножья лестницы, но он лишь мельком глянул в ее сторону: все его внимание было приковано к приоткрытой двери, из которой вышла женщина. Он прислушался: за дверью стояла тишина. Не было слышно даже дыхания больного.

Пикардиец вошел. Маленькая комната была все так же пуста и заброшена; в спальне на кровати неподвижно лежал Хендрик Зварт — он спал так крепко, что и пушка не разбудила бы. Из осторожности Ренье прикрыл дверцы алькова и подпер их креслом, потом, еле сдерживая нетерпение, отодвинул светлый гобелен.

За ним оказалась дверь, сбитая из толстых дубовых досок. Она была заперта, но ключ торчал в замке — видимо, госпожа Мина забыла его вынуть. Пикардиец счел это хорошим знаком. Дверь тихо отворилась, пропуская его внутрь, потом также бесшумно захлопнулась.

Ренье очутился в крошечной комнатушке, узкой и душной, как склеп. Единственное окно было заколочено. Густой запах серы и нечистот свалил бы с ног любого, и Ренье поспешил заткнуть ноздри смоченными в уксусе комочками ветоши. Зажигать свечу он не стал, вместо этого сорвал несколько досок с оконной рамы; хлынувший сквозь отверстие серебристый свет будто тонкой кистью очертил комнату и каждый предмет в ней.

Ренье обернулся: наконец-то ему открылось это загадочное место, эта camera secretorum[21], будоражившая его воображение в течение нескольких дней. Он обвел ее взглядом и почувствовал разочарование.

То была лаборатория алхимика, одна из тех, что тщательно скрываются от посторонних глаз, но при этом встречаются повсюду: в замках и дворцах, в городских домах и деревенских хижинах, в монастырях и церковных приходах — мрачная, темная и тесная конура, в которой едва можно развернуться. Комната была втиснута между наружной стеной и спальней; ее окно выходило на глухую стену соседнего дома, и непосвященный человек вряд ли догадался бы о наличие здесь еще одного помещения. Заботясь о том, чтобы его занятия проходили в тайне, Хендрик Зварт не только заделал окно, но и тщательно промазал все щели в стенах и обил дверь изнутри толстым сукном.

Но что действительно поражало, так это количество всевозможных инструментов и разнообразных предметов, порой странных и причудливых, которыми была забита лаборатория.

Здесь находилась сложенная из кирпича алхимическая печь в форме башни; она состояла из двух частей: нижней, с открытым закопченным устьем, и верхней, закупоренной со всех сторон, исключая только смотровое отверстие. Печная труба выходила под крышу и, вне сомнения, была тщательно замаскирована снаружи. У стены лежало кресло с отломанной ножкой, на нем — запыленный тигль с полостью в виде креста. Имелось также множество сосудов различной формы и объема, металлические, глиняные, стеклянные; одни стояли, другие валялись, как попало, многие были треснуты, а то и вовсе разбиты, некоторые — пусты, прочие наполнены разными жидкостями и порошками. Большой перегонный куб, именуемый «пеликаном», также был поврежден — натекшая из него лужа уже высохла и превратилась в неровное пятно, маслянисто поблескивающее в лунном свете. Около двери находилась деревянная лохань, в которую были свалены щипцы, кочерга, молотки, металлические пестики и мехи для раздувания огня. На единственной полке теснились банки, реторты, весы, лошадиный череп, мелкие костяные и деревянные фигурки вперемешку с пучками сушеных трав, знакомыми пикардийцу листами мятого пергамента, запыленными свитками; вдоль стен и по углам валялись кости, битая скорлупа, выпотрошенные жабы и змеи, комья сырой земли с червями, банки с протухшей водой, клочья волос и куски угля.

Над печью по обычаю были выведены надписи — в большинстве своем бессмысленная тарабарщина на латыни и греческом, образующая хаотический узор; на его фоне четко выделялись начертанные мелом символические фигуры мужчины и женщины и слова «Spiritus mundi»[22] в окружении символов планет и элементов. Однако, несмотря на это, лаборатория напоминала не мастерскую ремесленника, занятого своим трудом, а лавку старьевщика, забитую, чем попало, запущенную и заброшенную — обитель невежественного суфлера, не знающего, как правильно подступиться к делу. Все было покрыто пылью и сажей, с потолка клочьями свисала паутина.

Андреас был прав: с таким же успехом можно было искать золото в навозной куче.

Но Ренье подавил досаду и стал терпеливо обшаривать горшки и склянки, говоря себе, что, коли в лабиринтах алхимии вольно блуждать и зрячему, и слепому, то шанс выбраться оттуда есть у обоих. Он искал, не гнушаясь залезать в сосуды с нечистотами; много раз ему попадалась куски прогоревшего металла — но ни серебра, ни золота среди них не находилось.

За печью пикардиец увидел цыпленка с отрубленной головой и несколько знаков, начертанных кровью — среди них и перевернутый крест. Все говорило о том, что хозяин Черного дома не чурался магии, и возможно молва не ошибалась, приписывая ему близкое знакомство с жителем преисподней. Но Ренье, усталый и злой, думал лишь о том, что сам сатана не в силах дать ума профану; уже не беспокоясь о том, что его могут услышать, пикардиец выругался и пнул песочные часы.

— Черт бы побрал этот дом и его хозяев! К чертовой матери Хендрика Зварта! Дьявол раздери эту слепую образину! Зачем ему глаза, если он не видит дальше своего носа?! — Ренье снова поддал ногой часы, но это не усмирило его гнев, и он, размахнувшись, смел то, что стояло на полке.

Со звоном попадали стеклянные реторты, череп, ударившись об пол, треснул, листы пергамента разлетелись по комнате. Опрокинув большую бутыль, к ногам Ренье слетела книга в кожаном тесненном переплете — он поднял ее и, не думая, сунул за пазуху.

Больше в лаборатории делать было нечего, и пикардиец ушел тем же путем, что и прибыл — через хозяйскую спальню, лестницу, чердак и крышу прачечной. Хендрик Зварт спал по-прежнему крепко, а госпожи Мины внизу не оказалось: но что с ней стало, пришла ли она в себя, побежала ли к соседям за помощью или со страху забилась в какой-нибудь темный угол, Ренье выяснять не стал.

С голодарем под мышкой он спустился в огород, прошел по тропинке и попал в переулок. Здесь отслужившая свое кукла была разделена на части и со всеми почестями погребена в отбросах. Сам же школяр достал из кармана фляжку, сделал большой глоток, чтобы освежить горло, остатками же щедро оросил мантию. После чего отыскал местечко почище и вытянулся во весь рост, примостив голову на куче бобовой шелухи. Через минуту Ренье уже спал, оглашая переулок раскатистым храпом. Пахло здесь мерзостно, но этот запах не шел ни в какое сравнение с вонью в лаборатории Хендрика Зварта.

XIII

На следующий день люди, вернувшиеся в город, узнали о том, что ночью Ланде посетили и ангел, и черт: последний явился, чтобы стащить Черный дом и его хозяев в преисподнюю, но небесный посланец помешал этому, под видом Поста снизойдя в церковь во время мессы. Прихожане, ставшие свидетелями чуда, тряслись от страха: все, кроме причетника, утверждали, что ангельский лик был исполнен великой печали и по щекам его струились кровавые слезы; некоторые видели в его руках змею, и без сомнений, то был знак, предвещающий страшные бедствия земле Брабантской.

Те, кто покинул церковь раньше всех (а среди них была Таннеке Сконен, жена сапожника), проходя мимо улицы Суконщиков, разглядели темную фигуру, несущуюся над крышами к городской заставе. Сапожница заметила ее первой: по словам женщины, неизвестный одной рукой легко нес человека; никто не мог обладать таким огромным ростом и такой силой, не говоря уж о том, что людям не дано летать по воздуху, — конечно же, это был дьявол, тащивший в ад Хендрика Зварта.

Подобные вести, расползаясь по городу, немало будоражили людей.

Чтобы пресечь слухи, комендант Ланде в сопровождении священника явился в Черный дом. Там они застали хозяина, почти ослепшего, его сестру, в бреду мечущуюся на постели, и двух испуганных служанок. Хендрик Зварт поклялся спасением души, что крепко спал этой ночью, а старая Грит сказала, что была в церкви вместе с Сессой и видела, как голодарь исчез с церковных хоров. Также она поведала, что, вернувшись, они застали хозяйку забившейся под лестницу и почти без памяти; вдвоем служанки перенесли ее на кровать, и она так до сих пор и не пришла в себя. С хозяевами должен был оставаться их племянник, но его в доме не оказалось. Также пропал его товарищ, гостивший у Звартов — впрочем, последний отыскался быстро: еще утром общинные стражники вытащили его, пьяного, из мусорной кучи и, приняв за бродягу, отвели в городскую тюрьму.

Комендант и священник пребывали в нерешительности: подозрительной казалась внезапная болезнь госпожи Мины, но более всего их смущал то, что в ее бессвязных выкриках часто поминалось имя нечистого.

Между тем, на улице собралась толпа, и люди, волнуясь, спрашивали друг друга, когда же Господь избавит Ланде от чертовой метки (так они называли Черный дом)? И многие говорили, что в скором времени это непременно случится.

Комендант вышел и велел всем расходиться; но потом он распорядился позвать лекаря и повитуху, чтобы они осмотрели госпожу Мину и выяснили, нет ли на ее теле каких знаков и не подвергалась ли она насилию.

Повитуха, вдова Статерс не нашла на теле женщины ни синяков, ни ссадин, ни шишек, ни царапин; только на ее ладонях были чуть заметные следы, словно она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу.

Лекарь же заявил, что по некоторым признакам болезнь госпожи Мины следует объяснить расстройством души, а не тела — perturbatio animi, non corporis. И Грит сказала, что хозяйка больна от беспокойства за брата.

Комендант вернулся в ратушу, где уже собрался городской совет; там он поведал, что видел и слышал в Черном доме. Никто из бюргеров не желал обвинять в чем-либо Хендрика Зварта, но эшевен Николас ван Эйде сказал, что, если не принять меры, следует опасаться народных волнений; он же напомнил старшинам о том, что случилось в год смерти великого герцога Карла — тогда холодным зимним утром ремесленники из предместий с камнями и палками в руках ворвались в город, крича, что впредь они не намерены сносить притеснения от бюргеров. Комендант подтвердил его слова, а священник добавил, что подобные дела следует передавать в ведение духовного суда.

И совет принял решение известить каноника, дабы он решил дело по собственному разумению и, если возникнет необходимость, доложил обо всем епископу и членам капитула. О решении в тот же день было объявлено на городской площади.

Люди ждали, а в Черном доме Грит и Сесса ухаживали за больными хозяевами и молились об их выздоровлении.

XIV

Молодая служанка медленно спустилась по лестнице, потирая ноющую спину. Внизу она увидела таз с грязной водой, оставленный старухой, наклонилась, чтобы взять его и вынести, и не смогла удержаться от вздоха — так сильно стрельнуло в поясницу. День выдался нелегкий, а госпожа Мина так и не пришла в себя: когда она металась в припадке, невзирая на ее хрупкость, женщину невозможно было удержать; микстура аптекаря на нее не действовала. Сейчас брат и сестра спали, обессилев от страданий, при них находились старая Грит и сиделка, присланная Симоном ван Хорстом. Однако последняя ни за что не желала ночевать в проклятом доме и вскоре должна была уйти; и Сесса с тоской думала о ночных часах, растягивающихся в вечность, когда вокруг мрак и холод, а рядом бьется несчастная душа, охваченная безумием.

Девушка прошла в кухню. Внезапно голова ее закружилась и в глазах потемнело; таз упал на пол, вода расплескалась. Опомнившись, Сесса принялась наводить порядок, но за что бы она ни бралась, все валилось у нее из рук — кухня, всегда бывшая для девушки прибежищем, вдруг стала чужой, холодной и страшной, предметы, давно и хорошо знакомые, обрели угрожающие очертания.

Жизнь в Черном доме нельзя было назвать легкой; один за другим тянулись однообразные дни, наполненные работой и брюзжанием старой Грит — правда, работалось здесь не хуже и не лучше, чем в других домах. Редко предоставлялась возможность куда-нибудь выйти, но это не слишком расстраивало девушку. На кухне, да еще в пристройке за домом, где помещалась прачечная, она чувствовала себя настолько свободной, насколько это вообще было возможно.

Нижний этаж, кухня и прачечная находились в полном ее ведении — это была ее вотчина, ее маленькое королевство. Подданные, пузатые горшки и котлы, стояли в ряд, сияя начищенными до блеска боками; соусники и сковородки составляли почетный караул; место перед очагом, всегда аккуратно выметенное, было лобным местом, а жаровня — ратушей. Торговая палата расположилась на полке с кружками, откуда ее купцы, наполненные до краев, отправлялись в странствие по неведомым землям хозяйских покоев и куда потом возвращались, опустошенные, терпеливо снося головомойку, которую Сесса устраивала им в чане с водой. Посудный шкаф был сокровищницей, а два больших деревянных ларя, Фалле и Моа (как она их окрестила) — неприступными замками, в которые ни один враг не смел сунуть носа, и каждый вечер Сесса лично расставляла караулы — несколько мышеловок с превосходными тугими пружинами. По праздникам над кухонным королевством поднималось райское благоуханье, в котором аромат жареного мяса смешивался с запахами гвоздики и имбиря. Пивной бочонок, важный, как епископ, начинал проповедь, тонувшую в веселом шипении и бульканье, но куда более приятную для людского уха, чем те, что произносятся с церковной кафедры.

Воображение расцвечивало окружающий мир, благодаря ему жизнь казалась не такой скучной и монотонной. Еще был Йоос, славный, добрый друг, встречи с которым совсем недавно приносили девушке радость… Где же это теперь? Почему все вдруг ушло? Как случилось, что в душу въелась безжалостная тоска, а в сердце поселился страх?

Прижав руки к груди, Сесса опустилась на пол перед очагом; так она сидела до тех пор, пока в кухне не стало темно.

Огонь еле теплился. Девушка совсем закоченела, но не замечала этого — мысли ее блуждали далеко. Перед глазами стоял образ, уже не раз являвшийся ей во сне: окутанный золотистым сиянием, он излучал свет, будто ангел Господень, но сам скрывался в тени. Она любовалась им, как иконой в церкви, восторженно, со сладостным замиранием сердца, пока не отдавала себе отчета в том, кто же стоит перед ней. Но, внезапно разглядев лицо призрака, девушка ощутила смущение и растерянность — ее собственная душа раскрылась перед ней, и увиденное вызвало испуг и смятение.

— Пресвятая дева на небесах, смилуйся надо мной, — чуть слышно прошептала она. — Матерь Божья, спаси от греха… Если бы я могла… Ах, владычица небесная, возьми мое сердце! Я не в силах совладать с ним…

Холод привел Сессу в чувства. Она пошевелилась, с трудом распрямляя затекшие плечи, и услышала, как сквозняк раскачивает наружную дверь пристройки. Дверь не должна была оставаться открытой, и девушке вновь стало не по себе. Она зажгла свечу и выглянула наружу. В тот же миг вокруг нее кольцом сомкнулись крепкие руки, а в щеку ткнулась заросшая щетиной щека.

Вскрикнув, Сесса вырвалась, запнулась о скамеечку и едва не села на пол; вошедший успел поймать ее за руку, но сам отшатнулся, заслоняя лицо от пламени свечи. Все же служанка успела разглядеть его и с облегчением воскликнула:

— Слава Иисусу! Господин Ренье! Бог мой, вы ли это?..

— Второй раз ты называешь меня богом, — ответил пикардиец, моргая и корча рожи. — В третий раз Господь может обидеться.

— Но где вы были? Мы не видели вас со вчерашнего дня!

— Где был, туда уж не вернусь, — дернув плечом, заявил Ренье. — А всего-то дел — немного выпил и захотел подремать в тихом уголке. Нет закона, запрещающего честному человеку пить и спать — так я сказал тому пузану, окривевшему от жадности, бурдюку с прогорклым жиром, мешку вонючих потрохов, что зовется судьей. Он пожелал слупить с меня штраф за бродяжничество, но не тут-то было! Primo, я дворянин, secundo, школяр, вольная птица! Меня могут судить лишь господа асессоры Лёвенского университета. Видела бы ты, как он взбесился! Раздулся, как жаба, еще немного и лопнул бы от злости! Да ему легче пальца лишиться, чем выпустить из рук хоть один медяк! Но с меня он получил лишь воздух — и порядком испорченный!

— Правда, вы будто выбрались из выгребной ямы, — тихо сказала служанка. — Не мешало бы вам вымыться да сменить одежду.

Она отвела пикардийца в прачечную, принесла ему горячей воды и чистую рубашку. Он с наслаждением плескался в лохани, фыркая и встряхиваясь, как собака, а Сесса, не в силах унять тревогу, беспокойно расхаживала по кухне. Наконец она крикнула ему из-за двери:

— Где же господин Андреас? Разве он был не с вами?

— Мой брат Андреас идет своей дорогой, а я — своей, — ответил Ренье.

— Я думала, вы всюду ходите вместе.

— Да, пока идем в одну сторону. До сих пор так и было.

— Так где же он, где? — заломив руки, воскликнула девушка.

— Там, где стрекочут сороки — если ты не одна из них, тебе там делать нечего. — Ренье вошел в кухню, пристально глядя на служанку. Под этим взглядом Сесса залилась краской, и на ее глазах навернулись слезы.

— Эге, — сказал пикардиец, — да ты, милая, тоскуешь по нему.

— Неправда! — сердито возразила девушка.

— Тогда не думай о нем. Брат Андреас такой же, как я — шатается по дорогам, точно бродяга; он там, куда подует ветер: сегодня здесь, а завтра уже на пути в Гейдельберг, или, может, в Париж или Вену. Не стоит он того, чтобы такая девушка лила по нему слезы. Ты места себе не находишь, а он меж тем приютился в доме Барбары Вальке в Леу. Коли ему повезло — греется в ее постели, а нет — так заливает тоску в какой-нибудь корчме, не думая ни о тебе, ни о родных.

Пока пикардиец говорил, Сесса то краснела, то бледнела; когда он замолчал, девушка опустила голову, так что широкие треугольные крылья чепца скрыли ее лицо. Ренье ждал ответа, но она не проронила ни звука. Потом они услышали, как кто-то спускается по лестнице — это оказалась сиделка, покидавшая Черный дом. Сесса проводила женщину до дверей; когда же она вернулась, ее глаза были сухими, а лицо — бледным и спокойным.

Ренье сидел за столом, перед ним лежала книга.

— Если вы голодны, я принесу вам хлеб и сыр, — сказала служанка. — Потом мне нужно будет пойти наверх.

— Неужто госпожа Мина заскучала в темном своем одиночестве? — спросил пикардиец.

— Ах, вы и не знаете, что тут случилось, — вздохнула Сесса и поведала ему обо всем, что случилось за день. Ее голос не дрожал, хотя при мысли о несчастной хозяйке у девушки сжималось сердце; Ренье, напротив, развеселился и не скрывал этого. Рассказ сапожницы особенно его позабавил.

— Чтоб мне лопнуть! — воскликнул он, смеясь. — Да у этой бабы глаза, как у кошки! А господин дьявол совсем простак, если позволил ей себя разглядеть! Где это видано? Разве не положено ему подкрадываться вместе с темнотой, неслышно, невидимо, неощутимо; проскальзывать в щели, будто сквозняк, веющий ледяным холодом; играть, насмешничать, соблазнять, оставаясь в тени? Ведь он не раз уже бывал в Черном доме, чего ему вдруг вздумалось выставить себя напоказ? И перед кем!.. А эта баба — не приняла ли она ночную птицу за черта?

— Таннеке Сконен поклялась бессмертием души и своим местом в раю, что видела дьявола, как я сейчас вижу вашу милость, — ответила Сесса.

— Ты меня видишь, это правда, но поверишь ли, если я назовусь дьяволом?

— Грешно говорить такое.

— А не грешно слушать, развесив уши, болтовню выжившей из ума старой совы с пастью, подобной сливной лохани? Мой тебе совет, милая: встретишь такую — заткни уши и беги прочь. Иначе она извергнет на тебя поток словесных нечистот, приправленных благочестием, подобно тому, как гнилое мясо приправляют уксусом, чтобы меньше воняло. Она скажет, что читает на лице каждого содеянные им грехи; назовет соседку ведьмой из-за бельма на глазу; ославит соседа еретиком и нечестивцем, если учует, что от того пахнет колбасой в постный день; будет утверждать, что у нее ноют мозоли всякий раз, когда чья-либо душа отправляется в ад, но сама она спасает по три души ежедневно, распуская клевету на весь мир.

— Вы несправедливы к ней, — сказала Сесса. — Таннеке Сконен — женщина благочестивая и честная. Она могла ошибиться, но люди слушают ее и верят ей, потому что боятся этого дома. Они уверены, что он навлекает несчастье на город.

— Сборище тупоумных невежд! Они поверили бы и вороне, прокаркай она о дьявольских злодействах. Будто получают удовольствие, запугивая себя разными выдумками до смерти… Да, — задумчиво добавил пикардиец, — как легко помрачается рассудок, когда в дело вступают hominum phantasiatione et melancholica imaginatione — человеческое воображение и меланхолическая мнительность. Порча проникает в человека, и дьявол вновь получает свою долю.

Сесса отвернулась — на глазах у нее опять выступили слезы. Но она молчала.

А Ренье стал листать книгу.

Постепенно им самим овладела глубокая меланхолия: подперев голову руками, он будто в забытьи не сводил глаз с пламени одинокой свечи. Губы его шевелились, но из них не вылетало ни слова. Наконец, глубоко вздохнув, он произнес:

— Страх, порча, смерть — ими проникнуто мироздание, все три природных царства — минеральное, растительное и животное. Плоть истлевает, прах развеивается. Мир идет к своему концу; через одиннадцать лет настанет день Страшного Суда. Жизнь исчезнет, ничего не останется от ее красоты, ее великолепия — так говорят наши ученые богословы. Все же они пока не могут придти к согласию, как это произойдет: рухнет ли мир в одночасье, или ему суждена мучительная агония, и он станет разлагаться подобно трупу, иссохшему и сморщенному, с нутром, кишащим червями?.. А по мне, не правы те, кто надеется на быстрый конец, ибо все сущее охвачено тлением со времен Адама и Евы, вовлекших мир в бездну греха и тем обрекшим его на медленное умирание.

Все обречено смерти: животные люди, города, страны; в последнее время этот процесс только ускорился. Прекрасная Бургундия, светоч Европы, ее пылающее сердце — где она теперь? Еще совсем недавно — прекраснейшая из стран, славная богатством, пышностью и блеском двора, средоточие рыцарских идеалов, воплощение мечты о подвигах и любви, покровительница искусств и наук! Государство, подобно империи Карла Великого процветающее под властью мудрых и могущественных монархов! Как долго, с каким терпением они собирали его по частям, не брезгуя ни насилием, ни подлогом, ни клятвопреступлением, ни убийством. Бургундия, Франш-Конте, Пикардия, Артуа, Геннегау, Эльзас, Нижние страны… Все рассыпалось от одного удара копьем в сердце герцога Карла. Теперь на западе жадная французская пасть отхватывает кусок за куском; на востоке все прибрал к рукам Габсбург, алчный немец, мечтающий о золоте и власти. Французский король и германский император, ненасытные утробы, свирепые объедалы — и им суждено сдохнуть, сдохнуть от собственного обжорства! За ними идут войны, чума и мор. Смерть властвует над всеми. Смерть и разрушение… Как быстро наш мир катится в бездну! Есть ли силы, способные этому помешать? Тьма ночная, как ты леденишь человеческое сердце, каким ужасом наполняешь его… Каким слабым становится человек в преддверии собственной гибели. Слабость безмерна, а враг силен. Страх губит вернее огня и железа. Страх — вот, что распахнет адские врата и выпустит на землю демонов преисподней!

Так говорил Ренье, пребывая во власти тягостных дум, а Сесса плакала, слушая его.

XV

Потом пикардиец спросил:

— Скажи, милая, веришь ли ты тем, кто говорит, что дьявол приходит в Черный дом высасывать человеческие души?

— Нет! — твердо ответила девушка. — Нет, я не верю в это.

— Стало быть, ты не боишься, что нечистый набросится на тебя и утащит в ад?

— Господь и Пресвятая дева защитят меня от всякого зла. Но я боюсь дьявольских козней и дел, которые совершаются людьми по его наущению. Если черт захочет забрать этот дом, ему не нужно будет самому являться за ним… — Девушка оттерла слезы и вдруг насторожилась. — Тсс… Слышите?

— Что?

— Кто-то прошел по улице.

— Это ветер раскачивает желоб.

— Нет, я слышу шаги… Идут сюда, к нам!

Она выбежала из кухни, Ренье кинулся следом, и в тот же миг град ударов обрушился на дом с улицы. Застучало по стенам, по двери, по крыше; было слышно, как падают вниз осколки черепицы. Несколько булыжников, разбив окно, влетело внутрь. Осколки посыпались на пол. Сесса вскрикнула — камень задел ее плечо. Ренье оттащил служанку в сторону, сам же бросился к двери. Но девушка держалась за него с такой силой, что он поначалу едва мог сдвинуться с места; когда же ему удалось ее оттолкнуть, Сесса упала на колени и схватила пикардийца за ногу. Он протащил ее до самого порога — там она выпустила его и осталась лежать; а Ренье вырвался на улицу, точно вода из прорванной плотины. При виде него черные тени на противоположной стороне улицы прыснули в разные стороны. Он помчался за одними, но они неслись, словно подхваченные ночным ветром; другие тем временем успели скрыться.

Пикардиец возвратился в дом; от ярости он не мог говорить и только рычал, как дикий зверь.

Служанка ждала его у двери, дрожа от страха.

— Хвала господу Иисусу Христу и всем святым! — перекрестилась она. — Они не тронули вас!

— Клянусь брюхом Господним, я этого не спущу! — выкрикнул Ренье.

— Ах, ваша милость, — вздохнула Сесса, — прогоните одних, придут другие. Обыватели Ланде на их стороне, потому они каждую ночь станут забрасывать нас камнями. Они с радостью сожгли бы этот дом, но знают, что огонь его не возьмет

— Ты их знаешь? — спросил пикардиец.

— Не в лицо, — ответила девушка. — Но я знаю звук их шагов, их голоса и взгляды, я слышу, как они все время шепчутся у меня за спиной. Сегодня днем целая толпа собралась перед домом; я думала, они набросятся на нас и вымажут двери дегтем. Господин комендант велел им разойтись, но они вернутся. Они уже вернулись…

— Пусть возвращаются — я выдерну им руки, а камнями забью их поганые глотки! — свирепо произнес Ренье.

Сухой старушечий смешок был ему ответом. Школяр и служанка подняли головы и увидели Грит, наблюдавшую на ними сверху.

— Ишь ты! Петух прокукарекал, а там хоть не рассветай, — сказала она, кривясь и подмигивая пикардийцу. — Петух храбр на своей навозной куче.

— Так ведь куча — не моя, — ответил тот.

— А раз так, убирайся прочь, чертово семя!

— Уйду — ты все глаза по мне выплачешь.

— А тебе, бесстыднику, хоть в глаза наплюй — все радость… Ах, — затрясла головой старуха, — где-то мой Андрис, куда пропал? Кого нам вместо себя оставил?

— Уймись, старая, — сказал Ренье. — Верно говорят: веселый гость никому не в тягость.

Но Грит продолжала ворчать и жаловаться. Сесса хотела увести старуху, но та оттолкнула ее с неожиданной силой; тыча скрюченным пальцем в пикардийца, она хрипло прокричала:

— Хвост, хвост подбери! — и расхохоталась, так что школяру сделалось не по себе, и он ушел в кухню, чтобы ее не слышать.

Там, поставив перед собой свечу, пикардиец снова взялся за книгу из лаборатории Хендрика Зварта. Никто его не тревожил, и он просидел до утра, пробегая глазами ветхие страницы. Книга была старая, кожаный переплет во многих местах треснул, части листов недоставало; на оставшихся чернила порыжели от времени, мелкие буквы наползали одна на другую, и трудно было разобрать написанное. Но Ренье едва замечал это: его взгляд было направлен не на хрупкий пергамент и неровные строчки, а за них — в темные глубины скрытого смысла, из которого он надеялся извлечь ответы на многие вопросы. И его нетерпение было так велико, что порой мысль обгоняла глаза, и пикардиец воочию видел то, что еще не было прочитано. Но многое ускользало от него, оставаясь непостижимым, — и к разгадке он не приблизился.

Ренье провел над книгой всю ночь и весь следующий день. Потом им овладела усталость, и он захрапел, склонив голову на пожелтевшие страницы.

Он спал крепко и не услышал, как тишину Великой субботы, в которой верующим положено молиться и размышлять о тайне Спасения, нарушил глухой рокот, подобный шуму далекой стремнины. Гул нарастал и становился все громче — многоголосые людские потоки текли от застав к городской ратуше, вливаясь в запруженную обывателями площадь.

Вслед за толпой отправилась и Сесса; вернувшись, она сказала Грит, что из Брюсселя по поручению епископского суда прибыл дознаватель, доктор Бартоломейс Имант, дабы расследовать дело о появлении дьявола в городе Ланде.

XVI

В тот же день вернулся Андреас, бледный и утомленный. Его школярская мантия была до пояса заляпана грязью, башмак хлопал оторванной подметкой, а лицо будто вылиняло: кожа туго обтянула скулы, глубокие тени легли под глазами. Но огонь, горевший в них, не угас; напротив, они сверкали еще ярче, еще неистовей.

Ланде, еще недавно совсем тихий и безлюдный, гудел, как пчелиный улей. По улицам слонялись зеваки, от скуки задирая друг друга; обыватели выглядывали из окон и громко переговаривались с соседями; на площади гомонящая толпа медленно перемещалась по кругу, словно густой суп, когда его размешивают ложкой; благородная приправа в лице городских старшин и прочих «viri hereditarii» держалась в тени ратушной аркады — разбившись на группы, почтенные бюргеры обсуждали свои дела. Говорили все, разом и громко; кричали, завидев знакомых; обменивались приветствиями, мнениями; бранились; то и дело случайный тычок или отдавленная нога становились причиной яростной ссоры, гаснущей так же быстро, как и вспыхивающей. Смеялись и визжали дети. Толстая кормилица в необъятном робе высоко поднимала ревущего младенца. Продавец птиц развалился у фонтана среди клеток со свистящим, поющим и чирикающим товаром; рядом с ним четверо подмастерьев с громким стуком метали кости на деревянную подставку.

И весь это шум, крик, суета, показная деловитость или нарочитая праздность скрывали напряженное ожидание, которым были охвачены все горожане без остатка, от малых детей до скрюченных стариков. Только улица Суконщиков была тиха и пустынна — и люди, точно сговорившись, обходили ее стороной.

Подхваченный людской рекой Андреас, сам того не замечая, дошел до рынка. Спохватившись, он хотел повернуть к спуску, вместо этого оказался вынесенным на площадь, где его закружило, словно в водовороте. Без устали работая локтями, школяр выбрался оттуда, чуть не лишившись мантии, и замер, увидев, что стоит у дома Барбары Вальке.

Его лицо исказилось. Бывает так, что боль, почти загнанная внутрь, вдруг вырывается и от этого становится невыносимой. Борясь с ней, человек слабеет; наступает момент, когда он падает духом и перестает верить в избавление. Андреас не хотел приходить сюда; он предпочел бы очутиться за много миль от этого дома, но не мог сделать и шага, против воли глядя на окно второго этажа. Посторонний человек нашел бы, что смотреть там нечего: темные плотные занавеси даже не шелохнулись, сколько бы Андреас не ел их глазами. Но школяра будто приклеило к месту: святой Иоанн в ожидании откровения с такой же надеждой вглядывался в небо над Патмосом. Крохотная девчушка, пробегая мимо, налетела на Андреаса. Визгливый смех заставил его вздрогнуть, и ему почудилось, будто это Барбара исподволь насмехается над ним.

Школяр побрел прочь, едва переставляя ноги.

Его затянула процессия сукновалов с цеховыми знаменами и образом святого Севера на длинном шесте; наперерез им под гнусавые завывания рожков шли красильщики в белых колпаках с кистями из цветных нитей. Две ватаги сошлись лицом к лицу, захлестнув улицу в оба конца. Тут же вспыхнула ссора, послышались ругань и забористые проклятья. Не дожидаясь развязки, Андреас вырвался на свободу, чтобы тут же упереться в спины двум почтенным кумушкам, увлеченно чешущим языки.

— Видела ты его, Мехтельд Тасман? — кричала та, что постарше, тряся рогатым чепцом. — Этого господина из Брюсселя, присланного епископом? Я-то, признаться, не успела рассмотреть толком — так быстро он проскакал мимо нашего дома. Увидала только его спутников, их было двое. Один совсем молодой, тонкий, как щепка, на лошади еле держался, я думала, сейчас упадет… А другой как будто прилип к седлу, такого уж не скинешь — а волосы у него рыжие, развевались, точно пакля!

— Да будет тебе, кума Густа! — отвечала вторая, обмахиваясь косынкой. — Какие уж рыжие, когда он совсем старик и сед, как лунь! Это я тебе точно скажу, потому что видела, как они остановились у дома Якоба де Вриса. Да-да, видела всех троих, и господина дознавателя тоже. Лица его разглядеть не удалось — он все время надвигал капюшон на самый нос; но я так скажу: ростом этот господин будет повыше моего мужа, а того, знаешь, Бог не обидел.

— А наш сосед, булочник, поутру отнес им корзину свежего хлеба и, вернувшись, утверждал, что приезжий господин совсем низкого роста — три локтя, да полдюйма сверху!

— Скажите! Он его мерил, что ли, этот булочник? Говорю же, господин дознаватель ростом не менее четырех локтей! Он высокий, крепкий и собою видный…

Андреас не без труда обошел их и оказался на Речной улице, названной так потому, что она была проложена на месте старого речного русла. Здесь селились сапожники, шляпники, портные, столяры и медники. Здесь шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на одну из их вывесок; никогда не затихавший ветер раскачивал их, оглашая улицу пронзительным скрипом и скрежетом, отчего в народе за ней закрепилось и другое название — Zondaarsstraat (улица Грешников).

Здесь, как и везде, было полно гуляющих. Среди них Андреас увидел своего товарища с лицом мрачным, как туча. Их взгляды встретились, и кровь бросилась в лицо школяру; потом он сделался еще бледней и, не говоря ни слова, быстро зашагал прочь.

Ренье догнал его.

— Вот и ты, брат мой, — сказал он. — Я ждал твоего возвращения.

Андреас не ответил.

— Ты, видно, чем-то опечален? Хорошо, я сам скажу: ты вернулся из Леу. О, я знал, что ты не утерпишь и помчишься за шлейфом своей Барбары, а она вновь споет тебе песенку притворства. Молчишь? Да, так и было. Прости, брат Андреас, мне не следовало направлять тебя по этой дороге!

— Она снова обманула меня, — с горечью произнес школяр.

— Ты можешь винить ее, а я сам себя обхитрил, — сказал Ренье. — Я не нашел то, что искал, зато нашел иное — но в пользу или во вред, пока нельзя сказать. Теперь же, дабы сберечь шеи, стоит уносить ноги подальше от Ланде: в городе объявился инквизитор, а добрые горожане уже заготовили хворост. Тот, на кого господин Огненная Рука укажет пальцем, вспыхнет быстрее и ярче потешной свечи!

— Она обманула меня, — повторил Андреас. Пикардиец стиснул его плечо:

— Послушай, брат мой: случилось так, что твоя тетка, испугавшись собственной тени, в сердцах помянула черта, а те, у кого языки длиннее ума, подхватили и ныне склоняют дьявола на все лады. Видал, как они бесятся? Можно подумать, сегодня в Ланде «кошачий парад», только вместо кошек с башни городского совета жаждут скинуть ведьму или колдуна. А теперь скажи, в каком месте дьявола видят чаще, чем в преисподней? Разве не в Черном доме? Кого, как не его хозяев, прежде всего будут подозревать в сношении с нечистой силой?

Андреас вскинул голову, не веря своим ушам.

— И ты смеешь утверждать подобное?.. — гневно спросил он.

— Не я, — покачал головой пикардиец, — не я, но весь город говорит. Прислушайся, все, повсюду только и твердят об этом.

— Пусть так, мне что до гнусных домыслов?!

Ренье присвистнул.

— Э, да ты не слышишь вовсе! Говорю же, слухи дошли до епископа, и он прислал дознавателя из инквизиционного трибунала, чтобы расследовать дело со всей тщательностью. А тот уже крутит носом, и его приспешники ходят вокруг Черного дома, как коты вокруг мышиной норы. Не бойся, Хендрика Зварта не тронут — за ним стеной встанет бюргерское сословие; к тому же его хорошо знают, но ты и я — чужаки здесь. Местный судья меня невзлюбил, и общинная тюрьма будет похуже крысиной норы. Нет, говорю, надо уходить, пока не поздно! У нас есть еще время — сегодня и завтра они ничего не смогут сделать; но потом объявят Tempus gratiae[23] — и тогда нам с тобой лучше быть ближе к Льежу, чем к костру или веревке.

— Складно изрекаешь, брат Ренье! — насмешливо произнес школяр. — Но я-то тебя знаю: твои глаза светятся, как у кошки, брови — толще моего пальца, руки ты прячешь… Что ты опять натворил?

Вспыхнув, пикардиец отступил на шаг и пригнул голову:

— Брат Андреас, ты не священник, чтобы принимать мою исповедь. Я сказал достаточно. Если любовь окончательно не лишила тебя разума, ты последуешь моему совету, и нынче же мы покинем Ланде. А нет — пусть Господь хранит твою глупую голову!

— Однажды ты заставил меня уйти, поманив женщиной, как приманкой! — выкрикнул школяр.

— Я лишь передал тебе ее слова.

— Слова лжи и притворства! Они смердели у тебя на языке, а я и вправду был так глуп, что не учуял обмана…

— Коли ты был обманут ею, — едва сдерживаясь, произнес Ренье, — причем здесь я?

Андреас смертельно побледнел, его глаза сверкнули. Он яростно стиснул посох, направив один концом на приятеля — рука у него дрожала.

— Поистине вы с ней стоите друг друга. Женщина трещит, как сорока; ты шипишь, как змея. У обоих не языки, а ядовитые жала. Но я не стану верить ни ей, ни тебе! Никому, никому больше не верю!

— Опомнись! — крикнул Ренье. — Как можешь ты говорить такое мне, своему брату?!

Они стояли друг против друга, задыхаясь от гнева, словно два пса, изготовившиеся к поединку — тяжеловесный мастиф против изящной легавой. Им случалось схватываться и раньше, но теперь ни один не решался поднять руку на другого; первый же удар расколол бы их дружбу, как ореховую скорлупу, и ни пикардиец, ни его товарищ не знали, что окажется под ней — твердое ядрышко или пустота. И оба оставались недвижимы, смутно ощущая, что перешагнули рубеж, за который не будет возврата.

Среди шума и беспрестанного движения две фигуры пугали своей неподвижностью. Вокруг них стал собираться народ.

Ренье опомнился первым.

— Вот что, — тихо сказал он Андреасу, — не станем расписывать друг другу рожи на потеху зевакам. Дождемся удобного случая. Теперь же ступай с миром, брат мой, я тебя не трону.

— А ты иди к черту, — ответил школяр, поворачиваясь к нему спиной.

— На закате я буду ждать тебя у городской заставы, — произнес пикардиец вдогонку, но Андреас уже скрылся в толпе.

XVII

В полдень зазвонил колокол, молчавший два дня, и горожане потянулись в церковь.

Возбуждение, охватившее прихожан, достигло пика. При виде священника, входящего в храм с пасхалом в руках, многие падали на колени и, заливаясь слезами, раздирали на себе одежды; иные кричали «Огонь! Огонь!» и теряли сознание. Ни один не оставался спокойным: люди рвались к алтарю, как к райским вратам, каждый желал раньше другого зажечь пасхальную свечу. Порядок и благочиние были позабыты, в проходах образовалась давка.

Отцы города со стыдом глядели на это непотребство, а приезжий дознаватель, словно летучая мышь, держался в тени.

А Андреас в одиночестве бродил по Ланде.

Подул сильный ветер, предвестник грозы, но солнце продолжало тревожно светить с небес. Улицы, залитые белесым светом, казались выцветшими и пыльными. Огромные тучи сора перекатывались по ним, а над крышами, пронзительно крича, металась воронья стая.

Ветер сбивал школяра с ног, трепал его мантию, не давал ему поднять глаза.

Временами Андреасу чудилось, будто он ослеп и оглох; и тогда школяр останавливался в растерянности, не узнавая знакомые места. Вдруг он увидел светлую женскую фигуру, которая манила его за собой. Сердце Андреаса забилось чаще, он ускорил шаг, но видение все двигалось впереди, то подпуская его ближе, то вновь удаляясь. Он почти догнал ее, и тут она снова ускользнула. Так они почти дошли до церкви, и тогда школяр прыгнул вперед, хватая ее за полу плаща. Она откинула капюшон и улыбнулась знакомой манящей улыбкой. Это была Барбара.

У Андреаса закружилась голова. Он хотел заговорить с ней, но она закрыла ему рот надушенной мускусом ручкой; потом, нежно поцеловав его, шепнула «До вечера…» и скрылась за дверями церкви.

Андреас вошел следом.

В храме было невообразимо душно и жарко от множества горевших свечей. Прижатые друг к другу потные разгоряченные тела издавали резкий запах. Под сводами висел мутный чад. Священник заканчивал чтения. Торжественно вступил орган, и певчие затянули «Gloria», подхваченный прихожанами. Среди сотен голосов, звучавших для школяра ревом ослиного стада, один, выделяясь пронзительной чистотой, отдавался щемящей болью в груди Андреаса. Чарующий и протяжный, как пение русалки, он властно хватал за сердце и тянул за собой. Ему невозможно было противиться.

Не обращая ни на кого внимания, школяр протолкался вперед и увидел Барбару — она сидела на передней скамье рядом с отцом и тощей родственницей, в руке у нее была свеча. Ей ли принадлежал этот влекущий голос, или он звучал лишь в воображении Андреаса? Школяр и сам не мог бы на это ответить. Он прислонился к колонне, пристально глядя на женщину. Весь мир для него погрузился в туман: стены церкви сузились, люди стали призрачными тенями, сияние огней померкло. Отчетливо виделась лишь светлая фигура на передней скамье.

Так он простоял всю праздничную службу, не спуская глаз с Барбары, и во время крестного хода следовал за ней, точно привязанный. Она же будто не видела его вовсе.

Потом женщина вместе с отцом и родственницей отправилась домой — они несли с собой благословенный огонь и воду. Пламя их свечей было путеводным созвездием, указывавшим Андреасу путь в непроглядной тьме.

Они вошли в дом, а школяр остался стоять под дверью в ожидании обещанного свидания.

Ветер завывал, как сотня грешников в адском пламени; огромные сизые тучи собрались над городом, и дневное тепло сменилось пронизывающим холодом. Вскоре пошел дождь. Андреас мигом промок и стал искать убежища; но он не хотел отходить от дома Барбары далеко. Ему чудился отблеск свечи в окне и нежный голос, зовущий его по имени — женщина в белом платье кивала ему, протягивала руки и исчезала, стоило школяру приблизиться. Он совсем продрог, измучился и пал духом; голова у него пылала.

Вдруг ему вспомнились последние слова Ренье, и воспаленный разум Андреаса решил, что они были обращены к Барбаре. Он вообразил, что друг и возлюбленная сговорились против него, услышал их смех, и неистовый гнев овладел школяром. Не помня себя от ярости и унижения, он стал ломиться в дом женщины, крича, что его обманули. Поднятый с постели хозяин послал слуг; те выскочили под дождь с палками в руках и набросились на школяра. Отбиваясь, Андреас крепко приложил одного посохом, но другие окружили его, нанося удары без разбору по его спине, плечам и голове. Тогда он бросился бежать, и слуги гнались за ним до конца улицы. Боль придала школяру прыти: ему удалось оставить их позади, и они прекратили погоню. Напоследок один запустил в него палкой.

А Андреас бежал, не разбирая дороги, пока не кончились силы. Когда это случилось, он упал и остался лежать под деревом — по его лицу тела кровь, смешанная с дождевой водой.

К рассвету холод привел школяра в чувства. Он хотел встать, но ноги не слушались; тело было точно каменное, ушибы отчаянно ныли. Но куда злее была боль, раздиравшая его изнутри; сердце превратилось в кусок угля, прожигавший грудь и причинявший ужасные мучения. Он глухо зарыдал, кусая стиснутые кулаки, катаясь по раскисшей земле, потом затих и вытянулся, глядя в светлеющее небо. Мало-помалу им овладела апатия, на смену ей пришел сон, тяжелый, как смерть.

Радостно звонили колокола, возвещая светлое Христово воскресенье.

А Андреас лежал под деревом в губительной лихорадке.

XVIII

Не дождавшись друга, на закате Ренье покинул Ланде. Он шел быстро и вскоре добрался до местечка Хаутем, где жили углежоги. Здесь его настигла гроза. Пикардиец стал искать, где бы укрыться, между тем как молнии сверкали у него прямо над головой; но куда бы он ни стучался, ему нигде не открывали. Промокший и обозленный Ренье без толку бродил по селению. Наконец он увидел большой вяз и решил спрятаться под ним от дождевых струй, жестких, как плети. Дерево росло в стороне от дороги, и, идя к нему в темноте, Ренье угодил в угольную яму, на его счастье, пустую в это время года.

— Эх, — сказал пикардиец, — Господь пожелал отсыпать розог недостойному. Что ж, спина у меня крепкая, но отсыревшая кожа на барабан не годится. Иисус милостивый, вели дождику не стучать по мне так сильно!

Он стал выбираться из ямы и тут увидел, как с небес сорвалась молния и ударила в вяз.

— Нет худа без добра, — побледнев, добавил Ренье. — Вовремя я свалился сюда, не то гореть бы мне, как пасхальной свече.

Поднявшись на ноги, пикардиец встряхнулся и пошел дальше. Вскоре он набрел на дровяной сарай с открытым навесом, под которым оказалось достаточно места, чтобы укрыться. Гроза ушла к востоку, и дождь стал стихать.

— Мудрецы говорят: что должно быть, то и случится, — произнес Ренье себе под нос. — Не стоило удирать, как зайцу от собачьего лая — не известно еще, какой след возьмет эта псина. Поспешность вредна в любом деле. Мой брат Андреас остался там один против целой своры. А ведь у меня хватило совести его бросить! Когда архангел Михаил станет взвешивать мои грехи, этот окажется тяжелее прочих… Не иначе дьявол указал мне эту дорогу — но еще не поздно повернуть обратно.

Пикардиец выскочил из-под навеса и зашагал к Ланде так быстро, как позволяли ночная тьма и размытая дождем дорога. Он шел, думая о друге и тайнах Черного дома, и все больше убеждался в том, что рано покинул город. Мысли подгоняли его, и он бежал быстрее и быстрее и еще затемно был у городских ворот.

Улицы Суконщиков встретила его мертвенной тишиной; было слышно только, как журчит вода в сточной канаве. Ренье постучал в дверь Черного дома, но ему никто не открыл. Он попробовал заглянуть сквозь щели в ставнях, но ничего не увидел. Тогда пикардиец надумал зайти с тыла — знакомым путем через огород. Задняя дверь также оказалась заперта, но Ренье это не смутило. Он взобрался на крышу прачечной и проник внутрь через окно чердака, точь-в-точь как в ночь «явления дьявола».

Дом, обычно наполненный звуками, замер в пугающем молчании. Не шуршали мыши по углам, не скрипели старые ступени, не трещали прогнившие балки, не стучало в подполе. Ренье слышал лишь биение своего сердца. Он окликнул Андреаса, потом Сессу, но голос его звучал глухо, словно сам воздух в доме сделался преградой любому шуму.

Пикардиец сделал шаг вниз по лестнице и внезапно ощутил сзади легкое движение. Стремительно обернувшись, Ренье заметил, как от стены отделилась черная тень; в ту же секунду он получил такой удар в грудь, что рухнул навзничь и скатился по лестнице, пересчитывая спиной ступени. Его затылок соприкоснулся с балясиной, и от этого перед глазами Ренье вспыхнули разноцветные искры. Сквозь их беспорядочное мелькание пикардиец увидел, как тень торопливо спускается следом. Тяжелое дыхание и резкий запах пота указывали, что перед ним человек, а не дьявол и не бесплотный дух. Распростертое тело загораживало бегущему путь. Не останавливаясь, он на ходу перескочил через преграду и бросился к выходу. Край его плаща мазнул Ренье по лицу.

Пикардиец вскинул руку, но плотная ткань змеей проскользнула сквозь пальцы.

У двери незнакомец замешкался, отодвигая засов, и Ренье успел подняться на ноги. В ушах у него зазвенело; на мгновение ему почудился слабый женский вскрик, но это его не остановило.

Он выскочил на улицу и в предрассветных сумерках увидел человека в черном, изо всех сил бегущего в сторону площади. Ренье кинулся за ним. Незнакомец мчался беззвучно, точно призрак. Вдруг его башмаки заскользили по мокрым камням, и он замахал руками, пытаясь сохранить равновесие. Пикардиец налетел на него, будто сокол на цаплю, сбил с ног и прижал к земле. Беглец стал вырываться. Его тело было щуплым, как у подростка; извиваясь, подобно змее, под складками своего плаща, он сумел высвободиться и вскочить на ноги. Ренье схватил его за капюшон и тут же получил удар по затылку. Стиснув зубы, пикардиец рванулся было вперед, но тело вдруг перестало ему повиноваться. Он увидел, как рядом с черным человеком возник еще один, более плотный и приземистый, с дубинкой в руках, ему даже показалось, что он узнает этого второго… Дубинка описала полукруг, и Ренье тяжело осел на землю.

Когда пикардиец пришел в себя, никого рядом не было. Он встал. Кровь из разбитого затылка текла ему за шиворот, перед глазами плавала багровая пелена.

— Чертовы слуги приходят без спросу, — прорычал он, хватаясь за голову. — Дважды они оставляли меня с носом, но, клянусь Богом, третья обедня будет моя — я устрою им пляску рогов и копыт.

Ренье вошел в дом и остановился. Внезапно на него накатила тревога; мышцы пикардийца напряглись, ноздри зашевелились, как у зверя, почуявшего опасность. Пригнувшись, он неслышно переместился к лестнице и услышал приглушенный крик служанки.

— Во имя Господа милосердного, помогите…

— Я иду, — ответил Ренье. — Где ты?

— В чулане под лестницей. Откройте, выпустите меня!

Дверь каморки была заложена крепкой доской. Ренье отбросил ее, и Сесса бросилась ему на грудь, задыхаясь от рыданий. Волосы у девушки были растрепаны и в беспорядке свисали на лицо, по щекам будто прошлись кошачьи когти.

— В чем дело? — спросил пикардиец. — Кто тебя запер? Откуда эти царапины? Где Грит? Почему такая тишина в доме?

— Господин Ренье! — всхлипывая, воскликнула Сесса. — Вы пришли! Ох, у меня сердце не на месте весь день, чудилось, будто я больше не увижу ни вас, ни господина Андреаса. Скажите только, что он с вами!

— Мы расстались днем, и больше я его не видел, — ответил пикардиец.

Служанка тяжело вздохнула, плечи ее поникли.

— Боже, помоги нам всем, — прошептала она. — Идемте, ваша милость, боюсь, не случилось бы худшего…

Холодной, как лед, рукой она крепко стиснула его пальцы, увлекая пикардийца за собой. Они взбежали по лестнице и вошли на хозяйскую половину. Из спальни пробивался тусклый свет.

Девушка хотела войти, но Ренье отодвинул ее и первым шагнул внутрь.

Посередине стола оплывала одинокая свеча. Чашки и миски валялись по всей комнате, на полу перекатывались невесомые комочки пуха. Дверцы алькова были прикрыты, но не до конца — между ними застряла рука в несвежих, покрытых пятнами бинтах.

Пикардиец потянул створку на себя. За его спиной слабо охнула подошедшая Сесса. На кровати среди сбившихся простыней неподвижно вытянулся Хендрик Зварт, уставившись единственным глазом в потолок; на животе у него лежал разорванный тюфяк. Пушинки плавали в воздухе, все вокруг было покрыто пухом, вся постель и сам хозяин: пух облепил посиневшее лицо со съехавшей на ухо повязкой, забил рот, раззявленный в беззвучном крике, пух был на рубашке и под ней, прилип к рукам, желтым и скрюченным, как куриные лапы.

— Он мертв? — прерывающимся голосом спросила служанка.

Ренье нагнулся над телом, потом отступил на шаг и кивнул. Сесса окаменела от ужаса. Ни она, ни пикардиец не заметили госпожу Мину, бесшумно вошедшую и вставшую у двери; и оба вздрогнули, услышав ее тихое ласковое бормотание. Ренье обернулся, и женщина, глядя на него круглыми прозрачными, как вода, глазами, закивала и протянула ему воображаемую свечу.

— Вот, — сказала она, — возьми и помолись за золото, за серебро. Помолись за большой рубин, не забудь! Забудешь — он обидится; тогда ты возьмешь меня в жены, и мы вместе пойдем изумрудной дорогой. Тсс, не буди моего брата… Смотри, он выпил белый эликсир и стал свинцом — теперь он тяжелый, тяжелее железа, а хотел стать легким, легче пуха. Золото — Солнце, серебро — Луна, свинец — Сатурн, олово — Юпитер. Возьми меня в жены, и ты станешь Юпитером, а я — Луной. Только не Венерой, нет. Венера — грязная шлюха, она красная, красная и все портит. Но Меркурий сделает ее Солнцем и Луной, если приложить к нему клок рыжих волос. У моего брата волосы черные, у меня белые. Юпитер ныне высоко, а Сатурн низвергнут в ад. Жаль беднягу! И все же он сожрет нас: и тебя, и меня, и шлюху Венеру. Слышишь, как они кричат в огне? Будет нам красный эликсир. Славный, лучше всех. У моего брата не вышло, а у тебя выйдет. Только не буди его! Если он проснется, то все выпьет и станет железом. Железо — Марс, медь — Венера. Посыпь их солью. Если будешь молчать, красный муж и белая жена соединяться, чтобы жить в любви и спокойствии.

— Она сошла с ума, — сказал Ренье.

А госпожа Мина кивала ему и говорила:

— Черное и белое — все пустота. Ртуть — Меркурий, олово — Юпитер. Стану красной, как Венера, возьмешь меня в жены? — Но на брата она даже не взглянула.

Служанка перекрестилась дрожащей рукой.

— Всемилостивый Иисус Христос, господь наш, спаси и помилуй. Хозяин умер, хозяйка помешалась. Что теперь с нами будет?

Пикардиец поглядел на нее исподлобья.

— Послушай-ка, милая, сдается мне, и смерть, и безумие — дело одних рук. Хозяина-то придушили тюфяком. Видишь, сколько пуха? Он сопротивлялся, и ткань треснула… Вот что, отведи хозяйку в комнату и хорошенько запри. Пусть старуха за ней присмотрит. А об остальном — молчок.

Но служанка попятилась, отчаянно мотая головой:

— Не годится так. Когда случается злое дело, зовут судью и старшин. Господин Хендрик помер не своей смертью, а его убийца еще рядом. Если смолчим, нас же и обвинят во всем, а злодей скроется!

— Молчи! — Пикардиец тряхнул ее, так что зубы у девушки клацнули. — Побереги язык, хочешь лишиться его, что ли? Мы и так под подозрением. Ты была в доме, а убийцу пропустила? Как такое могло случиться?

— Но ведь я вправду не знаю, кто приходил в дом, — прошептала Сесса. — Я ничего не видела с той минуты, как господин Хендрик запер меня в чулане под лестницей. Господи, как он кричал! Я думала, он меня прибьет.

— Это Зварт так тебя разукрасил? — спросил Ренье.

— Да, он. Хозяин позвал меня, когда я была с госпожой Миной. Он велел мне спуститься вниз, а сам пошел следом, чуть не наступая мне на пятки. И все говорил, чтобы я не оборачивалась. Ну, да я все равно обернулась, потому что мне стало страшно — и господин Хендрик очень разозлился. Потом он сказал, чтобы я шла в каморку Грит и сидела там тихо; а я замешкалась, тогда хозяин набросился на меня, вцепился в волосы и стал бить по лицу. И кричал, как же он кричал! Я хотела вырваться и убежать, но в него будто черт вселился, и он сумел затолкать меня в чулан, хотя я не из слабых.

— Видно, ждал кого-то, — сказал Ренье, а госпожа Мина снова кивнула, приговаривая:

— Господин тайного огня приходит с тьмой. Полночь — время ищущих.

— Здесь многое найти можно, коли поискать: заговоры и тайные рецепты, знаки на стенах, яды, настойки, отравленный дух. Чего еще желать? — хмуро произнес пикардиец. — То-то будет радость господину инквизитору — весь дом можно в костер превратить. Обвинят если не в убийстве, то в maleficia[24] точно.

— На нас нет такой вины, — плача, сказала служанка.

— А поставят тебе под ноги жаровню и начнут щипать тело раскаленными клещами, скажешь, что есть. Одному дьяволу ведомо, о чем с ним сговаривался Хендрик Зварт; но теперь дьявол же его и прибрал, оставив нам хладное тело. Не зря слухи ходят по Ланде. Теперь же и в тебя станут тыкать пальцами лишь потому, что ты живешь в Черном доме; скажут, что ты строила козни против людей и животных; скажут, что мужчин ты делала бессильными, а женщин — бесплодными; и французских мародеров из Эно тоже ты приманивала; и сукновальни встали по твоей вине, и грозу ты вызвала, ударяя кнутом по воде. А будет мало — обвинят в том, что по дьявольскому наущению ты из грязи и нечистот оживляла мышей и напускала на поля, чтобы вызвать голод. И ты ненавидишь мир, потому что он — творение Господа!

Рыдая, Сесса зажимала уши, чтобы не слышать этого, но Ренье отводил ее руки и продолжал говорить ей прямо в лицо. Потом он сказал, что ему и Андреасу придется не лучше; а про красивого школяра скажут, что он по дьявольскому наущению или из корысти задушил дядю. Тогда девушка вытерла слезы и стала внимательно слушать.

И Ренье сказал, что им с Андреасом надо скрыться из города раньше, чем станет известно об убийстве. Но прежде школяра надо было найти.

Сесса взяла госпожу Мину за руку и отвела в ее покои. Там девушка увидела Грит: старуха спала мертвым сном и не проснулась даже после того, как ей в лицо плеснули холодной воды. Уложив хозяйку, Сесса заперла комнату, положила ключ в карман и вместе с пикардийцем отправилась на поиски Андреаса.

XIX

Довольно скоро они потеряли друг друга из виду.

Ранним утром в городе царило оживление, хотя людей на улицах было меньше чем накануне. После праздничного богослужения добрые жители Ланде разошлись по домам: там их поджидали крутые яйца и сдобный хлеб, после долгого поста на сковородках вновь скворчало сало, брызгали жиром колбасы, на вертелах исходили соком румяные бараньи окорока. Молодые парни и девушки в праздничной одежде шумными ватагами ходили от дома к дому, пели песни и получали в награду крашеные мареной яйца и мелкие монетки. Дети в ярких курточках с визгом носились друг за другом, кидаясь яичной скорлупой.

Ренье быстрыми шагами шел впереди, а девушка, как ни старалась, не успевала за ним. Монашеская процессия, торжественная и медлительная, окончательно их разделила. За ней с визгом и уханьем промчался потешный хоровод. Среди этой пестрой праздничной суеты Сесса почувствовала себя чужой и потерянной. Как будто она забылась на минуту у жаркого очага и никак не может проснуться, и голова у нее точно налита свинцом. Знакомые окликали девушку и поздравляли с праздником; их лица виделись ей застывшими масками, голоса звучали глухо. Пробежали музыканты с виелами и дудками в руках, пронзительно заревела волынка. Кто-то схватил Сессу за запястье, и, не успев опомниться, она оказалась увлечена пестрой сутолокой. Со всех сторон девушку толкали, тянули за рукава, за юбку, за косынку, кричали и смеялись, брызгая слюной в лицо.

Вдруг точно железное кольцо сомкнулось вокруг ее пояса, а в щеку ткнулась заросшая щетиной щека. Сильные руки подхватили девушку и вынесли из толпы.

Она вскрикнула, но тут же опомнилась и широко раскрыла глаза.

— Йоос! Как ты меня нашел?

Он поставил ее на землю, продолжая обнимать одной рукой, и Сесса ощутила какое-то стеснение. Йоос принарядился: на нем была новая рубашка и синяя куртка, надеваемая лишь в праздничные дни. Он умылся, хотя темные пятна от вайды уже нельзя было вывести с кожи ни мылом, ни золой, ни песком. К его плечу был приколот пучок разноцветных лент. Но вот лицо у красильщика было мрачным, а между бровями залегла глубокая складка — признак гнетущей тревоги. Он крепко держал девушку, и их бедра прижимались друг к другу.

— Я шел за тобой к проклятому дому. Слава Господу, что он вывел тебя оттуда, — сказал Йоос.

— Ты знаешь, мы не можем встречаться там, — ответила Сесса.

— Я собирался тебя увести. Ты не должна туда возвращаться.

Она не ответила, но, высвободившись, быстро пошла по улице. Красильщик догнал ее и зашагал рядом. Он хотел снова обнять ее, но девушка отстранилась.

— Ты намнешь мне бока, — произнесла она.

— Раньше ты не жаловалась.

— И теперь не жалуюсь. Просто не прижимай меня так сильно.

Йоос положил руку ей на плечо.

— Кого ты ищешь? — спросил он через некоторое время.

— Никого, — ответила девушка.

— Тогда почему твои глаза блуждает из стороны в сторону? Почему ты то и дело оборачиваешься? Почему твои щеки вспыхивают, а потом становятся белее моей рубашки? Вот, ты опять покраснела… Лучше скажи правду.

Девушка глянула на него исподлобья. Ее грудь высоко вздымалась, щеки пылали.

— Хорошо, — наконец произнесла она, — вот тебе правда: с хозяевами случилось несчастье. Я ищу их племянника, чтобы сказать ему об этом.

— Их племянник — тот господин, что гулял здесь разряженный, как майское дерево? Не нужно его искать. Поутру общинные стражники оттащили его в тюрьму, я сам видел.

— Ты не мог ошибиться? — побледнев, спросила девушка.

— Ошибки нет, хотя, по правде сказать, я едва узнал его — он был похож на нищего в своем старом рваном плаще. Должно быть, этого господина приняли за бродягу; если так, его скоро отпустят. Но нам-то что за дело? Пойдем, я отведу тебя к твоим родственникам.

Сесса остановилась, словно запнувшись, и медленно покачала головой.

— Нет, мне нужно вернуться.

— Да что с тобой? — воскликнул красильщик. — Говорю же, нельзя возвращаться! Черный дом проклят, и пусть черт заберет его вместе с Звартами. Сегодня утром дознаватель из Брюсселя потребовал взять арестовать Хендрика Зварта и его сестру. И совет ему подчинился.

— Откуда ты знаешь?

— Ян Прот, обойщик, сказал мне об этом. Он мой хороший приятель. Еще засветло он был в зале городского совета, украшая его к празднику, и слышал все своими ушами. Пока мы здесь разговариваем, судья со стражей идет выполнять приказ.

— И ты молчал?! — в отчаянии крикнула Сесса. — Господь Всемогущий! Идем же, идем скорей! Надо успеть!

Она со всех ног бросилась к улице Суконщиков, а Йоос за ней. И ему с трудом удалось поймать ее за юбку, но девушка не остановилась, даже когда на ней начало трещать платье. Тогда красильщик схватил ее и прижал к стене дома, а поскольку она продолжала вырываться и кричать, зажал ей рот и держал так, пока девушка совсем не задохнулась. Потом он убрал руку и сказал:

— Да ты ума лишилась, что ли? В тюрьму хочешь? Ну, так я сам тебя отведу. Говорю тебе, в Черный дом ты не вернешься! И не вырывайся, я сильнее тебя.

Сесса обмякла и всхлипнула.

— Тише, тише, — прошептал Йоос, прижимая ее голову к своему плечу. — Не надо плакать, милая. Твои хозяева — плохие люди. Об этом и раньше говорили, да все тишком; не трогали их, потому что они — дети эшевена и богачи. А теперь видишь, все от них отвернулись. И правильно, потому что через Звартов дьявол творит зло всем нам.

Несколько мгновений девушка пристально смотрела в глаза красильщику, потом оттолкнула его.

— А какое зло они причинили тебе?

— Такое, что ты совсем меня разлюбила, — ответил Йоос. — У меня душа болит с тех пор, как ты пошла в тот дом. Раньше бывало, стоит тебе улыбнуться, и я сам не свой от радости; а нынче все грустишь, и я места себе не нахожу. А ты еще спрашиваешь, что за зло… Хуже этого зла быть не может. И пусть Хендрик Зварт отправляется в ад, где ему самое место, а ты со мной пойдешь!

Прижав к себе девушку, Йоос поцеловал ее в лоб и повел за собой, крепко держа за руку. Сесса больше не вырывалась. Сил у нее совсем не осталось, и она едва переставляла ноги. Проходя мимо площади, они увидели эшевена Николаса ван Эйде в черном с головы до ног с серебряным жезлом в руках. Высоко держа голову, он шествовал к городской тюрьме, а за ним шли комендант и четверо стражников, ведущих Грит и госпожу Мину; еще двое несли закрытые холстиной носилки. Старуха ковыляла, угрюмо свесив голову, а госпожа Мина все кивала и бормотала. И руки у обеих были связаны. В пяти шагах за ними двигалась толпа зевак, которых все прибывало. Дети указывали на женщин пальцами и кидали в них яичную скорлупу, а горожане переглядывались и говорили, что омрачать Пасху — дурной знак. И многие разбегались по домам и запирали за собой двери.

Сердце у девушки разрывалось от жалости и страха. Она и Йоос пошли следом и услышали, что по настоянию дознавателя Бартоломейса Иманта через три дня состоится суд, на котором выслушают свидетелей; имена держатся в тайне, но известно, что Таннеке Сконен тоже будет в их числе.

И люди говорили, что ее показаний хватит, чтобы отправить ведьм на костер.

Но об Андреасе Хеверле не было сказано ни слова.

XX

Утром в среду громкие удары колокола известили горожан о том, что суд над maleficas[25] начался. Но еще с ночи на площади перед ратушей начал собираться народ: не только из Ланде и его предместий, но и жители окрестных деревень пришли сюда, желая поглазеть на судилище. Дабы избежать беспорядков из Лёвена был вызван отряд ландскнехтов в помощь городской страже, и теперь они цепью выстроились перед ратушей, удерживая волнующуюся толпу за пять шагов от входа.

Однако массивные дубовые двери были распахнуты во всю ширь, и стоящие в первых рядах могли отчетливо видеть зал совета, его стрельчатый свод и массивные каменные колонны, пол с потрескавшимися плитами, ряд невысоких полукруглых окон, сквозь которые едва пробивался сумрачный свет, и большое распятье на дальней стене. В этом зале, называемым Lagere (Нижний), на возвышении с балдахином за длинным столом в высоких креслах восседали судьи: каноник и два священника, а также двенадцать человек, известных своей добропорядочностью и благочестием — бургомистр, эшевен и городские старшины. Справа и слева на скамьях за низкими деревянными загородками расположились бюргеры в темных упеляндах с серебряными поясами. Иные почтенные горожане стояли в передней части зала по обе стороны от входной двери. Площадь кипела как большой котел; в зале же царила тишина, изредка нарушаемая шарканьем ног по полу, кашлем, шелестом одежд и чуть слышным шепотом.

Но все внимание было приковано к фигуре дознавателя: облаченный в длинную черную накидку, черную шапочку и черные же открытые башмаки, он сидел рядом с судебным писарем. На улице люди поднимались на цыпочки и вытягивали шеи, желая рассмотреть его получше; те же, кто находился в зале, испуганно отводили глаза, если им доводилось встречаться с ним взглядом.

Бартоломейс Имант, доверенное лицо епископа Брюссельского, визитатор, дознаватель, также являлся квалификатором инквизиционного трибунала. По слухам, никто лучше него не мог обосновать обвинение, представить доказательства вины и привести приговор в соответствие с правом и обычаем. Голос у него был тихий, лицо бледное, глаза маленькие, блеклые, но взгляд быстрый и пронзительный. Росту он был среднего, но по желанию мог выглядеть то незаметно, то внушительно. Также была у дознавателя особенность: временами он будто цепенел и мог оставаться в таком состоянии и час, и два, а застывшие черты делали его похожим на мертвеца.

Об Иманте шла слава, как о человеке суровом; к тем же, кого обвиняли в колдовстве, он не ведал сострадания. И сам про себя говорил: «Iemand uit het niets, maar door de wil van God»[26], веря, что Господь призвал его очистить мир от зла.

Привели обвиняемых, одетых в рубахи из грубого полотна, какие носят заключенные в тюрьме, со связанными руками. Андреаса с ними не было.

Женщин ввели в ратушу, и народ повалил следом, оттесняя ландскнехтов. Теперь первые ряды толпились в дверях, жадно ловя каждое слово судей; те, кто стоял позади, через них узнавали о том, что происходит внутри.

Писарь поднялся и объявил, что суд ныне собрался заслушать показания свидетелей по делу о maleficia в городе Ланде; также должно быть установлено, является ли внезапная смерть Хендрика Зварта, бюргера, сына эшевена, следствием указанного злодейства (damnum minatum) или произошла по иной причине. Ввиду свидетельств, собранных дознавателем Имантом, сестра убитого Мина и служанка Грит, вдова Яна ван Халена, были взяты под стражу и подвергнуты предварительному задержанию.

Первой предстала перед судом Таннеке Сконен, жена сапожника, и заявила, что в ночь Великого четверга видела огромную темную фигуру, которая появилась из дома Звартов и улетела в темноту, держа в руках человеческое тело; чье это было тело, она не знает, хотя поначалу приняла его за Хендрика Зварта; что до темной фигуры, то она не могла принадлежать человеку, поскольку никто из людей не обладает таким ростом, силой и способностью переноситься по воздуху, как птица, — в этом она готова поклясться спасением своей души. А свидетелями тому, кроме нее, были медник Питер и его жена, а также Мария и Якоба Эйскенс. И те подтвердили, что так и было.

Один из судей сказал:

— Несчастья, претерпеваемые людьми и животными по велению злой воли, совершаются по соглашению, заключенному между колдуном или колдуньей и злым духом. Именно его видели над домом Зварта; а поскольку в Страстную неделю дьявол не может являться среди людей иначе, как по великой надобности, можно предположить, что между ним и покойным Хендриком Звартом действительно был заключен договор, срок которого истекал в ночь нынешнего четверга.

Священник, навещавший Звартов в тот день, указал на то, что в подобном случае дьявол навеки завладел бы душой нечестивца; между тем Хендрик Зварт прожил еще три дня — а этого не должно было случиться, если, как утверждает свидетельница, дьявол утащил его в ту ночь.

Однако судью трудно было переубедить.

— Известно, — произнес он, — что злодеяния maleficas включают как физический, так и духовный вред. Хотя нет оснований утверждать, что Хендрик Зварт с дьявольской помощью вызывал бурю, ветра и непогоду, отравлял воду и гноил посевы, насылал бешенство на коров и мор на домашнюю птицу, он мог причинять вред иными способами, как-то: внушением вожделения, внушением ненависти, вызыванием болезни и бесплодия, лишением жизни или рассудка. И он делал это. Доказательство тому — безумие его сестры, наступившее после прихода нечистого в их дом.

И он велел позвать лекаря и повитуху Статерс, которые подтвердили его слова.

Тогда священник сказал:

— Коли так, госпожа Мина невиновна.

Но судья возразил, что безумие женщины есть следствие сопряжения с дьяволом; неизвестно лишь, предалась ли она ему по собственной воле или по настоянию брата; но и в том, и в другом случае ее вина бесспорна. Некоторые судьи согласились с ним; другими же овладело сомнение.

Стали допрашивать госпожу Мину. Но о чем бы ее ни спрашивали, она только кивала и неразборчиво бормотала себе под нос.

Тогда перед судом поставили старую Грит.

Присутствующие смотрели на нее с неприязнью: в сырой тюрьме старуху скрючило еще больше, и она не могла стоять прямо. Седые волосы грязными лохмами падали ей на лицо. Когда она говорила, ее голос скрипел, как несмазанная ось.

— Добрые господа судьи, — сказала Грит, — я живу в доме Звартов много лет. Когда умер мой муж, служивший у покойного Питера Зварта, эшевен милостиво взял меня в служанки, а без этого пропадать бы мне с голоду. И я верой и правдой служила ему, а потом его детям: старшей дочери — давно умерла, бедняжка — и господину Хендрику, и госпоже Мине. Я знаю их, как никто. И пусть господь Бог сей же час лишит меня языка, если скажу неправду. Мои господа такие же колдуны, как и вы. Ох, не думала я, что когда-нибудь обрушиться на нас такое несчастье; теперь вот господин Хендрик помер дурной смертью, и тело его треплют собаки, а госпожа Мина от горя лишилась разума. Ах, милостивые судьи! — вздохнула старуха, и слезы покатились по ее морщинистым щекам. — Я ведь помню их еще детьми — уж такие были славные крохи, тихие и послушные. Кто бы сказал тогда, что настанет день и их обвинят в таком страшном преступлении!

Судья спросил ее, не колдунья ли она.

— Я не колдунья, — ответила старуха. — Свидетель господь наш Иисус Христос, и пречистая дева, и святые на небесах — не колдунья и никогда не была ею. Многие меня знают и могут подтвердить, что посты я соблюдала как должно, и посещала церковь, и принимала святое причастие, и никогда не возводила хулу на Бога, и не причиняла зла людям, также как и мои господа. Клянусь в этом светлым именем Христовым.

Спрошенная, видела ли она дьявола в доме, Грит сказала:

— Ничего не видела.

Спрошенная, как умер Хендрик Зварт, служанка ответила:

— Не знаю, потому что крепко спала в ту ночь, о чем буду жалеть до конца дней… А знала бы, своими руками вырвала бы сердце злодею.

После этих слов силы оставили старуху, и она упала на пол. Но когда стражники хотели оттащить ее в сторону, Грит пришла в себя, вырвалась из их рук и крепко обняла госпожу Мину.

— Добрые господа судьи, будьте милосердны! — выкрикнула она. — Нет у меня больше никого, кроме несчастной моей Минеке. А на нее враз столько горя обрушилось, что разум не выдержал. Чего уж хуже? Господь наказывает строже всего, и если были за ней какие грехи, своими страданиями она все сполна искупила. А дьявольской метки вы на ней не найдете. Повитуха Статерс это подтвердит. Милости, милости, господа судьи! Пожалейте несчастную Мину Зварт, которая не колдунья, а бедная сумасшедшая. Мои дни сочтены; хоть я и боюсь смерти, но приму ее, коли будет на то ваша воля. А ей дайте пожить еще немножко, она никому зла не делала. Смилуйтесь, господа судьи!

Слушая ее, многие почувствовали жалость, а женщины плакали и повторяли вслед за Грит:

— Милосердия! Милосердия!

Тут со своего места поднялся Бартоломейс Имант, который до сих пор не произнес ни слова, а только слушал. Он поднял руку, и толпа притихла; потом он повернулся к судьям, и все они, кроме каноника, смущенно опустили глаза под его требовательным взором.

— Что я слышу? — негромко произнес дознаватель. — Что говорят эти люди? Они молят о снисхождении — к кому? К ведьме! К гнусному порождению тьмы и скверны, к существу, совершающему худший из всех возможных грехов, презревшему веру Христову и ее таинства, к существу мерзкому и вредоносному. Уж нет ли здесь дьявольского наваждения? Мой разум отказывается принимать такое. Когда я слышу, как взывают о милости к maleficius, у меня кровь вскипает в жилах! Ведь подобная милость была бы не чем иным, как страшным потворством нечистому, попустительством, худшим, чем отъявленная ересь. Опомнитесь! Жалость в ваших сердцах — прямая дорога в ад для вас и детей ваших; один шаг — и душа навек погублена, дьявол овладеет ею и подчинит своей воле. Кто осмелится утверждать, что не злокозненность ведьмы стала причиной слез, исторгнутых мнимым состраданием у людей, что стоят там, за дверью? Ведь не жалость им должно испытывать, а гнев и отвращение. И в ваших глазах, господа судьи, я читаю то же опасное заблуждение. Как? Вы охотно слушаете речи старухи! Меж тем следовало бы заткнуть ей рот или вовсе отрезать язык, но не допускать того, чтобы яд этих слов проникал в ваш разум и ваши сердца!

Судьи молчали, вид у них был растерянный. Но священник все же сказал:

— Обвиняемые имеют право говорить в свою защиту.

— Для них было бы лучше признаться сразу и на коленях просить прощенья у Господа, — ответил Имант.

— И все же вина этих женщин не вполне доказана, — возразил священник, — поскольку нет ни улик, ни свидетельств в том, что они исполняли колдовские ритуалы, произносили слова и угрозы, сопровождаемые порчей людей, животных или имущества.

— В таком случае обвиняемых следует добиться от них полного признания, не боясь прибегнуть к пытке, — сказал Имант.

При этих словах Грит еще крепче обняла госпожу Мину, а среди горожан поднялся ропот. Судьи начали совещаться: одни были на стороне дознавателя, другие, знавшие Хендрика Зварта и его сестру, утверждали, что показания свидетелей позволяют лишь предполагать об их виновности, но ничего не доказывают; священник же открыто заявлял, что черт может наводить порчу, не прибегая к посредничеству maleficas, и поскольку Зварты больше всех пострадали от явления злого духа, их следует считать жертвами, а не соучастниками.

Но тут опять заговорил дознаватель.

— Я вижу, что мои слова были услышаны, но не были приняты во внимание. Как и вы, господа судьи, я всем сердцем желаю, дабы установилась истина; поэтому я вынужден указать на то, что речь идет вовсе не о легком подозрении, а о вещах неоспоримых. Известно, что дом, в котором живут обвиняемые, неспроста пользуется дурной славой; нет сомнений в том, что дьявол являлся туда, а посему дом и все живущие в нем уже отмечены роковой тенью. Взгляните на этих женщин: служанка больна, уродлива, госпожа помешана. У Хендрика Зварта сожжена половина лица, словно дьявол приложил к нему руку. Напоминаю господам судьям, что есть знаки, которые ведьмы могут скрыть; здесь же истина открыта взору, как печать на телах нечестивцев. Но если этих улик и свидетельств не достаточно, чтобы доказать еретическую извращенность обвиняемых, я намерен представить суду иные доказательства давних сношений Звартов с дьяволом.

По знаку Иманта невысокий щуплый юноша в монашеской сутане положил на судейский стол несколько золотых монет, а стражники, стоящие в глубине зала, выступили вперед, ведя под руки еще одного свидетеля. Он шел, с трудом держась на ногах и низко опустив голову; одежда на нем превратилась в лохмотья, слипшиеся от грязи волосы закрывали лицо. Внезапно он оттолкнул держащие его руки, сделал шаг и выпрямился, глядя на дознавателя в упор.

Толпа слаженно выдохнула — это был Андреас.

У дверей отчаянно вскрикнула женщина, но ее голос потонул в общем гуле. Молодого школяра было не узнать; и люди возбужденно спрашивали друг друга, тот ли он красавец, что так важно выступал в зеленом с золотом пурпуэне?

Будто отвечая на вопрос, монашек выложил перед судьями упомянутое одеяние.

Грит выпустила госпожу Мину и потянула руки к школяру. Стражники оттеснили ее, но она, не замечая этого, воскликнула:

— Андрис, мой Андрис, мой красавчик! И ты здесь. Вот несчастье! Что они с тобой сделали? У тебя кровь на волосах. Они били тебя? Они не вправе этого делать, ты дворянин. Зачем ты здесь? Беги прочь, иначе они и тебя на костер потащат. Беги, беги скорее, мой Андрис!

— Знаешь ты этого человека? — спросил ее Имант.

— Как не знать, коли я нянчила его с пеленок? Это сын красавицы Гертье, которую выдали замуж за кавалера Лудо Хеверле; моим хозяевам она доводилась сестрой, а мальчик, стало быть, их родной племянник.

Тут священник поднялся со своего места и сказал:

— Я знал Лудо Хеверле, дворянина из Арсхота. Много лет назад я присутствовал на его венчании с Гертье Зварт, старшей дочерью эшевена; я видел, как крестили его сына Андреаса, который потом воспитывался в доме своего деда. Пять лет назад мальчишку отправили в Лёвен, и недавно прошел слух, что он вернулся оттуда. Покойный эшевен в разговорах о внуке часто называл его бездельником и кутилой, но все прощал ему в виду его юных лет. Школяры известны своим беспутством. Но какое отношение Андреас Хеверле имеет к делу, разбираемому ныне?

Дознаватель сделал нетерпеливый жест, как будто жалея, что его прервали, и, снова обратившись к Грит, показал ей зеленый пурпуэн:

— Эта вещь тебе знакома?

Она медлила с ответом, подслеповато щуря запавшие глаза.

— Говори, ведьма! — пронзительно вскрикнул Имант, и оконные стекла отозвались печальным звоном

— Господа судьи, не понимаю я, чего вы требуете, — угрюмо произнесла служанка. — Зачем показываете этот наряд? Кому причинил вред кусок бархата?

— Ответь на вопрос, женщина, — велел председатель. — Чья это одежда?

— Ее носил старый хозяин, покойный эшевен Питер, — ответила Грит.

Спрошенная, откуда взялись монеты, она лишь качнула головой, бормоча:

— Не мое это дело, — и больше не произнесла ни слова.

Тогда перед судом выступил аптекарь Симон ван Хорст и заявил:

— Я знал Питера Зварта и видел на нем этот пурпуэн с золотыми монетами. Конечно, не подобает простому бюргеру носить такую одежду, но покойный эшевен всегда носил лишь тонкое дорогое сукно, шаперон из алого шелка, золотые цепи и пряжки из серебра.

Затем привели хозяйку «Певчего дрозда», показавшую, что Андреас приходил в ее трактир с другом, имени которого она не запомнила; на школяре был зеленый пурпуэн; оба молодчика вели себя прилично, много пили и любезничали с девицами; когда же настало время расплачиваться, они срезали с пурпуэна несколько золотых монет и отдали ей.

— Деньги были как настоящие, — добавила женщина. — И никаких подозрений не вызвали. А уж я-то с деньгами привыкла иметь дело, фальшивку враз учую. И тут ни о чем бы ни догадалась, только вот беда: девчонка-растяпа уронила в очаг одну монету, а она возьми да и расплавься. А с виду — ну чистое золото и по весу тоже.

Ей показали монеты, и она подтвердила, что ими расплачивались школяры.

Принесли жаровню с углями; судебный писарь положил на них золотой, и через некоторое время тот вдруг зашипел и начал растекаться по углям, словно воск.

Все присутствующие, судьи и народ, со страхом смотрели, как плавиться монета, и шептались:

— Это колдовство нечистого.

— Имеется признание, сделанное неким Боне ле Бьеном в городской тюрьме Ланде, — добавил Имант. — Этот человек видел, как кто-то сидел на берегу канала, и рядом с ним из-под земли возникла гигантская фигура, воззвавшая громовым голосом; после чего были произнесены слова на неизвестном языке, и дух подал человеку у канала листок с письменами, который тот бросил в воду. Это случилось в канун Великого понедельника, и свидетель опознал в человеке присутствующего здесь Андреаса Хеверле.

Поднялся страшный шум; площадь снова забурлила, послышались крики:

— Смерть колдунам! В огонь нечестивых!

Те же, кто ранее жалел Звартов, теперь смотрели на них со страхом и отвращением.

Но Андреас как будто не слышал всего этого. Когда его спросили, может ли он подтвердить или опровергнуть слова дознавателя, школяр не ответил. Его глаза беспокойно блуждали по толпе, задерживаясь на женских лицах; он словно искал кого-то.

— Молчание этого человека свидетельствует против него, — произнес Имант. — Поскольку нет сомнений, что его действия совершались ради maleficia. Хвала Господу, они не принесли большого вреда! Меж тем все указывает на то, что семья Звартов издавна служит сатане, и не одни женщины повинны в этом страшном грехе. Мы не знаем обо всех преступных деяниях, совершаемых этими maleficas по наущению дьявола; но их следует осудить за одно лишь сопряжение с нечистым, что есть величайшее преступление против Господа! Достаточно ли суду представленных свидетельств для признания их виновными?

— Достаточно, — сказал председатель.

И суд вынес приговор:

«Принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, Мина, дочь эшевена из города Ланде, и тебя, Адреас Хевереле, сын Лудо, дворянана из Арсхота, и тебя, Грит, жена Яна, поденщика из города Хален, мы, судьи и заседатели, пришли к заключению, что ты, мужчина, и вы, женщины, проявили упорное запирательство в своих показаниях, вопреки различным уликам и свидетельствам. Их достаточно для того, чтобы подвергнуть вас троих допросу под пытками. Поэтому мы объявляем и постановляем, что вы должны быть пытаемы через три дня, в час пополудни.

Произнесено в Ланде апреля тысяча четыреста восемьдесят первого года от рождество господа нашего Иисуса Христа».

И народ на площади приветствовал это решение.

И женщин отправили обратно в тюрьму; они так ослабели, что стражникам пришлось тащить их под руки. С ними увели Андреаса. И горожанки, которые так восхищались его красотой, когда, нарядный и блистательный, он входил в церковь, теперь проклинали его и плевали ему вслед.

XXI

Пока шло разбирательство, Сесса стояла в толпе вместе с Йоосом. Увидев Андреаса, девушка едва не лишилась чувств; красильщик хотел увести ее, но она настояла на том, чтобы остаться. Когда же суд закончился, они проводили обвиняемых до тюремных дверей. Много людей шло следом, выкрикивая проклятья колдунам, забрасывая их грязью и камнями.

Среди зевак Сесса увидела высокого человека в серой котте и войлочном колпаке, надвинутом на самые глаза. Он кричал едва ли не громче всех, а потом вдруг сделал девушке знак и скрылся. Служанка замедлила шаг, сердце у нее забилось сильнее — она узнала Ренье.

— Пойдем, — сказал Йоос, и они направились к городской окраине; теперь Сесса жила там, в доме своих родственников. По пути им попалась телега со слетевшим колесом: два дюжих работника стаскивали с нее огромные тюки шерсти, а люди, возвращавшиеся с площади, толкались в узком проходе между телегой и ближайшей лавкой; и ругань стояла до небес. Вдруг рядом возник пикадиец и шепнул девушке:

— Сегодня вечером приходи к Угловому рынку.

Она кивнула, и он снова исчез, будто сквозь землю провалился. Все случилось очень быстро, и Йоос ничего не заметил.

До самого вечера Сесса не находила себе места, но ей пришлось скрыть беспокойство и вести себя так, чтобы родные ничего не заподозрили. На закате девушка накинула на плечи толстую вязаную шаль и тихо выскользнула из дома. Она боялась, что ее хватятся; но еще страшнее было бы столкнуться с Йоосом, который приходил к ней каждый вечер — он бы точно никуда ее не пустил. Сесса шла быстро, внимательно высматривая красильщика в лабиринте узких грязных улочек; не встретив его, она вздохнула с облегчением.

Полуразрушенная каменная кладка — остатки старой городской стены — отделяла Угловой рынок от улицы, вход в него преграждало толстое бревно на железной цепи. В этот час людей здесь уже не было: лавки закрыты, лотки убраны. Только собаки рылись в мусорной куче. Девушка села на камень и приготовилась ждать. В ту же минуту над ее головой послышался шорох, со стены посыпалась каменная крошка, и Ренье мягко, точно кот, соскочил на землю.

— Вот и ты, — сказал он с довольной улыбкой. — Я все думал, придешь или нет? Тот малый — твой жених, верно — не отходит от тебя ни на шаг.

Одежда пикардийца была испачкана известью, костяшки на руках сбиты; колпак, скрывающий широкий лоб, и темная щетина изменили его до неузнаваемости. Он стал похож на мастерового, а не на школяра. Но глаза Ренье горели прежним огнем, и, заглянув в них, Сесса не увидела ни страха, ни печали. Как будто ему самому не грозила никакая опасность, как будто не его друга отвели в застенок, чтобы пыткой выбить признание в том, что тот не совершал.

Оттого, что он выглядел таким беспечным, девушка почувствовала разочарование.

— Где же вы прятались, ваша милость? — спросила она с грустью.

Ренье приложил палец к губам и увлек ее за стену. Теперь никто не мог их увидеть.

— Вот что, милая, не время для расспросов. Я буду говорить, а ты послушай. С братом моим случилась беда — он попал в лапы к черту. Но я знаю, как его вытащить. Поможешь мне в этом?

— Я сделать все, что нужно, — ответила Сесса.

— Вот славно. Этот черт хитер, как сотня лисиц, с ним надо быть осторожней. Но ведь ты не боишься его?

— Господь защитит меня, — сказала девушка.

— Amen, добрая душа. Слушай — Хендрик Зварт водил дружбу с нечистым, а тот являлся к нему в дом, приняв человеческий облик; госпожа Мина знала обо всем. Дважды я ловил его за хвост; дважды он выскальзывал у меня из рук. В третий раз все решится. Я знаю, кто он. Только и черт знает обо мне. Вот и приходится таиться — плохо будет, если он и меня сцапает. Потому мне нужна ты. Кроме тебя, просить некого.

— Я пойду туда, куда вы укажете, и сделаю то, что вы велите, — сказала Сесса.

Ренье спросил:

— Умеешь ты читать и писать?

— Немного, ваша милость, — ответила служанка. Тогда пикардиец дал ей листок, на котором было написано несколько слов. Но прочесть их девушка не могла, потому что язык был ей незнаком. Она спросила:

— Что это?

— Заклинание, обездвиживающее дьявола. Если произнести его вслух, черт теряет свою силу; чтобы вновь обрести ее, ему придется вернуться в ад. Моего брата он с собой не утащит. Так мы спасем Андреаса и сами останемся живы.

— А что же будет с Грит и госпожой Миной?

— Все в руках божьих, — сказал Ренье. Потом он произнес вслух заклинание и заставил Сессу повторять за собой; и она произносила его несколько раз, пока не выучила все слово в слово.

Пикардиец остался доволен. Потом он сказал:

— Завтра утром отнеси это листок дознавателю, только отдай ему прямо в руки. Стой на своем, что бы там ни было. Если лист у тебя отнимут или ты потеряешь его, произнеси эти слова, глядя ему в лицо. Но перед другими молчи, как рыба. Когда он спросит, кто тебя послал, не называй моего имени, но скажи, что пославший тебя владеет Manu philosophum — рукой философа. Больше не говори ничего и сразу уходи. Будь осторожна: у нашего черта есть два чертенка на посылках, они его глаза и уши. Если увидишь, что они скользят за тобой, подобно холодным теням, беги и прячься в церкви. Если нет — вечером приходи на это место. Я буду ждать тебя здесь.

— Все исполню, — сказала служанка, и Ренье ласково потрепал ее по щеке.

Вдруг на его лицо набежала тень, и он произнес, пытливо глядя ей в глаза:

— Милая, славная девушка, подумай хорошенько. Зачем тебе соваться в волчье логово? Инквизиция страшнее чумы и голода, а тот, о ком я говорю, коварнее змея Эдемских кущ. Ступай домой. Клянусь именем Христовым, я не забуду твоей доброты: ты откликнулась на зов отверженного, но я не в праве просить ни о чем большем. Оставь это. Я и брат Андреас пришли в этот город незваные, нежданные; пусть теперь тот, кто указал нам путь, решает нашу судьбу.

— Тогда пусть и моя судьба решится вместе с вашей, — побледнев, ответила Сесса. — Я вверяю себя заступничеству девы Марии и ее сына.

Она взяла у пикардийца листок и положила в карман.

XXII

В Ланде тюрьмой служила старая башня, чьи стены, сложенные из валунов, замшелые и растрескавшиеся, так глубоко ушли в землю, что к входу в нее, ранее находившемуся на уровне второго этажа, теперь надо было спускаться по трем осклизлым от сырости ступеням.

Днем и ночью здесь горели факелы, поскольку окна, похожие на щели, не пропускали солнечный свет; на первом этаже, превратившемся в подвал, не было даже этого. Здесь находились узкие клетушки, сырые и темные, разделенные толстыми перегородками; чтобы попасть в них, нужно было спуститься по приставной лестнице на крохотную площадку, куда выходили двери всех четырех камер. Здесь держали самых опасных преступников: разбойников, убийц, колдунов. Теперь же в одной из них томился Андреас, а в другой — его тетка и Грит, умолявшая не разлучать ее с госпожой.

Длинной цепью школяра приковали к стене, железное кольцо давило ему на шею. В кромешной тьме человек внезапно оказывался слепым, глаза не могли привыкнуть к окружавшему его мраку. Оставалось полагаться лишь на слух, но толстые стены не пропускали звуков. Крысы, задевавшие его своими хвостами, проскальзывали, как призраки; вода просачивалась сквозь каменную кладку и беззвучно стекала вниз. Верно, и в могиле не было столь полного безмолвия. Лишь когда Андреас вставал, чтобы сделать три шага вперед и три назад, было слышно, как трутся друг о друга ржавые звенья цепи и чавкает под ногами раскисшая, смешанная с грязью солома.

Но школяр делал это, лишь когда холод и сырость на мгновение приводили его в чувство. В остальное время он пребывал в дремотном оцепенении, сменившим прежнюю лихорадку; он не спал, но и не бодрствовал; глаза его были закрыты, а перед мысленным взором кружились смутные образы, вводя школяра в подобие мистического транса.

Временами Андреас чувствовал, как его дух отделяется от тела и возносится на небывалую высоту; вокруг него во все стороны простиралась бездна, безмерная, бесконечная, безмолвная, и он странствовал по ней, не двигаясь с места. В этой необъятной пустоте он, наконец, обретал себя и наслаждался непреходящим; по сравнению с нею все остальное казалось мелким и ничтожным. Воспоминание о женщине, обманувшей его, больше не причиняло боли. Смерть, забравшая дядю и ныне поджидающая племянника, была лишь привратником у дверей в вечную пустоту, где сверх всех блаженных духов — бездонное блаженство божественного бытия.

«И сама всесовершеннейшая, безмерная, незримая полнота Твоего вечного света названа божественной тьмою, где, как сказано, Ты обитаешь и тьму эту обращаешь в кров свой».

Пребывая в этом состоянии, Андреас был ближе к смерти, чем к жизни, но раз за разом жизнь в нем брала верх. Трясясь от боли, он распрямлял закоченевшее тело, делал три шага вперед и три назад, дрожащими руками нащупывал хлеб, оставленный тюремщиком, откусывал от него и запивал водой, столь холодной, что ему в виски впивалась сотня ледяных иголок.

И школяру казалось, что эти мучения длятся целую вечность; на самом деле прошел всего один день.

И вот загремел засов, и дверь его темницы со скрипом отворилась. Красноватый свет факела ослепил Андреаса, и он заслонил глаза ладонью. Тюремщик разомкнул кольцо, связал школяру руки и велел идти за собой. Они поднялись по лестнице и вошли в круглую комнату с низким сводом. Посередине ее находился открытый очаг, возле которого несколько человек грели руки. Это были судьи, писарь и дознаватель Имант; чуть поодаль палач с помощником раскладывали пилы и клещи на каменной плите.

— Я привел колдуна, ваша милость, — сказал тюремщик.

Андреаса поставили перед судьями, и дознаватель спросил его, не хочет ли он сознаться в своих злодеяниях.

— In non culpa[27], — ответил школяр.

— Мой долг сообщить тебе, — сказал Имант, — что ты можешь избегнуть смерти, если признаешься в правде. Если дьявол велит тебе молчать, достаточно плюнуть против него и произнести: «Убирайся, проклятый! Я сделаю то, что справедливо!», и наваждение отступит.

— Мне не в чем признаваться, — повторил Андреас.

Тогда дознаватель повернулся к судьям и произнес:

— Улики и свидетельства изобличают этого мужчину, сам же он упорствует в запирательстве. В этом случае его подвергнут пытке по приговору суда; однако до той поры нам следует продолжить разумные увещевания.

Судьи согласились с ним, и он продолжил:

— Известно, что упорное запирательство имеет троякое происхождение. Во-первых, оно проистекает от силы характера: слабовольные скорее падают духом и согласны признаться во всем при самом легком воздействии, тогда как люди, имеющие твердую волю, не сознаются, несмотря ни на какие пытки. Во-вторых, склонность к запирательству зависит от употребления дьявольских амулетов, зашитых в одежде или скрываемых в волосах на теле. В-третьих, случается, что подобное упорство является следствием околдовывания заключенного другими maleficas. Надеюсь все же, что тяжкие условия заключения и наши увещевания склонят этого мужчину к признаниям и позволят ему избегнуть пытки. В противном случае его ожидает худшее.

Тут Имант сделал знак писарю, и тот, поднявшись, зачитал следующее:

— «Мы, судьи и заседатели, принимая во внимание злостное запирательство, проявленное тобой, Андреасом Хеверле, сыном Лудо, дворянина из Арсхота, постановляем передать тебя палачу.

Твои пальцы будут зажаты в тисках до тех пор, пока кости не затрещат и кровь не закапает из-под ногтей.

Твое тело будет подвешено на дыбе и подвергнуто бичеванию.

Твои ноги будут вложены в колодки с железными шипами, а твою шею обернут веревкой и будут тереть до тех пор, пока кожа не протрется до кости.

Если, несмотря на это, ты будешь продолжать упорствовать, то твое тело будет положено в горячую ванну с добавлением извести.

Начиная с этой минуты, тебе не полагается никакой пищи и воды, но перед следующим допросом ты будешь накормлен соленой селедкой и напоен водой с солью и селитрой.

Да поможет тебе Господь, милостивый и милосердный.

Писано такого-то дня в городе Ланде».

У Андреаса сжалось сердце, когда он представил ожидавшую его страшную участь. Мучения, уготованные школяру, казались еще ужасней из-за того, что были незаслуженными. Андреас воочию увидел, как его станут терзать, и, ослабев, в отчаянии крикнул:

— В чем меня обвиняют? Я не могу признаться в том, чего не знаю!

— Ты признаешь, что в трактире «Певчий дрозд» расплатился монетами, срезанными с зеленого пурпуэна? — спросил Имант.

Помедлив, Андреас склонил голову.

— Признаю, — ответил он.

— Признаешь, что этот пурпуэн вместе с монетами дала тебе Мина Зварт, сестра твоей матери?

— Признаю.

— Признаешь, что имел сведения о том, что упомянутая Мина Зварт вместе со своим братом Хендриком занималась делами, не совместимыми с христианской добродетелью, но тайными, нечестивыми и вредоносными, которые суть магия и безбожие?

Школяр вспыхнул, но слова возмущения замерли у него на губах. Ему вдруг вспомнился разговор на берегу канала, слова Ренье, от которых он отмахнулся с досадой, и листок, брошенный в воду — все то, чему в тот момент Андреас не придал никакого значения. Может ли он утверждать, что не знал о делах своего дяди?

— Я… — неуверенно произнес школяр. — Я признаю, что слышал…

Имант не дал ему договорить.

— Признаешь ли ты, Андреас Хеверле, что в ночь Воскресения Христова явился в дом Хендрика Зварта и убил того, дабы по дьявольскому наущению завладеть проклятым золотом и неправедно нажитым богатством? — сурово вопросил он.

— Нет, не признаю! — выкрикнул Андреас.

Дознаватель повернулся к судьям и со вздохом развел руками, как бы извиняясь за то, что своим упрямством обвиняемый испытывает их терпение. Один из судей, пожилой бюргер, страдающий жестокой отдышкой, обратившись к Андреасу, сказал благожелательно, но настойчиво:

— Юноша, против тебя улики и свидетели. Покайся, облегчи душу. Прискорбно видеть, как молодость и красота гибнут, будучи преданными врагу рода человеческого!

— Клянусь Господом, моей душе не станет легче, если я покаюсь в чужих грехах! — с горечью ответил школяр. — Я не убивал своего дядю. В ту ночь меня не было в его доме!

— Где же ты был? — спросил судья.

— Я был на праздничной службе, — сказал школяр. — После чего одна дама велела мне следовать за ней и ждать ее возле дома. Я так и сделал. Но меня, как видно, приняли за бродягу: хозяин выслал слуг, и те палками погнали меня прочь.

Услышав это, судья пристально взглянул на него и велел назвать имя женщины.

— Ее зовут Барбара Вальке, — ответил Андреас.

Судья задохнулся, лицо его побагровело, а глаза налились кровью. Он кряхтел и хватал ртом воздух, и шея у него раздулась, как зоб у индюка. Когда же приступ удушья прошел, он разразился потоком брани:

— Мерзавец! Проклятый еретик! А я вздумал жалеть это чертово отродье! Палач, отрежь ему язык! Вырви ему глотку! Залей свинцом его грязный рот! Ах, злодей! Как ты смеешь прикрываться именем моей дочери? Трепать перед всеми ее честное имя? Нет, Господь не потерпит этого… Подлый обманщик! Тебя ждет костер!

— А какую кару Бог уготовил лживой женщине? — спросил Андреас.

Судья не ответил, ибо от гнева лишился языка. Школяр обвел взглядом остальных и увидел, что все они убеждены в его виновности. Им овладел страх, но он упрямо качнул головой и произнес:

— In non culpa.

Тогда по приказу судьи палач снял с него одежду и сбрил ему волосы на голове и теле, разыскивая чародейские знаки. Потом школяра отвели обратно в камеру и оставили там, нагого, дрожащего от ярости и унижения; уходя, тюремщик забрал кружку с водой и остатки хлеба.

Тьма и холод вновь обступили Андреаса. Он прижал колени к груди и обхватил ладонями ступни. Время шло, а желанное забытье никак не наступало. Лишь теперь перед ним открылись вся глубина случившегося несчастья, вся тяжесть мучений, которым его обрекли, весь ужас казни, которая его ожидала. Силы покидали его, страх высасывал его душу, а сырая темница — тело. Спасения не было. Отчаяние захлестнуло Андреаса.

От него требовали признания — что ж, он признается во всем: в убийстве, в колдовстве, в чем угодно. Если есть хоть один шанс облегчить свою участь, он вцепиться в него зубами. Он выдаст всех, всех, на кого ему укажут; он подтвердит любую ложь, любую ересь…

Школяр прижался лбом к коленями, и слезы покатились по его лицу, обжигая замерзшие щеки.

XXIII

Снова загремел засов, тусклый свет озарил темницу, и вошел Имант. Бесстрастно оглядев сырые стены и крыс, метнувшихся по углам, он вперил взгляд в узника. Тот поднял голову, болезненно щурясь. Дознаватель воткнул факел в щель на полу, сделал шаг и остановился, почти касаясь полой накидки голых ног школяра.

— Ты плачешь, — негромко произнес он. — Это хорошо. Смиренная слеза возносится к небу и побеждает непобедимого.

— Так утверждает Бернард, — машинально отозвался Андреас.

Помолчав, Имант спросил:

— Ты знаешь, почему находишься здесь?

— Не знаю, — ответил школяр. Судорога перехватила ему горло.

— In facto, — сказал дознаватель, — я обвинил вас и убедил всех в том, что вы виновны; сегодня ни у кого не осталось сомнений. Приговор вынесен, осталось лишь признание. Но за этим дело не станет — под пыткой все признаются.

— Что тебе нужно? — спросил узник.

Иман склонился к его лицу:

— Мне нужна «Manu philosophum».

Андреас вздрогнул, потом обмяк и тихо рассмеялся.

— Что? Рука философа? Зачем она тебе? Это ведь не рука повешенного, она не сделает тебя невидимкой.

Шутка показалась ему забавной, но улыбка сменилась гримасой, когда дознаватель стиснул плечо узника, впиваясь в кожу длинными желтыми ногтями.

— Отдай мне ее, — повторил Имант.

— Ты и так забрал у меня все, что было! — выкрикнул Андреас, пытаясь высвободиться.

— Не все, — ответил дознаватель, всадив ногти еще глубже.

Андреас схватил его за запястье, с силой отрывая от себя безжалостную руку.

— Что я могу здесь спрятать?

Полосы на его плече набухли кровью.

Имант выпрямился.

— Слушай, — сказал он. — Слушай меня. Я знал твоего дядю. О, я давно знал его! Когда-то мы вместе постигали основы искусства, благодаря которому несовершенное становится совершенством. Увы, Хендрик оказался профаном, пустышкой. Наши пути разошлись, но я не терял его из виду. Потом я узнал, что к нему попала книга, истинное сокровище — попала по ошибке. Она не должна была достаться жалкому суфлеру. Ею мог обладать лишь истинный адепт великой науки. Но твой дядя был упрям и не понимал очевидного. Теперь он мертв, я не нашел книги в его доме. Если ты успел завладеть ею, не будь глух к моим словам. Отдай мне «Manu philosophum», и будешь спасен.

— Спасен? — эхом повторил Андреас.

Имант яростно закивал.

— Да, да, — зашептал он, — я сам выведу тебя из темницы.

Школяр прикрыл глаза, словно отказываясь верить услышанному.

— Спасен… — повторил он.

— Где книга? — спросил Имант.

Андреас молчал: по его лицу разлилась смертельная бледность, взгляд бесцельно блуждал из угла в угол. В душе у школяра царило смятение, голова кружилась. Мысль о спасении холодным лучом сверкнула сквозь тьму, застилающую рассудок; но ее свет причинил Андреасу одну лишь боль. Дознаватель смотрел на него, не мигая, как смотрит на добычу хищная птица. Оба оставались неподвижны: один — сжавшись в комок на охапке гнилой соломы, другой — выпрямившись во весь рост, с вытянутой в нетерпении рукой.

Наконец Андреас поднял голову. Медленно, точно возвращаясь из забытья, он встал на ноги, и тяжелая цепь, звякнув, скользнула по его груди.

— Значит, ради книги ты предал проклятью мою семью, — произнес он.

Имант ответил:

— Да, я это сделал.

— Тогда, чтобы получить ее, тебе придется всех нас вывести на волю.

Имант покачал головой:

— Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Я не прошу многого, — сказал Андреас. — Моего дядю не воскресишь. Он умер без покаяния.

Имант перекрестился.

— Никто не сожалеет об этом более меня. Но Хендрик не был благоразумен. Не повторяй его ошибки. Отдай книгу, и останешься жив.

— Ее цена — три жизни, — ответил школяр.

Некоторое время дознаватель стоял неподвижно, устремив невидящий взгляд на цепь, свисающую с шеи узника, потом сделал движение, точно хотел схватить Андреаса за горло. На полпути его рука замерла и медленно опустилась вниз.

— Пусть так, — произнес Имант с удивительной кротостью. — Умрут трое. Но до того в ваших телах не оставят ни одной целой кости. Подумай об этом — ты еще можешь спастись.

Он взял факел и вышел из камеры.

Наверху ему доложили, что некая девица просит встречи с ним, но Иманту было не до нее. Он взял свой бревиарий и стал читать молитвы одну за другой. Однако это не принесло ему успокоения. Тогда он опустился на колени перед распятьем и, глядя на него так же, как недавно глядел на Андреаса, прошептал:

— Господь всевидящий, желаю лишь того, чего ты желаешь. Post tenebras spero lucem[28].

После этого распорядился позвать девушку.

Вошла Сесса и протянула ему листок пергамента, сложенный вдвое.

Там было написано:

«Id maxime quemque decet, quod est cuisque suum. Et parvum parva.

Non fructificat arbor, quae non floriut.

Non recusare qui venit ex nusquam sed Dei voluntate»[29].

Прочитав это, дознаватель побледнел как смерть.

— Кто тебя послал? — спросил он у девушки. И она ответила:

— Тот, кто владеет рукой философа.

Хотя голос ее был едва слышен, Имант пошатнулся, точно громом оглушенный. Его лицо окаменело, взгляд остановился. Тщетно Сесса ожидала хоть слова в ответ: дознаватель молчал и не двигался. Его глаза были устремлены на девушку, но, когда та в испуге отпрянула, он как будто и не заметил этого. И Сесса пятилась до тех пор, пока не уперлась спиной в стену; Имант же все так же смотрел на место, где она только что стояла, а педели, бывшие в комнате, со страхом глядели на него.

И никто не заметил, как служанка открыла дверь и выскользнула наружу.

XXIV

Словно птица, вырвавшаяся из силков, Сесса стремглав бросилась по пустой улице. Кровь гулко стучала у нее в ушах, тревожно пульсировала в кончиках пальцев, все еще чувствовавших прикосновение шершавого пергамента. Добежав до канала, она упала на колени под липой и обхватила ствол, приходя в себя. Постепенно ее дыхание выровнялось, а щеки вновь стали бледными и холодными.

Приведя в порядок одежду, Сесса направилась к дому своих родственников; но мысли девушки были лишь о старой мрачной башне и тех, кто томился в ее застенках; за дорогой она не следила и спохватилась, лишь выйдя к улице Суконщиков. Тут ей вспомнилось предостережение пикардийца: она оглянулась и увидела человека, идущего следом. Девушка остановилась. Человек поравнялся с ней и, не останавливаясь, прошел дальше. Она узнала его — это был молодой монашек, виденный ею на суде; он шагал быстро, глядя прямо перед собой, и явно спешил куда-то.

Все же его присутствие вызывало тревогу.

Дождавшись, пока монашек скроется из виду, девушка заторопилась обратно.

Мерные удары колокола возвестили наступление полудня и время обеда для всех тружеников; проходя по улочкам ремесленных окраин, Сесса видела, как женщины несут еду своим мужьям, братьям и сыновьям. Сердце девушки сжалось при мысли о Йоосе: бывало, и она радостно спешила к нему в красильню с хлебом и сыром, завернутыми в чистую тряпицу. Ведь знала, что он и теперь будет ждать свою милую — знала, но не пошла к нему. Вместо этого скрылась у прядильщицы, вдовы Борде, забилась в дальний угол и до самого заката перебирала шерстяные очески. А когда настало время идти к пикардийцу, Сессу вдруг охватило такое смятение, что ноги подогнулись, отказываясь нести хозяйку; и почудилось девушке, что кто-то незримый схватил ее за юбку и держит, не отпускает.

Потом, по дороге к рынку она все чувствовала, как этот кто-то дышит холодом в затылок, и, оборачиваясь, видела за собой его размытую тень. И внутри у девушки все сжималось от страха. Ах, как бы ей хотелось вернуться домой и навеки забыть о Черном доме и всех его обитателях; но иное чувство, которое было сильнее страха, гнало ее вперед. И Сесса молила пресвятую деву ниспослать ей мужества, дабы невиновные обрели свободу.

Она почти дошла до места, где Ренье назначил встречу, но у рыночных ворот, оглянувшись, вновь увидела молодого монашка, который крался за ней, как ласка за голубем.

Сесса остановилась — монашек сделал то же самое.

Их разделяло не более пяти шагов.

Он был невысокого роста, щуплый, как подросток; ряса висела на нем мешком. Длинная шея и маленькая плоская голова довершали сходство с хищным зверьком. А благочестия в нем не было ни на грош.

Он посмотрел на девушку исподлобья и вдруг прыгнул к ней, разводя руки, как загонщик. Она отпрянула, но монах оказался быстрее: он схватил ее за плечо, потом за волосы и дернул, так что у Сессы потемнело в глазах. Голову ей обожгло, будто огнем. Она вскрикнула и оттолкнула его. Пальцы монашка разжались, а сам он повалился на землю, задрав тощие ноги в стоптанных сандалиях.

Сморгнув невольные слезы, Сесса увидела рядом пикардийца.

Взяв упавшего за горло, Ренье поднял его и несколько раз несильно приложил затылком о стену. Глаза монашка закатились, он обмяк и сполз вниз; пикардиец, приложив палец к губам, завел девушку за стену, а сам с легкостью, удивительной в таком большом теле, вскарабкался наверх и затаился.

Сесса прижалась к холодным камням, положив на них ладони. Она слышала, как монашек чуть слышно простонал и затих, как со стены, шурша, сбежала струйка песка. Потом все звуки стихли, лишь стук собственного сердца отдавался в ушах у девушки.

Она боялась пошевелиться. Ренье на стене словно окаменел.

Тишину нарушили осторожные шаги. Они то приближались, то замирали; кто-то крадучись шел к рынку, ступая по земле, как по тонкому льду.

Дойдя до стены, неизвестный остановился. Расстояние между ним и девушкой было не более вытянутой руки; прижав ухо к щели между камней, Сесса слышала его дыхание, ставшее вдруг хриплым и частым.

Снова застонал монашек.

Под самым ухом у девушки звонко стукнуло, наверху зашуршало. Посыпалась каменная крошка, и тяжелое тело ударилось о землю. Служанка зажмурилась, с силой прикусив костяшки пальцев.

За стеной кто-то сдавленно выругался по-немецки, послышались звуки ударов; потом хриплый голос произнес: «Темно», и раздался вздох, отозвавшейся в девушке мучительной дрожью.

В ужасе Сесса выбежала на улицу и увидела, что Ренье стоит, наклонившись, почти касаясь рукой земли; а перед ним к стене прислонился человек в черном дублете — голова его была откинута, кадык выпирал над жестким воротником, и от этого шея казалась неестественно вывернутой, будто переломленной посередине.

Вдруг человек рухнул на землю, дернулся и застыл: висок у него был пробит, и кровь стекала по впалой щеке и волосам, похожим на желтую паклю.

Ренье выпрямился, делая шаг к мертвецу.

— Готов, — произнес он. — Я ждал только его. Эти черти не ходят по одиночке.

— О ком вы говорите, ваша милость? — дрожа, спросила девушка. — Ведь это люди, а не черти.

— Нечистые духи не всегда являются под своим именем и в своем обличье, — сказал Ренье.

Он поморщился и прижал ладонь к ребрам. Сесса испуганно глянула на него.

— Вы ранены?

— Пустяки, — ответил пикардиец. Он пнул труп ногой и добавил:

— Теперь мы с ним в расчете.

Над стеной с карканьем закружились вороны.

— Чуют себе добычу, — сказал Ренье. — Но оставлять его здесь нельзя.

Тут его взгляд упал на монашка, все еще лежавшего в беспамятстве, и пикардиец нахмурился.

— Двоих мне не унести…

— Оставьте мертвого. Его найдут и похоронят, как полагается, — тихо сказала служанка.

— Если его найдут здесь, поднимется переполох, — возразил Ренье.

Он нашел палку, разрыл большую мусорную кучу и закопал в ней труп.

Но при этом вид у него был мрачный.

Монашек начал приходить в себя. Ренье связал его обрывками рясы, еще одним обрывком заткнул ему рот и в довершении надвинул капюшон на глаза пленнику. Потом велел Сессе идти вперед, а сам взвалил монашка на спину.

Они дошли до перекрестка с фонтаном, и пикардиец остановился.

— Вот что, — сказал он, — дальше я пойду один. Дело сделано. Скоро сам главный дьявол явится за своим подручным: надо будет встретить его lege artis, как положено. А ты не показывайся ему на глаза, не надо. Ступай домой. Господь вознаградит тебя за доброту, милая.

— Могу ли я еще что-то сделать для вас и господина Андреаса? — спросила девушка.

— Бог с тобой! И без того сделано достаточно. А теперь забудь обо всем, что видела.

С этими словами он развернулся и скрылся в темном переулке вместе со своей ношей.

XXV

По истечении положенного срока судьи вновь собрались в тюремной башне, где согласно приговору maleficius должен быть подвергнут пытке.

К девяти часам утра школяра привели в застенок и спросили, не желает ли он облегчить душу признанием. В ответ он произнес лишь: «Tres animas»[30] — и более ничего; и поскольку никто не мог объяснить этих слов, было решено, что его устами говорил дьявол.

По приказу судьи палач заставил осужденного выпить стакан воды с солью, но Андреас все изверг обратно. После этого его подвергли пытке тисками для пальцев, однако он продолжал твердить: «Tres animas», пока не потерял сознание от боли. Лекарь привел его в чувство и осмотрел: три пальца на левой руке оказались раздроблены, остальные целы.

— Крепкие кости у молодчика, — сказал палач, и лекарь с ним согласился.

Судьи обратились к молчавшему доселе Иманту с вопросом, следует ли продолжить пытку. Но дознаватель как будто и не услышал их: едва глянув на осужденного, он устремил глаза на кусок пергамента, который держал в руке, то сминая, то вновь расправляя. Вид у него был рассеянный и угрюмый. Таким он оставался со вчерашнего дня: словно холод тюрьмы проник в него, и мрак застенков окутал его невидимым ореолом. Люди, и без того обходившие дознавателя стороной, теперь старались даже не смотреть в его сторону — одним видом своим он вызывал в них трепет.

Судьи тщетно ждали от Иманта ответа, но едва был отдан новый приказ палачу, как дознаватель поднял голову, и его взгляд пригвоздил последнего к месту.

— Я вижу, страдания не сломили его упорства, — произнес он, — и это повергает меня в глубокую печаль. Скажи, юноша, неужели союз с дьяволом столь дорог твоему сердцу, и ты предпочтешь, чтобы твое тело было растерзано на куски, нежели отречешься от него?

Андреас покачал головой. Его губы, искусанные от боли, скривились, и он повторил:

— Tres animas.

Дознаватель некоторое время отстраненно рассматривал школяра, будто думая о чем-то другом, затем велел дать заключенному воды. После этого Андреаса увели обратно в камеру, а Имант сказал:

— Имея дело с колдунами, для выявления истины приходится прилагать гораздо больше усердия, чем при изгнании бесов из одержимого. Тем, кто предан ему устами и сердцем, дьявол дает силы для защиты: если он накрепко овладел душой этого несчастного, то, терзая тело, мы лишь понапрасну тратим время. Не все болезни лечатся одним и тем же лекарством, а умный судья, как врач, должен принимать во внимание различные признаки, по которым определяется нечестивец, и изменять форму допроса в соответствии с личным опытом и личным разумением.

И он добавил, что в отношении Андреаса умеренная пытка не дала нужного действия, а в подобном случае канонисты советуют отложить допрос на день или два.

На вопрос, для чего нужна такая отсрочка, он ответил:

— За это время либо черт сам откажется помогать еретику, либо Бог прикажет ему оставить его.

После этого дознаватель покинул тюрьму и направился к священнику, известному сочувствием к осужденным. Ему Имант сказал, что, проникнувшись состраданием и радея о спасении заблудших душ, он решил просить помощи у набожных людей, дабы те силой благочестивого слова привели maleficas к покаянию. Священник ответил, что будет рад помочь в благом деле, но про себя удивился этой внезапной милости.

Дознаватель сказал:

— Известны случаи, когда преступников приводили на место, где свершилось злодеяние, и раскаяние настолько овладевало ими, что они теряли волю к запирательству. Как мне видится, несчастный юноша имел достаточно почтения к покойному дяде. Если смерть последнего на его совести, чувство вины проявится с большей силой там, где это произошло. А, признавшись в одном, признаются и в другом.

— Я слышал, что так бывает, — кивнул священник.

— Отче, — произнес Имант, — вы бы сотворили доброе дело, если бы согласились вместе со мной сопроводить Андреаса Хеверле в дом Звартов. Лучше всего сделать это сегодня во время вечернего богослужения. Ибо завтра несчастному юноше вновь предстоит допрос под пыткой…

— Благослови, господь! Будь по-вашему. Я помогу, — ответил священник.

Тем же вечером школяра в одной рубашке вывели из тюрьмы, и два стражника потащили его к Черному дому. Руки Андреаса были связаны, на шею надет венок из освященной вербы, педель нес перед ним зажженную свечу. За ними шли комендант со священником и писарем; процессию замыкал дознаватель Имант.

Прослышав об этом, на улице Суконщиков собрался народ. При виде Андреаса толпа расступилась, и люди осеняли себя знаком креста.

У Черного дома их встретил ландскнехт, поставленный для охраны, но и без него никто не решался подойти к дому ближе, чем на десять шагов. Он отпер дверь; комендант со стражниками остались на улице, дознаватель и священник вошли внутрь, а за ними спиной вперед втолкнули осужденного.

С трудом удержавшись на ногах, Андреас оперся о стену. Темнота и безмолвие дома оглушили его, напомнив тюрьму; даже свет, падавший с улицы, будто желал поскорее рассеяться, лишь бы не тревожить призраков этого места. Школяр оглянулся, и сердце его болезненно сжалось: лишившись хозяев, дом стал похож на склеп.

— Benedictio Domini sit nobiscum[31], — пробормотал священник. Его лицо побелело, как снег.

Имант сказал:

— Ждите здесь, — и, взяв свечу, пошел вверх по лестнице.

Ступени издали жалобный скрип, и вместе с ними дом как будто ожил. Но это был последнее судорожное движение умирающего. Стоило дознавателю скрыться на хозяйской половине, как снова воцарилась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Люди, стоявшие внизу, словно превратились в статуи.

Перед спальней Зварта дознаватель замедлил шаг, потом решительно отворил дверь и вошел. В лицо ему ударил тяжелый дух гнилого болота. Иной человек, наверное, лишился бы чувств, но Имант не повел и бровью; рука с длинными желтыми ногтями не дрогнула, в темных, глубоко сидящих глазах не отразилось ни капли брезгливости.

Подняв свечу, инквизитор спросил:

— Ты здесь?

В темноте вспыхнула искра; синеватое пламя поднялось в стоящей на столе жаровне, осветив серую котту и щетинистый подбородок.

— Здесь, — ответил Ренье.

— Ты один? — Имант бросил на стол пергаментный лист. — Твое послание?

— Мое.

— Кто ты такой? Впрочем, неважно. Книга у тебя?

— У меня.

Огонек свечи дрогнул и заплясал, норовя погаснуть.

— Отдай ее мне, — произнес Имант.

— Ты привел Андреаса?

— Да. Отдай книгу.

Пикардиец сделал легкое движение, и свет от жаровни упал на выцветшие, истрепанные по углам страницы.

— Что в ней такого? Чем эта книга отличается от других? — спросил Ренье. — Я прочел ее от корки до корки, но, признаться, так и не понял, стоит ли она загубленной души?

— Ты? — затрясся Имант. — Ты ее прочел? Ты? Ты утверждаешь, что прочел «Manu philosophum»? И ничего не понял? Милость Господня! Ты полагаешь, что эту книгу можно просто прочесть? Невежественный, самодовольный глупец, худший из тех, что мнят себя учеными, едва научившись складывать буквы в слова, а слова в строки. Знания — удел посвященных, запомни!

— А, стало быть, ты один из них, — сказал Ренье с насмешкой. Но к дознавателю уже вернулось былое спокойствие. Он протянул руку и повторил:

— Отдай мне книгу.

Вместо ответа пикардиец резко вырвал страницу, скомкал и швырнул в огонь.

— Что ты делаешь? — в ужасе закричал Имант.

— Лучше ей сгореть, чем попасть в руки чванливому выродку, — сказал Ренье.

— Стой! — крикнул дознаватель. — Андреас Хеверле там, внизу. С ним солдаты. Стоит мне крикнуть, и вам обоим конец. Тебе не уйти просто так. Отдай книгу, или отправишься на костер, как пособник колдуна.

Пикардиец рассмеялся.

— Костер и веревка — верные помощники инквизиторов. Слышал, вы умеете заговаривать пламя? Велите, оно будет лизать еретика, как сука — щенка новорожденного, а нет — закусает до смерти. Правда, что ли? Раз так, вели ему погаснуть.

И он бросил в огонь вторую страницу.

Глядя на дымящийся пергамент, дознаватель издал приглушенный хрип и бросился к столу. Ренье легко перехватил его вытянутые руки, притиснув их к столешнице.

— Что, сердце обливается кровью? — спросил он. — А как кровоточили сердца тех, чьи родные отправились на костер по твоей милости? Если бы вся эта кровь вылилась на тебя, ты бы захлебнулся в ней, как пьяница в бочке с пивом; будь уверен, в аду ты будешь плакать кровавыми слезами, чертов палач!

— Что ты знаешь об этом, глупец, мальчишка? — задыхаясь, ответил Имант. — Был ли ты в аду хоть раз? Видел ты смерть такой, какая она есть на самом деле? А я, я вижу ее повсюду: в каждом городе, в небе, в воде и на земле; в каждом человеческом лице, будь то лицо старика или невинного ребенка; в каждом вздохе чувствую ее приближение, с каждым ударом сердца ощущаю ее неумолимый ход. Я вижу, как разрушается и истлевает живая плоть; тела, такие красивые на вид, полные жизни, силы, здоровья, уже охвачены мерзостным тлением, и черви уже копошатся в их внутренностях. Каждый несет на себе печать разрушения. Что есть человек, как не вместилище слизи и крови, влаги и желчи, гнили и нечистот? Как быстро все это иссыхает, превращается в прах. В тысячу раз счастливее те, чьи тела были отданы очистительному огню! Терзает ли их души адское пламя, или Господь вернул им свою милость, но они навеки избавлены от мерзости разложения. А оставшимся в живых его не избегнуть.

— Если бы сатана дал тебе силы, ты бы весь мир превратил в костер, — сказал Ренье.

— Оглянись вокруг, юноша, — усмехнулся дознаватель. — Что такое костер в сравнении с гибельной пропастью, в которую мир катится? Вера попрана, и само священное имя Господне затрепано, точно ветошь. Добрые горожане превращают науку в бесовское ремесло и занимаются им едва ли не в открытую. Девицы и женщины на Страстной неделе ходят в храм прельщать мужчин, а мужчины для их внимания рядятся, точно шуты. В дни сугубого поста христиане пьют вино и шляются по блудилищам, бесчинствуют, не чураются ни грабежом, ни убийством… Посмотри на себя. Кто есть ты? Глупец и ерник, безбожный проходимец, прожигающий жизнь в кутеже и распутстве. У тебя не душа, а душонка, не ум, а умишко, куцый и ничтожный. Что ты знаешь, что видел в жизни? Что понял, из чего извлек уроки? Кто дал тебе право судить?.. — Имант покачал головой и добавил:

— Я скажу одно: огонь должен гореть, пока свершается священное действо Великого Делания. С божьей помощью и простому человеку по силам преодолеть бремя первородного греха, но чего стоит одна спасенная жизнь? Тот, кто может спасти сотни и тысячи, — станет он обращать внимания на такую малость? Господь позволил мне узреть свет истинного знания, которое единственное лишь способно вывести человечество из объятий смерти и возродить мир в блаженном совершенстве. Так неужели я хоть на миг помедлю, когда Он потребует от меня искупительной жертвы?

Глаза пикардийца сверкнули, но выражение их изменилось.

— Значит, ты из тех приверженцев тайного искусства Гермеса Триждывеличайшего, что называют себя философами? Но зачем инквизитору вонючие смеси и взрывающиеся колбы? Или ты так уж жаждешь богатства и всемогущества?

Имант поглядел на него с презрением:

— Юноша, твои речи столь же бессмысленны, сколь беспомощен твой разум. Они не трогают меня. Мое дело — свидетельствовать Истину.

— И ты ищешь ее, — сказал Ренье, — в страданиях и смерти, в то время как другие постигают через природу и свет, которым Господь изначально озарил человеческую душу.

— Я повинуюсь воле Господа и иду по дороге, которую Он мне указал, — ответил Имант. — Он привел меня сюда, Он предназначил мне эту книгу. Помехи на моем пути — это происки дьявола.

— И Хендрик Зварт был помехой? — спросил пикардиец.

В эту минуту сквозняк прошелся по комнате, взметнув почти угасшее пламя в жаровне. Неплотно прикрытые дверцы алькова качнулись, и из темной глубины его донесся приглушенный стон. Порой дух мертвеца приходит в этот мир, чтобы обличить преступника; кровь, выступившая на теле убитого, указывает на убийцу; на стенах появляются письмена, свидетельствующие о грехе и воздаянии. Но Имант лишь выпрямился и скрестил руки на груди; по его лицу нельзя было сказать, слышал ли он что-нибудь.

Он произнес:

— Я не желал Хендрику смерти. Так распорядился Господь.

— И по божьему соизволению твой приспешник задушил Хендрика тюфяком на этой кровати.

Имант не ответил. Он словно окаменел, и ни духи, ни огонь, ни гром небесный были бы не в силах потревожить его жесткую оболочку.

— А фокус с монетой? — спросил Ренье. — Славно придумано. Я и сам поверил бы, если бы не знал, что золото на пурпуэне было настоящим. Только тебе не составило труда подменить одну или несколько монет сплавом олова с ртутью, серой и нашатырем. Ты убедил судей, но выдал себя. Иначе я не скоро догадался бы, кто подписывается «ex nusquam sed Dei voluntate»[32] в письмах к Зварту.

Дознаватель презрительно улыбнулся.

— Болтай, юноша, слова — ничто. Жизнь твоего друга по-прежнему в моих руках. А у тебя то, что нужно мне.

— Verum, — ответил Ренье. — Как только Андреас войдет в эту комнату, я отдам книгу.

Не говоря ни слова, дознаватель развернулся и вышел.

Священник и осужденный все еще ждали внизу, и священник беспокойно озирался.

— Отец, позовите солдат, — сказал Имант. — Пусть поднимут заключенного сюда. И сами идите ко мне.

Когда дело было сделано, он велел стражникам встать у дверей спальни, сам же вместе с Андреасом вошел внутрь.

Ренье протянул ему книгу.

— Теперь, каждый получил, что хотел, — сказал пикардиец

— Да, — ответил дознаватель, — но за дверью ждет стража. Деваться вам некуда. Лучше покайся и смиренно предай себя в руки божеского правосудия.

Ренье рассмеялся, потом сказал:

— В этой комнате умер дядя моего друга. Дай нам немного времени, чтобы помолиться за упокой его грешной души.

— Что ж, молитесь, — кивнул дознаватель.

— Молитва, сотворенная в тиши и уединении, быстрее доходит до Божьих ушей.

— Хорошо, я не стану вам мешать. Но если ты задумал взывать о помощи к дьяволу, не трать сил понапрасну — сейчас он тебе не поможет, — ответил Имант. После чего покинул комнату, оставив друзей вдвоем.

Священнику было сказано внимательно слушать, что происходит за дверью, а стражникам — быть наготове. Прошла минута, потом другая, и вдруг один из них воскликнул:

— Откуда столько дыма?

Толкнули дверь, но она оказалась заперта изнутри. Дознаватель кликнул подмогу, дверь вышибли, и в лица стражникам пыхнуло огнем: вся комната была им объята.

С криками: «Дьявол! Дьявол!» они бросились вон из проклятого дома, и пламя следовало за ними по пятам. А на улице жители Ланде с ужасом смотрели, как от жара лопаются стекла на окнах второго этажа, как оттуда черными клубами валит дым и тонкие огненные языки, словно когти, скребут облупившуюся краску на стенах. И никто не издал ни звука; слышно было только, как трещит горящее дерево и звенит раскаленная черепица.

Вдруг чей-то крик разорвал тревожную тишину. Охваченная пламенем фигура вывалилась из окна и забилась по земле. Толпа ахнула и подалась назад; неподвижным остался лишь один человек, дознаватель Имант. Откинув голову и сведя брови, он холодно озирал корчащийся у его ног человеческий обрубок, а когда тот, наконец, затих, молча поднял взгляд.

И словно повинуясь невидимому знаку, дом вдруг вспыхнул разом, и огненный столб с ревом взметнулся над крышей в голубое небо.

XXVI

Тревожный звон набата разносился по округе, достигая предместий.

Люди суетились, как муравьи; и летела по Ланде весть о том, что Черному дому пришел конец.

Но в полях за городом стояла благостная тишина, нарушаемая лишь звонкими голосами птиц в придорожных кустах и плеском воды у речного берега; лягушки оглашали заводь раскатистым кваканьем. Легкий ветерок приносил ароматы расцветающих трав и свежей молодой листвы. Над пустынными тропами, сверкая крыльями, проносились стрекозы. По небу невесомыми хлопьями скользили перистые облака.

Здесь царили покой и безмятежность, не омраченные суетными страстями.

Одинокий путник шагал по дороге на Уи. Судя по одежде, это был ремесленник, ищущий заработка; перед собой он толкал прикрытую рогожей тележку. Его лицо, испачканное сажей, было задумчивым, но не печальным; в глазах под широким покатым лбом горел живой огонь. Шел он быстро, вздымая пыль башмаками; тяжелая сумка хлопала его по бедру.

Шаги и скрип колес разбудили дремавшего у дороги бродягу-виелиста — он подскочил, размахивая руками, точно вспугнутая птица. Старая виела покатилась под ноги путнику, и тот остановился.

— Побереги свое добро, — сказал он.

Бродяга подхватил инструмент и, ударив смычком по струнам, запел надтреснутым голосом:

Смерть танцует, смерть поет,

Без пощады, без сомненья

И без капли промедленья

Вовлекает в хоровод

Души грешные — толпой,

Знай, уводит за собой.

Коли жив ты, не забудь

Душу снарядить в дорогу,

Что ведет на небо к Богу,

В трудный и неблизкий путь,

А земле, что наша мать,

Тело бренное предать.

И, выводя жалобную мелодию, певец кривлялся, подмигивал и корчил рожи, словно это была невесть какая шутка. Под конец он и вовсе пустился в пляс вокруг тележки, но вдруг грозный окрик заставил его броситься наутек, зажав виелу под мышкой.

И путник, глядя на него, весело рассмеялся.

Потом он услышал позади торопливые шаги и, обернувшись, увидел, что его нагоняет запыхавшаяся девушка.

— А тебя каким ветром выдуло из Ланде? — спросил он.

— Не сердитесь, господин Ренье, — отвечала она. — Знаю, не надо было бежать за вами, но я не утерпела. Шла к Йоосу в красильню и вдруг увидела, как вы выходите из города. Господь свидетель, я ведь не хотела, ноги сами меня понесли — так и бегу за вами с тех пор.

Но пикардиец выглядел более удивленным, чем рассерженным. Потом грустная улыбка скользнула по его губам.

— Бедная птичка! Знаю, отчего ты летишь за мной, не жалея крыльев; ну да лучше будет тебе вернуться в свое гнездышко — там тесновато, зато спокойно. Лети прочь, храбрая птаха. Только вороны кружатся над мертвецами.

Он откинул рогожу, и Сесса вскрикнула, зажимая рот ладонью. В тележке лежал Андреас, бледный и холодный, как труп, в той же посконной рубашке; руки в повязках были вытянуты по бокам. Но девушка увидела, грудь него поднимается и опускается: он был жив, он дышал. Слезы хлынули из глаз Сессы, и она отвернулась, закрывая лицо руками. А Ренье смотрел на нее серьезно и печально.

Потом он сказал:

— Теперь мой брат все равно, что мертвец. Ему посулили костер, и он сгорел. Никому не нужно знать, что случилось на самом деле.

Сесса лишь кивнула, так как не могла вымолвить ни слова. Когда же слезы иссякли, она склонилась над школяром и на мгновение прижалась губами к его искалеченной руке.

Андреас беспокойно шевельнулся. С обритой, покрытой струпьями головой, с заострившимся носом и прокушенными губами он был так безобразен, так жалок, что ни одна женщина не бросила бы взгляда в его сторону, а Барбара Вальке, случись ей увидеть его теперь, брезгливо отвернулась.

Но Сесса не сводила со школяра глаз, и когда Ренье вновь толкнул тележку, продолжая путь, девушка пошла рядом и все глядела, и глядела — и не могла наглядеться. Тогда пикардиец укрыл друга рогожей и сказал:

— Ступай, милая. Как бы жених не хватился тебя…

Сесса кивнула, но продолжала идти следом, постепенно отставая. Когда Ренье был от нее в десятке шагов, она догнала его, но потом опять отстала. И так несколько раз подряд.

И вот их уже было не догнать, и девушка остановилась, глядя им вслед.

А Ренье, толкая перед собой тележку, уходил все дальше и дальше.

Наконец, они скрылись из виду, но ей еще долго слышался звук шагов и скрип тележного колеса.

Часть II

Albedo

I

Весна тысяча четыреста восемьдесят восьмого года от Рождества Христова выдалась холодной и дождливой, и в дни, когда надлежало молиться о добром сенокосе и богатом урожае, крестьяне лишь горестно вздыхали, глядя на затопленные поля.

Как будто мало было шести лет междоусобной войны, опустошившей некогда цветущую страну; мало ненависти, вновь с необыкновенной силой захлестнувшей провинции; мало браней, разбоев, поджогов; мало разграбленных деревень и разоренных городов. Но, как возглашали в церквях, сам Господь, уставший от злобы в сердцах неразумных детей, обрушил на них чашу своего гнева — а, может, просто возжелал остудить горячие головы, покуда не все еще было уничтожено из того, что создавалось упорным трудом многие годы.

Но в людей — брабантцев, геннегаусцев, в особенности же фламандцев — точно дьявол вселился, и они не желали внять Божьему гласу.

Без малого три года назад мятежный Гент склонил голову перед Максимилианом Габсбургом, и старшины, признав его регентом и опекуном несовершеннолетнего сына, клялись отныне предать забвению прежнюю вражду.

Блистательный и гордый, облаченный в миланский доспех австриец проехал по улицам города, а за ним колонной по восемь человек в ряд шагали верные ландскнехты, потрясая пиками.

И позже, когда вместе с отцом-императором и малолетним сыном он объезжал покорившуюся ему страну, люди, сбегавшиеся ему навстречу, со слезами на глазах говорили: «Глядите же! Воистину образ Троицы перед нами: Отец, Сын и Дух Святой!». И они приветствовали своего повелителя.

Между тем перемирие оказалось непрочным, и затаенная злоба рвалась наружу. И по всей стране то там, то здесь вспыхивали беспорядки, словно зловещие зарницы, предвещавшие новую бурю.

И вот страшная весть облетела Нидерланды, словно пожар: регент захвачен в Брюгге! Жители города восстали против австрийца: его войско разбито, он и его слуги держатся под стражей в Broodhuis[33].

Для людей мудрых и осторожных это было дурное известие, поскольку оно означало новую войну. Не следовало думать, будто германский император стерпит подобное унижение — и верно: вскоре прошел слух о том, что он движется во Фландрию с большим войском, которым командует Альбрехт Саксонский, отважный воин и искусный полководец.

Но для Гента, всегда склонного к мятежу, случившееся стало поводом выступить против правителя. И воинственная толпа во главе с башмачником Коппенхоле двинулась в Брюгге, чтобы вопреки прежнему договору заставить австрийца отречься от регентства.

Три месяца гордый Габсбург томился в неволе, наблюдая за тем, как под окнами тюрьмы преданные ему люди гибнут на плахе. Под конец его, римского короля, вывели на торговую площадь и заставили поклясться перед алтарем, что он не станет мстить за смерть соратников и перенесенные оскорбления. И он поклялся, и подписал договор, умаляющий его права, и приложил к нему свою печать.

И австриец был отпущен на свободу, а его отец, император, стоял уже у ворот Брюгге.

И имперские солдаты, которым платили мало или не платили вовсе, грабили города и деревни, без зазрения совести отбирая у людей последнее имущество.

II

В среду, накануне праздника Вознесения Господня, город Гент замер в тревожном ожидании. Непривычная тишина установилась на его улицах и площадях, не слышно было голосов на набережных и рынках, безмолвие царило в церквях. Даже ветер над Лейе перестал дуть в прежнюю силу и стлался к водной глади, точно желая скрыть в ней свое беспокойство. Но того, что лежит на поверхности, не спрячешь — и потому даже малые дети в Генте бросали свои игры и испуганно жались к материнским юбкам, а бродячие псы выли, охваченные безотчетной тоской.

Против обыкновения рано опустел и Пятничный рынок, однако после службы дневного часа там начал собираться народ. Первыми появились ремесленники в серых и синих блузах: ткачи и валяльщики, красильщики и стригали. За ними пришли торговцы овощами с Graslei, лавочники и коробейники с окрестных улиц, судовщики и грузчики из речных гаваней. В молчании сходились они у шестиугольной остроконечной башни дома кожевников и там разбивались на группы: крупные цехи отдельно от мелких.

А на противоположной стороне площади собирались poorters, — купцы и зажиточные горожане в одежде доброго сукна, в поясах с серебряными бляхами, в башмаках с носами длиной в целую пядь. Среди них, словно павлины среди цесарок, стояли или расхаживали дворяне в ярких камзолах и молодые сыны знатных патрициев, коих молва окрестила otiosi (бездельники).

И хотя общая тревога за судьбу города свела его обитателей в одном месте, между двумя концами площади словно пролегла невидимая черта, которую не переступали ни бюргеры, ни ремесленники.

Но были и другие, на которых поглядывали кто с презрением, кто с восторгом, но все без исключения с опаской. «Вольные люди» — так их называли — мужчины и женщины с одержимостью на лицах и голодом в глазах, с голосами, сорванными от ругани и угроз; под рваной одеждой они прятали ножи и палки, в рукавах — камни. Их воля вознесла к вершинам власти крикливого башмачника Копенхолле. В них, как ни в ком другом, горела известная неукротимость Гента, которая вот уже два столетия толкала город на борьбу с государями. В бочке Пятничного рынка они были порохом, готовым вспыхнуть от малейшей искры.

Но бюргеры, три года назад заключившие договор с австрийцем, колебались, боясь оказаться между двух огней. Ибо они, стремящиеся отстранить от власти государя-иноземца, не желали также, чтобы простые горожане получили слишком много прав, как это уже не раз случалось в смутные времена. Патриции призывали народ, когда требовалось отстоять права и привилегии города; но в иное время они желали держать ремесленников в мастерских, рядом с их станками, валяльными чанами и рамами для сушки сукна. И теперь городские старшины отказались вооружить население, хотя императорские войска были уже близко.

Гент был похож на больного, которого бросает то в жар, то в холод. Те же, кто надеялся на исцеляющую силу кровопускания, ждали, когда Роланд, большой колокол, даст сигнал к восстанию.

Но Роланд молчал, и мучительная неуверенность подтачивала мужество людей хуже болезни.

С утра небо затянуло свинцовыми облаками, и было холодно, как в ноябре. Внезапно вокруг потемнело, и пошел дождь. Толпа на площади стала редеть; многие устали от ожидания и нехотя разбрелись по домам. Правда, кое-кто заворачивал не домой, а в трактир, ибо ничто не сушит промокшего лучше крепкого пива.

На Пятничном рынке оставались самые упорные — некоторые горячие головы и дождь не мог остудить.

Внезапно со стороны церкви святого Иакова послышался шум и крики, и на площадь выбежало несколько человек с мокрыми и багровыми лицами. Они вопили, свистели и улюлюкали, и невозможно было понять, кто это такие и чего хотят. Но их появления оказалось достаточно, чтобы поникшая толпа всколыхнулась, и гул встревоженных голосов волной покатился по Пятничному рынку. Кто-то выкрикнул: «Император идет на город! К оружию!», и этот призыв был сразу подхвачен «вольными людьми». Появились ножи и палки. Безоружных оттерли в сторону, и орущая чернь бросилась вперед, к бюргерам, еще остававшимся на площади. Не добежав и пяти шагов, оборванцы остановились, точно наткнулись на невидимую стену — они визжали и выли, словно одержимые, изрыгали угрозы и трясли кулаками, прыгали и скалили зубы, вызывая отвращение своим видом. Но никто не решался напасть первым.

А бюргеры с презрением глядели на это непотребство.

Потом между ними и чернью вышел человек в кожаном дублете и войлочном колпаке; лицо его было изжелта-бледным, тонкие губы подергивались, но глаза смотрели прямо и решительно. Это был Гильом ван Хассе, старшина рыбников города Гента. Он сказал:

— Господа горожане, сегодня не День дураков, чтобы так вопить и корчить рожи. Эй, Ян Бабьек, закрой-ка пасть, а то твое брюхо видно изнутри! А вы, Йеф Топерсон, Пир Молчальник и Ян Ла Мер, прекратите мутить народ! Господа горожане! Не слушайте этих молодцов! Гоните их прочь, пока они не навлекли на вас беду!

Несмотря на шум, его слова были слышны хорошо. Из толпы прокричали:

— Ишь, какой речистый! От чьего имени говоришь, Гильом ван Хассе?

— От имени денежных мешков, что заседают в городском совете! — орали в ответ другие. А третьи вторили:

— Где твоя золотая чешуя, рыбник?

И вместе они вопили:

— Позор! Позор!

— Щука беззубая!

— Гнилая селедка!

Из толпы вылетела рыбья голова и ударилась в землю у ног Гильома ван Хассе. Но он не отступил и гневно крикнул:

— Глупцы вы, глупцы, хуже сумасшедших! Сами затягиваете веревки на своих шеях! Что вы воете, как свора бешеных псов? Войны хотите? Хотите, чтобы вас объявили бунтовщиками и мятежниками? Хотите, чтобы ландскнехты навалились на вас и стали терзать железными своими зубами? Хотите, чтобы вновь начались грабежи и погромы, чтобы ваши дома запылали, ваши мастерские были разрушены, ваше имущество отнято? Так будет по вашему желанию, если сей же час не уйметесь! Господа горожане! Гоните прочь крикунов! Разойдитесь с миром! Не навлекайте погибели на себя и на город!

Но его не слушали, а некоторые кричали, что город погубят разжиревшие бюргеры и нельзя позволить господам советникам продаться императору.

— Роланд! — вопили подстрекатели. — Роланд! Ударим в колокол!

Напрасно старшина рыбников и другие уговаривали их остановиться. В бюргеров полетели камни, и им пришлось отступить, а разгоряченная толпа под проливным дождем двинулась к Белфорту, главной дозорной башне. За «вольными людьми» шли горожане, среди которых были и женщины; встревоженные известием о том, что имперские солдаты идут на Гент, отовсюду стягивались люди.

В стороне за толпой шагали три человека в серой одежде паломников, обвешанные ракушками, медными и свинцовыми образками, в широкополых шляпах, с соломенными ожерельями на шеях. Один был высокого роста и широк в плечах, второй — пониже, тощий и длиннорукий, третий — вровень с ним, но пузатый, словно пивная бочка.

У площади Золотого Льва путь толпе перегородил отряд городской стражи, и капитан громко приказал людям разойтись. Но крикуны из «вольных» орали:

— Убирайся сам подобру-поздорову! — и швыряли камнями в стражников.

Капитан сказал:

— Что вы слушаете этих горлопанов? Римский король не войдет в город. Он прислал наместника Фландрии, чтобы тот от его имени подтвердил договор, заключенный три года назад. Славьте Господа и нашего государя! Войны не будет!

При этих словах на лицах многих горожан проступило облегчение, а женщины заплакали от радости. Но «вольные» принялись поносить совет и капитана, а несколько оборванцев подозрительного вида, кривляясь, кричали стражникам:

— Пошли прочь, красноносые! — и делали непристойные жесты.

Видя, что их не унять, капитан послал за подмогой, в то время как его солдаты встали полукругом, выставив пики. Распалившись от криков, «вольные» забросали стражников камнями и мусором, потом с ревом бросились вперед, опрокинули нескольких, в том числе капитана, стали их топтать, как крыс, и наверняка забили бы насмерть, если бы высокий паломник вдруг не оказался рядом. Пробившись сквозь толпу, он схватил за шиворот двух самых ретивых, столкнул их лбами и швырнул назад, после чего принялся раздавать удары направо и налево. С него стащили шляпу и изорвали на нем плащ; двое бродяг повисли у него на плечах, пытаясь свалить на землю, но он вывернулся, хлестнув их четками по глазам. Худой и толстяк наблюдали за дракой со стороны.

Казалось чудом, что один человек может выстоять против разъяренной толпы. Но силы паломника иссякали, а воинственная чернь лезла вперед, спотыкаясь об упавших. И, видя, что дело плохо, паломник отпрыгнул в сторону и, сорвав с пояса тыквенную бутыль, прокричал громовым голосом:

— Назад, свиные рыла! Назад или, клянусь Крестом, все вы сгорите, как чертовы еретики!

Кровь из рассеченного лба заливала ему лицо, но глаза пылали таким неистовством, что кое-кто отступил. Однако остальные тянули к нему руки и орали:

— Хватай! Рви! Дави!

Тогда паломник провел рукой над сосудом и швырнул бутыль под ноги толпе.

— А ну, ко всем чертям!

И огромный столб пламени поднялся вверх, разбрызгивая огненные языки во все стороны.

Яростные крики сменились воплями ужаса и боли. Стоящих впереди отбросило горячей волной; три или четыре человека, объятые пламенем, с воем заметались по земле. Толпа дрогнула и подалась назад. Через минуту те, кто так настойчиво рвался к башне, бросились прочь, увлекая за собой остальных: люди налетали друг на друга, спотыкались, валились на землю; и конные латники, подоспевшие на выручку капитану, преследовали их, и лошади задевали копытами упавших.

Часть горожан, неповинных в беспорядках, укрылась в церкви святого Иакова; «вольные» же разбежались по городу, крича, что император и римский король — слуги сатаны, и черный дух погибели явился в город.

И Гент охватили волнения, несмотря на то, что городской совет отдал приказ вылавливать крикунов и отправлять в тюрьму.

А над площадью Золотого Льва еще долго витал дух паленой плоти.

III

На месте недавней стычки остались лишь тела погибших. Раненые убрались сами. Дождь затушил огонь и смыл кровь с мостовой. Пенные струи извергались из водостоков, стекая в канаву, возле которой, ногами в воде, лежал оглушенный паломник. Два других скрылись в суматохе.

Холод и капли, стучащие по лицу, привели мужчину в чувство. Он открыл глаза и с трудом сел, упираясь ладонями в землю; от напряжения перед глазами у него поплыли разноцветные пятна. Когда все рассеялось, он поднял голову и увидел стоящую рядом женщину.

— Живой, слава Деве Марии, — произнесла она, наклоняясь и забрасывая его руку себе на плечо. — Ну-ка, обопрись на меня. Грех будет такому молодцу захлебнуться в канаве.

— Кто ты? — спросил паломник.

— Меня зовут Колетта Шабю, я из общины святой Агнессы.

— А, так ты — бегинка, — побормотал он. Женщина кивнула:

— Я видела тебя сегодня на Пятничном рынке, ты был не один. Твои товарищи бросили тебя здесь. Проклятые иуды, Бог накажет их. Ты сильно ранен? Держись за мой пояс. Ты солдат? Я видела, как ты дрался. Иисус и Дева Мария! У тебя рука обожжена. Где ты научился метать огонь? Я слышала, что так могут лишь неверные да проклятые колдуны. Но ведь ты не колдун? Ты не заберешь мою душу? — говоря так, она обхватила его поперек груди и с неженской силой потянула вверх.

Едва паломник утвердился на ногах, неожиданная помощница увлекла его прочь, но не туда, куда побежали люди, а в другую сторону — мимо собора святого Баво в лабиринт узких улиц.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Я выведу тебя к Скотному рынку. Брат моего мужа держит лодку у набережной Koepoort[34]. Мы возьмем ее, и я вывезу тебя из города. Стражники станут искать богомольца, швырнувшего огонь. Не бойся, я тебя не выдам! — Женщина рассмеялась, потом всхлипнула. — Скорее проглочу язык.

Паломник пошатнулся, и она крепче обхватила его, подставив плечо, твердое, как камень. Они миновали открытые загоны, в которых днем ревели коровы, блеяли овцы и хрюкали свиньи; но сейчас здесь было пусто и голо, и только взъерошенные воробьи копошились возле навозных луж. Женщина продолжала говорить, но паломник уже не слушал: голова его тяжело моталась из стороны в сторону, непослушные ноги заплетались.

Он сказал:

— Что-то в глазах темнеет… пусти, сестрица, я сяду.

— Сначала надо найти лодку, — возразила женщина.

Несмотря на то, что ей почти пришлось тащить его на себе, она продолжала болтать без умолку. Так они добрались до Koepoort и спустились к причалу. С десяток маленьких лодок покачивались на волнах, стукаясь друг о друга бортами. Тихая речка Лейе потемнела и вздулась от непрерывных дождей, на покрытой рябью поверхности плавал мусор и комки водорослей.

На мокрых досках причала ноги паломника разъехались, и он грохнулся на спину, едва не опрокинув и женщину. Хмурые лодочники бросали на них неприязненные взгляды, пальцем не пошевелив, чтобы помочь упавшему. А женщина посмотрела на них в упор, всплеснула руками и громко рассмеялась.

Один спросил:

— Кого тащишь, boze oog[35]?

— Божьего человека, — ответила та.

— Лучше брось его, — посоветовал ей лодочник.

— Лучше одолжи мне шест, — сказала Колетта.

Тот выругался, а остальные в смущении отвели глаза, радуясь, что она не глядит в их сторону.

А между тем паломник пытался подняться и всякий раз падал. Тогда женщина подхватила его под мышки и, словно мешок с мукой, перекинула в пустую лодку. Он услышал, как она залезла следом, и лодочник бросил ей шест.

Умело орудуя им, женщина направила лодку к заставе; здесь течение было слабым, но коварным, справиться с ним было не легко.

Теперь, когда его спасительница стояла, выпрямившись во весь рост, паломник мог хорошенько рассмотреть ее.

Она совсем не походила на пригожих пышнотелых фламандок — высокая, жилистая, но статная; плечи у нее были широкие, а кисти рук крупные, с тонкими длинными пальцами. Одежда на ней была добротная, но простая, а поверх чепца — плотное белое покрывало, заколотое булавкой в виде креста. Она держала шест и управляла лодкой так, словно всю жизнь только этим и занималась.

Дождь, наконец, закончился, и серая пелена повисла в воздухе. Вдруг облака на западе стали пурпурными, и теплый отсвет лег на темную воду и низкие берега, окрасив в медовый цвет старые причалы и маленькие коричневые домишки. Переливчатый звон поплыл над городом: колокола гентских церквей на разные голоса призывали людей к вечерней молитве.

Женщина положила шест и опустилась на колени:

— Angelus Domini nuntiavit MariФ, et concepit de Spiritu Sancto. Ave Maria…[36]

И паломник увидел, что она еще молода и очень красива; черты лица у нее были правильными, только правый глаз слегка косил.

Женщина читала молитву, а он, перегнувшись через борт, лил воду себе на голову, пока в ней окончательно не прояснилось. Потом они поплыли дальше, и Колетта спросила:

— Зачем ты ввязался в драку, богомолец? Они бы тебя убили.

— Так ведь не убили же, — ответил паломник.

Она кивнула.

— Значит, ты знал, что Бог не даст тебя в обиду? Это ведь по Его воле ты овладел искусством метания огня? Я знала человека, который мог глотать серу, как хлеб, и запивать ее селитрой — но перед этим он сто раз произносил «Pater», и Господь превращал серу и селитру в воду прямо у него во рту.

Паломник расхохотался, но, увидев, что ее это рассердило, скорчил постную мину и сказал:

— По обету я прошел путь святого Иакова и привез воды, взятой из источника в Компостеле. У этой воды есть чудесное свойство: перед лицом нечестивца и еретика она превращается в огонь. Ты и сама видела, сестрица, я лишь швырнул в них бутылку — они же себя наказали.

Женщина смотрела на паломника во все глаза, и это было ему приятно, хотя он изо всех сил удерживался от смеха.

Лодка пристала к берегу, когда они миновали предместья: справа и слева простирались бескрайние поля зеленого льна. Лицо Колетты стало печальным. Она смущенно отвела взгляд, и ее глаза вдруг наполнились слезами.

— Вспоминай меня добром, богомолец, — промолвила она.

Паломник улыбнулся.

— Я тебя не забуду.

— Забудешь… Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты меня помнил. Вот, возьми! — Она сняла четки, обвивавшие ее запястье, и протянула ему. — Твои рассыпались, возьми эти. Они освящены в церкви святого Николая, я носила их, не снимая. Теперь они будут у тебя, и, быть может, ты вспомнишь обо мне, когда настанет час молитвы.

— Есть средство верней, — ответил паломник, сжав ее в объятьях, и крепко поцеловал в губы. Женщина вздрогнула и прильнула к нему всем телом, а он сказал:

— Теперь будет, о чем вспомнить во всякий час.

— Да, — прошептала она, — ты прав, милый. Поцелуй меня, поцелуй еще. Смотри мне в глаза — ни один мужчина, глядевший в них, не мог меня забыть.

— Поэтому тебя зовут Колетта — Дурной Глаз?

— Да, поэтому. Как я боялась этого проклятья раньше! И на тебя боялась смотреть, прятала глаза. А теперь не боюсь — смотри на меня, смотри, милый. Теперь я навсегда в твоем сердце. Иди же… Ты меня не забудешь, и я тебя тоже.

Паломник вылез из лодки и пошел вдоль реки, а женщина смотрела ему вслед. Вдруг она крикнула:

— Как тебя зовут, богомолец?

— Ренье из Лёвена, — ответил он.

IV

Пока пикардиец шел берегом, лицо Колетты стояло у него перед глазами, но, свернув в поле, он вскоре перестал о ней думать.

Зеленые стебли льна поникли от влаги, тяжелые капли скатывались по ним и падали на землю. Холодный воздух кружил Ренье голову, порывы ветра брызгали в лицо мелким дождиком. От запаха мокрой травы у него перехватывало дыхание.

Если земля и трава везде одинаковы, почему луга родного края пахнут так сладко?

Много лет назад Ренье оставил цветущие Нидерланды ради немецких земель: там он надеялся обрести знания вещей, недоступные простым людям. Его манила тайна — темнота, за которой скрывался свет. Однажды прикоснувшись к ней, он возжелал овладеть ею, как любовник жаждет своей возлюбленной. Ничто другое не заставляло его кровь так вскипать в жилах. На несколько лет тайна стала его страстью и надеждой. Она повела его путем герметической науки.

Он пришел в Гейдельберг, но там его ждало разочарование. Тогда пикардиец вернулся в Брабант и долго скитался из города в город, пока не осел в Лёвене. Там он опять взялся за философию, и она вновь увлекла его; он выдержал экзамен, и ему были вручены кафедра, раскрытая книга, мантия и золотое кольцо. Ему покровительствовал могущественный Филипп де Круа, граф Порсеан, его будущее было определено.

Но однажды Ренье проснулся с ощущением, что ему нечем дышать — в груди у него что-то вибрировало, словно перетянутая струна, и причиняло сильную боль; так повторялось каждое утро в течение многих недель. Им овладели тоска и раздражение, и как-то утром, покинув Лёвен, он направился в Париж, а оттуда Турской дорогой, по следам многих тысяч паломников на запад, до самого края христианского мира, в Компостелу. Путь был не легким, путешественника подстерегало множество опасностей. Сборщики пошлин норовили содрать с него три шкуры, а французские и испанские сеньоры порой вели себя хуже разбойников. Среди богомольцев часто вспыхивали ссоры.

Но Ренье все было нипочем — дорога развеселила его, как доброе лёвенское вино. Тоску как рукой сняло. В крупных городах он задерживался подолгу: в Бордо устроился переписчиком у книготорговца; в Памплоне сошелся с мошенником, продававшим паломникам свиные и овечьи хрящи под видом святых мощей; в Леоне же читал проповеди на рынках и площадях, за что едва не попал в тюрьму.

Но в Компостеле уныние вновь овладело им. Не находя себе места, он уходил из города и целыми днями бесцельно бродил по берегу, избегая людей.

Серо-зеленые валы накатывали на высокий берег, пена и водоросли оставляли на камнях уродливые пятна. Океан пел раскатисто и торжественно, белые чайки перекликались резкими плачущими голосами. Горячий песок забивался в сандалии. Ветер рвал плащ, звеня нашитыми на нем ракушками, и оставлял на губах вкус соли.

Ренье до боли в глазах вглядывался вдаль, но не видел ничего, кроме рваных облаков и волн до самого горизонта.

— Вот и все, — сказал он однажды, — дорога кончилась. Говорят, где-то впереди есть другой берег, но так ли это — знает лишь море. Быть может, оно изо дня в день бьется об него, точно грешник о райские врата, и оставляет на нем лохмотья пены и свою зеленую кровь. Быть может, этот берег всегда озарен светом ясного дня, а, может, он мрачен, как преддверие ада. Море, море! В бурю ты стонешь, словно раненый зверь. Ангелы носятся над твоими водами, святые раздвигают их мановением рук. Но ведь я не святой и не ангел, и не могу пройти по ним, как по суше. Разве таков конец моего пути? Мне говорили о сладостном умиротворении, которое нисходит на людей в месте, отмеченном звездой. И вот я стою на этом самом месте, но моя грудь сжимается от тоски, и печаль давит на сердце, как никогда прежде. Иисус на небесах и дьявол в преисподней, вы крепко держите мою душу и тянете каждый к себе, так что скоро она разорвется на части! Господь, почему ты не дал мне крыльев? Почему я корчусь в грязи, как червь, когда мой дух возносится к звездам? Святой Иаков, покровитель странствующих, если ты слышишь, подай мне знак, укажи дорогу!

И когда на землю опустилась тьма, в небе зажегся звездный крест и указал ему на восток. Через полгода Ренье морем вернулся в Нидерланды.

V

Темнело, и надо было позаботиться о ночлеге. Хотя Ренье провел в странствиях почти два года, он говорил себе, что лишь у апостолов достаточно святости, чтобы без вреда для здоровья спать на мокрой земле. Он навострил уши, надеясь услышать лай собак, свидетельствующий о близости жилья, но вокруг стояла тишина.

Между тем тучи на небе разошлись, и стали видны звезды. От земли поднимался сырой туман, и Ренье ускорил шаг, хлопая себя по бокам, чтобы не замерзнуть. Вдруг впереди он увидел небольшой лесок, перед которым, то вспыхивая, то угасая в тумане, мерцало оранжевое пятно костра. В ту же секунду ветер донес восхитительный запах жареной ветчины, и в пустом брюхе пикардийца запело.

У костра сидели два человека: один толстый, как бочонок, другой тощий, словно жердь. Между ними на земле лежала салфетка, а на ней — окорок, полковриги хлеба и головка чеснока.

— Мир вам, братья, — сказал Ренье, подходя ближе.

Увидев его, оба подскочили, и пикардиец узнал паломников, встреченных им в Генте. Толстяк назвался Корнелисом Питерсеном, худой — Стефом из Антверпена. Сейчас и тот, и другой смотрели на Ренье, как на призрак.

— Кто ты — человек или дух? — спросил толстяк, крестясь. Его приятель трясся, как осиновая лист.

— Бог с тобой, брат, — ответил пикардиец. — Вглядись получше: не далее, как утром, мы с тобой опрокинули дюжину кружек темного в трактире «Shild» («Щит»), и ты за все заплатил, потому что до этого проиграл мне в кости.

При этих словах худой перестал дрожать, а у толстяка, напротив, жир заходил ходуном.

— Я тебя узнал, — сказал он, багровея от злости.

— И я тебя, брюхан, — ответил Ренье. — Будь благословенная твоя почтенная утроба, ибо широкой душе потребно вместительное прибежище. Человек, чья доброта так необъятна, не оставит другого блуждать во тьме, голоде и холоде.

Он сел к огню и вытянул ноги в мокрых сандалиях.

— Чтоб мне ослепнуть, если я своими глазами не видел, как тебя разнесло на куски там, в Генте! — воскликнул Стеф.

— И, скорбя обо мне, вы устроили поминки? Доброе дело! Да разорви меня на сотню кусков, каждый пропел бы хвалу этому славному окороку. Его аромат возвращает мертвеца к жизни.

— Так ты мертв или жив? — спросил антверпенец.

— Ни то, ни другое, ибо я умираю с голоду.

— Скверно, когда не знаешь, на каком ты свете, — сказал Стеф. Он подбросил хвороста в костер, и от мокрых веток повалил дым. Потом он отрезал большой ломоть хлеба для себя и еще один для Питерсена и положил на них по куску ветчины, с которой капал жир. Глядя на это, Ренье тяжело вздохнул и пробормотал:

— Beneficia non obtruduntur[37].

— Что это значит? — спросил антверпенец.

— Значит, что протягивать руку стоит не каждому, а кусок хлеба — тем более.

— Хлеб нынче дорог, — вздохнул Стеф, однако дал ему краюшку, которую Ренье проглотил, почти не разжевывая.

— Non facis aliquid per dimidium[38], — сказал он. — Голод не тщеславен, но пища, не орошенная вином — камень в желудке.

Питерсен бросил на него злобный взгляд.

— Запей из своей фляжки.

— Увы, у меня ее нет.

— Куда же она делась? — спросил толстяк.

— Прохудилась, пришлось выбросить.

Питерсен покачал головой.

— Зря ты это сделал. Не следует разбрасываться тем, что посылает Господь; можно было залепить дырку глиной, а фляжку сбыть старьевщику и выручить пару медяков. Ты же отказался от добра и призвал зло на свою голову. Жажда — вот твое зло, и ты наказан по справедливости. — И толстяк, чмокая, припал к бутылке.

— Скажи, мудрый брат, куда лить сподручней — в полную бочку или в пустую? — спросил Ренье.

— Какой дурак станет лить в полную бочку? Так ведь только расплещешь без толку, — удивился Питерсен.

— А как назвать того, кто опивается сверх меры, когда рядом человек умирает от жажды? — спросил Ренье. — Ты и есть дурак, почтенный брат; твое брюхо полно, а ты наливаешься вином, не видя, как оно выплескивается на землю.

Толстяк проглотил последний кусок и стал ковырять в зубах. Стеф протянул Ренье бутылку с остатками вина, и пикардиец вылил ее содержимое себе в рот. Вино оказалось кислым и немилосердно щипало небо.

Меж тем антверпенец придвинулся к Ренье и сказал:

— По всему видать, ты человек ученый.

— Для доброй души не требуется много науки, — ответил тот.

— А все же есть наука, которой никогда не бывает достаточно. Она делает человека богатым и счастливым.

— Artes serviunt vitae, non sapientia, fortuna regit[39].

— О чем ты говоришь? — спросил Питерсен.

— О том, что любое знание бессильно перед божьей волей. Господь не пожелает, и не видать тебе ни счастья, ни богатства.

— Есть люди, которые знают то, что хранится в тайне от других, — заметил Стеф. Глаза у него заблестели, а нос задергался, как у хорька, почуявшего кур. Придвинувшись еще ближе, он положил руку на плечо пикардийца и прошептал:

— Не встречался тебе человек в сером плаще, черной шляпе и красных сапогах, с белым шарфом на шее и желтым кушаком на поясе?

— Не припомню.

— Так знай, его имя — Ианитор Пансофус. Он великий ученый и маг, каких не рождалось на свет с древнейших времен. Но главный его секрет — тот, о котором я поклялся молчать, потому что одно единственное слово может навлечь на меня страшную беду.

И Питерсен поднял голову и сказал:

— Молчи, брат, молчи.

— Молчу, — ответил Стеф, — молчу. Стоит мне раскрыть рот, и Бог тотчас меня покарает. А почему, ты думаешь? Потому что такой секрет — удел немногих избранных. Не следует разбалтывать его кому ни попадя. Это тайна из тайн, а те, кто в нее посвящен, держат мир в руках. Но даже они… я хотел сказать, мы — мы не может говорить прямо о том, что знаем…

— Молчи, брат, — повторил толстяк.

И Стеф, отпустив пикардийца, закрыл лицо руками и сделал вид, будто глубоко задумался.

А Ренье перевел взгляд с одного на второго и вдруг понял, кто перед ним. Мошенники, невежественные суфлеры, из тех, что ищут ребис в растениях, моче, волосах, песке и внутренностях, с важным видом болтают всякий вздор, выманивают деньги у простаков, а дни свои заканчивают на позолоченной виселице — вот, кто они были.

Ему хотелось рассмеяться, но он сдержался, удивляясь лишь тому, что не распознал их еще в Генте. Оба пристально следили за ним: Корнелис — из-под опущенных век, Стеф — сквозь неплотно сжатые пальцы. Последний сказал, не скрывая раздражения:

— Ученому господину, как видно, наш разговор скучен.

Ренье смолчал. От жара и плохого вина голова у него отяжелела. Пикардийца клонило в сон, но он был настороже: суфлеры не вызывали у него доверия. Он завернулся в плащ, лег на спину и захрапел, продолжая следить за суфлерами сквозь прореху в плаще. Через некоторое время один поднял голову и украдкой подал приятелю знак, а другой вытянул шею, настороженно поглядывая на Ренье. Пикардиец всхрапнул, и мошенники, успокоившись, сдвинули головы и зашептались. Разобрать, о чем они говорят, Ренье не смог, как ни напрягал слух. При нем было около десяти марок серебром — неплохая пожива для грабителей. И хотя он знал, что суфлеры трусливы и предпочитают хитрость силе, но опасался, что искушение может пересилить в них страх.

Пошептавшись немного, мошенники легли у костра и вскоре уснули; а пикардиец всю ночь продремал вполглаза. Лишь только темнота стала бледнеть, он поднялся и поспешил прочь, стараясь не наделать шума.

Вскоре перед ним заплескалась окутанная туманом Шельда, но, добравшись до переправы, Ренье увидел, что эти двое нагоняют его.

В глубине души пикардиец ощутил возбуждение, сродни тому, что чувствует кутила, заслышав стук игральных костей. Это чувство было знакомо Ренье — оно зажигало ему кровь, заставляло кулаки сжиматься, и с дьявольским наслаждением толкало его в драку, как это случилось накануне. Но сейчас оно было намного слабее вчерашнего — совсем, совсем слабым. Ренье выругался, но быстро овладел собой и сделал вид, будто высматривает что-то на противоположном берегу.

Приблизившись, суфлеры замедлили шаг. По багровому лицу Питерсена градом катился пот, а антверпенец был желтым, точно лимон, и оба едва переводили дух.

Стеф сказал:

— Господин ученый так спешил нынче, что забыл попрощаться. Или ему зазорно путешествовать с простыми людьми, вроде меня и Корнелиса? Пусть скажет прямо — среди нас кривых нет.

Пикардиец склонил голову, словно бык перед атакой, но не промолвил ни слова.

Тогда Стеф дернул его за плечо и воскликнул:

— Да ты язык проглотил, что ли?

Быстрее молнии Ренье схватил антверпенца за руку и вывернул, так что кость хрустнула, а когда Питерсен бросился на него, чтобы сбить с ног, оттолкнул Стефа, подставил толстяку подножку, а потом с силой пнул его под зад. Не удержавшись, тот рухнул в воду, и его товарищ завопил что было сил:

— Караул! Убивают!

Отскочив, он замахнулся на Ренье посохом, однако пикардиец ударил первым, и посох отлетел в сторону. А Ренье, скрестив руки на груди, стал наступать на тощего суфлера, пока у того под башмаками не захлюпала вода.

— Что блеешь, козлиная морда? — спросил пикардиец. — Твоему дружку не повредит освежиться. Иисус свидетель, с тех пор, как его окрестили, он к воде и не приближался — пусть же теперь прополощется, как следует.

— Ты и меня утопишь? — дрожа, спросил Стеф.

— Ничего твоему дружку не сделается. Он плавает, как бочка с ворванью, — ответил пикардиец. — Что до тебя, приятель, я не стану брать греха на душу, но тронешь меня еще раз, раздавлю тебе руку — ни один лекарь не соберет.

— Вчера ты не был таким гордым, когда просил у нас хлеба! — крикнул антверпенец.

— Твой хлеб не стоил моей гордости, вот я и решил вернуть ее себе. — Ренье швырнул ему медяк.

Ноги у мошенника разъехались, и он окунулся по самую макушку.

Послышался плеск воды и скрип уключин, и из тумана показалась медленно плывущая лодка. Угрюмый перевозчик едва удостоил взглядом двоих, барахтающихся в прибрежной тине; монета, протянутая Ренье, и вовсе сделала его слепым.

Переправившись через Шельду, пикардиец зашагал к Алсту, крупному городу в миле от границы с Брабантом.

Дорогу развезло, и ноги пикардийца тонули в грязи. Над затопленными полями стояла свинцовая мгла, и крестьянские дворы были безмолвны, точно все вымерли. На обочине Ренье увидел раздутый лошадиный труп — стаи ворон и грачей с хриплыми криками кружились над ним, точно черные вихри, а бродячие псы, огрызаясь, делили падаль.

Ренье поднялся на холм и увидел Алст и реку Дендер, за которой была уже земля Брабантская.

От города навстречу пикардийцу двигался большой отряд. Впереди были латники на крепких германских лошадях под стегаными чепраками; за ними — всадники в легких кольчугах и кирасах, вооруженные короткими пиками. Следом шагали копейщики в толстых жаках из провощенного холста, арбалетчики и куливринеры в сопровождении музыкантов. Гулко выстукивали барабаны, пронзительно свистели флейты. Плыли над землей красно-желтые знамена с гербами дома Ла Марк и герцогства Клеве.

Во главе отряда на рыжем испанском жеребце ехал человек. Двое слуг держали над ним балдахин с золотыми кистями; молодой оруженосец вез его шлем и копье. Поверх чеканной кирасы на нем был бархатный плащ, подбитый горностаем, такой длинный, что его полы закрывали задние ноги коня до самых бабок. Из-под круглой парчовой шляпы ниспадали темные волнистые волосы, обрамляя вытянутое лицо с маленьким ртом, тонким длинным носом и глазами навыкате. Всадник смотрел прямо перед собой, чуть прикрыв тяжелые веки, и казался погруженным в глубокую задумчивость.

Это был Филипп Клевский, адмирал Нидерландов, направлявшийся в Гент, чтобы вести переговоры с магистратом: ему был дан приказ не допускать новых волнений в городе. Говорили, что он, как и его отец, сеньор де Равенстейн, поддерживает притязания французского короля и готов передать тому графства Геннегау и Намюр со всеми бургундскими подданными, говорящими по-французски. Подобные слухи возбуждали немалые подозрения у австрийца, всегда бывшего в неладах с Клевским домом; но до сих пор адмирал не давал повода усомниться в своей верности.

С вершины холма Ренье проводил отряд взглядом, потом направился к Алсту. На сердце у него стало тревожно. Он попытался выбросить из головы эту мимолетную встречу, но тщетно: словно ледяная рука легла ему на грудь, и ее холод надолго отпечатался в душе.

VI

В Алсте четыре брата Ионсена были повешены за то, что убивали немецких солдат, мародерствовавших в окрестностях города. Со связанными руками и петлями на шеях братьев провели по улицам, и на каждом перекрестке глашатай объявлял их вину и вынесенный им приговор.

А люди говорили, что вешать нужно не их, а проклятых имперцев, налетевших на страну, будто воронье, и до костей обглодавших ее израненное тело.

И Ренье покинул Алст с еще более тяжелым сердцем.

В то время как он шагал напрямик по раскисшим от дождей полям, другой человек месил грязь на безлюдной тропе, приближаясь к Лёвену с противоположной стороны. Он не был похож ни на паломника, ни на бродягу. Одежда на нем была простая, поношенная, коричневый плащ из толстого сукна потемнел и разбух от воды, с низко опущенного капюшона капало.

Под вечер, усталый и продрогший, он добрел до местечка Бирбек. Некогда это была богатая деревня, на всю округу славившаяся отменным темным пивом, которое подавали в трактире «Котел и кружка». Ныне многие дома стояли пустыми, а пивоварня — заброшенной. У трактира путник увидел безногого оборванца, рывшегося в мусорной куче, точно пес. Из жалости он бросил ему монету, и та упала в грязь. С ворчанием нищий выбрался из своей кучи, ловко перебирая пальцами, выудил подачку и мигом спрятал за щеку. Распухшее лицо перекосила щербатая ухмылка.

— Добрый господин… — пробормотал он, пытаясь заползти обратно. От его культей в заскорузлых, кишащих червями тряпках шел тошнотворный запах, перебивавший вонь отбросов.

Перешагнув через них, путник вошел в трактир.

Внутри было темно, точно в пещере: пол покрывал размокший, смешанный с грязью тростник, по которому безбоязненно шныряли крысы. Два человека сидели в углу с кружками, еще один спал у стены, подложив под голову колпак. Хозяйка, жирная, неопрятная баба, стояла у очага, с подозрением разглядывая гостя. В одной руке она держала свечу, в другой — большую, стреляющую жиром сковороду.

— Что угодно господину? — спросила она, наконец.

— Кружку воды, — ответил путник.

— Воды? — переспросила хозяйка. — Мы воды не подаем. Если господин хочет напиться, я дам ему пива — отменного пива, клянусь своей утробой, а нет — пусть встанет на улице да откроет рот пошире. Будет ему вода.

— Дай мне пива и хлеба, — сказал гость.

Однако ни к тому, ни к другому он не притронулся.

— Найдется у тебя комната, где можно переночевать?

— Сначала заплати за то, что взял, — ответила хозяйка.

При виде серебряной монеты ее заплывшие глаза заблестели.

— Ах, господин желает остаться на ночь? — угодливо произнесла она, наклоняясь и обдавая гостя едким запахом пота. — У меня есть хорошая комната наверху. Хорошая комната, теплая и сухая! Господа ученые богословы, едущие в Лёвен и обратно, всегда там останавливаются. Вы тоже из них и, видать, направляетесь прямиком в Лёвен?

Он не ответил.

Хозяйка оставила его и вернулась к очагу, но и оттуда продолжала сверлить взглядом странного гостя. Чем дальше, тем чуднее он ей казался. Он, видно, был еще молод, гибок телом, его движения оставались легкими, несмотря на усталость. Ей хотелось рассмотреть его лицо, но он не снял капюшона и сидел с опущенной головой, о чем-то глубоко задумавшись.

Наконец он попросил показать ему комнату, и хозяйка отвела его наверх по узкой скрипучей лестнице с расшатанными ступенями. У двери женщина замешкалась, передавая гостю свечу; он протянул руку, и тусклый свет упал на его кисть, желтую и когтистую, как птичья лапа. Пальцы на ней были искривлены и покрыты шрамами: три из пяти высохли до кости и были неподвижны, подсвечник он взял двумя. Не удержавшись, хозяйка бросила пристальный взгляд на его лицо и отшатнулась — ей вдруг почудилось, что перед ней стоит мертвец.

Затрясшись всем телом, трактирщица перекрестилась и поспешила вниз, не дожидаясь, пока гость захлопнет дверь у нее перед носом.

— Дева Мария, матерь Божья! — Дрожащими руками она нащупала в кармане серебряный флорин и, тщательно осмотрев его и попробовав на зуб, немного успокоилась. Во всяком случае, монета была самой настоящей. Но страх заставил ее полночи провести без сна: прислушиваясь к звукам наверху, она досаждала святым, моля оградить от ее дом напасти.

Но наверху было тихо.

Стоя у открытого окна, странный гость вглядывался в затянутое тучами небо. Ветер негромко хлопал ставнями и бросал ему в лицо холодные капли с карниза.

— Дождь… — говорил себе путник. — Разверзлись хляби небесные… После больших дождей из земли выходит flos coeli, небесный цветок, универсальная манна, из которой получают истинный источник, растворяющий золото. Роса, выпавшая в канун Вознесения, обладает более чудесными свойствами. Планеты сходятся, чтобы насытить ее своим влиянием, и именно в ней следует искать Spiritus Mundi. Об этом следует думать, лишь об этом… Господи, помоги мне!

Он прижал ладони к лицу. В сырой одежде его била дрожь, но, захваченный своими мыслями, он не замечал этого.

Семь лет назад молодой школяр покинул Брабант — навсегда, как он думал. Ему пришлось отказаться от всего, оставить все надежды и похоронить будущее вместе с прошлым. Он так и сделал: оставил, и похоронил, и отказался. С тех пор у него не было ничего, даже имени — он стал просто Андреасом из Лёвена.

Семь лет назад ему казалось, что жизнь закончилась. Но он не умер, а остался жить.

Что это была за жизнь? Семь лет, проведенных в добровольном затворничестве, без радости, без наслаждений, без всего того, что ранее составляло для него суть земного бытия. Семь лет, словно в каменной клетке, словно в самой глухой тюрьме, в которую он сам себя заточил. Да и мог ли он поступить по-иному? Разве стены, которые он возвел вокруг себя, не защитили его от ненавистного мира? Разве новая жизнь не привела его к пониманию — пониманию того, что важнее всего на свете?

А иначе встретил бы он человека, который посчитал Андреаса достойным посвящения и указал ему дорогу, сделавшись ему наставником и учителем? Эта дорога — познания непознанного и открытие сокрытого от простых глаз, высшее существование, искусство из искусств, истинная наука — путь постижения Божьего творения и самого Творца. Переступив черту, отделяющую профана от истинного адепта, Андреаса отвернулся от ложного мира, наполненного страданиями и тьмой невежества, и обратился к миру истинному, озаренному светом Божьего откровения. Истина ждала его и готова была открыться ему, в сравнении с этим все прочее было пустяком…

Но как же совладать с непослушным сердцем?

В Гейдельберге оно билось чуть слышно, а при виде стен Ланде, потемневших и осыпавшихся за семь лет войны, вдруг встрепенулось и стало рваться из груди, словно птица из силков. Учитель говорил об осторожности, и рассудком Андреас понимал: незачем возвращаться туда, где нет больше ни Черного дома, ни людей, которые в нем жили. Однако он отправился туда, и при виде места, где прошли его детство и юность, где бродили тени его несчастных родных, где он испытал столько радости и столько страданий, все пережитое вдруг встало перед глазами так ясно и отчетливо, что душа в нем перевернулась и заплакала кровавыми слезами.

Но из глаз не вытекло ни слезинки. И сейчас он жалел, что поддался зову прошлого и разбередил старые раны. Следовало сохранить приличествующие философу сдержанность и отстраненность. Все, что было ранее, умерло и похоронено; оглядываться назад значило извлечь из могилы истлевшие кости былого — сколь ни терзай душу воспоминаниями, обратно мясо на них не нарастет.

Андреас глубоко вздохнул и опустил руки. Он устыдился своей слабости. Никакое место в материальном мире не должно иметь власти над душой истинного философа. Душа — атанор, в котором свершается истинное Делания — всегда, во всякое время, где бы человек ни находился, «на земле или на море».

Андреас отошел от окна и опустился на колени, поставив свечу на пол. Колеблющееся пламя озарило бледное лицо с запавшими щеками. Невзирая на годы лишений, черты его были еще красивы, но некогда свежая кожа высохла и обтянула кости черепа, губы истончились, а глаза, обведенные темными кругами, лишились блеска и сделались неподвижны, как у человека, погруженного в транс.

Он сложил руки перед собой и произнес:

— Бог Господа нашего Иисуса Христа, Отец славы, дал вам Духа премудрости и откровения к познанию Его, и просветил очи сердца вашего, дабы вы познали, в чем состоит надежда призвания Его…

За окном в ночном безмолвии все так же шелестел дождь, и порывистый ветер раскачивал скрипучие ставни.

Андреасу почудилось, что за дверью кто-то скребется. Он подумал, что это крыса шуршит в темноте, но вдруг увидел, что дверь приоткрылась и возле нее мелькнула чья-то скрюченная тень.

Беззвучно шевеля губами, Андреас неотрывно глядел перед собой.

Дверь беззвучно распахнулась, и он увидел безногого нищего, что давеча рылся в мусорной куче: ухмыляясь и подмигивая Андреасу, тот заползал в комнату, с силой отталкиваясь сбитыми костяшками от неровных досок пола.

Андреас моргнул, и видение исчезло.

Он перевел взгляд на свечу — она почти прогорела.

Когда он вновь поднял глаза, безногий сидел рядом с ним. От распахнутых дверей тянулась темная полоса, оставленная уродливыми культями; на ней шевелились жирные белесые личинки. Оборванец заискивающе улыбнулся, протягивая покрытую коростой руку. Скрюченные пальцы коснулись застывшего лица Андреаса.

— Добрый господин, — пробормотал нищий, нагнулся и проглотил свечу.

На рассвете Андреас покинул трактир и отправился своей дорогой. После бессонной ночи голова у него горела. Кутаясь в непросохший плащ, он изо всех сил старался унять лихорадочную дрожь в теле.

Безногий спал на мусорной куче, по пояс зарывшись в отбросы. Против воли Андреас замедлил шаг и остановился, глядя на него с брезгливым и тревожным любопытством. По грязным колтунам нищего ползали вши, над уродливым лицом кружились мухи, словно это был уже не человек, а зловонная падаль. Все в нем внушало непреодолимое отвращение, и рот Андреаса наполнился кислой слюной. Его замутило.

— Господь Всемогущий, — пробормотал он в отчаянии. — Почему созданное Тобой столь безобразно?

Безногий всхрапнул и вытянул во сне ладонь, будто прося подаяние. Черные пальцы шевельнулись, словно паучьи лапы, и Андреас скорчился от омерзения и наступил на эту кривую уродливую руку, что было силы вдавив ее в грязь.

Он услышал крик нищего и пошел дальше, не оглядываясь.

VII

А Ренье, оставив в стороне Брюссель, уже был у стен Лёвена.

Недалеко от города с неба обрушился проливной дождь и промочил пикардийца до нитки. Но потом, впервые за много дней, облака разошлись, и весеннее солнце засияло на мокрой траве, покрытых яркой зеленью деревьях и кустах боярышника вдоль дороги. Капли на ветвях заискрились, подобно бриллиантам, и в огромных лужах заиграли солнечные зайчики.

Встряхнувшись, как собака, Ренье ощутил, что вместе с водой от него отлетает и владевшая сердцем печаль. Вид круглых приземистых башен Мехеленских ворот заставил его ускорить шаг. Свежий ветерок захолодил ему нос, и на миг пикардийцу почудился нежный аромат цветущих фруктовых деревьев в садах бегинажа. Голова у него закружилась, как от крепкого вина, и во рту он ощутил небывалую сладость, будто и впрямь приложился к кружке с нектаром.

Войдя в город, Ренье направился к Старому рынку, что располагался рядом с университетом: три дня в неделю на нем торговали, а в остальное время предавались веселой науке кутежа. Здесь было множество трактиров и постоялых дворов, дни напролет вино и пиво лились рекой — ведь известно, что выпивка помогает переварить любое знание, делая его и приятней, и вкуснее. Оттого на Старом рынке школяры проводили время куда охотней, чем в лекториях. Важные мэтры в темных мантиях приходили сюда по вечерам опрокинуть по кружке с мэтрами в монашеских сутанах. Здесь с одинаковым азартом играли в зернь и устраивали диспуты. Днем и ночью Старый рынок гудел, как гнездо шершней; запах жареной телячьей колбасы с сыром и горчицей поднимался над ним, словно фимиам богу чревоугодия.

День перевалил на вторую половину: часы на церкви святого Петра отбили nona, девятый час[40], вновь созывая людей на работу, меж тем как занятия в университете уже завершились. Школяры разбрелись по улицам: paupers, имеющие «привилегию бедности», в залатанных плащах с холщовыми сумками через плечо, ученики побогаче с грифельными досками под мышкой и связками книг в руках, и иные — разряженные, точно павлины, невзирая на строжайший запрет университетских статутов. Сбившись в группы, подобно шумным птичьим стаям, все они громко переговаривались, а то кричали во все горло; спорили, хватали друг друга за рукава, ругались и выли, точно мартовские коты.

Из их криков и разговоров Ренье узнал, что нынче на факультете богословия состоялся диспут, который вел ученый доктор из немцев; была объявлена тема — Coincidentia oppositorum[41], собравшая немало народу. Но вопреки сему ничто не могло примирить противоречий сегодняшнего дня, и собрание пришлось завершить до срока, чтобы между нациями не вспыхнула драка.

Ибо в этом доме науки, как и по всей стране, говорящие по-фламандски и те, для кого родным языком был французский, не желали иметь друг с другом ничего общего.

Возле Лакенхала, дома суконщиков, часть которого город милостиво передал университету, шумела толпа школяров, в центре которой длинный, как шест, фламандец в желтом колпаке выкрикивал пронзительным голосом:

— Петух! Петух! Свернем шею французскому петуху!

Толпа двигалась к Старому рынку, и Ренье поневоле замедлил шаг, так как обойти ее было невозможно. Вдруг он увидел знакомое лицо — по другой стороне улицы семенил Якоб ван Ауденарде, субдиакон церкви святого Антония и тайный алхимик, с которым Ренье сошелся до того, как отбыть в Компостелу. Оба остановились, и субдиакон смерил пикардийца недоверчивым взглядом.

— Мэтр Ренье? Это и вправду ты? — спросил он.

— На кого это похоже, по-твоему? — усмехнулся пикардиец, протянув ему руку. За прошедшее время Якоб ван Ауденарде как будто стал ниже ростом, но еще шире раздался в боках; поредевшие волосы тонкими сальными прядями спускались на его плоский лоб, бледные уши и жирный затылок, нос, торчавший посередине лица, словно сучок, чуть подрагивал.

Субдиакон опасливо коснулся покрытых ссадинами костяшек Ренье и отвел взгляд.

— Уж и не знаю… Тебя долго не было. Прошел слух, что ты умер, но, коли глаза меня не подводят, на мертвеца ты не похож.

Пикардиец расхохотался.

— Кто же, почтенный мэтр, можешь с уверенностью сказать про себя — жив он или мертв?

— Не говори так, — перекрестился Якоб ван Ауденарде. — Уж я-то знаю, что я наверняка жив!

— Счастливец ты, раз знаешь это. Но кто-то ведь может сказать обратное, — возразил Ренье. — И чьим словам верить?

— Довольно! — воскликнул субдиакон. — Подобные речи смердят адской сковородой. Хвала Господу, ты здесь, мэтр Ренье! Что до слухов, признаюсь, я им не верил. Но ты исчез так внезапно — право же, тут всякое придет в голову. Где же тебя носило, друг мой?

— Я совершил паломничество, — ответил пикардиец.

Якоб кивнул.

— Да, на тебе ракушек больше, чем под столом в устричной лавке. Что ж, богомолье — дело благое и угодное Господу. В какую сторону он направил твои шаги?

— К месту, отмеченному звездой.

— К святому Иакову? Славное, славное дело, — повторил субдиакон.

— И я так думаю, — сказал Ренье.

— Прежде я не замечал за тобой такого благочестия, — заметил Якоб.

— Не только благочестие направляет страждущие души. — И пикардиец коснулся пальцами запястья, будто натягивая перчатку — это был тайный знак, которым обменивались при встрече его друзья-алхимики.

Рыхлое, как овечий сыр, лицо субдиакона вытянулось и побелело. Он судорожно вздохнул и перекрестился.

— Верные слова, мэтр Ренье, не одно благочестие, но и любовь к Господу нашему Иисусу Христу, и вера в незыблемость и святость нашей матери-церкви, ее устоев и обычаев. Вера ведет нас к истине, Господь над нами и зрит каждого…

— Что такое, любезный мэтр? — прервал его пикардиец. — Что это — проповедь? Нынче ведь не воскресенье.

Якоб растянул.

— Вижу, ты устал с дороги, — сказал он. — Тебе бы отдохнуть да сменить одежду — твоя вся в пыли. Есть у тебя, где остановиться? Если нет, ступай в «Лебедь», там добрая еда и мягкая постель, а хозяйка весьма любезна. Ступай же, а завтра, если пожелаешь, увидимся вновь, и ты потешишь меня рассказом о том, где был и что видел.

«Нет, так просто ты от меня не отделаешься. Твоя рожа сочится елеем, а глаза мечутся, точно крысы в крысоловке. Что-то здесь нечисто», — подумал Ренье и, схватив субдиакона за руку, потянул его за собой.

— Твоя правда, почтенный! Я покрыт пылью снаружи и изнутри: ту, что снаружи, легко стряхнуть, остальное пусть смоет выпивка. Выпьем вместе! Я вернулся домой, я счастлив! Выпьем, друг мой, за твое и мое здоровье!

— Я бы с радостью, но у меня дело в Лакенхале, — ответил Якоб ван Ауденарде. Но Ренье втащил его в трактир и едва ли не силой усадил за стол.

— Отправишься туда, только сначала мы опрокинем по кружке. Ей-богу, мэтр Якоб, я так рад, что встретил тебя! Средь всей нашей ученой братии лишь к тебе одному я питаю искреннюю дружбу и уважение.

Улыбчивая хозяйка поставила перед ними две большие кружки ламбика — крепкого лёвенского пива.

— Выпьем! — сказал Ренье и жадно припал к своей. При этом от него не укрылось, что Якоб ван Ауденарде едва омочил губы.

— Еще пива! — крикнул пикардиец и, схватив кружку Якоба, осушил ее до дна.

Субдиакон сидел как на иголках. Ренье хлопнул его по плечу:

— Выпьем за нашу встречу. Храни тебя Господь, друг мой, вовеки веков!

— И тебя, мэтр Ренье. Не лишняя ли эта кружка?

— Кто ведет счет кружкам опустевшим? Выпьем! Когда мы виделись в последний раз… помнишь? Перед моим уходом… Мы собрались на нашем месте… но т-сс… о нем молчок… Все там были: и ты, и я, и толстяк Абель Янсон, и Дирк ван Бовен, и Михель Ламбо, и Антониус, чванливый старик … Ха, Антониус под крышей святого Антония!

— Бог с тобой, мэтр Ренье, — произнес Якоб ван Ауденарде. — Ты пьян, любезный.

Ренье бестолково помотал головой, будто она и впрямь отяжелела, сам же исподтишка наблюдал за субдиаконом. При каждом названном имени тот бледнел все сильнее. Пикардиец продолжал пить и балагурить, а его речь становилась все громче и бессвязней. Гримасничая, он поднес палец ко рту, потом снова коснулся запястья.

— Мы ведь так делали, мэтр Якоб? Я ничего не забыл. «Поручение, что дано нам никем иным, а только лишь Господом, мы обязуемся выполнить до конца», — в этом мы присягали Единому… Что ж, я прошел путь между «тем, что вверху» и «тем, что внизу». Я видел звезду в небе и цветы на невспаханном поле. Скажи, святой Антоний до сих пор держит над нами щит?

Субдиакон подпрыгнул, как ужаленный.

— Хватит! Ты не в себе, сам не ведаешь, что говоришь…

Ренье обхватил его за плечи и заставил сесть рядом с собой.

— Радость моя — говорить, делать, молчать, — прошептал он, тяжело дыша ему в ухо.

— Золотые слова, мэтр Ренье, — ответил Якоб. — В закрытый рот и муха не влетит — да будет так. А теперь прошу, дай мне уйти — меня ждут важные дела.

— Я пойду с тобой, — сказал пикардиец.

— Право, не стоит, — произнес субдиакон.

— Ты идешь в Лакенхал, я тоже — стало быть, нам по пути.

— Мэтр Ренье, наши пути давно разошлись, — сказал Якоб. — Не хотел печалить тебя, но многое изменилось, с тех пор как ты покинул нас. Дирка ван Бовен лишили лицензии и изгнали из города без малого год назад. Со старым Антониусом проделали бы то же самое, но по милости Божьей еще раньше его доконала водянка. Михель Ламбо сбежал к французам. Многие думали, что и ты неспроста оставил Лёвен. Увы, святой Антоний более не наш сюзерен. Того, о чем ты говоришь, не стало, говорить, и даже вспоминать об этом — опасно.

— Но почему? — спросил Ренье, слушавший очень внимательно. Якоб прошептал:

— Потому что собака, открывшая пасть, получает расплавленный свинец в глотку… — И он вскочил и выбежал из трактира, прежде чем Ренье успел его удержать.

«Черт бы побрал тебя с твоими загадками! Вообразил себя философом и считаешь за благо темнить там, где и без того темно», — подумал раздосадованный пикардиец.

Расплатившись, он вышел на площадь.

Толпа, за которой он следовал от Лакенхала, еще выросла и запрудила половину Старого рынка. Это были сплошь фламандцы — самая многочисленная нация университета, куда входили также брабантцы, гельдернцы и голландцы, и кое-кто из Намюра, Геннегау и Люксембурга. К школярам присоединились бакалавры, а впереди был все тот же долговязый молодчик, чье лицо от крика потемнело и сморщилось, точно печеная луковица. Вокруг него сновали рыбешки помельче. Они кричали:

— К черту французов! К черту отрыжку! Сатана их выблевал — пусть же слижет обратно!

А другие орали:

— Дави немцев! Дадим им пинка! Спляшем у них на брюхе!

Ренье увидел, что многие спешат покинуть площадь. Но из окрестных улиц навстречу им выбегали другие: они вливались в толпу фламандцев или становились напротив — и через несколько минут Старый рынок стал похож на бочонок с перебродившим пивом, готовым лопнуть в любой момент.

Вдруг paupers закричали:

— Бей! — и вспыхнула драка.

Французы лупили фламандцев, фламандцы дубасили французов, и те, и другие нещадно колотили немцев, пока все не перемешались в одной общей свалке.

Ренье и глазом моргнуть не успел, как очутился в гуще драки. На него налетели с двух сторон, и он вынужден был отбиваться. Но хотя он, не жалея сил, отмахивался посохом, его схватили за плащ и в тот же миг повалили на землю и едва не затоптали.

Потом раздались крики:

— Стража! Стража идет!

И подобно бочонку, из которого выбило затычку, Старый рынок начал стремительно пустеть. Толпа отхлынула к улице Намсестрат и коллегии Святой Троицы. Тех, кто едва мог двигаться, товарищи тащили под руки. На площади остались лишь немногие, кого не успели унести: в беспамятстве они валялись на булыжной мостовой среди вывернутых камней, лоскутьев одежды, обрывков бумаги, вырванных волос и выбитых зубов.

И такие стычки еще не однажды вспыхивали в тот день в Лёвене.

А Ренье, зализывая свежие ссадины на руках, в большой досаде ушел с площади и отправился искать себе пристанище.

VIII

Когда случалось так, что искатели тайного знания сходились, дабы обсудить свои дела, местом их встреч часто становились церкви, и чаще те из них, что посещались многими людьми. В этих местах философы Великого Делания собирались, не таясь, но соблюдая разумную осторожность, почти каждую неделю в любой день, какой был им удобен, не исключая праздничных и воскресений. В Париже такими местами были церковь Сен-Жак-ла-Бушри, ставшая местом упокоения великого алхимика Никола Фламеля (если только он и вправду умер), и Нотр-Дам-де-Пари, в Лондоне — церковь святого Петра в Вестминстере, в Лёвене же — церковь святого Иакова, известная своим колоколом.

Поговаривали, что Маттеус де Лайенс, ткач-архитектор, сплетающий из камня дворцы и соборы также легко, как умелая мастерица сплетает кружева из шелковых нитей, зашифровал в стенах и колоннах, арках и розетках церкви тайные герметические знаки. По этой ли причине или же, оттого что лёвенские алхимики предпочитали держаться поближе к своему небесному покровителю, но два десятка лет люди, как ученые, так и вовсе без образования, приходили сюда, дабы предаться размышлениям и поговорить о трудах, коим они отдавали свое время и деньги, а случалось — и всю жизнь без остатка.

Ренье и его товарищи тоже бывали тут, но предпочитали встречаться подальше от любопытных глаз, в маленькой церкви святого Антония, что притулилась у восточной стены. Здесь, в бедном университетском квартале, ютились ученые мужи, не имевшие ни рент, ни бенефициев, ничего, кроме скудных доходов от своего труда. Университет давал им крышу над головой, но взамен связывал их жизнь всяческими ограничениями. Им запрещалось иметь семью и трудиться вне университетских стен, запрещалось вступать в иные сообщества, нежели те, что имели поддержку университета. Их жизнь подчинялась строгому распорядку, за которым следили назначенные старосты.

Оттого здесь всегда было тихо, даже в такой день, как этот.

Солнце уже коснулось крыш, когда Ренье подошел к церкви, после того, как оставил свои пожитки на улице Портных у знакомой Kotmadam[42]. Немногочисленные прихожане разбрелись по домам; но двери храма еще были открыты.

Якоб ван Ауденарде стоял у алтаря и наблюдал, как служка гасит свечи. Наконец он нетерпеливо дернул рукой, и мальчишку как ветром сдуло; субдиакон же принялся расхаживать по проходу. Временами он останавливался перед алтарем и опускал голову к сложенным ладоням, будто в молитве. Но Ренье, наблюдавший за ним от дверей, готов был побиться об заклад, что не служебный долг и не благочестие держит субдиакона в церкви.

Бесшумно отступив, пикардиец укрылся в тени растущего рядом куста сирени, поплотнее закутался в плащ и приготовился ждать. На его губах играла довольная усмешка, а в глазах мерцали зеленоватые огоньки. В нем вновь пробудился азарт. И пусть добыча еще ничем себя не обнаружила, он чувствовал ее присутствие, как терьер чует крысу в глубокой норе, и знал, что ничего не упустит.

Время шло. Холодные сумерки растеклись по улице, как чернила по затертому пергаменту, и впитались в нее без остатка — от дощатой мостовой до ветхих соломенных крыш. Ренье успел продрогнуть и несколько раз приложился к фляжке, которую заботливая Kotmadam сунула ему за пояс. Наконец его терпение было вознаграждено: к церкви подошел человек, которого пикардиец принял было за монаха. Осенив грудь крестным знамением, незнакомец тихо скользнул внутрь и без шума прикрыл за собой дверь.

Ренье обошел церковь и прижался носом к боковому оконцу. Отсюда ему было видно ту часть алтаря, у которой сошлись две темные фигуры; пикардиец мог рассмотреть лицо Якоба ван Аудернарде, но его собеседник стоял к окну спиной. Он был немногим выше низкорослого субдиакона, а то, что Ренье принял за монашескую сутану, оказалось изрядно поношенной коричневой накидкой с широкими рукавами и длинным капюшоном.

Незнакомец молчал, говорил Якоб ван Ауденарде. Но, несмотря на то, что свинцовый переплет окна в нескольких местах отошел от деревянной рамы, открывая приличную щель, до пикардийца долетало лишь неразборчивое бормотание, прерываемое отрывистыми восклицаниями. В досаде Ренье едва не хватил кулаком по стеклу, но вдруг увидел, что незнакомец собирается уходить. Субдиакон шел за ним, вытянув руки, в его движениях чувствовалась угроза и одновременно — едва ли не мольба. Но собеседнику, как видно, было все равно: ни разу не обернувшись, он вскоре пропал из виду. Якоб ван Ауенарде что-то выкрикнул ему вслед, потом хлопнула дверь, и Ренье увидел, как субдиакон в отчаянии вцепился себе в волосы.

Не медля ни секунды, пикардиец обежал церковь и последовал за незнакомцем.

Но несмотря на все старание, порой Ренье терял его из виду. Пикардиец двигался тихо, незнакомец же скользил, точно призрак, а поношенная одежда делала его невидимкой среди старых закопченных стен бедняцких лачуг.

Пройдя по вдоль городской стены, они вышли к старым Льежским воротам.

Пикардиец невольно замедлил шаг.

Застава была погружена в глубокий мрак. Ни один факел не освещал темноту, ни один звук не нарушал царящее здесь безмолвие. Над воротами нависала древняя церковь, выстроенная прямо на городской стене; рядом на валу располагалось и кладбище, и живые, вступая в город, проходили среди мертвых. Ренье бывал в этом месте и раньше — ночью и при свете дня; он не раз слышал шорох осыпающейся земли и видел торчащие из нее желтые кости. Это зрелище никогда не пугало его. Но сейчас при взгляде на угрюмое безобразное строение, нависшее над черным зевом ворот, и толстый церковный шпиль, воткнутый, будто рог, в серое от облаков небо, внутри у Ренье что-то невольно сжалось.

Тот, кого он преследовал, остановился. Перед ним были стена, церковь и неряшливые ряды надгробий, изъеденных временем. Вдруг он откинул капюшон, опустился на колени и закрыл лицо ладонями.

А Ренье глядел на него в изумлении. И когда незнакомец поднялся, чтобы идти дальше, пикардиец загородил ему дорогу со словами:

— Здравствуй, Андреас, брат мой.

Андреас отступил на шаг, но быстро овладел собой и вновь натянул капюшон.

— Ренье де Брие, не думал встретить тебя здесь, — сказал он.

— И я, брат мой, и я тоже, — ответил Ренье. Он пристально поглядел на Андреаса, но тот еще ниже опустил край капюшона, спрятав лицо в его тени.

— Давно ты в Лёвене? — спросил пикардиец.

— С начала Великого Поста.

— Раньше ты говорил, что никогда не вернешься в Нидерланды.

— Правда, — сказал Андреас. — И я так думал.

— Зачем же ты вернулся?

Андреас не ответил и повернулся, чтобы уйти. Ренье схватил его за плечо.

— Постой, куда ты идешь?

— Я слышу шаги.

— Это сторож обходит кладбище. Не уходи, брат, постой! Откуда ты здесь? Что привело тебя в Лёвен?

— Уже поздно. Отложим разговор для другой минуты.

— Когда-то мы могли говорить ночь напролет. Смотри, брат Андреас, у меня фляжка, а в ней достаточно вина — оно горчит от пряностей, но согревает лучше всякого другого. Найдем себе местечко в тиши склепа и наговоримся всласть — мертвецы нам не помешают.

— Час поздний, — повторил Андреас. — В городе неспокойно. Не хочу, чтобы стражники приняли нас за бродяг или, того хуже, за смутьянов.

— Однако ты пришел сюда в этот час, — возразил Ренье. — Зачем?

Андреас молчал, и пикардиец решил, что ответа не услышит. Но тот вдруг заговорил:

— Помнишь, как много лет назад мы стояли здесь вдвоем, и ты сказал, что по смерти тебя страшит не суд Божий и не ад, а вечная жизнь? Ибо человек, уходя в мир иной, утрачивает все вожделения, весь разум, всякую форму. А что есть такая жизнь, как не смерть — вечная смерть в безвидной, безвестной пустоте? И сказал ты, что вечная жизнь хороша лишь в этом бренном мире, если зубы могут жевать, а уши слышат плеск вина в кружке. И ты засмеялся тогда, и я вслед за тобой. Помнишь?

— Нет, — ответил Ренье. — Но нахожу, что сказано верно.

— Опять смеешься. Значит, ты еще жив.

— Так ведь и ты пока не помер, — сказал Ренье и вздрогнул, потому что Андреас дотронулся до него холодной, как лед, рукой.

— Человек, умирая телесно, становится неспособен к движению, — тихо произнес он. — Но его душа не теряет этого свойства. А если душа не способна нести пред людьми свое действие и свой образ — что можно сказать о ней? Она мертва, и человек мертв, хотя его тело еще движется и дышит.

Ренье схватил его за руку.

— Пойдем отсюда, брат, — сказал он. — Ты продрог, это место погружает тебя в меланхолию. Пойдем в трактир к жаркому камельку, жирному мясу, сладкому вину. Тело отогреется, и душа оживет. Немцы говорят: geteilter Schmerz ist halber, geteilter Freude ist doppelte Freude — разделенная печаль — полпечали, разделенная радость — двойная радость. Повеселимся, как в прежние времена!

— Ступай один, — ответил Андреас.

— Мы не виделись много лет. Неужели ты так и уйдешь? — печально спросил Ренье.

— Сейчас каждому лучше будет отправиться своей дорогой. Но, если хочешь, мы можем встретиться завтра — после полудня мой учитель читает в коллегии Святого Духа. И я буду там.

И он, словно тень, растворился в темноте.

IX

На следующий день Ренье пришел на улицу Намсестрат, где напротив нового здания коллегии с открытой галереей вдоль нижнего этажа находился дощатый помост.

На помост стоял деревянный пюпитр, рядом с ним — табурет. Место чтеца мог занять любой, обученный грамоте, — таковую милость попечительский совет коллегии оказывал беднейшим. Чтения случались в воскресения и в праздники, реже в другие дни с часу до трех пополудни; слушатели, будь то школяры или горожане, вознаграждали чтеца, бросая монеты в приколоченный к помосту ящик. Если чтец был молод, хорош собой и речист, горожане, а в особенности горожанки, окружали помост плотной толпой, и можно было рассчитывать на хорошую выручку.

Но половину сбора совет забирал себе.

В этот день читал старик — тучный, отдышливый немец, с волосами, будто белый гусиный пух, торчавшими из-под старого берета. Кутаясь в поношенный упелянд, он подслеповато щурил блекло-голубые глаза и водил пухлым пальцем по строкам. Рука его дрожала, голос звучал глухо, вдобавок старик шепелявил и часто прерывался, чтобы оттереть слюну с бледных вывернутых губ. Однако при этом вид у него был кроткий и добродушный, и поневоле внушал почтение. Старик читал из «Подражания Христу» Фомы Кемпийского, и собравшиеся у помоста люди слушали с подобающим вниманием.

В тени галереи Ренье разглядел Андреаса. Но неподалеку он увидел и Якоба ван Ауденарде, беседующего с монахом-доминикацем: субдиакон стоял спиной к чтецу, но пикардиец заметил, что он то и дело оглядывается на него исподтишка.

Несколько человек протолкались совсем близко к помосту. Поначалу они стояли тихо, делая вид, что слушают чтеца, потом стали подмигивать друг другу. Двое из них были обряжены в коричневые школярские мантии, но ни книг, ни грифельных досок в руках; остальные и вовсе выглядели оборванцами, и от всех несло прокисшим пивом.

— Ты понял хоть слово из того, что он читает, братец Вим? — спросил первый, со щеками красными и лоснящимися, словно яблочная кожура.

— Ни словечка, братец Кобус, ни единого словечка не понял, — ответил второй, что в школярском плаще, и краснощекий с охотой подхватил:

— Да разве поймешь, что шипит этот немецкий гусак? У него рот забит бобовой кашей. Сначала пусть выплюнет, а потом берется читать! Эти немцы полагают, будто им позволено поганить святые книги. Да за такое чтение он попадет в ад!

— Не кашей, а свиными сардельками, — возразил еще один оборванец, указывая на ниточку слюны, повисшую на губах чтеца. — Видишь, хвост еще торчит у него изо рта?

— Крысиный хвост! — захохотал краснощекий. — Я слышал, немцы во Фландрии сожрали все, что могли, и даже крыс!

Он толкнул Ренье, другой наступил на ногу горожанину, стоявшему рядом.

— Эй, печеная харя, прикрой-ка пасть, — сказал пикардиец, возвращая тычок.

— Тебе-то что? — огрызнулся оборванец.

— А то, что из пасти у тебя несет хуже, чем из крысиной норы, — сказал Ренье. Краснощекий замахнулся, но пикардиец перехватил его руку и стиснул, так что тот побелел от боли. — Вякни еще, и я скормлю твой жирный язык крысам. Забирай своих дружков, и проваливайте подобру-поздорову.

Но те, что были в школярских плащах, вместе с другими оборванцами окружили помост и стали ухать и завывать, словно стадо чертей. Горожане молча смотрели на это безобразие, и никто не хотел вмешиваться. Ренье оглянулся: доминиканец ушел, а Якоб ван Ауденарде все так же стоял спиной к помосту.

Старик продолжал читать, не замечая происходящего вокруг. В него швырнули грязью. Полная женщина в высоком чепце ахнула, и слушатели — горожане, школяры, и все, кто тут был — зашумели, заволновались, а оборванцы заулюлюкали громче прежнего. Рядом с чтецом возник Андреас и что-то произнес ему на ухо. Старик оторвался от книги, моргая и оттирая слезящиеся глаза; при виде беснующихся горлопанов на его лице отразилось удивление, но не страх. Андреас помог ему встать. Старик поднял дрожащую руку. Его взгляд переходил с лица на лицо, понемногу задерживаясь на каждом; он как будто желал разглядеть что-то скрытое за багровыми от крика рожами, за безобразно раззявленными ртами, за глазами, выпученными от страха или сощуренными от злости. Дважды он принимался говорить, обращаясь к людям, но его слова неизменно заглушались зачинщиками.

Наконец старик сдался. Андреас повел его с помоста, заботливо поддерживая под руку. У лестницы им загородили дорогу. Комок грязи ударил Андреаса в плечо; еще один, метко пущенный, сбил берет со старика.

— Добрые люди, — произнес чтец, — если вам не угодно видеть меня и слышать мой голос, позвольте мне уйти миром.

Но оборванцы смеялись над ним и корчили рожи.

— Ишь ты, как запел! — кричали они. — Не так поют немцы, когда врываются во фламандские города и деревни. Не так они пели, когда шли к Брюгге за своим запевалой-императором. Они говорят: если проткнуть живот фламандцу, он засвистит, как флейта, брабантцу — загудит, словно дудка, а голландцу — заревет, точно волынка. А если немцу брюхо вспороть, так он не засвистит, не заревет и не завоет! Зазвенит он, вот что он сделает! Зазвенит, как весенний ручей, когда из него потечет награбленное золото! Может, и этого ткнуть? Ткни его, братец Вим! Пусть отсыплет нам на выпивку. У него жирное брюхо, хватит на всех!

И они стали запрыгивать на помост, хотя на нем не могло уместиться больше трех или четырех человек. Старика и Андреаса оттеснили к самому краю: последний, как мог, закрывал собой учителя, но обоих столкнули вниз. Молодой человек соскочил легко, а старик упал, как ни старался Андреас его удержать. И толпа сомкнулась над ними, как воды над фараоновой ратью.

Тут Ренье увидел, что Якоб ван Ауденарде торопливо пробирается к помосту.

Не теряя времени, пикардиец изо всех сил заработал локтями: он разбил лицо крикуну в школярском плаще, швырнул об помост еще одного, растолкал остальных — и оказался рядом с другом раньше субдиакона.

Белый, как мел, Андреас пытался поставить старика на ноги.

— Быстрее, — сказал Ренье, — отведем мэтра в коллегию. Это отребье не посмеет сунуться за нами.

Подхватив старик под руки, они потащили его через толпу. Кое-кто из подстрекателей увязался за ними, но Ренье на ходу лягнул самого резвого в живот, и другие отстали.

Старик тяжело обвис на руках у молодых, ноги его волочились по земле.

Они втащили его в галерею, где собралось множество школяров, но у входа в здание пикардиец потянул товарища в сторону. Обогнув коллегию, они вышли на улицу Портных.

— Дети мои, подождите, — задыхаясь, сказал старый ученый. — Пожалейте мои кости, опустите меня на землю.

— Если угодно, мэтр, я живу неподалеку, — заметил Ренье. — Хозяйка моя — добрая женщина, в ее доме достаточно тюфяков, чтобы дать отдых вашим почтенным костям.

— Благослови Господь тебя и твою хозяйку! Только, сын мой, боюсь, мне и шагу не сделать, — ответил старик.

— Не беда! — сказал Ренье и взвалил его на спину, словно мешок с шерстью.

А Андреас, не проронив ни слова, пошел за ними.

Они вошли в дом, где жил теперь пикардиец, и оказались в светлой, чистой комнате. Деревянная ширма с потустертыми картинками жития блаженной Маргрит Лёвенской делила ее надвое: половину занимали выскобленный добела стол, три соломенных стула, большой сундук в углу и ларь с плетеной крышкой — напротив. Здесь же стояло тяжелое резное кресло из потемневшего дуба, с ножками в виде львиных лап и вытертой бархатной подушкой на сидении. В него Ренье по-хозяйски усадил мэтра, потом достал из сундука шерстяное одеяло и как следует укутал старика. Почтенной Kotmadam в доме не было, и не кому было попенять пикардийцу за самоуправство.

— Благословите тебя Бог, — повторил ученый. Ренье хотел налить ему вина, но вмешался Андреас:

— Пей сам, если хочешь, а учителю принеси лучше сырых яиц и воды.

— Твой учитель болен, — сказал Ренье. — Нынче ведь тепло, а он дрожит, так что кресло ходит ходуном. У него лихорадка, а ее не изгонишь сырыми яйцами.

Андреас кивнул:

— Он болен, верно, но от вина ему станет хуже. Если совсем ничего не сделать, к вечеру у него начнутся судороги. Будь добр, принеси воды, пока он не впал в беспамятство.

Все еще сомневаясь, Ренье, тем не менее, выполнил просьбу. Андреас достал из сумки кожаный мешочек и отсыпал из него немного белого зернистого порошка. Бросив кристаллики в воду, он подождал, пока они растворятся, и потихоньку напоил учителя. Потом дал ему сырых яиц. Вскоре старик и вправду перестал трястись и задремал, свесив голову на грудь. А Андреас тщательно завязал мешочек и убрал его в сумку под пристальным взглядом пикардийца.

X

Они сели за стол, словно в былые времена. Между ними стояли бутылки и стаканы, лежали ломти холодного мяса, хлеб и сыр, но пил и ел один Ренье. Андреас крошил в пальцах хлебную корку.

Словно сговорившись, они старались не встречаться глазами, но временами то один, то второй вдруг начинал пристально рассматривать другого: Андреас — растерянно и раздраженно, Ренье — с насмешливым удивлением.

Молодой философ нашел, что прошедшие годы не слишком изменили пикардийца. Правда, лицо его загорело и обветрилось, черты, и без того резкие, еще огрубели, и глубокие складки пролегли вдоль щек к подбородку. Он сильнее раздался в плечах, потяжелел и выглядел более воином, чем ученым. Следуя моде, Ренье отрастил волосы, и они скрыли его упрямый лоб; но привычка наклонять по-бычьи голову пикардийца не оставила, также как и зеленые огни в глазах — они стали только ярче и хитрее.

Но Ренье с трудом узнавал приятеля. Это был уже не тот Андреас, товарищ буйных школярских лет, не беспечный юнец, любимец женщин, увлеченный и пресыщенный одновременно, и даже не тот измученный, озлобленный на весь свет калека, что пришел в Гейдельберг, опираясь на его, Ренье, плечо. В том бледном постнике, что сидел сейчас напротив, не осталось ничего от щеголя в зеленом пурпуэне, и даже густые темные волосы, которыми он столь гордился прежде, были обрезаны коротко, как носили еще при старых бургундских герцогах. Нынешний похудевший и поседевший Андреас не походил на прежнего, но обрел иные черты, иную плоть и, кажется, иную душу.

Оба молчали, не зная, как начать разговор.

Наконец Ренье спросил:

— Твой учитель, кто он? Не припомню его в Гейдельберге.

— Его зовут Виллем Руфус, — сказал Андреас.

— Не слыхал. Чем он известен?

— Ничем, — ответил Андреас.

— Высокого же ты о нем мнения, — заметил пикардиец.

Андреас склонил голову:

— Так и есть. Он — великий ученый и, для меня, лучший из людей.

— Но кто он? Если ученый, есть ли у него степень, лицензия? Где он преподавал?

— Много лет назад он получил степень лиценциата, но никогда не преподавал ни в университете, ни в школах. Он говорил мне, что еще в ранней юности ощутил сильную тягу к науке, которой решил посвятить всю жизнь; уже в зрелом возрасте в своих изысканиях дошел он до понимания истинной философии. К тому времени все его родственники и те, кого он мог назвать друзьями, умерли. Он остался совсем один. Никаких богатств он не скопил, наоборот, растратил почти все, что имел, во имя своей великой цели. Но знание, которое собиралось по крупице с удивительным терпением и любовью… его он не смог бы унести с собой в могилу: сделать это — все равно, что вместе с мертвой матерью похоронить живое и здоровое дитя. Доверить пергаменту все, что он хранит в себе, невозможно — знания, подобные этому, не передаются через письмена. Случай свел нас, и я стал его учеником. Он говорит, что нашел во мне душу, способную воспринять его опыт.

— Как это случилось? — спросил Ренье.

— Это произошло в Гейдельберге. Ты, брат мой, вернулся в Брабант, и я остался один.

— Если помнишь, я хотел, чтобы мы вернулись вместе.

— Для чего мне было возвращаться? — спросил Андреас с горечью. — Куда? И к кому? Я лишился всего, меня обвинили в колдовстве. Тюрьма, костер или виселица — вот что меня ожидало. Ты был счастливцем, избежавшим большого зла, а со мной обошлись жестоко и несправедливо. Иногда я думал, что было бы лучше умереть в Ланде, и ненавидел тебя, брат Ренье, да! Я ненавидел тебя за то, что ты спас меня для новых мучений. Что мне оставалось делать? Я думал о монастыре, но Господь, как видно, не желал видеть меня монахом. Денег на взнос я не имел. Надежда на людское милосердие сделала бы меня последним из последних, и любой служка с полным правом мог вытереть об меня ноги. А ведь когда-то мой дед, эшевен, прочил мне епископскую митру… Смейся, брат, смейся, но я до сих пор помню об этом!

— Я не смеюсь, тебе показалось, — сказал Ренье. — Ты не стал монахом, потому что не смог переступить через свою гордость. Это чувство мне знакомо, и, разрази меня гром, если я считаю его греховным. В гордости — наша сила. Когда болото, именуемое жизнью, засосет по самое горло, гордость позволит уйти быстро, без мучений, кои жалкие крики о помощи только усугубляют… Но что стало с тобой после?

— Я был в университете и учился, пока эта привилегия была мне доступна. Имей я деньги на подарки мэтрам, выдержал бы и экзамен, но этого не случилось. Тогда-то я и встретил учителя — то была случайность, предначертанная Господом.

— И сей светоч пленил тебя мудростью, как женщина пленяет хорошеньким личиком и пышной статью?

Андреас вздохнул.

— Нет, поначалу я не разглядел в нем мудрости. Но он принял меня, не спросив ни о чем, и был добр ко мне. Он добр ко всем. Я не встречал другого человека, в котором было бы столько доброты, сколько в нем.

Ренье усмехнулся.

— Уж не святой ли он? Доброта! По моему опыту, подобное свойство в конце концов делает человека невыносимыми. Она подобна меду, чья сладость полезна лишь в малых дозах, а, будучи чрезмерной, вызывает тошноту.

— И я так думал, — произнес Андреас. — Но к тому времени во мне скопилось уже довольно ненависти. Она мучила меня. Я жаждал исцеления. Я остался с учителем не потому, что хотел тайных знаний, а потому что его участие стало лекарством, вернувшим меня к жизни.

— И это ты называешь жизнью? — спросил пикардиец. — Посмотри на себя, брат. Ты высох, словно щепка, твои волосы поседели, а кожа натянулась и гудит, словно барабан, стоит только ветру задуть посильнее. Ты не ушел в монастырь, а все же гнусавишь молитвы, дни и ночи бодрствуешь перед атанором, точно монах перед распятьем, истязаешь плоть постом и лишениями в надежде на откровение, бежишь от всякой радости, как от чумы, и ночами гуляешь по кладбищу, как прежде гулял под окнами красоток. Ну, скажи, что я не прав!

Лицо Андреаса вспыхнуло от обиды. Он спросил:

— Прежде чем насмешничать, ответь, как ты провел эти годы, Ренье де Брие?

Пикардиец расхохотался.

— Так ведь и я учился, брат Андреас! Учился, как и ты, то здесь, то там — в целом, где придется. Бродил по миру, смотрел на людей, искал того же, что и ты. Дойдя до края земли, провернул обратно — и вот опять вернулся к тому, с чего начал. Мою жизнь тебе опишет любой священник, читающий перечень грехов по катехизису. Но хоть я и грешил от всего сердца, право же, не жалею ни о чем. Не верю ни в рай, ни в ад, но если они существуют, лучше мне вечно гореть в адском пламени, чем растратить молодость в тоске и мученичестве. — Он налил себе вина, выпил и утер губы рукавом.

Андреас молчал.

Виллем Руфус всхрапнул во сне и свесил голову на грудь. Ренье посмотрел на него с любопытством.

— Хотел бы я знать, — проронил он, — чему путному ты научился от этого добряка?

Андреас молчал.

— А помнишь загадку? — спросил Ренье, улыбаясь. — «Во мне девять букв и четыре слога — помни обо мне. Первые три имеют каждый по две буквы. Другие имеют остальные пять согласных. Узнай меня — и ты будешь обладать мудростью».

Улыбнулся и Андреас:

— Разгадка — Arsenicum[43]?

— Э нет, брат, настоящая разгадка — arsenicon[44]. А еще muscipula, periculum[45].

— Может быть, destitute[46]?

— Verum. Но еще ignorantia, истинная anguis in herba[47] — то, чем нас так славно попотчевали в Гейдельберге. Помнишь чванливого болтуна, которого величали «doctor mirabilis»? Невежда, сущий невежда, во сто крат худший, чем просто дурак, ибо тот хотя бы не скрывает, кто он есть. А этот столь густо замешивал свою глупость на чужой премудрости, что вдруг и сам прослыл мудрецом. Всего-то дел — пересыпать речи цитатами, как дурную пищу засыпают острой приправой, чтобы скрыть мерзостный вкус. Подобные ему травят человеческий разум, вливая в него отраву мнимой учености, а за это высасывают себе дукаты, гульдены и флорины. Глядя на них, я впервые узрел воочию, как золото рождается из нечистот. И, дьявол меня побери, если не это истинная наука, о которой толкуют алхимики!

— Суфлеры духа, — сказал Андреас, — так же бессильны, как те, кто растрачивают жизнь, нагревая и дистиллируя мочу, волосы, кости и песок в надежде извлечь материю эликсира мудрецов. Адепт истинного знания пройдет мимо них и не оглянется.

— Так-то оно так, — ответил Ренье, — но где найти настоящего философа? С виду философы и суфлеры одинаковы, говорят на одном языке, ищут одного и того же. Получается, тот лишь прав, кто первым приходит к цели, имя которой — золото.

— Золото золоту рознь, — произнес Андреас.

— Я говорю о чистом полновесном золоте, чей блеск так радует глаз, а звон — райская музыка для наших ушей.

— Блеск и звон нужны, чтобы обманывать зрение и слух. Разум на такое не купится.

— А душа? — спросил Ренье, склонив голову. — Не она ли направляет наши глаза и уши? Разве жажда, которую мы не в силах утолить питьем, идет не оттуда? Желание живет не в руках, которыми алчный гребет под себя; отруби их по самые плечи, страсть к золоту в нем не угаснет, а разгорится еще сильнее.

— Но разум, направляемый Богом, возносится над страстями, — сказал молодой философ. — И тогда ему открывается истинное значение золота. Не звонкие блестящие кружочки влекут его, но образец совершенства, которого в золоте достигает материя. К совершенству стремится и человеческая душа. Не способ делать золото важен, а знание о нем, то, что открывает нам суть божественной природы вещей.

— Стало быть, ты согласен, что золото есть мера всех вещей? — спросил пикардиец с насмешливым огнем в глазах. — И разве тот, кто им обладает — не господин всего, чего он захочет? Разве не золото делает человека святее и праведнее самого папы римского? Разве не оно прокладывает душе дорогу в рай? Правда твоя, вот истинное совершенство. И разумнейшим людям не зазорно ему следовать… Скажи-ка, брат Андреас, твой учитель умеет желтить металлы?

Лицо Андреаса не изменилось, но голос его зазвенел от гнева:

— Ренье, ты мастер молоть языком. Но есть слова, от которых лучше будет воздержаться, если не хочешь прогневать Господа.

Ренье припомнил вчерашнюю сцену в церкви, и в нем опять взыграло любопытство:

— Скажи-ка, брат, — и да минует тебя чаша Господнего мщения — не на этот ли крючок ты подцепил субдиакона? Вчера в церкви чего он хотел от тебя?

— Спроси у него сам, — сердито ответил Андреас.

— Не думаю, что он изольет предо мной душу. Ты, мой старый и самый лучший друг, и то не делаешь этого.

— Вижу, тебе по-прежнему в радость надо мной смеяться, — сказал Андреас. — Что ж, я скажу. Покидая Гейдельберг, мы с учителем оставили там почти все, что имели. Теперь нужда — наша спутница. Видит Бог, мы могли бы прожить одним куском хлеба на двоих, но алхимическое делание требует расходов, и любая помощь тут кстати.

— Неужто субдиакон сделался настолько щедр?

— Нет, но сегодняшние чтения — его заслуга. Кабы не эта свара, мы могли бы заработать.

— Сколь глубокое и сердечное участие, — усмехнулся пикардиец. — Признайся, брат, чем ты подманил жабью рожу Ауденарде?

— Ничем, лишь нашей обоюдной склонностью к науке. Впрочем, в душу брата Якоба я не заглядывал…

— Я знаю субдиакона, — сказал Ренье. — И твоего красивого лица недостаточно, чтобы вдруг пробудить в нем милосердие. Чтобы отпереть его сердце, нужен ключ понадежней… Что за порошок ты дал учителю? Не это ли эликсир, который превращает металлы в серебро и исцеляет все болезни?

Андреас поморщился.

— Это лишь лекарство, которое снимает дрожь, успокаивает сердце и изгоняет дурные соки из тела. Я делаю его из бычьей желчи.

— Я думал, только профаны уповают на то, что бычья желчь помогает очистить кровь.

— В этом разница между нами. Профаны любят готовые рецепты и не в состоянии ничего осмыслить разумом. Их дело — переливать из пустого в порожнее. Истина же проверяется в опыте. И бычья желчь станет лекарством, если прокипятить ее с сильно разбавленным купоросным маслом, выпарить досуха, растворить в винном спирте, очистить, кристаллизовать, а кристаллы растолочь. Две щепотки на кружку воды в день уменьшают вред от нашей работы.

— А я понадеялся, что в твоих руках «белый король», чудесная панацея трех царств. И я бы не отказался заполучить такую. — Пикардиец встряхнул бутылку и прильнул к ее горлышку.

— «Белого короля» должно растворять в вине, — сказал Андреас.

Ренье рассмеялся и осушил бутылку до дна.

XI

Виллем Руфус занемог и по настоянию пикардийца остался на улице Портных. Добрая Kotmadam, с первого взгляда проникнувшись искренней симпатией к старику, хлопотала вокруг него, точно наседка. Большое кресло она отдала в полное его распоряжение; сама же с удовольствием садилась рядом и заводила разговор о недугах, коими страдал в свое время ее покойный супруг, и о истинно христианском смирении, проявленном им во время болезни. И внимание, которое Виллем Руфус проявлял к сей печальной и поучительной истории, льстило ей безмерно.

Не меньшим удовольствием для Kotmadam было поить старика целебными отварами и простоквашей, расставлять перед ним нагретые камни и поливать их настоянной на розмарине водой, чтобы благовонный пар изгнал недуг из старческого тела. Философ сердечно благодарил ее за заботу, но болезнь все не отступала.

Несмотря на уговоры друга, Андреас не остался с учителем, но навещал его каждый день, хотя подолгу не задерживался. Пикардиец, напротив, не отказывался развлечь себя беседой со стариком, чуть только Kotmadam отлучалась на минуту. Иной раз случалось так, что они полдня проводили за разговором.

Жмурясь, точно кот, Ренье усаживался напротив философа и заводил речь о тайных науках; при этом он пыжился, надувал щеки и с важным видом нес околесицу, в точности как это делают профаны. Без зазрения совести он смешивал алкагест с хризопеей, хилус с фениксом, Луну с Юпитером, а Аристотеля — с Авраамом Евреем. Виллем Руфус смеялся до слез и, случалось, отвечал тем же. Порой за этими шутками пикардиец улавливал иное, и сам не замечал, как веселье пропадало, и вот уже он начинал жадно ловить каждое слово философа. Порой одна или две фразы, словно вспышка, освещали сумрачный мир герметических символов, и в сознании пикардийца они вдруг раскрывались, подобно раковине, обнажая голую суть. Но когда старик замолкал, от усталости или по иной причине, волшебные створки тотчас захлопывались, оставляя Ренье ни с чем. И он с неохотой покидал философа, а после не находил себе места, чувствуя в груди острый и волнующий трепет, что некогда погнал его в Компостелу. Однако пикардиец считал, что с тех пор набрался довольно ума, и посмеивался над своим волнением, которое пристало неофиту, но не человеку, много лет имевшему дело с тайными науками.

И он приглядывался к старику, желая узнать о нем больше.

Бедственное положение алхимика не удивляло Ренье: Виллем Руфус, как видно, не желал себе ни богатства, ни почестей, ни славы, свершая свой труд в безвестности. Однако праздность его ученика вызывала у Ренье нескрываемую досаду. Он желал поговорить с другом, но сделать это было нелегко. Андреас избегал его, а, находясь рядом с учителем, то впадал в глубокое раздумье, то беспокойно метался из угла в угол, не отвечая, если к нему обращались. Его лицо вытянулось и посерело, словно под влиянием скрытого недуга, а запавшие глаза и помутневший взор свидетельствовали о ночах, проведенных в бессоннице.

Видя ученика таким, Виллем Руфус не скрывал тревоги.

Однажды, когда они были вдвоем, старый философ спросил:

— Что с тобой, сынок? Что тебя гложет?

Андреас вздрогнул.

— Почему вы спрашиваете, учитель?

— Потому что с тех пор, как мы в Лёвене, ты совсем извелся. Что случилось? Ты знаешь, что можешь рассказать мне все без утайки.

— Мне стыдно, учитель, — сказал Андреас. — Ведь это я привел вас в Лёвен, где вы терпите нужду и поругание.

— Это то, что не дает тебе покоя?

— О, это сводит меня с ума! — воскликнул Андреас. — Я думал, что в городе, где нашла приют ученость, вас примут с должным уважением, и наши беды закончатся. Я надеялся, что буря, треплющая Нидерланды, обойдет это место стороной. Ведь университет испокон веков является status in statu — дрязги правителей не касаются его, он стоит над миром, и человек в нем свободен. Но как же я ошибался! Все мои надежды оказались химерой: в городе зреет мятеж, стычки между нациями случаются все чаще, а ученые мэтры, закрыв глаза на все это, грызутся, словно голодные псы, и норовят вырвать друг у друга кусок пожирнее. Взаимная ненависть здесь сильнее, чем где-либо — а вы! По моей вине вы живете чужой милостью, которая так же ненадежна, как любая прихоть.

— Я вижу, наше положение и впрямь сильно тревожит тебя, — кротко сказал старик. Ученик кивнул, не скрывая горечи:

— Фламандцы всегда враждовали с валлонцами, но немцев не терпят и те, и другие. Сегодня я видел процессию: «артисты» несли чучело римского короля в золоченой короне, с привязанной к поясу колбасой. Они то кланялись ему, то показывали голые зады — и без конца распевали похабные песенки. Они собирались сжечь его перед ратушей.

— Нам выпало жить в неспокойное время, — сказал Виллем Руфус. — Никто не знает, что последует за ним — упадок или обновление. Как бы то ни было, каждый должен исполнить то, что назначил ему Господь. Ни время, ни место не должны помешать предначертанному случиться. Возьмись за дело, сынок, и дурные мысли уйдут.

Но Андреас покачал головой.

— Я пытался, учитель, но только попусту извел материю. Всякий раз, стоит мне взяться за тигель, руки немеют, а перед глазами точно опускается заслонка. В голове пусто — кажется, стукни по ней, и она зазвенит, как пустой котел. А потом приходят сны, подобные видениям Судного Дня: я вижу бездну, одну лишь бездну без начала и без конца, и просыпаюсь в таком страхе, что сердце готово разорваться. Я — точно младенец, вылезший из материнской утробы — наг, беспомощен, бессилен. Я не могу помочь ни себе, ни вам. Господь забыл о нас. Что же будет с нами?

Старик перекрестился.

— Милость Господня и Его любовь к нам неисчерпаемы. Помни об этом, сын мой, помни всегда и не теряй надежды. Быть может, твои тревоги не напрасны, но мы примем Божью волю, какой бы она ни была.

— Я не устаю спрашивать себя, разумно ли это? — произнес Андреас.

— Нет ничего разумнее пути, уготовленного нам Господом, — ответил Виллем.

— Даже такого? — спросил Андреас, показывая искалеченную руку.

Учитель вытер рукавом текущую изо рта слюну и плотнее завернулся в тяжелое шерстяное одеяло. Его белые волосы слипались от пота, а тело меж тем сотрясала зябкая дрожь.

— Да, — сказал он твердо, — даже такого. Мы ведь уже не раз говорили об этом, и тебе известно лучше других, что Бог наделил человека разумом, дабы он мог узреть свет Его божественной воли. Чувства часто обманывают, и без Господа мы не разумеем и не можем судить верно. Сын мой, ты — ученый, философ, наследник Трисмегиста и Демокрита; но если ты не будешь в мире с Богом, то любое знание будет для тебя ложным, ибо оно установлено от Него и лишь Им направляется. Кому же, как не тебе знать, что Вселенная — Божий атанор, и мы, живущие в ней, лишь частицы материи, которую Господь переплавляет по своему разумению. Пусть другие жалуются, наше дело — смотреть, узнавать, постигать! Не искать своего, но делать во славу Божью. Помни об этом, Андреас, всегда помни.

— Да, — сказал молодой философ, — я помню. Но память — мой крест.

— Не память, сын мой, но суетные, неуправляемые желания, обида и гнев не дают тебе покоя. С ними борись, не с тем, что тебя окружает. Как говорил учитель Фома: себя самого побеждать и каждый день от того становиться сильнее — вот каково должно быть наше дело, — попенял ему Виллем Руфус.

Андреас отвернулся.

— Я стремлюсь к этому всей душой, — сказал он глухо. — Но что делать, учитель? В Гейдельберге мне было легче, там ничто не напоминало о прошлом. В Лёвене призраки вьются повсюду. Сегодня среди «артистов» я увидел себя, как вижу теперь вас: мальчишка, беспечный насмешник, не ведающий страха, прошел мимо меня так близко, что я ощутил запах ароматического шарика у него на груди. Он смеялся, глупец, он распевал во все горло, не зная, что его лицо уже отмечено роковой печатью. О, если бы я мог догнать его, схватить за плечи и крикнуть ему в лицо — берегись! Берегись, несчастный! Пропасть уже разверзлась под твоими ногами! Еще шаг, и ты рухнешь в нее! Берегись!

Жестокий приступ кашля заставил старика согнуться в кресле. Ученик склонился над ним и придержал за плечи. Наконец Виллем выпрямился и попросил пить; потом он сказал:

— Андреас, с первой нашей встречи я полюбил тебя, как сына. Уже тогда я решил сделать тебя наследником своего труда. Я чувствовал, что твой дух близок моему, наблюдая за тобой, видел, что ты отмечен Божьим перстом. Но одного я не знал тогда — не знал, как глубоко уязвлена твоя душа. Ведь раны душевные, как и телесные, со временем заживают… и я надеялся, что природа возьмет свое… ты молод, силен… ежедневные занятия должны были укрепить твой ум и очистить душу от теней, омрачавших ее. А сейчас я вижу, что опрометчиво было направить тебя по этой дороге.

— Вы разочаровались во мне, учитель? — спросил Андреас.

— Этого никогда не случится, — ответил старик, — но мне страшно за тебя. Философия учит нас, что материя едина: в природном, человеческом и божественном мире имеются три начала, имена которым Сера, Меркурий и Соль. В человеке Сера обозначает смертное тело, Меркурий — дух, а Соль — связующую их душу; в этой связи заключен источник гармонии. Слабый духом не найдет в себе сил, чтобы сопротивляться желаниям плоти — и страсти увлекают его в могилу. Но когда дух бунтует, а тело ослаблено, связь между ними рвется, и тогда гибель настигает человека еще быстрее… В тебе, сын мой, Меркурий весьма силен. Наши занятия сделали его сильнее, но, не будучи укреплен Серой, он может сотворить непоправимое зло. Ах, Андреас, Андреас, я вижу в тебе этот дух разрушения… Как бы я хотел ошибиться! Но это неизбежно, если не принять мер… Что же мне делать? Если бы Господь продлил мои дни, я бы постарался вернуть мир твоему сердцу… — Дрожащими руками старик взял холодную руку ученика и прижал к своей груди. Но Андреас не ответил на пожатие, лишь с силой прикусил губу и отвернулся.

Так их застала вернувшаяся от аптекаря Kotmadam. Пышная и румяная, словно брабантская вафля, она вошла в дом, распространяя вокруг себя острый запах имбиря и гвоздики.

Она сказала:

— Опять вы, мэтр, не желаете себя поберечь. Оставьте этих молодчиков! День-деньской бьют баклуши, что тот, что этот. Нет, чтобы найти себе достойное дело! Только зря тревожат вас. Лучше взгляните, что я вам принесла — славные порошки, составленные из высушенных майских трав. Известно, нет ничего целебнее растений, собранных в мае. Эти и мертвого на ноги поставят, если принимать их натощак — уж поверьте мне, так и будет.

— Благодарю, сударыня, — сказал Виллем Руфус со слабой улыбкой. — Если что и поможет мне, так только ваша неусыпная забота. Не найдется ли у вас немного сушеной лаванды для моего сына? В последнее время он совсем перестал спать.

— Найдется кое-что получше, мэтр, — закивала Kotmadam. — Есть у меня чудесная маленькая подушечка, набитая лавандой и мятой. Я сама ее набивала. Ведь и меня Господь наказывает бессонницей. Бывает, проворочаюсь всю ночь до рассвета, только спасенье — молитва к святой Маргрит и моя подушка. Вот и держу ее под рукой. Но в последнее время она мне не нужна, совсем не нужна. Что ж, я одолжу ее вашему сыну, пусть только кладет платок под голову, когда станет на нее ложиться — не хочу, чтобы чехол засалился.

Она ушла за подушкой, а старый философ привлек к себе молодого и крепко обнял.

— Прости, сын мой, — сказал он смущенно, — болезнь сделала меня несдержанным на язык.

— Мне не за что вас прощать, вы открыли мне правду, — холодно ответил ученик.

Виллем вздохнул.

— Не принимай слова больного старика близко к сердцу. Один Бог ведает, что в них правда, а что бред, вызванный лихорадкой. Я тревожусь за тебя, это верно. Но, слава Господу, ты не останешься один, когда меня не станет. У тебя есть друг, Андреас, он — славный юноша, верный и честный. В нем столько жизни, столько силы и огня, а это признаки преобладающей Серы. Ты и он — словно две части единого целого; порой природа сводит двух столь непохожих людей, чтобы через их дружбу явить образец совершенства. Ваша встреча через столько лет благословлена Господом; вдвоем вам будет легче идти по дороге, которую Он укажет. Держитесь друг друга, дети мои, будьте вместе, заботьтесь друг о друге — и вы достигнете всего, что только пожелаете.

Тем же вечером, оставив учителя на попечении Kotmadam, Андреас направился в аббатство святой Гертруды, где проводил ночи в окружении нищих и бездомных, коим аббатство давало приют.

Было уже поздно, церковные колокола возвестили об окончании вечерней службы.

Андреас шел берегом реки. Внизу вода с тихим плеском ударялась о деревянные мостки, покрытые склизким налетом и блестящими пятнами рыбьей чешуи. Над головой философа шелестели вязы, им тихо вторил молодой тростник. Звезды, пробиваясь сквозь редкое кружево облаков, отражались на темной поверхности Диля.

Вдруг Андреас увидел человека, идущего ему навстречу. Это был Якоб ван Ауденарде. Философ отступил в тень, желая остаться незамеченным, но субдиакон поравнялся с ним и схватил его за рукав.

— Я ищу вас уже два дня. Где вы были? Где мэтр Виллем? — воскликнул он.

— С чего бы подобное беспокойство? — спросил Андреас, высвобождаясь из цепких пальцев субдиакона.

— Я был на чтениях и все видел. Воистину, мерзость и гнусность человеческие не имеют границ! Но у меня для вас хорошие вести: главный магистр коллегии Святого Духа возмущен происшедшим. Жалкое отребье ждет кнут и позорный столб, а мэтру Виллему следует воспользоваться случаем и испросить место преподавателя в коллегии. Магистру стало известно о его нужде — уверен, он захочет лично ходатайствовать за него перед советом.

Андреас в замешательстве поглядел на субдиакона.

— Это и впрямь хорошие вести, почтенный мэтр.

— Вижу, вы не слишком рады, — сказал Якоб ван Ауденарде.

— Признаться, я не ожидал подобного и потому растерялся, — ответил Андреас. — Но как магистр узнал об учителе?

Субдиакон подошел совсем близко.

— В Лёвене у вас есть друзья, господин философ, — тихо произнес он, крепко обхватив молодого человека за локоть. — И я — самый верный из них. Я ждал, что вы обратитесь за помощью ко мне, но и сам не сидел, сложа руки…

— От души благодарен вам за все, как бы ни сложилось дело, — сказал Андреас.

— Тогда советую вам не медлить. Надо пользоваться случаем, пока фортуна к вам благосклонна. Поскорее сообщите новость почтенному мэтру Виллему. Надеюсь, он перенес случившееся достойно, как подобает христианину, и сейчас находится в добром здравии?

— Его дух крепок, а телесные слабости проходят быстро.

— В таком случае да поможет ему Бог, — сказал Якоб ван Ауденарде.

— Amen, — добавил Андреас. Ему хотелось уйти, но субдиакон стоял у него на дороге.

— В тот злополучный день я видел рядом с вами одного человека, — зашептал он, вновь приблизив к Андреасу лицо, блестящее от пота. — Хорошо зная этого молодчика, я бы посоветовал вам не иметь с ним никаких дел. Он хитер, изворотлив и во всем ищет своей выгоды.

— О ком вы говорите? — спросил Андреас, отстранившись.

— О мэтре Ренье де Брие.

— О нем я знаю достаточно, — сказал Андреас.

— Тогда вам известно, что Ренье — хитрый лис. Он может протянуть вам руку помощи, но лишь до тех пор, пока сам нуждается в вас. Поверьте мне! Он будет крутиться рядом, показывать свои добрые чувства, говорить о дружбе, но, выведав все ваши секреты, предаст при первой возможности. Я знал людей, считавших его другом; но Ренье — ярый безбожник и ни во что не верит, а уж в дружбу и подавно.

Сказав так, субдиакон пошел своей дорогой.

А Андреас в гнетущих раздумьях остался стоять на берегу.

XII

Римский король и его отец, император, вошли в Брабант, а Альбрехт Саксонский, отважный и жестокий воин, остался усмирять фламандцев.

И хотя Брабант всегда хранил верность государям, Габсбурги вели себя в нем, как в завоеванной стране. Окружив себя наемниками, ландскнехтами и кирасирами, Максимилиан подошел к Брюсселю. Отцы города явились к нему в черных одеждах, чтобы выразить покорность. Их сопровождали епископ Брюссельский и знатнейшие дворяне. Регент обошелся с ними милостиво и не тронул их домов, но позволил своим ландскнехтам разграбить городские предместья. Потом, забрав из арсеналов все оружие, пушки и военные припасы, он обязал Брюссель уплатить ему сто семьдесят тысяч талеров. И посчитал сие знаком благоволения, ибо от Гента было взято в два раза больше.

Узнав о том, магистрат Лёвена отправил Габсбургу богатые подарки, а университет — шесть редких рукописных книг в золоченых переплетах, украшенных жемчугом и драгоценными камнями. Регент принял их и прислал в Лёвен тысячу копейщиков.

Они пришли и встали под стенами города. С ними был Ян де Берг, друг римского короля. Простые горожане и школяры собрались на Большом рынке, и многие призывали взяться за оружие, но магистрат не открыл для них арсеналы. Вместо этого он открыл ворота Яну де Бергу, и тот вошел в город, и с ним — тысяча солдат.

И Лёвен притих, потому что горожане боялись кровопролития.

Многие школяры были взяты под стражу: их хватали на улицах, и в домах, и в лекториях. Несмотря на то, что они не подлежали суду магистрата, их судили и приговаривали: одних — к порке кнутом, других, уличенных в сочинительстве пасквилей на императора и римского короля, — к изгнанию из города. Тем же, кто кричал громче всех, протыкали языки каленым железом.

И университет издал меморандум, в котором превознес регента и Яна де Берга за то, что один своей волей, а другой делом вернули в Лёвен спокойствие и надлежащий порядок.

А Ренье говорил Андреасу:

— Посмотри на господ ученых, аристократов духа и мысли, nobiles viri[48], что по Божьей воле были внедрены в мир, дабы поддерживать устроение божеских и человеческих законов. Взгляни, как счастливы они, точно свиньи, которые хрюкают в блаженстве у кормушки, пока мясник на их глазах режет овец и сворачивает шеи курам и уткам. Наука помогла им подняться из праха, вознесла над всеми и позволила встать вровень с избранными мира сего — а теперь они прибрали ее к рукам и сделали своей привилегией. Теперь они сделались столь важны, что величают себя domini dicendum — господа богословы. Они украшают свои дома башнями, а кафедры балдахинами из бархата; носят мантии, подбитые беличьим мехом, и в придачу — длинные перчатки самой нежной и мягкой замши, которую только можно найти. Мало им продавать знания за деньги; мало платы за экзамены и подарков; мало клянчить бенефиции у церкви. Презирая бюргеров, они, однако, во всем уподобляются им, скупают дома и земли, делаются ростовщиками. Желаю, чтобы дьявол взял их за кишки и вывернул через зад наизнанку! Они считают себя вправе топтать собратьев, бедных ученых; на школяров смотрят, как на грязь у себя под башмаками, не моргнув бесстыжим глазом, отдают их на расправу солдатне. Сами же без стыда лебезят, угодничают перед королями и князьями, без удержу льстят им, всеми средствами ищут их благосклонности. То-то спины у них круглые, хоть с горы катай. Каждому с такой спиной уготовано славное местечко в аду: черти скрутят в колесо, забьют по четыре железных спицы и поставят на повозку сатаны — будет возить его со всей адской свитой! Было время, когда университет позволял бедняку сравняться со знатными людьми — знание возвышало и облагораживало неблагородных. Теперь все по-другому. Ныне наука не делает человека свободней — зато у тех, кто ею занимается, хребет делается змеиным: кто сильнее прогнется пред власть имущими, быстрее достигнет богатства, и влияния, и почета. Брат мой, смотри внимательней на господ ученых. И если хочешь, чтобы уважали тебя и твой труд, поступай, как они!

XIII

Мучимый бессильным гневом Ренье не желал оставаться в городе. Прослышав о том, что Филипп де Круа, граф Порсеан намерен посетить свои брабантские владения, он вновь натянул паломнические одежды и в одно утро, серое, как его плащ, отправился в принадлежащее графу поместье Хеверле, под предлогом того, что желает поклониться своему покровителю.

Миновав тихую рощу — приют пилигримов, он остановился на берегу пруда, у которого еще мальчишкой разорял гнезда диких гусей. Теперь здесь было тихо; птичий пух трепетал в прибрежной осоке, но ни одной птицы не было видно. Над водой плыли волнистые пряди тумана. Белесая пелена висела над пустынными лугами, из нее, словно скалы волшебного острова, поднимались стены и остроконечные башни старого замка.

При виде места, где много лет назад он впервые увидел свет, пикардийца охватило волнение, смешанное с грустью.

Широкими шагами он двинулся вдоль канала, питающего замковый ров. Когда-то эта узкая, затянутая тиной канава казалась ему полноводной рекой, а пруд — бескрайним озером. По этой дороге он, юный шалопай, отправился в Лёвен, чтобы стать школяром; его сопровождал слуга, дряхлый старик с лицом, сизым от пьянства. Через год старик умер и был похоронен на кладбище у Льежских ворот. На том же кладбище Ренье вновь увидел Андреаса, который свел его с другим стариком, тоже стоящим на пороге смерти.

Глубокая складка пролегла между бровями пикардийца от подобных мыслей. Погруженный в них, он не видел фигуры, которая следовала за ним от городских ворот и отстала, лишь когда Ренье ступил на подъемный мост замка.

Вскоре пикардиец узнал, что вместо графа Порсеан в Хеверле прибыл его брат Якоб де Круа, епископ Камбре. С большой свитой, в которой, кроме каноников его капитула, были еще рыцари, десяток пажей, три секретаря, пять писцов, врач, два аптекаря, три повара, дворецкий, раздатчик милостыни, господин епископский визитатор и господин хранитель гардероба, он же казначей, а еще — стражники, и гонцы, и конюхи, и погонщики, и носильщики, и квартирьеры, направлялся епископ в Мехелен, ко двору вдовствующей герцогини Маргариты Йоркской.

Как все де Круа, он был высок ростом и крепок в кости, но склонность к праздности и чревоугодию ослабила его, сделав рыхлым и бледным, как мучной червь. Королевская милость долго обходила Якоба де Круа: один его брат был граф и наместник Геннегау, другой — князь империи, а он оставался каноником, и его честолюбие страдало неимоверно. Свою горечь он изливал в сочинениях, исполненных яда и брани на безбожных еретиков, восстающих против Господом данной власти. Он посвящал их регенту, но это ему не помогало. От постоянного разлития желчи его живот раздулся, лицо пожелтело, и врачи предрекли ему скорую смерть.

Но епископская шапка чудесным образом воскресила умирающего.

Восстав из мертвых, он покинул свой замок в глухом местечке Рикстел, однако до своей епархии не добрался, обосновавшись покамест в княжестве Шиме. Там к нему вернулось прежнее здоровье. Бледные щеки вновь округлились и разрумянились, а стать и дородство священнического тела вызывали негодование иных постников.

Герцогиня Маргарита, с коей Якоба де Круа связывала давняя дружба, выразила желание видеть его у себя, дабы ее внук, наследник Бургундский, получил от епископа духовное напутствие.

В шелковой сутане, в плаще, подбитом горностаем, с филигранным распятьем на жирной груди, то верхом на испанском жеребце, то в носилках с парчовыми занавесями, ехал епископ по земле Брабантской. А за ним под надежной охраной длинной вереницей следовали повозки с мебелью и посудой, книгами и церковной утварью, одеждой и припасами.

И нищих, попрошайничавших у дороги, и крестьян, сбегавшихся поглазеть на этакое зрелище, епископ от души благословлял унизанной перстнями, пухлой холеной рукой.

В Хеверле его появление наделало большого шуму.

Едва Ренье вошел в замок, как у него зарябило в глазах и запело в брюхе. Замковый двор весь был забит лошадьми и мулами, возками и телегами. Между ними толкались люди, грызлись и лаяли собаки, с заполошным кудахтаньем метались растрепанные куры. Двор был похож на котел с кипящей похлебкой — от неутихающей сутолоки над ним поднимался пар, в котором крепкий дух людского и лошадиного пота смешивался с запахом навоза, жареной рыбы, острых соусов и сладких пшеничных пирожков.

Внезапно пикардийца охватило беспричинное веселье, и он рассмеялся. В глубине души Ренье был доволен тем, что оставил Лёвен и явился сюда, и даже суета в замке пришлась ему по вкусу. От утомленного пажа он узнал, что прямо с дороги епископ пожелал принять ванну, а потому до обеда нечего и думать о том, чтобы узреть его преосвященство. Тогда пикардиец решил, что будет добрым делом и ему немного подкрепиться, и повернул в сторону кухни. Путь туда преграждала грозная фигура епископского эконома; его свирепое лицо, а пуще того — тяжелая связка ключей, зажатая кулаке на манер шестопера, вынуждали страждущих благоразумно держаться в отдалении.

Поразмыслив, пикардиец решил, что коли дьявол сумел пролезть в райские кущи, то и людям не составит труда последовать его примеру. Ренье припомнилась лазейка на огороде, из которого при известной ловкости можно было попасть на закрытый кухонный двор. В прошлом пикардиец не раз хаживал этой дорогой, и теперь ноги сами понесли его мимо хозяйственных построек из серо-желтого ноздреватого известняка, лепившихся друг к другу, как соты в улье. Он перепрыгнул через канаву, распугав копошившихся тут же поросят, и оказался на месте. Дверь, ведущая в кухонный двор, была распахнута, из проема струился горячий, насыщенный ароматами воздух.

Словно хорь в курятник, Ренье скользнул внутрь.

Вдруг над его головой распахнулось окно женских покоев, и нежные звуки лютни вплелись в крики и шум, шипение огня и грохот сковородок. Женский голос пел:

Как же чудно предаться страсти, желанный мой!

Нет, других занятий мне и не надо,

В этой жизни для нас одна лишь отрада —

Это страсть, что бог внушил нам с тобой.

Если б только век не вставать с простыней

И ласкать друг дружку так, чтобы дух из тела!

Я бы жизнь отдала ради такого дела,

Церковных причастий услада сия милей.

Ренье остановился. Между тем кухарка при виде незваного гостя выскочила наружу и бросилась к нему, размахивая пучком душистых трав. Первый удар пришелся пикардийцу по спине, от второго он увернулся и быстро вскарабкался вверх по увитой плющом ограде.

— Бездельник, проходимец, еретик проклятый! — прокричала снизу кухарка. — Сунься сюда еще раз — получишь кипятка и до смерти проходишь с обваренной рожей!

Но Ренье засмеялся. Не слушая ее воплей, он сел на ограду верхом, надвинул шляпу на нос и запел хриплым голосом:

Пусть священник в церкви гнусавит молитвы,

Я свои полки поведу в сраженье!

Ничего нет прекраснее этой битвы,

Слаще победы в ней может стать пораженье.

Меньше слов — пушка к бою готова,

Буду палить из нее снова и снова.

Лютня смолкла, и в окне показалось румяное женское личико, а за ним — еще одно.

— Что за трубач трубит атаку в этих стенах? — спросила первая, красивая молодая дама в малиновом платье, белокурая и свежая, как наливное яблоко, с темными живыми глазами, в которых искрился смех.

— Не трубач, а петух, — подхватила вторая, по виду служанка, но уступающая госпоже лишь богатством наряда. — Петух взлетел на стену и голосит на весь двор, блудник этакий!

— А ты, стало быть, курочка? — сказал ей Ренье. — Подать тебя в винном соусе — славное будет угощение.

— Не про твою честь, — ответил она, показав ему язык. — Ты и на петуха не похож, такой серый да ободранный.

— Из перьев супа не сваришь, милая птичка. Навар дает то, что под ними.

— Очень надо заглядывать тебе под перья, — фыркнула служанка.

— А я бы не прочь тебя ощипать. Ведь сказал мудрец: nuda veritas[49], что значит — истина узнается без одежды.

Служанка вспыхнула, а дама рассмеялась.

— Кто же ты есть, странный господин? — спросила она. — Говоришь, как ученый, но что за убор на тебе? Твой плащ усыпан ракушками, шляпа усеяна образками, на руке — четки. Господа ученые, я слышала, чудно одеваются, но ты, право, чуднее всех.

Ренье сдвинул шляпу на затылок.

— Я побывал у святого Иакова в Компостеле.

— Так значит ты паломник, — сказала дама, — из тех, что ищут милости Божьей и его святых.

— Я дал обет приветствовать святого Иакова лицом к лицу и исполнил его.

Дама перекрестилась.

— Благое дело тебе зачтется. Однако скажи, ответил ли святой на твое приветствие?

— Поначалу он меня не заметил. Но когда я поднес ему в дар свечу весов в четыре фунта, он как будто улыбнулся и наклонил голову. А когда я уходил, на меня вдруг пролился дождь из раковин — некоторые как прилипли к плащу, так и остались на нем.

— Вот чудо! — воскликнула дама. — Какой добрый святой! Он всем дарит раковины?

— Всем, кто просит, и даже тем, кто не просит, — ответил Ренье. — Этих раковин у него большой запас, их выносит море по соседству.

Дама вздохнула.

— Воистину святые дары. Хотела бы я рассмотреть их как следует.

Пикардиец с удовольствием оглядел ее румяные щеки, лилейную шейку и пышные груди, прижатые слишком тесным корсажем.

— Хотел бы и я показать их вам поближе, сударыня.

— Стало быть, мы желаем одного и того же, — кивнула она, бросая на него нежный взгляд. — Как жаль, господин паломник, что тебе нельзя будет придти ко мне. Его преосвященство, мой опекун, радея о моей добродетели, запретил мне принимать посетителей здесь в покоях. Я поклялась ему в этом.

— Похвальная, благородная забота, — сказал Ренье. — Но добродетель — такая ценность, которую лишь скряги держат под замком.

— И все же я должна сдержать клятву, если не хочу погубить свою душу. Верь, господин паломник, без благословения святого отца ни один мужчина не переступил моего порога.

— А как насчет окна? — спросил пикардиец.

— О нем речи не было, — ответила дама. — Но окно высоко, а лестницы у тебя нет.

Но она вдруг вскрикнула, потому что Ренье вскочил и побежал по ограде к стене, в которую она упиралась. Это была стена старого птичника. Когда-то его крыша была прямо под окнами женских покоев, но теперь солома осыпалась, а стропила сгнили, и от желанной цели пикардийца отделял провал в добрых восемь футов. Не останавливаясь, Ренье прыгнул и упал грудью на край окна.

Женщины поспешно втащили его внутрь.

— Храни его Господь! — воскликнула служанка, с восторгом глядя на гостя. — Что за отчаянный молодчик!

— Пойди-ка постой у двери, — велела ей хозяйка. — Если кто спросит, скажи, что я молюсь святому Иакову о здоровье его преосвященства.

И служанка ушла с большой неохотой.

А дама без помех смогла рассмотреть «дары святого» и все прочее, что ей было угодно.

Епископ не торопился покидать замок, и прошел слух, что от ванны, принятой с дороги, к нему вернулась прежняя немощь. Однако повара трудились, не покладая рук, и каждый день в хозяйские покои отправлялись жареные цыплята, и рыба, и дичь с соусом и гарниром, и сыр, и вина, и сладкие пирожки — хватило бы на десяток больных и еще осталось.

А Ренье с дамой, которую звали Бриме де Меген, проводили эти дни в согласии и веселье. Но, чтобы не погубить души своей любезной, пикардиец по-прежнему приходил и уходил через окно.

Как-то Бриме сказала ему:

— Ты и вправду отчаянный, Ренье. Кажется, ты ничего не боишься. Обидно, что такой молодец сидит над плесневелыми книгами. Из тебя вышел бы хороший ландскнехт, не хуже тех, что служат римскому королю.

— Я люблю кровяную колбасу, но не хочу ею становиться, — ответил Ренье.

— Да, жизнь солдата короткая, зато нескучная и пышная, как его костюм. А какие камзолы были у ландскнехтов в Шиме! Сколько великолепия, какие ленты, нашивки, разрезы! Разве такой костюм подошел бы тебе не лучше, чем этот унылый плащ?

Тут пикардиец стал ее целовать, и Бриме замолчала. Потом, разомлевшая и счастливая, она лежала у него на груди.

Вдруг ее лицо стало печальным.

— Будь ты солдатом, милый, — прошептала она, — пошел бы служить его преосвященству, стал бы капитаном его охраны и отправился бы с нами в Мехелен.

— В Мехелене тебе будет, чем утешиться, — сказал Ренье.

— Ах, нет! Его преосвященство хочет сделать меня дамой герцогини Маргариты, а она так набожна и строга, что почитает грехом даже шутки и песни во славу Божью. Говорят еще, что герцогиня скупа и не любит тратиться на стол, оттого весь двор вынужден поститься. Никаких развлечений там нет, а фрейлины, словно монахини, носят только черное и серое, целыми днями молятся и вышивают алтарные покровы для церквей.

— Я слышал, что бургундский наследник сейчас живет в Мехелене, а при нем — много молодых кавалеров.

— Да, кавалеры там есть, но герцогиня следит, чтобы они не смели подходить к дамам ближе, чем на длину руки. Всякие любезности, прикосновения и поцелуи запрещены, а девушек, застигнутых на этом приятном деле, секут, точно гулящих девок! — И Бриме заплакала, как будто розга уже отметила ее нежную кожу.

А Ренье развлекался, губами ловил слезы, текущие из прекрасных темных глаз.

— Не плачь, — говорил он. — Птицы не плачут, когда им вырывают перышки, они лишь поют звонче. А ты, моя красавица, стоишь всех птиц на свете. Твой голос звенит, словно ручей, твоя кожа бела и чиста, точно снятое молоко, а губы — слаще земляники. Прелестей твоих не скроешь и под монашеской рясой, и нет такой клетки, чтобы тебя удержала. Пока не пришло время улететь, мы еще споем с тобой песенку, да глядишь — и не одну.

— Господи, благослови болезнь его преосвященства! — благочестиво произнесла Бриме.

XIV

Тем же вечером, когда зашло солнце, Ренье оставил свою любезную.

В башнях и на стенах замка горели огни, но внизу было темно, как в колодце. Вдруг у ворот послышались голоса, и какой-то всадник въехал во двор. К нему подошел стражник с фонарем в руках, и пикардиец увидел, что конь весь в пене и тяжело дышит, а прибывший заляпан грязью до самой шляпы. Бросив поводья конюху, он соскочил на землю и заторопился к лестнице, ведущей к хозяйским покоям; пикардиец услышал слова, сказанные им сидевшим у двери караульным:

— От князя Шиме — послание его преосвященству. Он ждет.

«Не в этом ли причина болезни епископа? — подумал Ренье. — Чтоб мне пропасть, если назавтра преосвященный не будет здоров».

Вывернув плащ наизнанку, пикардиец опустил капюшон пониже и скользнул следом за вестовым. Стражник окликнул его, но Ренье не обернулся, только сердито заворчал себе под нос. Второй караульщик сказал:

— Это чертов астролог его преосвященства, пусть идет.

— Не помню, чтобы сегодня он спускался из своей башни, — возразил первый.

— Дурак ты, если думаешь, что ему для этого нужна лестница, — сказал второй. — Хочешь, беги за ним, хватай его, а я с места не сдвинусь. Астролог это или дьявол, его господин — пусть святой отец с ними разбирается, коли сам пригласил не того, так другого.

— Когда-нибудь ты лишишься языка за богохульство, — сплюнув, произнес первый. Однако он остался на месте, и Ренье без помех добрался до покоев епископа. Под аркой при входе он наткнулся на трех пажей, игравших в кости. Один из них, рослый детина, более годный в алебардщики, чем в пажи, грубо спросил его:

— Что ты здесь забыл, приятель?

— Я ищу свою тень, — ответил ему Ренье. — Обычно я привязываю ее к ногам рыбьими кишками, но сегодня на меня налетели собаки и, не успел я оглянуться, сожрали их подчистую. Тень испугалась и бросилась бежать, я — за ней, но в темноте ей удалось ускользнуть. Господа, не пробегала ли она мимо вас?

— Что ты болтаешь? — смеясь, спросил паж. — Твоя тень у тебя за спиной.

— Эту я одолжил у эконома, чтобы не ходить совсем без тени. Пока он спит, она ему не нужна. Но если не найду свою, ее тоже придется вернуть.

— Так пойди и поищи, — сказал паж. — А не найдешь — поделом тебе. В другой раз не будь раззявой.

Но пока он говорил, двое других подменили игральные кости.

— Раззява тот, кто во время игры упускает из виду стакан, — заметил Ренье.

Обозленный паж принялся награждать приятелей тумаками, а пикардиец, убедившись, что этим троим теперь не до него, без помех прошел по гулкому коридору, в конце его свернул и очутился в старой навесной башне у внешней стены. В давние времена здесь постоянно находился дозор; теперь же башня была пуста и заброшена и все чаще служила отхожим местом. Ее крыша прохудилась, бойницы понемногу осыпались. Зато до окна епископских покоев отсюда было рукой подать, и Ренье с детских лет знал, что, если встать снаружи на козырек, можно услышать, о чем говорят по соседству. Однако к своей великой досаде он обнаружил, что от козырька осталось лишь несколько расшатанных камней, которые не выдержали бы и мальчишку, не то что здорового пикардийца.

В окно было видно, как епископ расхаживал вокруг жаровни с углями и взволнованно потирал руки. За ним, словно тень, двигался человек в серой выцветшей мантии с оловянными бляхами у ворота и на рукавах — в нем Ренье узнал астролога, которого Якоб де Круа повсюду возил с собой. Вкрадчиво изогнувшись, он что-то отвечал нетерпеливо бросающему вопросы епископу и поминутно облизывал губы тонким, как у змеи, языком. Но тщетно пикардиец вытягивал шею, напрасно напрягал слух — до него долетело лишь несколько отрывочных фраз.

Епископ сказал:

— Все кончено, это опала… — И еще: — …он не потерпит, многие дворяне Брабанта, Фландрии и Геннегау пойдут за ним… — И еще: — …французский король будет рад этому и поддержит его во всем…

А астролог произнес:

— Им управляет Марс, злое светило, а также Сатурн… злое со злым — хорошее сочетание, но в аспекте дает мало удачи…

И епископ сказал:

— Мой брат, князь Шиме, слышал от него, будто он никогда ни в чем не пойдет против римского короля, своего родственника, и молодого эрцгерцога, своего господина…

А астролог добавил:

— Светило короля — Венера, а еще Плутон… соединение доброго со злым — злое… — И еще: — …Юпитер, к которому он стремится, поврежден — это говорит о чрезмерной расточительности, недальновидности и крупных просчетах…

Епископ спросил:

— Есть ли третий? — И еще: — Случится ли война?

И астролог ответил:

— …Луна в Тельце — доброе светило, в Козероге — злое…

Большего пикардиец не услышал. Из башни ушел он, раздраженный, как гуляка, не получивший веселья в праздник. А на следующий день епископ со всей свитой и Бриме де Меген отбыл своей дорогой.

И Ренье в дурном настроении вернулся в Лёвен.

XV

У городской заставы он увидел несколько повозок, перегородивших путь к воротам, и группу встревоженных крестьян. Подойдя к ним, Ренье узнал, что по «указу о сборищах» все городские рынки отныне должны быть открыты не более двух дней в неделю, и в остальное время торгующих там крестьян велено не пускать в Лёвен, вплоть до особого распоряжения магистрата. Для многих это было тяжелым ударом, и лица людей были бледны от растерянности и страха.

— Расходись, — говорили им стражники. — Нечего вам, голодранцам, тут делать. Прочь! Отправляйтесь по домам! А то и вас назовут мятежниками и станут поступать с вами, как того велит закон.

— Что мне твой закон! — крикнула в ответ крестьянка, стоявшая рядом с Ренье. Она и еще одна женщина, помоложе, держали на плечах жердь с мотками льняной пряжи. — Разве закон накормит моих детей?

— Мятежи поднимают городские, — сказал ей коробейник в сером колпаке, с рожей цвета протухшего яичного желтка. — Господа безобразничают, а платят бедняки.

Крестьянка злобно сплюнула, а ее товарка залилась слезами. Движимый состраданием Ренье подал ей серебряный флорин, но при виде монеты женщина расплакалась еще горше.

Поскольку люди отказывались расходиться, стражники пригрозили, что опустят решетку. Но делу это не помогло, и пикардиец направился к Льежским воротам. У крестьян они пользовались дурной славой, потому Ренье не без основания полагал, что там-то помех не будет. Так и случилось.

Войдя в город, он прежде всего увидел Андреаса. Ренье хотел окликнуть его, но удержался. Показалось ему, или действительно неподалеку мелькнула кислая рожа Якоба ван Ауденарде? И вместо того чтобы подойти к философу, пикардиец встал неподалеку, разглядывая его, как в первый раз.

Привалившись к кладбищенской стене, Андреас смотрел перед собой затуманенным взором. Сейчас он сам немногим отличался от каменных изваяний на иных могилах — может, неспроста его так тянуло к этому месту?

Ренье пришли на ум паломники, которых он встречал на Турской дороге: многие из них постоянно пребывали в состоянии молитвенного экстаза, и не было такой вещи, такого суждения, в котором они не усмотрели бы связи с Христом. Они находили ее во всяком обыденном деле: кусок хлеба делили на четыре части, три из которых съедали во имя святой Троицы, а четвертую — во славу любви, с которой Дева Мария давала пищу своему милому дитяте Иисусу; питье выпивали в пять глотков, по числу ран на теле Господа, и пятый делали двойным, ибо из раны на боку Христа истекали и кровь, и вода. По дороге они не пропускали ни одной церкви, ибо верили, что не ослепнут и не умрут от удара в день, когда ходили к мессе. Также верили они, что, пока длится месса, человек не стареет.

Но были и другие — эти так страстно искали Божьего знака, что ко всему остальному делались будто слепые. В своем рвении они порой доходили до исступления: из собственной души создавали храм и целыми днями усердно зазывали туда Господа. Когда же религиозный пыл исчерпывался до донышка, они уходили в сны и фантазии, почитая их за чудесные откровения. Их глаза, как и глаза Андреаса, не видели дольнего мира; вместе с тем им как будто открывалось что-то иное.

У Виллема Руфуса не было такого выражения — взор старика, хоть и подслеповатый, все еще не утратил живости и интереса к тому, что его окружало.

Ренье, чье раздражение не только не прошло, но по прибытии в Лёвен даже усилилось, ощутил, как в нем закипает злость на друга. В былые времена такое тоже случалось. Но достаточно было наградить Андреаса увесистым тумаком и получить такой же в ответ — и в тот же вечер все противоречия легко смывались рекой пенного ламбика. Пикардиец спросил себя, не вернет этот старый испытанный способ их прежнюю дружбу, не омраченную тенью Черного дома; но когда он уже готов был окликнуть приятеля, Андреас повернул голову и посмотрел на него в упор. Он не кивнул ему, не разомкнул сложенных на груди рук, не сделал шага навстречу, но его лицо изменилось, как в зеркале отразив чувства, обуревавшие пикардийца. На миг разделявшая их стена дала трещину, и каждый ощутил жар и бурление крови в жилах другого, нетерпение, притаившееся в уголках плотно сжатых губ, и вызов в упрямо выставленном лбе, как свои собственные. Оба напряглись, и их взгляды скрестились, как копья на ристалище. Потом, не проронив ни слова, они разошлись: Андреас остался стоять на месте, а Ренье широкими шагами устремился в центр города.

На Старом рынке солдаты Яна де Берга заняли все трактиры. Горожан почти не было видно. Неподалеку от «Лебедя» пикардиец наткнулся на компанию школяров, громко распевавших:

Жжет внутри,

И гнев силен,

Горькой желчью напоен.

Сердце вторит,

Плачут очи —

Ах, терпеть уже нет мочи!

Они с вызовом глядели на солдат, а те отвечали им ругательствами. Но стоило хоть одному солдату приблизиться, как школяры бросались врассыпную, словно верткие рыбешки, чтобы собраться в другом месте. При этом они хохотали и пели:

Я несусь,

Как Божий свет,

Словно птица из тенет.

Ни цепей

Ни замков,

Век бродяжничать готов.

А на улице Портных Kotmadams из окон осыпали солдат бобовой шелухой.

Виллем Руфус, кутаясь в шерстяное одеяло, сидел в своем кресле.

— Как здоровье, мэтр? — спросил его Ренье.

— Благодарение Господу и нашей любезной хозяйке, сегодня я чувствую себя гораздо лучше, — улыбаясь, ответил старик. — И тебя, слава Богу, я вижу в добром здравии. Ты отсутствовал несколько дней, сын мой. Поведаешь ли, что за нужда погнала тебя с места?

— Нужда остается нуждой, как ее не назови, — сказал пикардиец. — Наш брат ученый вечно сидит в ней по уши. Нужда — его хлеб, и питье, и молитва на сон грядущий. Нужда сосет его изнутри и глодает снаружи. На тот свет он уходит под плач нужды, и она же бросает последнюю горсть земли в его могилу. Не знаю наверняка, но может статься, что за все наши грехи мы расплачиваемся нуждой, и по нужде каждому будет отмеряно на том свете.

— Ты как будто не в духе, — заметил Виллем.

Ренье шумно выдохнул.

— Сам не знаю, мэтр, — произнес он нетерпеливо. — Я — точно крепость, осажденная врагом. Сердце мое гудит, словно набат, кровь кипит и зовет на битву. В моих руках столько силы, что я мог бы подбросить землю к небесам, а потом расколоть ее одним движением пальцев, как пустую скорлупку. Я… Да что там! Сейчас я видел солдат римского короля — они шныряют повсюду, помоечные крысы. Я видел их рожи, как вижу ваше лицо — сизые от пьянства, бледные от блуда, жадные, вороватые, тупые рожи — и расквасил ли я хоть одну, как мне того хотелось? Тронул ли я хоть одного из этих поганых ублюдков, явившихся сюда проливать кровь своих соотечественников? Начистил ли загривок хоть одному из мерзавцев, паскудников, паршивых псов, рожденных ледащими суками? Нет, я просто проходил мимо, хотя кулаки у меня зудели, как у чесоточного. Спросите меня, почему? Уж не потому, что страх вылился у меня в штаны!

— Почему же, сын мой? — кротко спросил Виллем.

— Не знаю, мэтр, не знаю! — с мукой в голосе повторил Ренье. — Но я чувствовал, будто бы на каждую мою руку повешена пятидесятифунтовая гиря, а на шею — жернов весом в сто фунтов, и от их тяжести плечи у меня ломило и выворачивало. И сейчас еще ломит.

Старик смотрел на него, подслеповато моргая.

— Тебя лихорадит, — сказал он с тревогой. — Не болен ли ты, сынок?

— Мне было бы легче, будь это болезнь, — ответил пикрдиец. — Но телом я здоров, как бык.

— Стало быть, причина в душе, — вздохнул Виллем. — Смятенный дух обнимает землю и овладевает плотью человеческой…

— Объясните, мэтр.

— Приглядись и прислушайся, и сам все поймешь. Воробьи тревожно пищат под крышей, воздух тяжел и влажен, хотя грозы нет и близко, хозяйская кошка целое утро таскала котят из подвала на чердак, из углов тянет плесенью, а люди не находят себе места и мечутся, подобно каплям ртути на железном подносе. Мой сын Андреас… — Старик снова вздохнул и провел по глазам трясущейся рукой. — Мой сын, да… Сокровенные свойства человеческой души рано или поздно выходят наружу. Чаще всего это происходит, когда, как сейчас, в природе усиливается Меркурий, неустойчивое начало.

— Стало быть, в нем все дело? — спросил пикардиец.

— Говоря «дело», философы подразумевают «Делание». Делание никогда не свершается в одном лишь тигле, но всегда — в природе, человеке и Боге. Весь мир подобен философскому яйцу, так же как человек есть фоб, в котором беспрерывно происходит выработка добродетелей. И оба они — сосуды в печи Господа, разогреваемые Божьим огнем. Процессы, операции, цвета, воздействия — все сходно с тем, что видит философ в своем атаноре.

— И что видно вам, мэтр?

— Нынче на рассвете я увидел двух змей, одну крылатую, а другую без крыльев. Эта вторая свернулась клубком на полу почти на том месте, где ты стоишь: она шипела и разевала пасть, готовясь к атаке, и яд капал с ее клыков. Крылатая не давала ей поднять голову, кружила над ней и била крыльями по глазам. При этом она пыталась взлететь выше, но не могла, потому что их хвосты были связаны. Я пытался разгадать эту загадку, но ты, сынок, не ведая того, открыл мне ключ к ее решению. Я увидел, что Меркурий, летучая природа, неразрывно связан с Серой, природой устойчивой: усиливаясь, он одновременно усиливает и подавляет ее. А что это, как ни первая стадия герметического процесса? В сосуде влияние Меркурия дает материи пеструю окраску; в человеческом теле оно вызывает лихорадку и брожение жизненных соков; среди людей — смущение умов и выход подавленных желаний. Клятвы, данные в это время, все недействительны, ибо будут нарушены. Но господство крылатой змеи длится недолго — не пройдет и сорока дней, как Меркурий уступит Сатурну, господину черного цвета. Чернота — знак гниения; философы называют ее западом, затмением, головой ворона, смертью. Людям она сулит помрачение рассудка, телесную слабость, летаргию; миру — разрушение, порчу, торжество лжи, раздоры и предательство.

— Но, мэтр, — заметил Ренье, — куда уж темнее? Разве тьма египетская падет на Нидерланды. Порча, раздоры и предательство давно пируют в наших землях, и, думаю, сорока лет не хватит, чтобы выжить их отсюда.

— А я говорю — сорока дней не пройдет, и наступит «час тьмы», и хуже будет, если он не наступит! — воскликнул старик, стукнув по подлокотнику. — Движение природы и благодати противоположно, но благодатью и природа очищается. Природе противно умерщвление, но лишь из него рождается новая жизнь.

— Чью смерть вы видите, мэтр? — спросил Ренье.

Старик опустил взор.

— Того, кто будет призван Господом, — пробормотал он чуть слышно. — Кто принесет себя в жертву воле Божьей, в Боге же обретет покой свой. Огонь разожжен, и материя приведена в движение. Черный цвет — ключ и начало Делания, за ним приходит белизна, Сатурн уступает место Луне, душа воскресает, прах и вода делаются воздухом, а земля вступает в союз с небом.

Сквозняк прошел по комнате, леденя всех, кто в ней находился. Потом Ренье взмахнул рукой и рассмеялся, разрушив оцепенение.

— Если мир — яйцо, стоит хорошенько окатить его кипятком, чтобы стал белым с золотой сердцевиной. Зря я не вздул ублюдков господина де Берга, славный костер сложился бы из этих полешек. Спасибо за науку, мэтр, в другой раз уж не стану сдерживаться.

Виллем Руфус пришел в себя и поглядел на него с беспокойством.

— Не спеши, сынок, и не извращай мои слова. Отец де Лилль говорил: «Грейте умеренно философский раствор в сосуде». От сильного жара сосуд лопается, и материя пропадает. Также пропадет и жизнь, ведь тело человеческое — сосуд, нежнее и тоньше венецианского стекла.

Пикардиец рассеянно кивнул, но подумал о другом.

— Мэтр Виллем, уверен, книгу звезд вы читаете так же легко, как земные знаки. Астрология, верно, для вас, что букварь для школяра.

— Ох, Ренье, — покачал головой старик, — право же, не стоит придавать большого значения подобным вещам. Не спорю, астрология — подспорье философу, она дополняет наши знания о природе, но следует помнить, что земля и небо — книга, написанная на разных языках, но одной рукой. И на земле, и на небо все говорит об одном, а коли так — дважды перечитывать одну страницу надо лишь тогда, когда смысл не ясен. Мои глаза и раньше хорошо различали лишь то, что вблизи, поэтому я редко обращаю их к звездам. Если хочешь, вот тебе мой совет: не ищи ключ нашего Делания в астрологии, магии и каббале. Знаю, многие так поступают — никогда не начинают процесса, не осведомившись, благоприятно ли влияние планет… Astra inclinant, non necessitant[50]. Остальное — мишура, милая сердцу суфлера, и… Ренье! Ренье! Куда же ты?

Но пикардиец, не сказав ни слова, выскочил на улицу.

XVI

Он пришел на Овечью улицу и постучал в дверь старого каменного дома с соломенной крышей, раскрашенной под черепицу. На втором этаже скрипнули рассохшиеся ставни, и хриплый голос неприветливо прокаркал в открывшуюся щель:

— Кого еще дьявол принес, на ночь глядя?

— Здесь живет Симон де Врис, бакалавр богословия? — спросил пикардиец.

— А тебе что за дело?

— Такое дело, что я его ищу.

— Много таких шляется вокруг и ищет, что ни попадя. У меня на каждого хватит помоев — и на твою долю хватит, если не уберешься!

— Да тебе стоит лишь рот раскрыть, чтобы загадить все вокруг, — нетерпеливо крикнул Ренье. — Эй, старая волынка! Где Симон де Врис?

— Где, где! В хлеву, в луже, в трактире, под хвостом у сатаны — ищи, где хочешь, а здесь его нет! — Ставни захлопнулись, напоследок осыпав пикардийца древесной трухой. Ренье с досадой пнул косяк. Вдруг дверь приоткрылась, и пышнотелая девица, высунувшись наружу, как опара из горшка, громко шепнула:

— Если господин ищет Симона, то он на верном пути. Симон ушел, но обязательно вернется, не сейчас, так к утру. — Она подмигнула пикардийцу и скрылась.

— Благослови Господь добрые сердца и пригожие мордочки, — пробормотал Ренье.

Предстояло ждать, и он подумал, не отправится ли ему в трактир у Намюрской заставы, чтобы скрасить ожидание. Но, не пройдя и половины пути туда, пикардиец услышал неровный стук деревянных башмаков и увидел человека, который, качаясь из стороны в сторону, брел ему навстречу. Некогда черная, а теперь расцвеченная всеми оттенками грязи мантия клоками свисала с его тощих плеч. Шляпы на нем не было, и всклокоченные волосы закрывали опухшее от пьянства лицо, из-под них при каждом вздохе вырывались свист и бульканье и летели брызги слюны. Тяжелый винный дух плыл вокруг прохожего, как облако. В двух шагах от пикардийца человек внезапно согнулся, точно циркуль, и уперся ладонями в стену ближайшего дома — его рвало.

Ренье остановился тоже и недоуменно поскреб в затылке. Что-то в пьянице показалось ему знакомым. Дождавшись, пока он закончит свое дело, Ренье промолвил:

— Господь с тобой, брат Симон.

Пьянчужка выпрямился и оттер рот.

— Кто это сказал? — спросил он, икая.

— Друг, — ответил пикардиец.

Симон потряс головой, и лицо его расплылось в жалобной гримасе.

— Нет у меня друзей, все меня бросили…

— Скажи лучше, ты поменял их на выпивку, — произнес пикардиец, взяв его под руку.

— И то правда, — подумав, согласился Симон. — Я променял всех, всех своих славных круглых дружков, красненьких, и беленьких, и даже одного желтого — пропил все, что у меня было… хоть было-то совсем немного. А заведутся еще — и их пропью. Жалеть тут не о чем. Эти друзья мне не верны и никогда не будут… А ты кто таков? — вдруг спросил он, остановив взгляд на Ренье.

Вместо ответа пикардиец вытянул вперед руку и провел пальцами по ладони до запястья. Симон де Врис сплюнул:

— Не тычь в меня своими лапами. У тебя, чертов брат, язык отсох, что ли? Отвечай, как человек, или убирайся обратно в ад, откуда ты явился…

— Хорошо же тебе выполоскало мозги, — заметил Ренье. — И память отшибло, как я погляжу. Ну же, вспоминай: я — Ренье де Брие, два года мы с тобой качались в одной лодке.

— А! — завопил вдруг Симон. — Я вспомнил, чертов брат! Ты — мертвец, потопивший наш корабль! С того света ты явился по мою душу? Тьфу-тьфу, святой Квентин, защити от зла! Оставь меня, дух нечистый! — Он рванулся прочь, но, запутавшись в собственных ногах, во весь рост растянулся на земле.

Ренье поднял его за шиворот и перекинул через плечо, словно мешок с трухой. Пьянчужка дернулся раз или два, потом глаза у него закатились, руки и ноги обвисли, и весь он обмяк, а Ренье, грузно печатая шаг, понес его к дому. Служанка открыла дверь сразу, и ее пышная грудь затряслась от еле сдерживаемого смеха:

— Говорила же, господин бакалавр вернется. И до утра ждать не пришлось.

— Verum, голубушка. А теперь покажи-ка, где ночует господин бакалавр, да принеси ведро воды. И больше я тебя не потревожу.

— А хоть бы и потревожили, — хихикнула она, искоса поглядев на него. — Я ведь не из тех, кто без дела мнет подушку.

Ренье шлепнул ее по выцветшей юбке:

— Веди, красотка. Будет время и для ночных песен, а сейчас помоги сгрузить этот дырявый бурдюк, пока его содержимое не изгадило мне одежду.

Продолжая хихикать, девица стала подниматься по лестнице, а Ренье с его ношей шел следом. Она распахнула перед ними чердачную дверь и убежала, на прощанье обласкав пикардийца улыбкой и взглядом.

Внутри все было заставлено разным хламом едва ли не под самую крышу: дырявые сундуки, стол без ножки, стулья, старая жаровня, корзины с торчащими прутьями, разбитые или треснувшие горшки — все было свалено, как попало, и заляпано птичьим пометом. Наверху на темных стропилах сидели важные голуби и, курлыча, раздували сизые зобы. У окна стояла низкая дубовая подставка для книг и валялись покрытые пылью бутылки. Тут же в углу лежал продавленный тюфяк, на который пикардиец свалил свою храпящую ношу.

— Кто назвал эту конуру убежищем астролога, пусть подавится собственными зубами, — брезгливо отряхнувшись, пробормотал он. — Однако до утра толку от пьянчуги не будет. Бог знает, будет ли толк вообще… Дьявол привел меня в эту дыру! Похоже, мой друг Симон теперь видит звезды только на дне стакана. Если окажется, что все напрасно, я вывешу его за ноги в окно — там ему самое место.

Ренье поглядел вокруг, но не увидел ничего, что дало бы ему надежду. Симон де Врис спал мертвецким сном, на тюфяке под ним медленно расплывалось мокрое пятно. Острый запах мочи ненадолго перебил застарелую вонь. Ренье отступил к окну и сел на пол, вытянув ноги. Подставка мешала ему — он взялся за нее, чтобы освободить себе место, и услышал, как внутри что-то зашуршало. Откинув заляпанную воском и жиром крышку, пикардиец увидел аккуратно сложенные квадрант и бронзовую астролябию, завернутые в холст свитки и связку книг с потертыми корешками: «Альмагест» и «Тетрабиблос» Птолемея, «Introductorium» Альбумасара, «Opus majus» Рождера Бэкона, «Книга астрономии» Бонатти и «Эфемериды» Региомонтана — подлинное богатство астролога.

При виде них Ренье посветлел лицом и глянул на спящего добрее.

— Возможно, не такой уж ты болван, — пробормотал он и улегся на полу у окна, положив под голову «Тетрабиблос».

Еще до рассвета он был на ногах, бодрый и дрожащий от нетерпения.

Симон де Врис храпел, уткнувшись лицом в тюфяк. Без долгих размышлений Ренье схватил пьянчужку за шиворот и сунул его голову в ведро с водой. Через секунду гнусавый храп сменился бульканьем и стонами, потом Симон дернулся всем телом, запрокинул лицо и завопил, что есть силы:

— На помощь! Убивают!

— Врешь, холодная вода только на пользу, — сказал Ренье, придержав его за пояс, чтобы не брыкался. — Стоило бы окунуть тебя целиком, да купель маловата.

— Пусти меня! — прокричал Симон, фыркая, точно тюлень.

— Отпущу, когда протрезвеешь.

— Не хочу я трезветь…

— Придется, иначе висеть тебе за окном, — сказал Ренье. Ощутив на себе его железную хватку, пьянчуга перестал сопротивляться и сполз на пол.

— Чего ты хочешь, злой человек? — заныл он. — Какое тебе дело, трезвый я или пьяный? Отстань, Бога ради. Пока вино во мне, я счастлив. Что ты за злодей, если хочешь заставить меня страдать? Какой прок тебе от моих мучений? Мою душу уже не спасешь, а голова привыкла к хмелю и сроднилась с ним. Выгнать его, все равно, что высосать мозг из черепа. Зачем тебе это надо?

Ренье поднял его и усадил на стул.

— Слушай, жалкая образина, пей ты, сколько хочешь, залейся виной по самую плешь, плавай в вине, тони в нем — мне все равно. Но сейчас будь любезен, протрезвей настолько, чтобы выслушать меня и дать ответ. Иначе полоскаться тебе в этом ведре, пока мозги сами не вытекут.

Симон поглядел на него со злобой:

— Ты послан мне в наказание, не иначе… Ну же, говори, чего тебе надо, и убирайся.

— Так-то лучше, — кивнул Ренье. — А я-то вчера еле узнал тебя, брат Симон. Сейчас твоя рожа сгодится лишь на вывеску для захудалой корчмы, а два года назад ты был постником и чистюлей, каких поискать. Помню, ты неплохо составлял и толковал гороскопы. Тебя даже называли мастером-астрологом…

— Стой! Ни слова больше! — воскликнул Симон де Врис. Его лицо позеленело. — Заклинаю тебя именем Господа Всемогущего, прошу, умоляю — молчи! Молчи!.. О, горе мне! Чертов братец, ты явился, чтобы утащить меня в ад. Из твоего рта пахнет серой. Прочь! Прочь! Изыди! Тебе меня не взять!

Он оттолкнул Ренье, но тут же сам рухнул к ногам пикардийца. А Ренье взял ведро и стал поливать его сверху, приговаривая:

— Попей, попей водички.

Наконец, мокрый и жалкий Симон взмолился:

— Смилуйся, хватит… Хочешь, убей меня, только не мучай.

— Дурак ты, что ли? Надо мне тебя убивать? — сказал пикардиец. — Кому нужна твоя смерть? Что в тебе было ценного, так это ум, но ты и его растратил в попойках. Странно, что книги до сих пор здесь. Пропей и их, все, до последней страницы, как пропил свое умение. — И, не скрывая досады, он швырнул Симону «Тетрабиблос». Тот схватил книгу и крепко прижал к груди. Его глаза яростно вспыхнули.

— Кто позволил рыться в моих вещах? — спросил он, еле ворочая языком от гнева. — Руки прочь от книг!

— Неужто они дороги тебе? — спросил Ренье.

— Дороже твоей шкуры, грязный доносчик!

— Вижу, что так — уж больно смело ты заговорил. А как насчет твоей собственной?

— И моей, и всякой. Не смей даже касаться этих страниц.

— Значит, что-то в тебе осталось от прежнего Симона де Вриса. Если так, открой свой фолиант и скажи мне, кем нынче управляют Марс и Сатурн, и что значит: злое со злым — хорошее сочетание?

— За этим ты пришел ко мне? — спросил Симон. — Кто ты такой?

Он поднялся, вперив растерянный взгляд в пикардийца.

— Я — Ренье де Брие, магистр и лиценциат, я — Ренье, твой брат в герметической науке, — ответил тот.

Симон вздрогнул:

— Ты — Ренье? И, правда, теперь я тебя узнал. Но почему ты здесь? Ведь ты исчез без малого два года назад. Тебя взяли под стражу и подвергли пыткам в тюрьме, и ты не вынес истязаний и оговорил всех нас, и из-за твоих слов наше братство рассыпалось прахом.

— Опомнись, брат Симон, — сказал Ренье. — Что за глупость ты мелешь? Никто меня не арестовывал. Из Лёвена я ушел по собственной воле, а где был все это время — посмотри на мой плащ и узнаешь.

— Почему тогда взяли беднягу Дирка ван Бовена? — спросил Симон. — Он провел в заключение три месяца, а потом его, точно собаку, выгнали за ворота — вывезли на телеге, потому что ноги у него были перебиты, и идти он не мог. За что оттащили в тюрьму старого Антониуса?

— Я слышал, Антониус умер от водянки.

— А слышал ли ты, что водянка приключилась с ним оттого, что, невзирая на его достоинство и седины, ему в рот влили столько воды, что он разбух, точно губка, и текло из него, как из прохудившегося ведра? За что, спрошу я? За что? Наша вина была лишь в том, что мы хотели знать чуть больше, чем дозволено человеку. Но мы не злоумышляли ни против людей, ни против церкви.

Пикардиец нахмурился.

— Но кто сказал, что это я оговорил братьев? — спросил он.

— Я слышал об этом от Якоба ван Ауденарде, — ответил де Врис. — Откуда стало известно ему… Если хочешь, сам у него спроси.

— Так и знал, что без него не обошлось. Вот же чертов хвост… — пробормотал Ренье. — Слушай, брат Симон — веришь или нет, но о том, что случилось с братьями, мне рассказал субдиакон в первый день моего возвращения. Он ни в чем меня не обвинял, но предупредил, что не стоит лишний раз раскрывать рот.

— В это он не ошибся, — сказал Симон, задрожав всем телом. — И если ты сказал сейчас правду, брат Ренье, Господь любит тебя больше, чем нас. Он уберег тебя от порчи и страха, и ты волен говорить, о чем пожелаешь, не боясь проглотить собственный язык.

— А ты чего боишься? — спросил пикардиец.

— Чего? Того же, что все боятся — боли и смерти, — ответил Симон. — Но страх выел меня до костей. Люди смиренные во всем уповают на Божью волю, а мне в этом отказано. Если сейчас Он так жесток со мной, разве станет спасать потом, когда придет время? Господь оставил меня, и я боюсь, говорю тебе, брат Ренье, я умираю от страха! Каждый день я умираю, но никак не могу умереть. Мои книги — счастье, отрада в прежние дни — теперь для меня закрыты. Ты не знаешь, какое это за мучение! Вся моя душа изошла на эти страницы, а я не в силах смотреть на них, потому что страх делает глаза слепыми. Ах, кабы не вино, я размозжил бы голову об стену!

— Ну и дурак ты, любезный брат. Имей я подобное подспорье, — Ренье указал на книгу, — крыл бы крышу блинами. Чего уж проще обратиться к звездам, посмотреть в таблицы и самому сказать: есть ли в будущем что-то, из-за чего стоит так терзаться?

Но Симон опустил голову, и на его лице, опухшем от пьянства, была лишь тоска. Он молчал и все крепче прижимал к груди «Тетрабиблос». Его беспомощность резанула Ренье, будто ножом, но жалости он не почувствовал, лишь разозлился. Дернув пьянчугу, так что зубы у того клацнули, пикардиец подтащил его к окну.

— Погляди на небо! Звезды вот-вот исчезнут, так что гляди внимательней. Видишь, и они смотрят на тебя, они видят тебя насквозь. Они видели этот мир со дня его сотворения. Им ведомо столько человеческих судеб, между тем в них нет ни страха, ни ненависти, ни стыда, ни уныния. Они знают больше, чем людям когда-либо откроется — знание, вот что делает их свет чистым и ясным. Оно окружает их покоем столь глубоким, что даже мы, глядящие на них с земли, чувствуем это. Какие бы бури не проносились под ними, ничто не в силах поколебать их святой безучастности. Внимательно погляди на звезды, брат Симон, они научат тебя достоинству, подобающему ученому. А потом открой свои чертовы книги и скажи то, что я хочу узнать!

Так говорил Ренье, встряхивая астролога, точно тряпку. Но Симон не смотрел на небо: голова у него болталась, точно свиной пузырь на палке, и мутные брызги с волос летели во все стороны. Вдруг он сам вцепился в пикардийца:

— Слышишь? На улице шаги… Двое идут… нет, трое. Четверо!

— Пусть идут, тебе что за дело? — спросил пикардиец.

— Идут сюда, к дому…

— Кому придет охота гостевать в этот час? Говорят же: гость спозаранку — день пропал.

— Остановились у двери… Стучат!

— Пусть себе стучат. Старая образина внизу встретит их, как следует.

Но тут они услышали быстрые шаги на лестнице, и срывающийся голос служанки за дверью произнес:

— Судейский пристав и двое стражников поднимаются сюда, еще один остался сторожить на улице.

— Господи, спаси и помилуй! Я пропал, пропал! — воскликнул Симон де Врис. Мертвенно-бледный, с выпученными глазами и открытым ртом, он опустился на пол и съежился за подставкой. Ренье сказал:

— Предсказатель из тебя хоть куда. Но, сдается мне, еще раньше тут прокаркала ворона из церкви святого Антония, жирная охотница до всякой падали.

Он огляделся, потом придвинул стол к двери, а сам забрался на стропила.

— Давай за мной, — сказал он Симону. — Тут не солома, а труха. Выберемся на крышу и удерем, а стража пусть ловит сквозняк.

— Не могу, — ответил Симон, стуча зубами, — ноги отнялись. Уходи, Ренье, я скажу им, что был один.

— Дай мне руку, и я тебя вытащу! — прорычал пикардиец.

В дверь застучали, и голос пристава потребовал впустить. Симон де Врис в отчаяние заломил руки:

— Брат Ренье, именем святым заклинаю, возьми мои книги. Если Господь будет милостив, я еще найду тебя, если нет — моя душа будет спокойна, зная, что ты их сберег.

Проржавевшие дверные петли соскочили, открыв путь стражникам, но Ренье, в соломе с головы до ног, уже выбрался на крышу со связкой книг в руке.

Дома на Овечьей улице строились по старинке. Верхние этажи нависали над нижними, и стрехи крыш почти вплотную примыкали друг к другу. С кошачьей ловкостью пикардиец перескочил на другую сторону улицы и, заслышав снизу сердитый оклик, припустил, что было духу. Так он добрался до бегинажа и по ограде, увитой густым плющом, спустился на землю.

Небо серело, и ночной туман понемногу оседал на землю. В церкви святого Квентина отзвонили prima, первый час[51]. Ренье прислушался, нет ли погони, но все было спокойно. За оградой бегинажа сонно кудахтали куры, и скрипел колодезный ворот. Нежный голос выводил:

— Erumpite, Deus, in adjutorium meum intende. Erumpite, Domine, ad adiuvandum me respice…[52]

— Amen, — пробормотал пикардиец и вновь насторожился.

Его чуткое ухо уловило звук торопливых шагов в конце улицы. Скинув шляпу и вывернув плащ наизнанку, пикардиец повернулся к Старому рынку. Возле коллегии Святого Духа он приметил десяток paupers с книгами в руках — их одеяния точь-в-точь походили на его собственное. Ссутулившись и опустив плечи, чтобы казаться ниже ростом, Ренье пошел за ними, говоря себе, что человеку проще затеряться в толпе, и вдвойне проще, если это будет толпа школяров.

XVII

Народу в коллегии было больше обычного, хотя многие лектории до сих пор стояли запертыми. На втором этажа возле распахнутых во всю ширь дверей висела грифельная доска, извещавшая о предстоящем открытом диспуте, который будет вести досточтимый Пауль ван Нокерен, доктор богословия. Это был первый разрешенный диспут после памятного «Coincidentia oppositorum», и университетская братия устремилась на него с жадностью объедалы, учуявшего запах кровяной колбасы во время поста.

Богословы и законники рассаживались на скамьях, стоявших полукруглыми восходящими ярусами, и свободных мест уже почти не осталось. Но больше всего было артистов с факультета свободных искусств — они устроились на полу и на ступенях, ведущих вниз к кафедре, так плотно, что ногу негде было поставить; те, кому не хватило места, толпились вдоль стен.

Внизу суетились ассистенты, поправляя пыльные балдахины над креслами для важных гостей и расставляя стулья для мэтров попроще. Здесь же немолодой бакалавр с морщинистым лицом, взволнованно закусив губу, просматривал и раскладывал на столе исписанные пометками листы, прижимая их свинцовыми закладками. Носящийся по лекторию сквозняк раздувал рукава черных мантий и скручивал пергамент. Но на это никто не обращал внимания.

Несмотря на неизбежное столпотворение, нации не смешивались друг с другом: французы занимали правую сторону лектория, фламандцы — левую и среднюю. На трех нижних скамьях, оградившись стопками книг, точно бастионом, сидели немцы.

Ренье по его положению полагался стул возле кафедры, но он предпочел остаться наверху — отсюда и вид был лучше, и до дверей ближе.

В ожидании начала школяры громко переговаривались, и в лектории стоял непрерывный гул. Но хоть это был обычный гул, в нем слышались рокочущие гневные ноты, и от разлитого вокруг напряжения волоски на руках у Ренье встали дыбом. Он нахмурился, потом задумчиво выпятил губу. В голове всплыли слова Виллема Руфуса — но лишь теперь он ощутил их, как живое, нервное биение жизни в самом себе и вокруг себя. Люди уподобились кускам и каплям разноцветных металлов: яркой серебристой ртути, тусклого олова, серо-синего свинца и розовато-желтой меди; примеси пачкали их, как бурые пятна, патина затягивала восковой оболочкой. Их взаимная нетерпимость была похожа на все разъедающую кислоту — никакой алкагест не мог бы с нею сравниться. Невидимые разряды проскакивали по лекторию, словно искры в кошачьей шерсти. В них легко угадывались алхимические символы: обида — поваренная соль, круг с точкой посередине; насмешка — купорос, круг, разделенный надвое; злоба — аммиачная соль, она же знак Тельца; зависть — селитра, знак Водолея; лживость — аурипигмент, знак Девы; и многие, многие другие. Переводя взгляд с лица на лицо, пикардиец смеялся сквозь плотно сжатые губы. «Вскрой же им внутренности стальным клинком», — вспомнилось ему, и еще: «…варите вначале, варите в середине, варите в конце и не делайте ничего другого».

Внезапно ему стало ясно, как следует поступить. И он уселся на книги, как на табурет, и принялся ждать.

Дверь за кафедрой медленно отворилась, пропустив в зал благородных мужей, славу и гордость богословского факультета. Впереди, грузно печатая шаг, выступал декан, вопреки правилам облаченный в светское платье; на его сапогах звенели посеребренные шпоры, печать, знак должности, билась о стальной нагрудник. Подле плечистого декана перебирал короткими ножками Пауль ван Нокерен, круглый, розовокожий и жеманный, как придворная дама. Следом, словно стая толстоклювых гусей, плыли магистры; среди них — настоятель церкви святого Петра и его гость, прелат из Лира, оба в длинных плащах на беличьем меху и лайковых перчатках до локтей. Замыкали шествие два мэтра в рясах францисканских монахов.

При виде важных особ гул утих, и раздался свист. Поначалу негромкий, он постепенно набирал силу, пока не оборвался на самой высокой ноте, и за ним по залу прокатилось раскатистое насмешливое «У-у-у!».

Декан сдвинул брови, но мэтры, как ни в чем не бывало, расселись по местам. Звонко стукнула деревянная колотушка, и в лектории установилась тишина, прерываемая лишь покашливанием, шарканьем ног и скрипом скамеек.

Немолодой бакалавр, запинаясь, огласил тему.

На кафедру поднялся Пауль ван Нокерен. Пронзительным голосом, на чистой звучной латыни он начал лекцию об объявленном предмете. Его речь была живой и красочной, доводы продуманы, разъяснения обстоятельны, логика безупречна. В другое время выступление мэтра вызвало бы немалый интерес, но теперь одно презрительно брошенное слово тотчас разрушило произведенное его речью впечатление.

— Поросенок! — крикнули из зала, и по рядам прокатилось веселье.

Нокерен запнулся, его гладкое лицо покраснело.

— Поросенок в сахарной глазури! Ну, до чего хорош, — донеслось с правой стороны. — На всех столах Фландрии не найдешь лучше.

Фламандцы повскакивали с мест.

— Не так хорош, как французский петух, зажаренный на вертеле! — закричали они, швыряя мятой бумагой в своих извечных противников.

Немолодой бакалавр застучал колотушкой по столу:

— Внимание! Внимание!

— Молчать! — рявкнул декан, перекрыв поднявшийся шум. — Кто рот откроет без позволения, будет изгнан без жалости!

Но школяров уже было не унять. Артисты, сидя на полу, руками и ногами отбивали досках гулкую дробь; другие хлопали книгами, стучали чернильницами по грифельным доскам; на последнем ряду красный от вдохновения молодчик изо всех сил вертел над головой деревянную трещотку.

Напрасно декан грозил дерзким разными карами, а Пауль ван Нокерен силился залить огонь потоками своего красноречия; напрасно магистры старались вернуть порядок, выкрикивая подходящие к случаю сентенции.

Фламандец в коричневом шапероне, таком огромном, что в его концы можно было бы обернуться до пояса, поднялся во весь рост и заговорил, сопровождая каждую фразу хлопком ладоней:

— Мы собрались здесь сейчас, чтобы говорить и слушать… Пусть тот, кому есть, что сказать, говорит, а тот, кому сказать нечего, слушает… Говорите, говорите, говорите все, о чем угодно… Говорите, спрашивайте, отвечайте, сбивайте с толку, мудрите и путайте… Не бойтесь глупости, сегодня она святая… Говорите то, о чем хотели молчать… Оточите свой ум и свои языки — пусть жалят, как пчелы… Не жалейте ни о чем! Нет запретных тем! Всякое слово верно!.. Отгрызите руку у того, кто хочет заткнуть вам рот!.. Сделайте из слов стрелы — разите, не жалея!.. Сделайте копья — протыкайте насквозь!.. Сделайте мечи — рубите, колите, жальте!.. Щитов не нужно — заслонки прочь! Всякое слово верно!

Немолодой бакалавр бросился к фламандцу через ряды. Под громкий хохот школяров они свалились в проход и там неуклюже тузили друг друга до тех пор, пока их не растащили. Стычка эта немного разрядила обстановку. Школяры притихли, и диспут продолжился.

Пауль ван Нокерен закончил речь, и его ассистенты принялись зачитывать возражения, заранее выдвинутые и записанные; мэтр отвечал на них весьма здраво и остроумно, чем привлек, наконец, внимание, слушателей. Эта часть диспута, determinatio, была самой важной из всего выступления и уж конечно самой оживленной. Возражать и задавать вопросы могли все: сначала мэтры, потом бакалавры и, последними, школяры, если у них имелось, что сказать. Обычно вопросы следовали теме, но случалось и так, что были далеки от нее — правилами это не возбранялось. Теперь же, видя настроение слушателей, магистры беспокойно ерзали в своих креслах, а прелат из Лира даже предложил завершить диспут, не переводя его в стадию quodlibet, что было бы опасно при нынешнем настроении.

И верно, едва подошла их очередь, школяры вновь оживились и вопросы посыпались, как горох из мешка. Некоторые из них были весьма двусмысленны, некоторые вызывали смех, только очень уж мрачный.

Опять поднялся фламандец в коричневом шапероне.

— Досточтимый доктор и вы, благородные мэтры, вы проповедуете терпение и смирение, но ответьте, что должно делать, если к вам в дом явился незваный гость, которого вы, однако, встретили со всем радушием, как того требуют законы гостеприимства? И этот гость живет в вашем доме, есть ваш хлеб, спит на вашей постели и год, и два и более — и не намерен уходить вовсе. И вот он уже носит вашу одежду и берет ваши книги, называя их своими. Одной комнаты ему мало, и он желает себе других; ваши порядки ему не по душе, и он заводит свои, требуя, чтобы все следовали им, как будто он и есть хозяин дома. И этот незваный, нежеланный гость объявляет, наконец, что, живя с вами под одной крышей, он испытывает ужасные мучения, ибо ему невыносимо видеть вас рядом; и он согласен терпеть вас лишь в том случае, если вы ему подчинитесь и станете его слугой. Что делать, спрошу я вас, благородные мэтры? Как поступить с таким гостем?

— Твой вопрос из области права, — сказал ему ассистент, — и не относится к теме нынешнего собрания.

— А разве законы даны не Богом? Разве не наше дело толковать всякое право в духе Божьем? К тому же я ведь речь веду о всяком хозяине, а не о добром и честном фламандце, и о всяком госте, а не о наглом, жадном, хвастливом французе…

Яростный рев не дал ему закончить. На правой стороне вскочил школяр, носатый и смуглый, как цыган, и, захлебываясь от ярости, проговорил:

— И верно, что речь не о том, о чем нужно! Скажи лучше, как назвать хозяина, который зовет к себе, чтобы вместе построить дом, украсить его, обставить, как следует, а потом гонит того, кто во всем ему помогал? Назови его фламандцем — не ошибешься.

Но левая сторона отозвалась громкими криками:

— Так! Так! Прочь французов! Пусть уходят, откуда пришли!

— Жирные фламандские гусаки! Ваше дело — крякать в луже до зимы, покуда печенкой своей не украсите рождественский стол! — орали ей. И она отвечала:

— Чертовы французские петухи! Смотрите, как бы вам снова не остаться без шпор!

— Господи, покарай богохульников! — воскликнул настоятель церкви святого Петра, воздевая руки. — Святой Петр, урежь им всем языки!

— Довольно! — крикнул декан, и немолодой бакалавр ударил по столу с такой силой, что молоток разломился.

— Довольно! — подхватил фламандец, сорвав с головы шаперон. — Довольно слов! Господь наш Иисус Христос защищал дом Отца своего кулаками, а не словами! Последуем ему! За дело, братья!

Ряды взревели. Мятая бумага, чернильницы, даже книги полетели по залу. От перевернутых скамей отламывали ножки, разбивали грифельные доски, и обломки с острыми краями становились оружием. Магистры торопливо покидали лекторий, вновь ставший полем битвы, а стены дрожали от криков:

— К черту французов!

— К черту фламандцев!

И вдруг голос, гулкий, как колокол, прогремел, перекрыв весь шум в зале:

— К черту проклятых имперцев, жирующих на нашей крови!

Школяры, уже готовые вцепиться друг в друга, застыли в смущении. На одно мгновение в лектории установилась тишина, потом он опять загудел, взволнованный, растревоженный пуще прежнего.

А голос не унимался:

— К черту! К черту! Ко всем чертям! Что толку от ваших распрей? Вы бьетесь лбами, точно бараны, рвете, топчите друг друга на радость вашим врагам. Они животы надорвали, глядя на вас! Что ж, повеселите их по-иному! На Старом рынке солдат де Берга, как блох на собаке. Они дохнут от пьянства, блюют от скуки. А ну, умники, устройте им День дурака! Пусть посмеются! То-то будет потеха! К черту солдат императора!

— К черту имперцев! — подхватили школяры, французы и фламандцы.

— К черту! — повторил Ренье, стоя в самом центре поднявшейся бури и торжествующе глядя вокруг. — К черту сырой огонь, вскипятим их, как следует…

И он крикнул, потрясая кулаками:

— На Старый рынок!

— На Старый рынок! — вторили ему десятки голосов. — Устроим День дурака! Распотешим имперцев!

И при этих выкриках немцы поспешили убраться вслед за магистрами. А ревущая толпа вырвалась из лектория и устремилась на улицу.

XVIII

А в это время солдаты Яна де Берга объедались и обпивались в «Лебеде», «Брабантской бочке», «Руке святого Николая» и других трактирах.

Их хриплые голоса были слышны даже в «Ученом и бутылке», у которого внезапно хлынувший дождь застал Андреаса. Оттого философ не стал заходить внутрь, а остался под навесом у входа — считать капли, падавшие ему на рукав, и пузыри в луже у своих ног. Потом сквозь шум дождя он услышал звук торопливых шагов, и под навес вбежал Якоб ван Ауденарде.

— Помилуйте, господин философ, — сказал субдиакон, пыхтя, точно боров, — вы неуловимы. Неправильно заставлять меня гоняться за вами, между тем я занимаюсь этим со вчерашнего дня.

— Есть причина для такого рвения? — спросил Андреас.

— Есть, и важная, — ответил субдиакон. — Увы, просьба о месте для мэтра Виллема отклонена. Его опыт был принят во внимание, но что поделаешь? Опыт сам по себе ничего не стоит, и мэтров нынче оценивают по иным заслугам. Для нас настали тяжелые времена. Если бы у мэтра Виллема нашелся влиятельный покровитель… Но ведь вы и он чужие в нашем городе, и нужных знакомств у вас нет.

— Я учился здесь, но это было очень давно, — сказал Андреас. — И вы правы, связей с тех пор у меня не осталось. Виллем Руфус — ученый, каких еще не видел свет, но даже в Гейдельберге немногие знали его имя.

— Печально это, ох, как печально, — вздохнул субдиакон. — Сердце мое разрывается, видя, сколь глубокий ум остается в безвестности и нужде.

Андреас покачал головой.

— За славой мы не гонимся, а нужду терпеть привычны.

— И все же вижу, что такое положение для вас нестерпимо, — заметил Якоб, положив пухлую ладонь на локоть Андреаса. Помимо воли философ дернулся, избегая прикосновения, отступил на шаг и с горечью поглядел на собеседника.

— Что вы видите, мэтр? Может, вы думаете, что мне страшно за себя? Полагаете, что я тоскую оттого, что в этом мире для меня нет места? Что оплакиваю последние медяки в своем кармане, потому что боюсь умереть с голоду? Этого никто никогда не увидит. Вы, мэтр Якоб, ничего не знаете обо мне, моих мыслях и моих желаниях.

— И правда, — сказал субдиакон, — мы знакомы совсем недолго. Человек попроще сказал бы, что такого срока недостаточно, чтобы вполне узнать друг друга. Но нас с вами Господь меряет иной мерой. Мы, идущие тайными тропами истинной науки, тем и отличаемся от скудоумных профанов, что наши души изначально связаны единым стремлением. Эта духовная общность делает нас ближе, чем братья. Мы можем чувствовать и боль, и радость друг друга. Ваши печали, ваши заботы — поверьте, моему сердцу они важнее собственных дел.

Субдиакон подступил уже так близко, что Андреас мог рассмотреть все поры на его лице. От отвращения рот философа наполнился кислой слюной. Он хотел отвернуться, но таинственная сила словно приковала его взгляд к рыхлому блестящему от влаги носу субдиакона. Голова у Андреаса закружилась. Он оперся о стену, и с другой стороны ему подставил плечо Якоб ван Ауденарде.

— Я готов отдать последнюю рубашку, если это облегчит жизнь вам, дорогой друг, и мэтру Виллему. К счастью, Господь не требует от меня такой жертвы, хотя, поверьте, она была бы принесена с радостью… Я неспроста упомянул о покровителе. Есть особа, которую интересуют ваши дела — наши дела… Этот человек очень влиятелен. В его руках — большие средства, большие возможности. Он посвятил жизнь Божьему делу, и Господь направляет его… Сия персона, как никакая другая, сможет оценить то, чем вы владеете. Надо лишь показать ему… о, вам это ничего не будет стоить! Зато потом у вас будет все, все, чтобы завершить ваш великий труд: все условия, инструменты, любой материал… Я знаю, вам пришлось оставить Гейдельберг, чтобы избежать обвинения в колдовстве. Поверьте, под защитой моего покровителя вы будете в безопасности, лучшего и пожелать нельзя. О мэтре Виллеме позаботятся, он ни в чем не будет нуждаться…

Андреас стоял, как оглушенный. Речь Якоба доносилась до него, как будто издалека. Он был убежден, что все в ней — ложь, от первого до последнего слова, но, несмотря на это, она вызывала в нем мучительные, противоречивые чувства. Гнев и страх, вина и раскаяние боролись в его душе, но и они не могли заглушить призрака надежды, пустой и обманчивой, но притягательной, как всякий мираж. Мысленно Андреас обратился к учителю, прося совета, но все заслонил образ Ренье, огромный, как туча, с язвительной насмешкой на губах.

Против воли философ спросил:

— Что требуется от меня, мэтр Якоб?

— Немногое, совсем немногое… Вы и мэтр Виллем покинете этот город. Лучше будет вам перебраться в Мехелен, там намного спокойней. Я отправлюсь с вами и, как только представится случай, сведу вас с персоной, о которой шла речь. Что скажите?

Андреас сделал над собой усилие и вновь отстранился.

— Скажу, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — ответил он.

— О, не сомневайтесь! — воскликнул субдиакон, припадая к нему всем телом. — Разве мэтр Виллем не заслужил этих благ? Разве его ум, познания, его нрав, кроткий и богобоязненный, не достойны награды? А ваша преданность науке, господин Андреас, ваши страдания во имя нее — разве они не должны быть оплачены?

— Только Богу известно о моих страданиях, — угрюмо заметил Андреас. — И лишь от Него я жду награды.

— Amen, — благочестиво протянул субдиакон. — В вас душа ревностного христианина, это превосходно. Господь видит все, и через меня он посылает вам знак. Верьте мне, господин философ.

Его дыхание отдавало сладковатой гнилью испорченных зубов. Андреас внутренне содрогнулся и, наконец, нашел в себе силы отвернуться.

— Кто этот человек, о котором вы говорите? — спросил он.

— Влиятельная и очень щедрая особа. Философия, алхимия — дело, которому он посвятил свою жизнь. Подобно вашему учителю, он собирает знания по крупице и бережно хранит в своем сердце и своей лаборатории. Я поведал ему о вас, и он хочет узнать, чем располагает мэтр Виллем.

— Что от нас потребуется? — повторил Андреас.

Якоб ван Ауденарде прерывисто задышал ему в ухо.

— О, ничего особенного… Слышали вы об «Oculus philosophum»?

— «Оке философа»? Учитель упоминал о нем.

— Значит, эта вещь знакома мэтру Виллему?

— Да, вполне.

— А вам?

— Отчасти.

— Но вы видели ее? — задыхаясь, прошептал субдиакон. — Держали в руках?.. Читали?

— Читал ли я «Oculus philosophum»? — переспросил Андреас удивленно. — Нет. Разве вы не знаете…

— Не объясняйте ничего! — прервал его Якоб. — Не сейчас. Есть вещи, о которых достаточно лишь подумать, и мысль тотчас же обретает форму. Но послушайте: мой покровитель в этом весьма заинтересован. «Oculus philosophum» — квинтэссенция философской мысли, и он жаждет ее заполучить. Если она в ваших руках или ваш учитель знает, кто владеет ею, — скажите, и вас обоих вознаградят сверх меры.

Шум со стороны Намсестрат отвлек его, и он замолчал, тревожно поглядев в ту сторону.

— Но ведь «Oculus philosophum» никому не принадлежит, — произнес Андреас, — и не может принадлежать…

Глухой рокот накатывающей на берег волны вдруг прорвался грозным ревом сотен луженых глоток, и темная людская масса, вынырнув из мутных потоков дождя, распалась на отдельные части, точно витраж от удара о землю. Осколки превратились в людей, вооруженных, чем попало: большинство держало в руках палки и обломки грифельных досок, острых, как ножи.

И все орали:

— Веселись, братья! Потешим имперцев! Да здравствует День дурака!

— Святая Мария, матерь Божья, защити нас, — взмолился субдиакон. — Школяры взбесились!

А толпа уже заполонила Старый рынок и закупорила выходы к Большому рынку, ратуше и на соседние улицы. Еще одна, не столь многочисленная группа собралась у коллегии Святой Троицы. Вытянувшись в цепочку перед трактирами, школяры закричали:

— Действуй, братья! — и в окна трактиров полетели булыжники, палки и обломки досок.

Солдаты де Берга вываливались наружу, как ошпаренные. Многие тут же падали, потому что их не держали ноги, кто потрезвее, пытался удрать — но и тех, и других хватали, срывали с них одежду и голыми бросали в канавы. Оставшихся внутри забрасывали всем, что попадалось под руку.

Прижавшись к стене «Ученого и бутылки», Андреас слышал за ней звон бьющейся посуды, грохот переворачиваемых столов и решительный голос, отдающий команды. Рядом в ужасе трясся субдиакон.

— Во имя Господа, спасите нас! Впустите! — вдруг крикнул он и замолотил в дверь.

Блестящее острие пики, пробив затянутое пузырем окошко, едва не угодило ему в плечо. Субдиакон отшатнулся и вылетел под дождь. Он услышал, как кто-то громко окликает его, обернулся и увидел Ренье.

— Якоб ван Ауденарде! — прогремел пикардиец, приближаясь гигантскими шагами. — Готов ли ты предстать перед Творцом?

С невероятной для его рыхлого тела быстротой субдиакон подхватил полы сутаны и бросился улепетывать.

— Стой! Не уйдешь, крысиная морда! — крикнул Ренье, заставив беглеца припустить еще быстрее. Несмотря на это, пикардиец легко настиг бы его, если бы субдиакон, точно заяц, не метался из стороны в сторону. Вконец разъярившись, Ренье крутанул связку книг, которую до сих пор не выпустил из рук, и запустил ею в бегущего. Тяжелый снаряд ударил субдиакона в спину, а обитый медью угол «Тетрабиблоса» угодил в затылок. Якоб ван Ауденарде упал, и Ренье с Андреасом, подбежав к нему, увидели, что он не двигается и не дышит.

— Ты убил его, — сказал Андреас, глядя, как быстро набухает кровью ворот субдиаконской сутаны.

— Убил крысу, — тяжело дыша, ответил пикардиец. — Только ходила она на двух лапах и прятала хвост под подолом.

— Ты убил его, — повторил философ. — Но зачем?..

— Чтобы не ждать укуса. Пойдем отсюда.

Дождь становился все сильнее, и вода текла ручьем с капюшона на лицо Андреаса.

А от Ренье валил пар, как от разогретого камня.

— Пойдем, — повторил он. — Сейчас здесь станет жарче, чем в аду.

— Ты погубил себя.

— Нет, я спас нас всех. Послушай, недавно в Генте я швырнул в толпу горючую смесь и благодаря этому остался в живых. А сегодня толпа стала таким веществом, и ее можно швырять по своему желанию. Смотри! Смотри, брат Андреас! Это я направил ее сюда, я указал русло этой реке, и она сметет все препятствия на моем пути. Никто не хватится этого жирного слизняка. Его сочтут еще одной жертвой раздоров, еще одной веткой дерева, разбитого молнией. Посмотри туда! Ты видишь? Смерть навострила косу. Сегодня ей предстоит работа, и жатва будет обильной.

— Вижу, — сказал Андреас. — Ты рассчитал верно.

Ренье сумрачно кивнул.

— Мой расчет — не упустить момента, когда надлежит действовать. Не хочешь же ты вновь нести крест за чужие грехи? Чем раньше мы покинем город, тем лучше будет для нас и для мэтра Виллема. Теперь в Лёвене философам не рады, а немцев вовсе не терпят. И климат здешний вреден для здоровья. Отправимся туда, где светит солнце, а с небес льется лишь золотой дождь.

— Куда это? — спросил Андреас.

— Прямо по улице и до заставы, — ответил пикардиец. — Сделаем крюк только, чтобы забрать мэтра.

— Там впереди Мехеленские ворота, — сказал Андреас.

— Значит, нам в Мехелен, — ответил Ренье.

Андреас вскинул голову, и его глаза блеснули. Он помедлил и вдруг затрясся, растянув губы в гримасе беззвучного смеха.

— Что с тобой? — спросил Ренье.

— Ничего, — ответил Андреас и провел рукой по лицу, стирая гримасу. — Так и сделаем.

XIX

Мятеж коллегий пронесся по Лёвену, точно пожар, и потоки воды с неба не могли залить его. Вслед за школярами на улицы вышли ремесленники и оттеснили копейщиков де Берга к западной окраине. Но крестьяне из предместья святого Эдуарда не дали солдатам покинуть город, и, теснимые с двух сторон, копейщики укрепились вокруг церкви святого Иакова. Здесь на помощь им подоспели отряды конной стражи, отправленные городским магистратом. Закованные в железо всадники ворвались в толпу, и люди, чьим оружием были лишь камни и палки, дрогнули. Почувствовав это, солдаты де Берга перешли в наступление, безжалостно избивая мятежников, и исход дела был решен.

Несмотря на отчаянное сопротивление, школярам пришлось отступить. Часть из них укрылась в коллегиях, другие же побежали на площадь Большого рынка, где их окружили солдаты и стража. Им велели сложить оружие, но они ответили, что скорее умрут, чем склонят головы перед австрийцем.

И, правда, многие еще до заката отправились на встречу с Создателем.

Но горожане не хотели умирать вместе с ними и впустили солдат на рынок. За это их предводители были убиты на месте, еще сорок человек — схвачены и впоследствии повешены, остальные — заклеймены, как бунтовщики.

И всюду по городу были расставлены дозоры; у коллегий часовые проверяли всех входящих и выходящих.

По приказу Яна де Берга ректор и десять виднейших магистров университета были взяты под стражу. И им пришлось раскошелиться, чтобы купить себе свободу; но мэтры, которые были не достаточно богаты для этого, оставались в заточении.

А в это время Ренье и Андреас торопливо шагали по мехеленской дороге, поддерживая Виллема Руфуса, который ехал на осле между ними.

И, обгоняя их, на запад шли люди с лицами угрюмыми и решительными, по два, по три, по четыре человека, и под одеждой у них было оружие. И возмущенный народ со всех провинций стекался во Фландрию, чтобы дать отпор войскам ненавистного римского короля.

XX

А Мехелен, издавна славный своей независимостью, без принуждения склонил голову перед Габсбургом, и, точно в награду, войны обходили его стороной — не считая, конечно, тихой войны с Антверпеном за внимание римского короля. Как пестрая шкатулка в золотистой патине солнечного света, город красовался над мутными водами реки Диль, и светло-серые стены окружали его, будто стальной обруч.

Прибыв туда, Ренье и Андреас оставили старика на постоялом дворе у заставы, а сами отправились в коллегию святого Румбольта, чтобы узнать, найдется ли в ней приют ученому. Ибо в карманах у них свистел ветер, и даже осел был куплен на деньги, занятые у добрейшей Kotmadam.

На улицах царила непривычная тишина, и было слышно, как во дворах и на крышах любовно воркуют толстозобые голуби. Свежие цветы лежали в нишах домов, гирляндами обвивали ставни и водостоки. Их аромат смешивался с благоухание цветущих гиацинтов в Hertogintuin[53] и отдавал во рту приторной сладостью. От нагретых солнцем мостовых струилось тепло.

После буйного дождливого Лёвена приятелям чудилось, будто их накрыло пуховой периной. Дышать было трудно, по лицам струился пот. Ренье откинул плащ на спину и распустил шнуровку колета, Андреас сдвинул капюшон на затылок и глядел вокруг с удивлением.

Навстречу им по улице Августинцев медленно плыла церковная процессия со статуей Богоматери в золоченых носилках. Благочестивые мехеленцы с непокрытыми головами следовали за ней в торжественном молчании — глаза у всех были полузакрыты, губы беззвучно шевелились. Даже голоса певчих звучали приглушенно и тягуче, временами затихая совсем. Горожане, наблюдавшие из окон, провожали процессию почтительными взглядами, но никто не проронил ни слова.

Нежнейший звон церковных колоколов поплыл над улицами, лаская утомленный слух.

Ренье сказал:

— Похоже, в здешних трактирах вместо вина подают сок маковых зерен. Все им упились, а теперь хотят проснуться, но сон не отпускает.

— Да, — прошептал Андреас, — и меня тоже.

Они вышли на площадь Скотного рынка, пустую и гулкую, как барабан. В самом конце слева виднелись три невысоких здания коллегии, украшенных башенками и ажурной резьбой; а прямо перед друзьями возвышался бывший епископский дворец, ныне резиденция бургундских герцогов, чей серый фасад напоминал крепостную стену, неприступную и суровую, несмотря на яркие драпировки, спускавшиеся из открытых окон. Над полукруглой аркой ворот возвышалась восьмигранная башня, украшенная гербами Карла Смелого и его супруги; стражники в туниках с красным австрийским львом, опершись о копья, дремали ее под благодатной сенью.

Вдруг тишину разорвал звонкий цокот копыт, и на площадь в вихре перьев, шелков и сверкающей парчи вылетела пестрая кавалькада. Молодые всадники закружились под стенами дворца, словно стая ярких птиц. Они то натягивали удила, то горячили лошадей, соперничая друг с другом гордостью осанки и блеском позументов; расшитые чепраки мели по земле бархатной, отороченной кистями каймой.

Среди всадников выделялся один, совсем еще мальчик, тонкий и гибкий, словно ивовый прут. На нем был красный бархатный камзол с множеством прорезей, из которых выглядывал кремовый шелк нижней рубашки. Обилие золотой вышивки делало одеяние жестким, точно панцирь, а рубиновые пуговицы сверкали на нем подобно каплям свежей крови. Из-под парчового берета на плечи юнцу волнами спускались длинные рыжеватые волосы, сиявшие на солнце, подобно золотым нитям. Но куда ярче сиял румянец на молодом круглом лице, чью почти девическую красоту портили лишь низко опущенные веки и оттопыренная нижняя губа, придававшая ему брезгливый и надутый вид.

Но собравшиеся на площади зеваки бросали в воздух шапки и приветствовали мальчика радостными криками, потому что это был Филипп, эрцгерцог австрийский, наследник бургундский, будущий правитель Нидерландов.

А оконные проемы дворца вмиг украсились нежными женскими лицами, свежими и румяными, как розы в королевском саду. Дамы встречали кавалеров ласковыми улыбками и веселыми возгласами; без всякого смущения они склонялись вниз, выставляя напоказ полные плечи и округлую грудь, обменивались быстрыми французскими фразами с гарцующими всадниками, протягивали им унизанные перстнями ручки и дарили поцелуи, легкие, как касания бабочек. И юный эрцгерцог под громкий смех хватал и целовал всех дам подряд. И его глаза под опущенными веками блестели, как у пьяного.

Так развлекались господа, не обращая внимания на глазеющих горожан.

Ренье и Андреас тоже смотрели на них: первый — с вызовом, второй — со жгучей тоской. Потом философ тронул друга за плечо и сказал:

— Пойдем отсюда.

— Иди один, — ответил пикардиец, — я еще погляжу.

— Без тебя мне нечего делать в коллегии, меня не станут слушать, — возразил Андреас.

— Так возвращайся к мэтру, — нетерпеливо отмахнулся Ренье, — накорми его, дай лекарство, прояви заботу.

— Смеешься, что ли? — сердито спросил Андреас. — У меня нет ни гроша.

— Продай осла, будет, чем заплатить за кров и еду.

— Осел в залоге у хозяина на постоялом дворе.

— Так продай книги, одежду, все, что хочешь! Придумай что-нибудь. Раньше ты был куда сметливей — стоило лишь пожелать, и деньги сами появлялись у тебя в карманах.

— Не прикажешь ли мне просить милостыню? — спросил Андреас.

— Я бы тебе подал, — насмешливо бросил Ренье, не сводя взгляда с всадников.

На миг у Андреаса перехватило дыхание. Гнев и обида едва не заставили его броситься на приятеля с кулаками, но вместо этого он повернулся к нему спиной и зашагал прочь. Помрачневший Ренье проводил его взглядом. Не выдержав, он догнал друга и тронул того за плечо:

— Не сердись, брат, я не хотел тебя обидеть.

— Ты сказал то, что думал, — холодно вымолвил Андреас, сбросив его ладонь с плеча.

— Так и есть, — сказал Ренье. — Взгляни на себя — по виду тебе самое место на паперти. И посмотри на этих бездельников, разряженных, точно павлины: одна пряжка его высочества стоит больше, чем иной мэтр зарабатывает лекциями за месяц. Вот что я думаю: не стоит сейчас идти в коллегию. Из милости учителю, может, и выделят в ней какой-нибудь паршивый угол, темный, воняющий пылью и мочой. Но много ли от этого проку? Мэтру Виллему нужен покой и уход, тебе — место для работы.

— А тебе?.. — спросил Андреас.

— Потерпи, брат, и узнаешь, — ответил пикардиец. — Сейчас я хочу, чтобы все обернулось по-моему: тогда ни ты, ни мэтр Виллем ни в чем не будете нуждаться.

— Что же ты задумал? — спросил Андреас.

Ренье сощурился, словно кот.

— Стану ловить там, где бросают деньги в воду.

— Тут нужна хорошая сеть, — заметил Андреас.

— Она у меня будет. Главное, чтобы рыба была крупной… Ну да есть одна на примете.

— Не пойти ли мне с тобой? — предложил философ.

— Нет, возвращайся к учителю.

Андреас тяжело вздохнул.

— Я знаю тебя, Ренье, ты не остановишься. Но все же думай о том, что делаешь, прежде чем с головой бросаться в реку. Золото ловить не просто, в таком деле расход велик, а что ты можешь поставить, кроме собственной души? Как бы ни вышла тебе боком такая приманка. Но отговаривать тебя не стану. Прошу об одном — если вдруг станешь тонуть, не тяни за собой ни меня, ни учителя.

— Брат мой, ты повис между небом и землей, — сказал Ренье. — По мне, так хуже этого ничего быть не может. Сделай хоть шаг вверх или вниз, прокляни меня или пожелай удачи — увидишь, тебе сразу станет легче.

— Поступай, как знаешь, но меня оставь Божьей воле, — ответил его друг.

— В таком случае расстанемся, ибо меня ждет дьявол, — сказал пикардиец, и они направились каждый своей дорогой.

XXI

Быстрым шагом, почти бегом, шел Андреас по улице, давя лежащие на земле цветы. Сердце у него колотилось, как безумное. Гнев на Ренье, утихший было, вновь поднялся и с каждым шагом делался все сильнее. В конце концов Андреасу уже было не справится с раздиравшими его чувствами. У невысокой ограды Hertogintuin он остановился, прижался лбом к шершавому камню и ощутил, как приятный холод проникает сквозь кожу и остужает пылающее лицо. Постепенно его дыхание выровнялось, и шум в ушах стих.

Андреас выпрямился и вошел в сад.

За оградой яркий свет чередовался с пестрой тенью от кустов сирени и жимолости. В пышной зелени белые цветочные гроздья светились, точно фонарики. Бордюры из нарциссов и гиацинтов обрамляли круглые лужайки, в центре которых чуть слышно журчали крохотные родники. Теплый ветер волнами гнал аромат, которым было пропитано все вокруг: и трава, и лужайки, и кусты, и сонные воды пересекавшего сад канала, и даже небо в прозрачных росчерках перистых облаков; все вокруг было безмятежным, сонным, душистым.

Тропинка вывела Андреаса на берег пруда. Там у полуразрушенной каменной беседки, под льняным пологом сидели пять женщин — их головы были непокрыты, корсажи расстегнуты. Перед ними на блестящем серебряном блюде стояли кубки и графин, горкой лежали засахаренные фрукты. Мальчишка-паж в камзоле, зеленом, как молодая трава, лениво перебирал струны испанской гитары; его брат-близнец растянулся у воды, словно ящерица, и без ладу посвистывал на флейте.

Два белых лебедя беззвучно скользили по мутно-коричневой глади пруда, отражаясь в ней, как в выцветшем зеркале.

Андреас замер, скрытый кустами от любопытных глаз. Но сам он, как ни старался, не мог отвести взгляда от открывшейся ему картины.

Одна из женщин медленно поднялась и прошла мимо него. Шелест ее одежды на миг заглушил иные звуки. Она была так близко, что он мог бы коснуться ее груди под тонким батистом нижней рубашки. Розовая полоска, оставленная жестким краем рукава, родинка под выступающей ключицей, рыжеватый завиток на белой шее и жемчужная испарина над пухлой губой — несколько бесконечных мгновений, отсчитанных ударами сердца, все это держалось перед его затуманенным взором, прежде чем расплыться в белесой дымке солнечного света. Как во сне, проплыл мимо Андреаса серебряный помандер на тонкой цепочке под ее грудью, и запах гвоздики и фиалкового корня призывно защекотал ему ноздри. Женщина подошла к пруду и нагнулась, пробуя воду рукой. Потом без всякого смущения она приподняла подол, обнажила гладкие икры и стала забавляться, ударяя босой ступней по воде. Сверкающие брызги взлетали вверх и дождем сыпались на пажа с флейтой. Тот катался по земле и закрывался руками, и женщина смеялась, откинув голову, и крупная капля ползла по ее нежному горлу, скатываясь за корсаж.

По-прежнему невидимый, Андреас попятился сквозь кусты и развернулся лишь тогда, когда ветви надежно скрыли от него пруд, и беседку, и женщин.

Шатаясь, как пьяный, он выбрался из сада и побрел, сам не зная, куда. Ноги привели его на площадь, и он оказался перед собором святого Румбольта, залитым солнцем и прекрасным, как небесный храм, с огромной башней, которая еще строилась и была окружена лесами.

Стрельчатый портал открылся перед Андреасом, точно райские врата; он вошел внутрь. В соборе горело множество свечей, озарявших центральный неф. Сквозь верхний ряд окон солнечный свет мягко очерчивал выступающие ребра высокого свода, дробился в разноцветных стеклах витражей, отражался в позолоченных крестах и рамах, обрамлявших картины жития небесного покровителя храма. Далеко впереди сиял алтарь в окружении статуй двенадцати апостолов; облака ладана плыли над их головами, точно нимбы.

Полуденная месса подходила к концу, и священник благословлял паству.

Желая успокоить смятенную душу, Андреас направился в боковой проход: здесь было пусто, под стенами расплывались известковые лужи, а в воздухе ощущался запах краски и сырой штукатурки. Капеллы за полукружьями арок казались темными пещерами, в которые еле мерцали крохотные огоньки. В одной Андреасу почудилось движение, и он остановился, а потом отступил за колонну. Привыкнув к темноте, его глаза вскоре смогли различить детали убранства и множество гербов, развешанных по стенам. Напротив входа возле золоченой статуи агнца Божьего стояла молодая женщина в одежде зажиточной горожанки. Привлеченная звуком шагов, она обернулась — на ее лице в обрамлении широких крыльев крахмального чепца было написано нетерпение.

Видно, она ждала здесь кого-то; при виде пустого коридора ее губы сердито поджались, и женщина вздохнула. Чуть заметная дрожь, пробежавшая по ее телу, непостижимым образом передалась Андреасу. Он готов был выйти из своего укрытия, но вместо этого еще теснее прижался к стене. Мимо скользнула еще одна фигура — мужская, широкоплечая — и остановилась рядом с женщиной. Оба торопливо перекрестились и одновременно вытянули руки, коснувшись друг друга кончиками пальцев. Напряженный взор Андреаса перехватил взгляд, которым они обменялись, и в ту же секунду его сердце подпрыгнуло, а горло перехватило, будто удавкой. Чудь слышный вздох прошелестел по капелле и смешался с треском свечных фитилей — но в ушах философа он отозвался подобно громовому раскату.

И Андреасу показалось, что перед ним раскрывается черная бездна, и кто-то под призрачной вуалью манит его туда мягкими белыми руками. Он не мог различить лица этого призрака, но оно было знакомо ему до последней черты; и он знал, что белокурые волосы под вуалью перевиты серебряными шнурками.

Она двигалась ему навстречу и вдруг встала на место горожанки. А он превратился в ее спутника, и их руки соприкоснулись. Она откинула вуаль и улыбнулась ему ярким, как вишня, ртом. Ямочки на ее щеках становились все глубже и глубже, пока сквозь них не проглянули десны и мелкие неровные зубы. Черные трещины прочертили лицо, и оно стало осыпаться, как штукатурка под ударами молотка; но, несмотря на это, женщина продолжала тянуться к нему, все ближе и ближе, пока их губы не соприкоснулись.

Поцелуй ледяной иглой пронзил Андреаса до самого сердца, и он вскрикнул беззвучно и разрыдался, стиснув зубами искалеченные пальцы.

А мужчина и женщина, не заметив его, вышли из капеллы и направились к алтарю.

XXII

А Ренье, увлеченный новой мыслью, отправился на Botermarkt, где, кроме масла, кунжутного, оливкового и конопляного, торговали всякой всячиной — от овощей и пряных трав до позолоченной кожи и пуговиц из латуни. Еще здесь ошивались шулера и жонглеры, воришки, бродячие проповедники, торговцы святыми мощами, фальшивомонетчики, нищие и бродяги — всех понемногу.

Однако среди этого изобилия пикардиец поначалу не нашел того, что ему нужно. Миновав торговые ряды, он вышел к фонтану: две пустоглазые каменные рыбы лениво цедили воду из распахнутых ртов. С одной стороны от низкого парапета стояли жаровни продавца вафель, с другой — цирюльник и зубодер, ревниво косясь друг друга, наперебой зазывали клиентов. Между ними дремал человек в соломенной шляпе размером с тележное колесо — его рука в кольце деревянных четок покоилась на коробе, размалеванном звездами; самая большая звезда сердито таращилась на пикардийца с крышки.

Ренье оглядел спящего и остался доволен, потом, не долго думая, выбил короб из-под его руки. Коробейник дернулся, спросонок уронив шляпу. Его лицо показалось Ренье знакомым, а тот при виде пикардийца раскрыл рот, да и замер, как рыба в фонтане.

Приглядевшись, Ренье узнал Стефа из Антверпена.

— Вот уж встреча! — воскликнул он, смеясь. — Неправду говорят, что все дороги ведут в Рим. В Нидерландах все ведут в Мехелен.

А Стеф только открывал и закрывал рот. Наконец он вымолвил:

— Знать бы заранее, что наши пути пересекутся, не пошел бы этой дорогой даже за пять золотых монет.

— И я не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал Ренье. — Но, коли так случилось, оно и к лучшему.

— К лучшему? — закричал Стеф. — Бог, видно, совсем меня не любит, если вновь свел с тобой. Хуже было бы только с чумой повстречаться! Да что я говорю? Ты сам хуже чумы, от тебя и смерть заплачет.

— Не тужься, а то пупок выскочит, — сказал пикардиец.

— Не твоя забота, — огрызнулся мошенник, и губы у него задрожали. Испуганно стрельнув глазами по сторонам, он спросил уже тише:

— Во имя Иисуса Христа, скажи правду — ты ведь не затем пришел, чтобы меня погубить?

— Да зачем мне это, ослиная башка? — посмеиваясь, спросил Ренье.

— Кто знает? — вздохнул Стеф с кислой миной. — Корнелис тебя и пальцем не тронул, а ты окунул его в реку и еще меня искупал. Но я-то выбрался сразу, хвала святому Христофору, а брат Корнелис наглотался воды по самые ноздри. Ей-богу, жестоко это было. Чем загонять в реку, отходил бы его палкой — все лучше, чем такое мытье. Когда мы пришли в Алст, он, бедняга, слег, а все оттого, что речная вода — яд для тех, кто к мытью не привычен.

— Иного куда не кинь, в реку или в колодец, он все равно всплывет, — сказал Ренье. — Я думал, вы с другом оба из таких. Ну, да тебе повезло больше.

Мошенник насупился.

— Злое у тебя сердце, и язык злой, вот ты и приносишь людям несчастье, — произнес он. — Какое везение? С нашей встречи в Генте удача бежит от меня, как от прокаженного. Корнелис, бедняга, был мне, как брат. Уж как тяжко мне было оставлять его в Алсте — я бы и за пять золотых не сделал этого, кабы не нужда. Теперь он, наверное, помер, и душа его доходит на адской сковородке. Много грешил, а все же достойный был человек: простаков дурил отменно, а если брал в долг, то не меньше, чем полмарки сразу. Без него я, точно без головы… — Антверпенец скривился, будто укусил лимон, и зашмыгал носом.

Ренье хлопнул его по плечу.

— Не вой, волынка. Я забрал твою удачу, я же и верну. Пойдем, выпьем за встречу.

— Выпить не откажусь, — подумав, ответил Стеф. — Но сперва скажи, зачем я тебе нужен?

— Сперва погляжу, на что ты годишься, — сказал пикардиец.

Они направились в трактир и там взяли по большой кружке темного мехеленского пива, про которое говорят: «Дитя зерна превзошло кровь винограда». Ренье чуть пригубил, а Стеф из Антверпена пил за двоих. Вскоре суфлер совсем размяк и стал смотреть на пикардийца с надеждой.

— Давно я хотел узнать, господин ученый, есть ли книги, в которых верно говорится о том, как делать золото? Брат Корнелис, храни его Господь, по молодости очень в это верил. Уж сколько раз мы с ним смешивали серу и мышьяк, разбавляли ртутью, варили на огне медленном и быстром, процеживали через навоз, выпаривали и разводили — только ничего из этого не вышло. В конце концов Корнелис поклялся, что никогда больше не возьмется за это дело, потому что все в нем ложь. Но ведь он книг не читал, а повторял лишь то, что слышал от других. Вот я и думаю: если бы нашелся верный способ, ученый человек не стал бы кричать о нем на всех перекрестках, но книжку бы написал — иначе какой из него ученый?

Ренье сказал:

— Побереги голову, приятель, не утяжеляй мыслями сверх меры. Легкая голова не даст утонуть, а тяжелая сразу утянет на дно.

Но Стеф обхватил голову руками и захихикал:

— По твоему выходит, мне и о пиве забыть? Пиво-то тяжелит поболее воды. Вот что я тебе скажу: Корнелис, прости его Господь, был темный человек. Хотя и поумнее многих, а все же сущий невежда. Он только делал вид ученого, да еще мог кстати вставить словцо на латыни и знал пару магических фраз. Этого хватало, чтобы задурить простакам головы — ну, на то они и простаки. Ты же, не будь дурак, раскусил его в два счета! А почему? Потому что учился, книги читал, и знаешь многое. Вот я и думаю, может и мне, пока не поздно, заняться настоящим делом? Это при мошеннике я сам был мошенником, а при ученом, небось, не придется брать грех на душу, чтобы заработать на хлеб. Как полагаешь? Помощник из меня толковый.

— Желаешь жить честно? Не пришлось бы раскаяться, — усмехнулся Ренье, которого эти слова немало позабавили. — Добродетель еще никого не накормила досыта.

— Так я в монахи не рвусь. Меня иной свет манит, за ним я готов идти хоть до края земли.

— Lux in tenebris[54], — произнес пикардиец, — золотой свет учености. А где золото, там и добродетель.

Стеф льстиво улыбнулся.

— Вот что значит быть ученым! Лучше и не скажешь.

В глазах Ренье заплясали зеленые огоньки.

— Dictum bene — dictum de omni et de nullo[55].

— О чем это ты? — спросил мошенник.

— О том, что хорошо держать тайну на кончике языка, но не следует выпускать ее наружу.

Суфлер посмотрел на него и кивнул, хитро сощурив глаз.

— Я понял… понял тебя. Я ведь не дурак. Человеку, владеющему тайной, я буду служить, как собака, и все его секреты сохраню, как свои собственные.

— И мне послужишь? — спросил ппкардиец.

— Если будет на то воля вашей ученой милости.

— Что ж, послужи, — сказал Ренье и велел ему начистить свой плащ и колет. Потом он сказал:

— Сейчас узнаем, почем нынче ученость.

И они отправились к дворцу герцогини, над которым среди других штандартов висели два: красно-белый с гербом дома Круа и желто-черно-голубой с гербом Камбре. Там пикардиец назвал себя и потребовал аудиенции у епископа.

Не сразу, но он был допущен к его преосвященству.

Едва Ренье переступил порог приемного зала, как голова у него пошла кругом от пестроты убранства. Под расписным карнизом висели шпалеры с изображением красот райского сада, в котором Адам и Ева предавались неге. Серебряные подсвечники блестели, так что глазам делалось больно. Огни свечей отражались в гладких черно-белых плитках пола и полированной до блеска резьбе дубовых скамей и стульев. Над массивными курильницами струился благовонный дымок, в бронзовых чеканных вазах благоухали нарциссы.

Среди этого блеска в окружении инкрустированных перламутром ширм на возвышении стояло кресло под парчовым балдахином, величественное, точно церковная кафедра. В нем восседал Якоб де Круа. Седоволосый секретарь, склонившись над пюпитром, зачитывал его преосвященству из фолианта, переплетенного в бордовую кожу.

Взглянув на епископа, Ренье подумал, что все Круа — люди железной породы, но этот — кусок со многими примесями, к тому же подточенный ржавчиной.

— С чем пожаловал, сын мой? — спросил Якоб де Круа, протягивая пикардийцу руку для поцелуя.

— Испросить благословения у вашего преосвященства.

Епископ благословил его, потом сказал:

— Твое лицо мне знакомо. Ты из дворян моего брата?

— Я служу светлейшему графу Порсеан, как ранее в Пикардии мои предки служили вашим, — ответил Ренье.

Епископ посмотрел на него внимательней.

— Усердная служба сделала слугу столь схожим лицом с господином, что мне вдруг почудилось — я вижу брата, каким он был в молодости. Должно быть, твоя мать была красивой женщиной. Как ее звали?

— Анна де Молли, ваше преосвященство.

— Молли? Род древний, хоть и обедневший. Она еще жива?

— Мать и отец покинули этот мир до того, как я произнес первое слово, — сказал Ренье. — Всем, что имею, я обязан вашему брату, моему милостивому покровителю.

— Et Dei[56], — добавил епископ.

— Dei primum[57], — склонил голову пикардиец. — Поэтому я здесь.

— Моего брата нет в Мехелене, — сказал епископ. — Если ты ищешь милости Господней, то она найдет тебя повсюду. Ступай с миром.

Ренье отвесил ему поклон.

— Ваше преосвященство, я не ищу милости, напротив, сюда меня привело лишь чувство долга и желание исполнить Божью волю. По велению графа Порсеан я был направлен по ученой стезе, а его покровительство обеспечило мне степень и лицензию. Собственное усердие и рвение к наукам позволило мне овладеть знаниями действительной философии; порядок, установленный природой, и силы, коими возможно преодолеть его, — вот то, что меня всегда интересовало. И, поскольку природа лучше всего проявляет себя в металлах, я посвятил себя изучению их рождения, созревания и трансмутации. Господь пробудил во мне дух творения, и граф Порсеан был доволен моими успехами. Я совершил паломничество в Кампостелу и по возвращении надеялся отблагодарить покровителя за все его милости, благополучно завершив мой труд. Но судьба распорядилась иначе: в Лёвене меня окружили враги, пожелавшие присвоить то, что предназначалось его светлости графу.

— О каких врагах ты говоришь? — спросил епископ.

— О Яне де Берге, ваше преосвященство, о нем и его подпевалах, захвативших власть в городе и университете. — Пикардиец произнес это с умыслом, так как знал, что Берги испокон века соперничали с Круа во всяком деле, и даже епархия Камбре едва не уплыла от Якоба де Круа к Генриху де Бергу. И правда, при этих словах лицо епископа пошло яркими пятнами, и ноздри раздулись от гнева. Не сдержавшись, он выпрямился и стукнул по подлокотнику:

— Господь покарает безбожника!

— Уже, ваше преосвященство, — сказал пикардиец. — Ян де Берг остался ни с чем: у него из-под носа я увел не только собственную персону, но величайшего после Фламеля ученого-алхимика нашего века. Мы бежали поспешно и прибыли в Мехелен, не имея ничего, кроме одежды, которая на нас была. Но главное сокровище мы все же уберегли — наши знания и бесценный опыт, за который Ян де Берг отдал бы половину награбленного в Лёвене. Все это я готов сложить лишь к вашим ногам, потому что вы — благородный Круа, любимый брат моего покровителя и служитель Божий. Только такая особа достойна владеть плодами моего труда, когда он будет завершен — но этого не придется долго ждать. Я знаю, что под вашим мудрым покровительством враги и завистники не смогут мне помешать. Иначе Господь не привел бы меня к вам.

Произнеся эту речь со всей пылкостью, на которую был способен, Ренье еще раз низко склонился перед епископом. Пикардиец видел, что рассказ пришелся Якобу де Круа по вкусу, и лесть не оставила его равнодушным. Однако, пусть и порченое, железо все равно оставалось железом.

Выслушав пикардийца, епископ сказал:

— Сын мой, такая преданность заслуживает похвалы. В твоих словах и поступках я вижу здравый ум. Если твои знания в известной области ему не уступают, то мой брат не зря направил тебя этой стезей. Однако следует помнить, что церковь осуждает деятельность тех, кто именует себя сынами Гермеса. И хотя нелепа мысль о том, что под рукой моего брата могут твориться дела темные и незаконные, сын мой, поостерегись вызвать подобные подозрения. Не рассказывай более никому то, что ты сейчас мне поведал, и не называй себя алхимиком прилюдно.

— Ваше преосвященство, прикажите только… — начал Ренье, но епископ прервал его:

— Довольно. Ты можешь остаться во дворце; тебе отведут место среди моих дворян. Веди себя тихо и пристойно — тем надежней ты докажешь свою верность дому Круа. А когда придет время для ученых бесед, за тобой пришлют… Ступай же. — И он махнул рукой, завершая аудиенцию.

Ренье поклонился. Отступив на два шага, он склонился повторно, и в третий раз — у самых дверей. Но перед тем как дубовая створка захлопнулась, пикардиец поймал на себе пристальный взгляд Якоба де Круа. В нем сквозило любопытство пополам с недоверием, но так же и иное чувство, вселившее в пикардийца надежду. Этим чувством была пробудившаяся в епископе алчность.

Оставив его преосвященство, пикардиец спустился в зал, в котором дворяне епископа развлекались игрой в же-де-пом с дворянами наследника; там он растянулся на скамье и под стук мяча сладко заснул. Когда настало время ужина, Стеф разбудил его, и они отправились в дворцовый сад. Там среди увитых розами шпалер играла музыка стояли и накрытые столы. Ренье вновь увидел епископа и рядом с ним юного эрцгерцога и герцогиню Маргариту, дебелую, белолицую, все еще красивую женщину в черных одеждах и вдовьем покрывале. Все трое сидели на возвышении, где им прислуживали молоденькие фрейлины в платьях цвета барвинок; они лакомились жареными куропатками, запеченной маасской форелью, сырами из Лимбурга и жирными гентскими колбасами и запивали все английским пивом и бургундским вином.

Белокурая девица с поклоном поднесла золоченый кубок епископу. Когда она повернулась, Ренье узнал Бриме де Меген. Как и другие, Бриме была в голубом с головы до ног, ее волосы покрывала украшенная жемчугом сетка, а на пышной груди сиял крупный аметист. С опущенными глазами, без улыбки на ясном лице, она была похожа на ангела с картин Яна ван Эйка; но Ренье помнил ее другой, и от этих воспоминаний его вдруг бросило в жар. Ему захотелось напомнить ей о себе, и он решил дождаться подходящей минуты.

Но Стеф тронул его за плечо и шепнул:

— Один молодчик возле кустов не сводит с вас взгляда.

Пикардиец повернул голову, но на том месте уже никого не было.

— Ты успел его рассмотреть? — спросил Ренье антверпенца.

— Он держался в тени, вдобавок на нем была темная одежда. Он закрывал лицо шляпой, но из-под нее его глаза сверкали, как у скряги при виде кредитора. От злости у него аж губы тряслись, и он все время облизывал их своим змеиным языком.

«Вот и ржавчина», — подумал Ренье, а вслух сказал:

— Его злость — наша удача. Щука проглотила наживку — подождем, покуда крючок поглубже вопьется ей в жабры.

— Долго ли придется ждать? — спросил Стеф.

— Уже не долго, — ответил пикардиец. — А пока ешь, пей, но будь настороже и смотри в оба.

И суфлер последовал его совету.

А Ренье глядел, как придворные дамы танцуют с кавалерами на освещенной факелами лужайке, но о Бриме не Меген более не думал.

Ночь он провел в саду; еще до рассвета утренний холод заставил его подняться на ноги. Под соседним кустом храпел Стефан. Во сне мошенник крепко обнимал короб, главное свое богатство; деревянная крышка потемнела от ночной влаги, и звезда на ней совсем поблекла.

Между тем серая мгла, окутавшая сад, становилась все прозрачней. Сквозь нее проступили очертания фонтана в виде большой вазы, ровные ряды деревянных шпалер, разделенных мощеными дорожками, а за ними — тяжеловесные колонны аркады вдоль главного здания. Солнце позолотило его крышу и окна верхнего этажа, но внизу было еще довольно сумрачно и свежо, и туман стлался по траве. Тихо журчала вода, стекая из вазы в шестиугольный бассейн; подпорки и розовые кусты серебрились от утренней росы.

Ренье провел ладонью по плотным темным листьям, собрал капли в горсть и с наслаждением растер лицо мокрыми руками. От свежести у него защипало в носу. Он громко, со вкусом чихнул, потом еще раз, и раскатистый звук прокатился по саду, нарушив сонное оцепенение. А пикардиец, развеселившись, трубно высморкался в ладонь и вытер ее о траву.

Вдруг за спиной у него раздался свистящий шепот:

— Майская роса превосходит всякую влагу благодаря своей особой чистоте. Ее рекомендуют собирать с большой тщательностью, ибо она обладает чудесными очищающими свойствами.

Ренье хотел повернуть голову, но услышал:

— Не оборачивайся. Какого цвета была одежда на короле? — И ответил:

— Король был одет в плащ черного бархата поверх белоснежного камзола, под которым имелась рубашка, красная, как кровь.

— Сатурн господствует над ним…

— Но Юпитер отрешает от господства, — подхватил пикардиец.

— О чем вздыхает Луна…

— То же делает и Венера.

— Марс создаст железный век…

— Но появится Солнце и возродит все.

Шепот стих. Молчание длилось так долго, что Ренье засомневался — не ушел ли вопрошающий так же незаметно, как и возник? Но тот сказал:

— Сегодня вечером будь у дворцовой капеллы. Некто пожелает дать тебе благословение. Делай все, что он скажет.

Пикардиец обернулся, но наткнулся на решетку, увитую гибкими стеблями роз. За ней мелькнула серая фигура, спешащая к аркаде, но когда Ренье второпях выскочил на дорожку, его таинственный собеседник уже скрылся.

XXIII

Днем пикардиец отправился на постоялый двор, где накануне оставил Виллема Руфуса. Но он не нашел там ни старого философа, ни его ученика. Хозяин рассказал, что под вечер старику стало совсем уж плохо, и, не желая, чтобы под его крышей случился покойник, он сам отвез постояльца в городскую больницу, где сестры-бегинки сумели бы лучше о нем позаботиться. Пройдоха побожился, что, несмотря на тряскую езду, старик еще дышал, когда его сгружали с телеги; стало быть, он крепче, чем кажется — может и не умрет вовсе.

— Почему мэтр остался один? — спросил Ренье, нахмурившись. — Куда подевался второй, молодой?

— Не было никого, клянусь святым Румбо! — Хозяин перекрестился и покачал плешивой головой. — Вот мне и подумалось, что грешно бросить человека подыхать одного, точно бродящую собаку.

— И никто не появлялся? Не спрашивал о нем?

— Тот молодчик, о ком вы говорите, вернулся утром, но как услышал про старика, сразу ушел. Ваша милость найдет его в больнице, а если нет, то уж и не знаю, куда он направился.

Ренье поблагодарил хозяина и направился к большому мехеленскому бегинажу — городская больница находилась там. Огражденный высокой кирпичной стеной, бегинаж жил своей размеренной жизнью. Его ворота открывались на рассвете и закрывались с закатом; но в больницу был отдельный вход, и седой привратник подтвердил, что накануне здесь оставили умирающего старика.

— Поищите-ка в общем зале, — посоветовал он пикардийцу. — Бродяг и нищих относят туда. Почтенным бюргерам и добрым горожанам у нас отведены другие места.

Ренье вошел в зал и остановился. На миг у него перехватило дыхание. Несмотря на открытые настежь окна, здесь было невыносимо душно и смрадно: вонь немытых тел, крови, гноя и испражнений смешивалась с запахом сусла и хмеля, долетавшего от находившейся рядом пивоварни. Большой зал был длинным и узким, а его потолок напоминал крышку гроба. Вдоль стен на старых соломенных тюфяках лежало человек тридцать: одни громко стонали и метались, другие же были тихи и неподвижны. Справа от Ренье худой, как скелет, подросток бредил, глядя в одну точку блестящими воспаленными глазами; тут же лежал мертвец, чей нос обгладывала крыса. У входа стояли медные тазы с кровяными разводами на дне; чуть дальше на длинном столе были кучей свалены хирургические инструменты. Четыре бегинки в грубых суконных платьях и коричневых монашеских покрывалах убирали за больными и обтирали горячечных водой с уксусом. Жирные черные мухи проносились над ними с басовитым гудением.

За время паломничества пикардиец повидал довольно больниц и странноприимных домов — их вонь и грязь вскоре переставали бросаться в глаза. Но мысль о том, что почтенный философ лежит на завшивленном тюфяке среди увечных, слабогрудых, расслабленных, холерных и чесоточных; что самые паршивые и гнусные человеческие отбросы окружают его своими миазмами, и мухи, только что ползавшие по струпьям золотушного бродяги, садятся ему на лицо — о, мысль эта была невыносима! От нее Ренье становилось гадко до тошноты, и в глазах у него темнело от гнева.

Он увидел Андреаса и подошел к нему. Тот стоял на коленях возле учителя. Голова Виллема Руфуса была запрокинута, и приоткрытые губы совсем посинели. Рукав нижней рубахи был распорот до плеча, и на дряблой старческой руке виднелась заляпанная кровью повязка.

— Он умер? — сквозь зубы произнес пикардиец.

— Нет, — чуть слышно ответил Андреас, — но ему дважды пускали кровь, и он впал в забытье.

Ренье обеими руками схватил приятеля за плащ и вздернул вверх, точно куклу.

— Почему ты оставил мэтра одного? — спросил он, от гнева едва выговаривая слова. — Разве я не сказал тебе возвращаться к нему и быть с ним рядом? Почему ты меня не послушал? Где, черт возьми, тебя носило?

Андреас хотел оттолкнуть его, но без успеха.

— Оставь! — крикнул он, наконец. — Тебя тоже не было рядом!

— Не я зовусь его учеником, — прорычал пикардиец. — Не я поклялся заботиться о нем, как о родном отце.

— Конечно, не ты, — сказал Андреас с горечью. — Был ли в мире человек, которого ты мог бы назвать отцом и о котором заботился бы с сыновней любовью?

— Нет, не было, — ответил Ренье. — Но не меня назовут худшим из сыновей и никудышным помощником. Мэтр Виллем сделал для тебя так много, а ты даже не смог уберечь от позора его старость! Ты лишил его честной и чистой кончины и привел умирать сюда — в выгребную яму!

— Неправда! — крикнул философ. — В этом нет моей вины!

— Но ты виноват сто крат сильнее, если позволил этому случиться!

— Замолчи… — Андреас побелел и без сил опустился на пол. Тяжело дыша, Ренье смотрел на него сверху вниз.

— Ну, довольно, — сказал он потом. — Разговорами дела не поправишь. Мэтру не место здесь, надо найти ему пристанище как можно скорее.

Андреас закрыл лицо дрожащими руками.

— Горожан лечат в другом здании: для больных там есть отдельные комнаты, чистое белье, хорошая еда и уход. Но туда отправляют лишь тех, кто делает взносы на больницу.

— Еще день, и я устроил бы мэтра во дворце и привел бы к нему епископского лекаря, — с досадой произнес пикардиец.

Закончившие работу бегинки принялись выносить тазы и ведра на улицу. Одна из них, чуть помедлив, приблизилась к Ренье. Она была невысокого роста, немолодая и полная, с бледным круглым и благообразным лицом. От нее пахло уксусом — рукава серого платья пропитались им до локтей, и кожа на пухлых руках покраснела и растрескалась. Вид у бегинки был смущенный, но глаза из-под низко опущенного покрывала глядели холодно и ясно.

Она сказала:

— Простите, господа, я слышала ваш разговор. Кажется, через меня Господь желает разрешить ваши трудности.

— Как же, сестра? — спросил Ренье, а Андреас с надеждой поднял голову.

— Меня зовут Хеди Филипсен, моя сестра недавно умерла и оставила мне дом неподалеку, на Монастырской улице. Дом небольшой, кухня да комната, в нем живем мы со служанкой Сарой. Но есть еще пристройка — там сухо и воздух хороший. Лучшего места для больного не найдешь. Если господа не пожалеют полмарки в неделю, я охотно возьму мэтра к себе и стану заботиться о нем.

— Благослови тебя Бог, добрая женщина, — сказал Ренье. — Иного и не нужно. Деньги у тебя будут, но мэтра нужно перенести сейчас, пока его совсем не уморили.

— Если дадите какой угодно залог… — заметила бегинка, но пикардиец тотчас прервал:

— Вот залог, лучше некуда, — сказал он, указав на старика. — Его жизнь тому порукой. Поверь, госпожа Хеди, она для нас драгоценна.

— Господь свидетель, — подумав, согласилась бегинка, — пусть так и будет. Но прежде назовите мне ваши имена.

Пикардиец сказал:

— Я Ренье из Лёвена, это мой брат Андреас, а мэтра зовут Виллем Руфус из Гейдельберга.

— Далеко забрался бедняга, чтобы умереть, — заметила бегинка.

— Не умрет, — возразил Ренье. — И в этом ты ему поможешь.

Он взял старика на руки, как ребенка, и с ним покинул больницу, а госпожа Хеди указывала дорогу.

Дом на Монастырской улице оказался такой, как она сказала: плющ и дикий виноград увивали его стены, а у крыльца рос жасминовый куст. Внутри было пустовато, но чисто; опрятная служанка, похожая на госпожу возрастом и статью, выглянула из кухни и поклонилась им. Вместе с бегинкой они отнесли в пристройку толстый соломенный тюфяк и положили на козлы. Кроме них и прикрытого доской бочонка, здесь ничего не было; повсюду на стенах висели деревянные таблички с цитатами из Священного Писания.

Устроив старика как должно, Ренье вместе с госпожой Хеди вышли во двор. Там он отдал ей свою последнюю серебряную монету и сказал:

— Смотри за ним хорошо, сестра, а мы в долгу не останемся.

— Дева Мария да утешит вас своей милостью, — ответила бегинка. — Молитесь ей о здоровье мэтра, а уж я сделаю все, что нужно.

— Только не пускай к нему цирюльников с их тазами и бритвами.

— По моему опыту, — сказала госпожа Хеди, — пускать кровь более не требуется. Болезнь мэтра вызвана избытком флегмы, а от него хорошо помогает вареный с медом иссоп и сытная мясная пища.

— Брат Андреас лечил мэтра порошком из бычьей желчи, — сказал Ренье, и бегинка кивнула:

— Флегма делает тело холодным и влажным, желчь, напротив, согревает и сушит. Польза тут несомненна.

Пикардиец вернулся в пристройку и увидел, что Виллем Руфус открыл глаза, а Андреас склонился над ним и зовет по имени. Понемногу взгляд старика прояснился, и он узнал обоих.

— В ваших краях говорят: Tanz vor dem Tode ist nicht in der Mode[58], — сказал ему Ренье. — Но сегодня, мэтр Виллем, вы заставили попрыгать нас.

Старый философ улыбнулся. Госпожа Хеди пощупала его пульс и осталась довольна; она спросила, не чувствует ли он боли в затылке и ребрах, и Виллем покачал головой. Потом она ушла, чтобы приготовить иссопный отвар, а Ренье, пересыпая речь шутками, рассказал старику о том, что случилось. Под конец он произнес с насмешкой:

— Я так расхвалил вас епископу, что теперь не знаю, как быть. Без вашей почтенной персоны он не станет меня слушать, а если станет, что я скажу ему, когда речь зайдет о Делании?

— Я пойду с тобой вместо учителя, — сказал вдруг Андреас.

Ренье взглянул на него, потом на старика и увидел в глазах того глубокую печаль.

— Но почему? — спросил он приятеля. — Разве по правилу Альберта Великого философ не должен избегать связи с князьями?

— Суфлеры приходят к князьям ради выгоды, а я ищу не этого, — ответил Андреас.

— Зачем тогда идешь?

— Это мое дело, — сказал Андреас.

Тут Виллем Руфус сделал знак пикардийцу приблизиться.

— Aufgeschoben ist nicht aufgehoben[59], — шепнул он, — возьми его с собой.

Как был ни тих его голос, а ученик услышал и опустился перед учителем на колени.

— Вы знаете, для чего я иду туда? — спросил он.

Виллем кивнул.

— И вы отпускаете меня?

Старик кивнул снова.

— Благословите, отец мой, — сказал Андреас, склоняя голову.

Виллем с любовью коснулся его холодного лба:

— Иди, сын мой, Андреас, Господь да будет тебе защитой. Не закрывай глаза страху, ибо сердцу нашему суждено пребывать в тревоге, пока мы не возвратимся к Нему. Но сомнения отбрось и делай, что должно. В Делании твое спасение… — Старик закрыл глаза и бессильно откинулся на подушку.

Андреас выпрямился, и с лица его будто упала серая паутина — оно очистилось и стало гладким, как в юности. Он сказал:

— Я сделаю то, что должно, — потом поцеловал учителя в лоб и в руку и вместе с Ренье вышел из дома.

XXIV

Явившись во дворец, они увидели Стефа. Прохвост сменил шляпу из соломы на бархатный берет, а короб — на кожаную сумку с заклепками; вместо серого балахона он натянул короткую синюю мантию явно с чужого плеча и в таком виде расхаживал по двору, точно петух по птичнику. Заметив Ренье, мошенник развязно подмигнул ему:

— Вот и вы, наконец. Я уж решил, что ваша ученость задали стрекоча, бросив меня тут одного. Впрочем, случись так, я был бы на вас не в обиде. Благословенное место, век бы здесь оставался!

— Гляжу, ты уже сменил шкуру, — сказал пикардиец.

Суфлер выпятил грудь, гордясь собою.

— Да уж, пришлось. Я-то не настолько философ, чтобы гордиться лохмотьями. На ярмарке наряд паломника был хорош, и здесь надо быть не хуже других. Какова мантия, а? Фламандское сукно! А цвет? Такой не потускнеет! Мне бы новые башмаки, и стану не хуже господина придворного аптекаря. Уж поверьте, держать фасон я умею…

Ренье сгреб его за шиворот и хорошенько встряхнул.

— Держи, болван, только не забывай, почему ты здесь. Пользы от тебя на грош, попадешься на какой-нибудь пакости — так хоть повеселишь нас танцем на конопляной веревке.

— Ваша милость, — съежившись, пробормотал антверпенец, — ей-богу, грешно так говорить. Я предан вам до самых пяток, и польза от меня будет еще немалая.

— Поглядим, — усмехнулся Ренье, оттолкнув его. — А пока побудь здесь с моим другом.

Стеф закивал, но Андреас сказал:

— Я пойду с тобой.

— Подожди здесь, — ответил пикардиец.

— Нет, — твердо произнес философ. — Я буду с тобой или уйду вовсе.

— Тогда пойдем, — сказал Ренье.

И они отправились к дворцовой капелле и встали у дверей.

Когда совсем стемнело, оттуда вышел человек и поднял руку, благословляя пикардийца. На нем был длинный серый плащ, и лицо его скрывала маска молочно-белого стекла.

— Иди за мной, — сказал он Ренье, но тут заметил Андреаса. — Ты не один?

— Нет, — ответил пикардиец.

— Кто это с тобой?

— Мой брат-алхимик.

— Про него уговора не было.

— И все же он здесь и тоже должен пойти.

— Ты ручаешься за него?

— Как за себя.

Человек в маске кивнул и сделал знак обоим следовать за ним. Пикардиец решил, что их препроводят к епископу, но вместо этого они обошли капеллу и уперлись в стену, скрытую густым плющом. Их провожатый раздвинул жесткие плети, и под ними обнаружилась дверь, такая маленькая, что Ренье с трудом в нее протиснулся. За дверью открывался ход, ведущий за пределы дворца. Но человек в маске сразу повернул направо; он зажег фонарь и осветил узкую деревянную лестницу — по ней все трое поднялись на круглую площадку без дверей и окон. Человек в маске велел Андреасу держаться за плечо Ренье, сам же вложил в руку пикардийца конец своего пояса; после этого он погасил фонарь, и площадка погрузилась во тьму.

Пояс натянулся и повлек Ренье за собой. Андреас шел следом. Пикариец стал считать шаги, но уже на десятом ему в лицо пахнуло теплом, и слабый запах ладана защекотал ноздри. Пояс дернулся и вдруг обвис; вытянув руку, Ренье ощутил перед собой пустоту и остановился.

В темноте одна за другой стали загораться свечи, озаряя комнату, маленькую и вытянутую, с высоким потолком, терявшимся во мраке. Две стены были выкрашены коричневой краской, еще две скрывала темная материя. На полу густым слоем лежала пыль, в которой отпечатались следы их провожатого. Такая же пыль покрывала стоящую посередине скамью; а кроме нее и двух железных подсвечников и скамьи, в комнате ничего не было.

Провожатый сел спиной к свету и убрал маску. Его лицо оставалось в тени, в то время как лица Ренье и Андреаса были освещены. Философ опустил глаза, пикардиец, напротив, оглядывался с любопытством и в глубине души забавлялся играми профанов.

— Назовите себя, — велел провожатый.

Голос прозвучал приглушенно, но Ренье мог поклясться, что узнает его. Сомнений не было — перед ними сидел астролог епископа. Пикардиец подумал, что его преосвященство так же должен быть рядом, и навострил уши.

— Имена, — повторил астролог.

— Мое имя известно, — ответил Ренье, а Андреас качнул головой:

— Мое имя ничего не значит.

— И все же — назовись, — произнес астролог нетерпеливо.

Философ поднял глаза.

— Хочешь узнать, кто я? Так слушай! Я — тот, о ком говорят: он владеет тремя сторонами мировой философии.

— Ты дерзаешь называться Трисмегистом? — воскликнул астролог в изумлении.

— Дерзаю и называюсь, — ответил Андреас. — Ибо я — древо с тремя стволами и одним корнем, птица и сосуд с водой, дракон, изрыгающий пламя, гора и лев. Все это я. Творение моих рук — король, сидящий на троне. Шесть юношей стоят передо мной на коленях и просят у меня царства.

Ренье посмотрел в закрытый материей угол, и ему показалось, что складки слегка шевельнулись. Пламя свечей качнулось и затрещало. Астролог резко выдохнул. Его пальцы то сплетались, то расплетались, язык нервно облизывал тонкие губы.

— Ты очень смел или очень глуп, если говоришь столь открыто, — сказал он философу. — За такие слова тебя могут повесить на собственном языке.

Андреас посмотрел на него в упор:

— Смертный час настигнет всякого, и мук не избежать. Но кто скажет про себя: я умру в этот день? В чьей власти заставить могилу вместить труп, и труп — заключиться в могилу? Могила и труп — одно, как тело и душа, как Aelia Laelia Crispis и Lucius Agatho Priscius. «Возносясь от земли к небу и вновь возвращаясь на землю, восстанавливается единство».

— Твои слова отдают ересью, — сказал астролог.

— В ушах профана, может быть. Но станешь ли ты отрицать, что Отец наш небесный — исток всего сущего? Если мы, вышедшие из Него, с полным правом уповаем на возвращение, то и всякой сущности должно стремиться к Нему, к Огню, который превыше звезд. В Нем все едино.

— Хватит! Проповеди оставь богословам, — произнес астролог. — Вы здесь с иной целью.

— С какой же? — живо спросил Ренье. Но тот не сводил глаз с Андреаса:

— Называющий себя Трисмегистом, знаешь ли ты секрет трансмутации металлов?

Философ молчал.

— Отвечай! — крикнул астролог.

— Я не знаю иного секрета, кроме того, что скрывает природа в глубине своих недр.

— Но доводилось ли тебе самому трансмутировать серебро или иной металл?

— Этому искусству я посвятил свою жизнь.

— Расскажи об этом! — И астролог подался вперед всем телом.

Но Андреас покачал головой.

— Не представляю, как можно облечь несказанное понятными словами. Никогда в целом свете не произносилось ничего подобного, и кара Господня ждет того, кто осмелится это сделать.

— Тогда покажи, — велел астролог.

— Постижение тайн природы желаешь увидеть? — спросил его Андреас. — Кто же в здравом уме потребует этого? Как можно узреть то, что достигаемо лишь посредством высокого размышления? Наблюдение за процессом не откроет тебе истину; только совокупность общего и частного, в котором одна часть — ты сам, приблизит тебя к пониманию. Делания не постичь иначе, чем через Делание. Постижение скрыто в нем, как статуя в камне: праздный взор не проникнет сквозь его оболочку, праздный ум разобьется о жесткие грани. Учитель Фламель говорил: «Каждая часть должна иметь свой определенный вес, всякий метод — свою меру, каждая операция — свою долю труда». Готов ли ты потрудиться?

— А ты? — спросил астролог.

Андреас улыбнулся, но ничего не сказал.

Вдруг в углу, куда поглядывал пикардиец, появилась еще одна фигура и вышла на свет. Ренье узнал епископа и поклонился, Андреас опустил голову, а астролог вскочил и почтительно припал к епископской руке. На отекшем лице Якоба де Круа отпечаталось недовольство: он свысока оглядел философа и обратился к пикардийцу:

— Сегодня ты молчалив, сын мой. Куда подевалось твое красноречие?

— Ваше преосвященство, вы приказали мне молчать, и я съел свое красноречие на ужин, — почтительно заметил тот.

— Не повредила ли тебе такая пища? — спросил епископ с насмешкой.

— Ни ума, ни желудка, ваше преосвященство, — ответил Ренье. — В нашем великом искусстве слова значат мало. Прикажите, и мы явим свое умение.

— А ты что скажешь? — спросил епископ Андреаса.

— Я сделаю то, что должно, — ответил философ.

Епископ задумчиво приложил пальцы к губам, потом сказал:

— Оба вы кажетесь людьми сведущими и заслуживающими доверия. Но как часто вид добродетели имеет тот, кто, прикрываясь именем Божьим, лжет бесстыдно и обладает, ко всему прочему, колдовским даром внушения. Известно, что люди, величающие себя алхимиками, в большинстве своем обманщики, безбожники, фальшивомонетчики и колдуны, предавшиеся Сатане; с его помощью они завлекают слабые души, растлевают их и порабощают ложными надеждами. Таких папа Иоанн предал анафеме на веки вечные — их и всех, кто вместе с ними окажется замешан в нечистом деле.

— Его святейшеством был мудрым человеком, — сказал Ренье. — Он проклял шарлатанов, носящих личину алхимиков, но не великое искусство, в котором и ему удалось достичь немалого. Ваше преосвященство, у дьявола золотые рога, и он легко насаживает на них жадных глупцов. Но люди разумные, с ясным взором и чистой верой в сердце, без труда отличат мошенника, продающего секрет, которым он не владеет, от бескорыстного ученого, открывающего многие тайны через постижение законов божественной природы.

— Бескорыстие и впрямь признак добрых намерений, — обронил епископ.

— И за свой труд ты вознаграждения не потребуешь? — спросил астролог, усмехаясь.

— Будь ты истинным философом, знал бы, что в нашем деле труд — сам по себе награда, — сказал ему Ренье. — Сколь удивительные вещи должны открыться тому, кто вслед Альберту Великому и Фоме Аквинату не побоится выйти за грань отведенных человеку пределов! О, ваше преосвященство, я не прошу ничего, только дайте нам возможность трудиться под вашим милостивым покровительством.

Епископ поморщился.

— Ты не просишь ничего, но желаешь многого. Твои слова искренны, но так ли честны намерения?

— Испытайте меня, ваше преосвященство, — сказал пикардиец.

— Пусть явят себя в деле, — лукаво добавил астролог.

— Это разумно, — согласился Якоб де Круа. — Что ты предлагаешь?

— Мне, — сказал астролог, — мало сведущему в алхимии, известно, что создание магистерия обычным порядком требует значительных усилий и времени. Самый малый срок, о котором упоминают в книгах, составляет сорок дней. Однако я слышал, что существует другой путь, более короткий — он занимает дней семь или восемь, но куда опаснее для герметика и требует изрядного умения. Так ли это?

— Так и есть, — ответил Ренье. — Этот путь называют «сухим», поскольку Делание совершается не в философским яйце, а в тигле на открытом огне. Однако, — прибавил он со вздохом, — таким путем возможно лишь создание малого магистерия, который именуют еще «белым королем». Он белит, а не желтит металлы.

А Андреас все это время смотрел в пол и молчал. Астролог спросил его:

— Это правда?

И он ответил:

— Если «белого короля» насыпать на свинцовую пластину, а затем расплавить, то пластина станет серебряной. Изготовить его можно «сухим» путем.

— И ты берешься сделать это за восемь дней?

— С Божьей помощью я сделаю это, — сказал Андреас. И такая уверенность прозвучала в его голосе, что все, не исключая Ренье, поглядели на философа в изумлении.

Но епископ остался доволен ответом.

— Да будет так, — сказал он. — Мы не числим за собой греха алчности и назначаем вам испытание лишь для того, чтобы доказать вашу честность. Именем Господа клянусь, если докажете свое искусство, получите наше покровительство. Но за обман с вами поступят по закону: мошенников и проходимцев ждет позолоченная виселица. Идите же и трудитесь усердно — мой слуга даст вам все необходимое для работы и будет наблюдать за вами. Через восемь дней мы встретимся вновь, но до той поры я не желаю ни видеть, ни слышать вас. И ни одна душа во дворце не должна знать о ваших делах.

Он величаво кивнул им и ушел, так же как явился. А астролог погасил свечи и вывел их наружу.

XXV

Улучив момент, Ренье шепнул другу:

— Не тревожься, брат. — Он указал на астролога и добавил: — Я буду не я, если не намотаю эту гадюку на кулак.

— Я тревожусь не о себе, а об учителе, — ответил философ. — Хорошо, что ты не назвал его. Думаю, нам и дальше следует хранить его присутствие в тайне.

— Об этом я позабочусь, — сказал пикардиец.

Теперь их отвели в северное крыло, занятое епископом Камбре и его свитой. Комната астролога находилась под самой крышей, вдали от любопытных глаз; небольшое помещение рядом с ней надлежало превратить в алхимическую лабораторию. Попасть сюда можно было только по лестнице, ведущей к личной епископской молельне, но никто, кроме астролога и его слуги, в эту часть дворца не заглядывал.

Тесная каморка с трудом вместила все необходимое для делания. Даже в полдень свет едва просачивался сквозь узкие, как бойницы, окошки; зато сквозняки вольготно гуляли из угла в угол. Однако здесь была печь — Андреас осмотрел ее снаружи и изнутри и вполне удовлетворился увиденным. Инструменты и материалы он получил без промедления. Астролог скрывал злость и держался любезно с ним и с Ренье; в его отсутствие слуга, угрюмый голландец, должен был помогать им во всем. Но пикардиец заметил, что он также приставлен следить за каждым их шагом.

Желая проверить догадку, Ренье спустился в сад и стал прохаживаться по дорожкам. И, правда, скоро он увидел голландца, наблюдавшего за ним из галереи.

Тут он услышал, как нежный голос окликает его, и увидел белую ручку, машущую ему из-за шпалеры. Он хотел поймать игривую длань и увидел Бриме де Меген. Сквозь решетку она сделала ему знак и скользнула дальше в густую тень шпалер, где их не могли увидеть. Там она бросилась ему на шею.

— Вот и ты, — прошептала она, жадно целуя его. — Я знала, что увижу тебя снова.

Ренье прижал ее к себе и ощутил жар женского тела даже сквозь одежду.

— Ты скучала по мне? — шепнул он между поцелуями.

— А ты по мне? — спросила она. Ренье усмехнулся, и Бриме высвободилась из объятий в притворном гневе.

— Не так уж сильно, я погляжу, — сказала она, надув губы. — На мое счастье, здесь столько видных кавалеров, что я тебя почти забыла.

— Значит, никаких молитв и розог в придачу? — спросил пикардиец, вновь привлекая ее к себе. — Не клетка, а райский сад?

— И даже змей тут как тут, — шепнула Бриме.

И они вновь стали целоваться, пока у обоих не перехватило дыхание. Потом Ренье сказал:

— Во дворце трудно остаться незамеченными…

— Это правда, — вздохнула Бриме. — Здесь столько глаз — фрейлины герцогини следят друг за другом, как ревнивые кошки. Я едва улучила момент, чтобы тебя обнять, а теперь не могу разнять рук — ведь нам не скоро удастся побыть вдвоем.

— А у меня свой надзиратель, — сказал Ренье и показал на голландца, который торчал в галерее, как пень: — Я задолжал хозяину, и теперь слуга караулит каждый мой шаг.

Бриме поглядела на него лукаво.

— И не напрасно. Ведь ты сбежишь, лишь только представиться случай…

— Не уйду, даже если меня начнут гнать взашей, — со значением ответил пикардиец. — Разве что выберусь ненадолго в бегинаж, но вернусь так скоро, что ты и глазом моргнуть не успеешь.

— Что за дело у тебя в бегинаже? — спросила Бриме ревниво. Он рассказал, и она воскликнула:

— А ведь это и есть случай, удобный нам обоим! Герцогиня покровительствует бегинкам: раз или два в неделю в общину посылают девушек раздавать милостыню от ее имени. Я попрошусь сегодня сама, и поеду в закрытых носилках; а ты спрячешься в них, и никто тебя не увидит.

— Прелесть моя! — расхохотался Ренье. — Да ты и дьявола обведешь вокруг пальца!

Бриме шлепнула его по губам.

— Не богохульствуй. Нам, женщинам, хитрости дозволительны, ведь мы не столь умны, как мужчины.

Но, говоря так, она смеялась, и Ренье тоже. Потом они поцеловались еще раз десять или двадцать и расстались. А пикардиец позвал Стефа и велел ему найти для голландца дело. Мошенник не подвел, и случилось так, как сказала Бриме. И по дороге к бегинажу пикардиец на радостях измял ей платье. Но недовольной она не осталась.

Явившись к госпоже Хеди, Ренье отдал ей три серебряные марки. Весьма довольная бегинка поведала ему о том, как Виллем Руфус провел ночь, а потом проводила его в пристройку и оставила там со стариком.

Виллем Руфус спал, и Ренье сел в стороне, чтобы его не тревожить.

На философе была чистая рубашка, под ним — свежие простыни, и тюфяк взбит, как следует. Но лицо его стало таким, что сердце у Ренье екнуло: это было уже не лицо, а изжелта-бледная восковая маска, с коричневыми пятнами старости на лбу и щеках, с набрякшими синеватыми веками, с заострившимися, как у мертвеца, чертами, с запавшим подбородком и зубами, косо торчавшими из приоткрытого рта. Прежде столь мягкое и добродушное, оно выглядело теперь совсем иначе: в нем проступило что-то непримиримое, жестокое, отталкивающее и одновременно столь жалкое, что пикардиец невольно отвел глаза.

Ему захотелось уйти, и он встал, но тут же опустился обратно. Жалость и отвращение накатывали на него поочередно; и то, и другое шло из самой глубины души. Он подумал, что есть смысл в том, чтобы умереть молодым — ведь смерть не так жестока, как старость, она разрушает, но не обезображивает. Самое прекрасное тело старость превращает в кусок гниющего мяса; не освобождая души, разъедает плоть и выпускает наружу все самое гнусное и уродливое. И печать смерти на лице дряхлого старика выглядит вдвойне отвратительней. Думая об этом, пикардиец впервые устыдился своих чувств. Но поделать с ними он ничего не мог.

Наконец Виллем зашевелился и открыл глаза. Поначалу он водил ими вокруг, точно слепой, потом его взгляд прояснился.

— Христос с тобой, юноша, — сказал он рассеянно. — Скажи, утро сейчас или вечер?

— Ближе к вечеру, мэтр, чем к утру, — заметил пикардиец.

Старик покосился на него, часто моргая, и вдруг спросил:

— Это ты, Ренье? У меня в глазах мутится. Я принял тебя за другого. Да ты и похож на него, сынок.

— На кого же мэтр? — спросил Ренье.

— На него, — повторил Виллем, — на моего друга. Бог знает, сколько лет назад мы с ним водились — кажется, тогда я был не старше, чем ты сейчас… Память меня подводит, но то, что случилось давно, я помню лучше того, что было вчера. Вот сейчас мне приснилось, что тот мой друг вошел в комнату и сел рядом со мной, но комната — не эта, а другая — та, что мы когда-то делили в Гейдельберге… И мой друг Исаак ничуть не изменился… Мы говорили с ним, как в прежние времена, а потом я увидел тебя и принял за него…

— Как чувствуете себя, мэтр? — спросил Ренье, когда старик замолчал.

— Лучше, право, лучше, — ответил Виллем, перебирая руками по одеялу.

— Брат Андреас волнуется за вас.

— Ах, не стоит. Болезни — удел стариков, так уж мир устроен. Дай Бог вам, дети мои, исправить его к лучшему… — Философ беспокойно шевельнулся и попросил воды.

Напившись, он горестно вздохнул и впал в глубокую задумчивость. Желая развлечь старика, Ренье стал рассказывать о том, как их принял епископ, но вскоре заметил, что философ не слушает его. Он сказал:

— Вы устали, мэтр, отдохните. Я приду в другой раз.

И Виллем ответил:

— Ничего, сын мой. Скоро у меня будет остаточно времени, чтобы отдохнуть.

— Такого отдыха я никому не желаю, — сказал пикардиец.

Старик снова вздохнул.

— Когда ты говоришь, сын мой, я слышу эхо. Как будто кто-то уже произносил эти слова. Когда это было? Кто это говорил? Ты это или мой друг Исаак? Вы так похожи, что я теряюсь. Я словно распят между прошлым и настоящим, и будущее мое возвращается к прошлому, как змей, кусающий собственный хвост. Все повторяется… Если бы ты знал, Ренье, сколько мучений причиняет новый виток жизни в момент, когда твое время истекает. Голова кружится от этих видений…

— Что вам привиделось, мэтр? — спросил пикардиец с любопытством.

— Я видел змея, пригвожденного к кресту, и белое покрывало над телом мученика. А за ним — сонм огней, растянутых между небом и землей… Ах, сынок, я вижу так много, но уже не понимаю, что значат эти видения. Разум мой не в силах принять их, он слабеет, мысль притупляется… Запомни, потеря рассудка страшнее смерти. Перестав осознавать себя, человек подлинно исчезает из мира. Сохранит ли душа свое осознание после смерти, или, возвращаясь к Богу, все мы делаемся безлики? Я узнаю это — скоро, очень скоро…

— Даст Бог, вы проживете дольше, чем думаете, мэтр, — сказал Ренье.

— Я был бы рад этому, сынок, — произнес философ ласково, — ради Андреаса. Из-за него я прошу Господа продлить мои дни. Что с ним будет? Прошу тебя, Ренье, не оставляй его, когда меня не станет. Будь ему братом, поддерживай во всем. Жизнь для него — тяжелое бремя, которое трудно нести в одиночку. Во имя Господа и его крестных мук, не бросай друга… И скажи ему, что он до последней минуты останется в моем сердце. Я взял эту ношу на себя, а теперь не в силах с ней расстаться — я люблю его сильнее, чем можно выразить словами.

— Лучше ему будет услышать это от вас, — сказал пикардиец.

Но Виллем Руфус закрыл глаза и отвернулся.

— Нет, не приводи его сюда, — прошептал он. — И если захочет придти, не пускай.

— Почему, мэтр? — спросил Ренье.

— Таково мое желание. Исполни его, и Господь вознаградит тебя за доброе дело. А Андреасу передай мое благословение. — Мутная слеза выползла из-под морщинистого века и превратилась во влажный след на щеке старика.

В гнетущем молчании Ренье склонился перед философом и оставил его. На сердце у пикардийца было тяжело; неведомая прежде тоска стискивала горло. Он не заметил, как миновал ворота бегинажа, а после, спохватившись, вернулся, чтобы дождаться Бриме де Меген. Слова Виллема не выходили у него из головы. Он прохаживался взад и вперед, сердито встряхивался, потом принялся напевать, в надежде вернуть себе прежнюю бодрость. Занятый этим, Ренье не услышал шагов за спиной, как вдруг его голову обхватили чьи-то шершавые ладони, гибкое женское тело прильнуло к нему, и горячие губы обожгли быстрыми поцелуями щеки, и лоб, и рот, и все лицо.

Ренье хотел схватить незнакомку, но она вырвалась и убежала так быстро, что он не успел ее разглядеть.

XXVI

Вернувшись во дворец, пикардиец увидел, что слуга-голландец, как привязанный, ходит за Стефом.

— Что за песню ты ему продудел? — спросил Ренье у суфлера. Мошенник хихикнул:

— Эта дудка до того проста, что на ней сыграет и ребенок. Всего-то дел было занять у болвана денег, пообещав, что верну втрое, когда господин философ сотворит свой эликсир.

Ренье нахмурился, и Стеф торопливо добавил:

— Знаю, что ваша милость обмана не жалует… Взгляните сами: с невежды взять-то нечего. Кабы все зависело от меня, не видать простаку своих денежек. Но господин философ — не чета бедному суфлеру: раз пообещал сделать эликсир, стало быть, сделает, а коли нет, так не моя в том вина.

— Поди прочь, — смеясь, велел Ренье. И Стеф убрался, и голландец за ним.

А пикардиец отправился в лабораторию и застал друга за работой — тот замазывал щели в печной кладке. Ренье ждал расспросов, но, к его удивлению, философ ни словом не обмолвился об учителе. Равнодушие его, искреннее или напускное, пришлось пикардийцу не по нраву; он решил ответить молчанием на молчание и в тишине принялся наблюдать за другом, в надежде прочесть по лицу то, что скрыто на душе. Но философ, как видно, более него поднаторел в этих играх, и Ренье, два дня без толку просидев в лаборатории, вынужден был признать, что его затея провалилась.

К тому же долгое молчание пикардийца изнурило. На третий день он почувствовал, как его язык прирастает к небу, и тут же воскликнул:

— Брат Андреас, не молчи! Скажи что-нибудь, пока не онемел вовсе! Что за дурак придумал это молчание? Почему нам нельзя говорить друг с другом? Если из-за астролога, который вертится тут, как голодный пес вокруг куска колбасы, то сейчас он убежал лизать хозяйские ноги. Что с тобой, брат? Почему ты не смотришь в мою сторону? Неужели я чем-то обидел тебя? Если это правда, скажи, ничего не скрывая.

В это время Андреас держал в руках глиняную купель для очищения серебра. Рядом с ним стояла еще одна, сделанная из оленьих рогов, он поочередно нагревал их в печи, и его лицо опухло от жара. Услышав Ренье, он повернул голову, и пикардиец увидел в его зрачках отблески пламени, как будто огонь горел не в печи, а в голове философа. Не прекращая своего дела, Андреас промолвил:

— Я на тебя не в обиде.

— Раз так, почему цедишь слова, точно воду из пересохшего колодца? — вновь спросил пикардиец.

— Я здесь не для слов, а для дела. — Философ вынул сосуд из печи и поставил на деревянную подставку.

— Вижу, — сказал Ренье. — Ты возишься днем и ночью, точно трудолюбивая плеча: все время свое проводишь возле печи, приказал доставить сюда эти колбы, чаши и тигли, эти ступки, и ложки, и щипцы, и стеклянную пластину, и подставки, и мехи…

— Я делаю то, что должно, — сказал Андреас. Ренье нахмурился.

— Ты попросил серебра и получил его — хорошо, оно было нам нужно. Но зачем еще медь, сера, ртуть и свинец? Зачем соли, купорос, селитра? Зачем крепкая водка, купоросное масло?

— Брат Ренье, не задавай пустых вопросов. — Андреас посмотрел другу в глаза. — Ты и сам знаешь ответ.

Ренье почесал в затылке.

— Хотел бы я знать, что у тебя на уме… Когда-то наши мысли были так сходны, что мы могли понимать друг друга без слов. А сейчас, признаться, я ни черта не смыслю в твоей затее. А ты закрылся от меня на все замки и молчишь, как этот камень у тебя под ногой… Признайся, для чего ты вызвался делать малый магистерий?

— А как бы ты поступил на моем месте? — тихо спросил Андреас.

— Я? Тянул бы время, сколько можно; набрал бы, как ты, инструментов и материалов и показал, что занят делом. Астролог — профан, его хозяин — профан вдвойне. И Стеф задурил бы им головы, обладай он моей смекалкой и твоим честным лицом. Но суфлерство — грубая игра, нам оно не к лицу. Я бы скорей поставил на алхимию человеческих душ — она действует наверняка и без обмана. Куда заманчивей извлекать наружу тайные желания, приправлять лицемерием, сгущать стыдом, подогревать на огне амбиций, охлаждать страхом, дистиллировать покаянием и выпаривать алчность, чистую и беспримесную. Овладев ею в полной мере, разве не сможет ты управлять людьми по своему желанию?

Андреас не ответил.

— И я, — воодушевившись, произнес Ренье, — думал об этом с тех пор, как мэтр Виллем ясно раскрыл передо мной принцип подобия трех миров — природного, человеческого и божественного. Его слова я запомнил, но главное мэтр поведал мне без их помощи. «Постигни законы своего мира, — вот что он вложил мне в голову, — и два других сами раскроются перед тобой». В философском яйце разглядишь самую малость, а Божество тебе не объять, как ни старайся. Люди же всегда рядом. Они — твоя Соль и Сера, они — Меркурий, Свинец, Золото и Серебро. Этот дворец — твой перегонный куб, его обитатели — твои колбы и реторты с разными смесями. Смотри, как идет между ними реакция, как разрушаются их тела, души превращаются в кристаллы или в шлак, а чувства вскипают и испаряются. Поверь, брат, неделя такого наблюдения даст тебе больше, чем годы бдений перед атанором. Так почему бы ни начать с епископа и его прихвостня со змеиным языком? Бери их, обрабатывай по рецепту — чем ни материя?

Андреас безмолвствовал. Тогда Ренье сказал:

— Вижу, твои мысли далеки от этого. Иначе стал бы ты сидеть перед огнем до тех пор, пока ногти не обуглятся и кожа на руках не покроется волдырями? Посмотри на себя! Твои волосы покрылись копотью, на зубах скрипит зола. Ты смердишь, как угольщик в его яме, постишься, бодрствуешь ночи напролет. Ты словно одержим. Никогда раньше я не видел тебя таким. Ответь, как на духу, — никто более нас не слышит — тогда перед епископом ты не лукавил, пообещав сотворить «белого короля»? — Пикардиец склонился к другу и увидел на его лице вызов.

— Что бы я ни сказал, разве ты поверишь? — в свою очередь спросил философ.

— Поверю, если скажешь.

— Тогда слушай — я честен перед епископом.

— Значит, ты и вправду взялся за Делание? — спросил пикардиец с волнением.

— По-другому я бы не мог, — сказал Андреас.

Ренье вперил в него взгляд, словно хотел увидеть насквозь.

— Ведь ты уже делал подобное?

Андреас закусил губу.

— Нет, — ответил он неохотно, — но я знаю все: каждую операцию, состав, количество, температуру, степень очистки. Учитель дал мне свое благословение. И Господь указал, что мое время пришло.

— Указать-то, может, и указал, но верно ли ты понял указ? — Ренье пожал широкими плечами, и в его словах философ уловил насмешку.

— Брат мой, — произнес он чуть слышно, — искушения одолевают меня с той минуты, как я вновь ступил на брабантскую землю. Ни здесь, ни в Лёвене мне нет покоя. Иного пути не осталось — я либо погибну, либо навсегда покончу с мерзостной гнилью, отравившей мне душу. Да, — пробормотал он, уставившись в одну точку, — я не мог ошибиться. Сатурн преследует Меркурия и отрубает ему ноги. Видишь этот тигель? В нем Сатурн-свинец очистит Меркурий-серебро и сделает неподвижным, неизменным. Из Меркурия я приготовлю «земное тело», которое смешается с «солью небесной», Меркурием философов, и создаст малый магистерий. Белый король явится через четыре дня.

— Ты безумен, брат мой, если веришь в такое, — вздохнул Ренье.

— Как не поверить? — усмехнулся Андреас. — Ведь Меркурий — это я. Мое время настало. Через четыре дня прошлое, настоящее и будущее сольются в одно. Мое тело очистится и возродится, и душа успокоится. И я стану тем, кем должен быть.

— От всей души желаю тебе исполнить задуманное, — сказал пикардиец. — И все же выслушай меня, своего друга, который пока еще в пребывает в трезвом рассудке. Я бывал в разных местах и видел немало, потому в чудеса не верю. Зато я точно знаю, о чем философия говорит на самом деле. Не о трансмутации металлов, не о работе с материальными веществами и элементами, но о беспрестанном делании человеческого духа — свободной волей и открытым разумом. — Не выдержав, Ренье вскочил и принялся расхаживать из угла в угол. — Вот истинное золото и истинное серебро. Но только безумец будет бросаться ими там, где хватило бы простой обманки. Брат мой, твое намерение прекрасно, но подожди, не растрачивай сокровищ своей души на тех, кто этого не оценит. Ей-богу, когда я вел тебя во дворец, то не думал, что ты примешь игру всерьез!

Андреас застыл у печи. Его искалеченная рука мелко тряслась.

— Я сделаю то, что должно, — сказал он после долгого молчания. — И будет по сему.

Хмурый, как туча, Ренье оставил его, сам же отправился искать Стефа. Пройдя по дворцу, он заметил вокруг непривычную суету и узнал, что через четыре дня римский король возвратится из Антверпена. Весть эта показалась Ренье дурным знаком, но, не желая внимать ему, пикардиец сделал вид, что радуется больше других. Скоро он нашел себе товарищей, вместе они отметили грядущий приезд австрийца столь рьяно, что к вечеру едва могли держаться на ногах. Кое-как Ренье добрался до лаборатории и сразу лег спать, не сказав ни слова другу и даже не поглядев, чем он занят.

Андреас же, возблагодарив Бога за безветрие, в который раз проверил тягу в печи и принялся наблюдать, как плавится свинец в глиняной купели. Днем он уже пробовал купелировать серебро и счел результат неудачным. Но сейчас все проходило как надо, и философ ощущал непривычное умиротворение. Сомнения, вечные его спутники, наконец-то развеялись, и тревога перестала грызть сердце. Теперь Андреас был уверен, что все делает правильно. Он следил за стенками муфеля: меняясь, их цвет указывал на то, как прибавляется температура в печи. Простое это занятие требовало глубокой сосредоточенности. Андреас смотрел, как расплавленный свинец понемногу впитывается в стенки тигля, унося все нечистые примеси, и чувствовал так, словно это его душа очищается от разъедающей ее скверны, от всего тяжелого, темного, стыдного, что мучило его семь долгих лет.

В последний раз удалив шлак, он заметил, что тигель полностью пропитался свинцом и на поверхности расплавленного металла появилась радужная пленка. Философ осторожно качнул сосуд, и ослепительный блеск серебра прорвался сквозь нее и на миг застлал Андреасу глаза. У философа перехватило дыхание. Острая вспышка ликования, подобно этому сияющему блеску, прорвала пелену спокойствия, которым он себя окружил, и пронзила его с головы до ног.

С гордостью и умилением Андреас взирал на дело своих рук, чувствуя, как его душа наполняется неизъяснимым блаженством. Действуя размеренно и неторопливо, он вынул тигель из печи, перелил серебро в приготовленную форму и поставил остужаться. Каждое движение доставляло ему ни с чем не сравнимую радость.

Не сводя взгляд с чистейшего серебра, Андреас опустился на колени и прошептал:

— Qui timetis Dominum laudate eum universum semen Iacob magnificate eum… quoniam non sprevit neque dispexit deprecationem pauperis nec avertit faciem suam a me et cum clamarem ad eum exaudivit me.[60]

Его лицо пылало, а сложенные на груди руки источали жар. Он закрыл глаза.

Почва была подготовлена, и семена, упавшие в нее, уже дали всходы. Андреас ощущал животворную силу, тянувшую их вверх, и рос вместе с ними. Ему казалось, что он вот-вот оторвется от земли. Сознание его расширилось до самых дальних пределов мира; охватив их, он устремился ввысь, к лестнице, ведущей в небеса. Чудесный свет, которому нет названия, струился по ее ступеням. И Андреас коснулся их с глубоким благоговением и стал подниматься.

Чем выше он восходил, тем свежее и чище становилось вокруг, и воздух наполнялся сладостью. И вот он оказался на вершине великой горы, которая возвышалась над миром в окружении огромных сверкающих пиков. Белый снег окутывал гору, словно мантия, а над ней было только небо — бездонная синяя пропасть, наполненная светом, бесконечная и близкая одновременно. Один лишь шаг отделял от нее, но, сделав его, Андреас понял, что падает.

Он напряг все силы и не рухнул вниз, но, подобно сброшенному с пьедестала кумиру, перевернулся и увидел под собой еще одну бездну, столь же глубокую, беспредельную, но пустую и черную, как смерть.

И сияющие небеса и вершина мира уплывали от него все дальше. А он падал все ниже и ниже, и ничто уже не могло удержать его в падении.

Осознав это, Андреас беззвучно вскрикнул, и тело его свела мучительная судорога. Усилием воли он попытался дотянуться до вершины, чтобы вновь встать на ней. Но так как он висел вниз головой, ему не удавалось обрести опору. И тогда всем своим существом Андреас пожелал, чтобы небо вновь было над головой, а черная пропасть — под ногами. И едва он пожелал этого, как мир задрожал и перевернулся, и свет опустился вниз, а тьма вознеслась вверх.

Но человек в перевернутом мире по-прежнему уносился в бездну.

Тяжело дыша, Андреас открыл глаза. Вокруг было темно, только оранжевые огоньки изредка вспыхивали в печи. Андреас, как дряхлый старик, еле поднялся с пола. Его ноги тряслись, колени ныли, хребет утратил плотность. Он был опустошен, выжат досуха. От чувств, испытанных недавно, не осталось и следа, горделивое упоение сменилось безмерной усталостью, за которой, словно прилив, неотвратимо накатывало отчаяние.

— Почему, Господи? — шевельнулись его спекшиеся губы. — Почему так случилось? Что я сделал не правильно?

Остывая, потрескивал муфель, храпел Ренье, и мыши чуть слышно скребли под половицей. Но Андреас не слышал этого, он застыл в ожидании ответа. Потом до него донеслось, будто издалека: иди к тому, кто всегда поддерживал тебя, он объяснит и поможет…

Андреас вытянул руку и нащупал в темноте брошенный пикардийцем плащ. Машинально он набросил его на плечи и, шатаясь, поплелся к двери. Сознание его тускнело, рассудок цепенел. Единственная мысль еще теплилась в нем: прочь отсюда, идти… Ни о чем более не думая, Андреас направился к учителю.

XXVII

Он сам не мог сказать, как случилось, что никто не остановил его; как удалось ему миновать епископские покои и выйти из дворца; как он прошел по городу и не был задержан стражей.

Один раз глаза философа различили свет факелов: он принял их за призрачные огни и потянулся следом, как завороженный. Но они вдруг исчезли, оставив его в душной темноте улицы, и от внезапного головокружения он едва не лишился чувств. Густой воздух облепил город, как мокрая горячая вата, и люди стонали во сне, оттого что им трудно было дышать.

Андреас вдруг забыл, куда он идет, и стал оглядываться с рассеянным любопытством. Перед ним была церковь святых Иоаннов: острый, как игла, шпиль колокольной башни гордо возвышался над кварталом. Вокруг церкви теснились особняки членов Большого совета Мехелена — мрачные каменные строения в два и три этажа, украшенные гербами именитых родов.

Дом из красного кирпича с вычурными башенками по углам привлек внимание философа. Ему представилась огромная холодная печь, забитая пылью и золой: из ее пустого зева вылетали клубы невесомого пепла из открытой пасти и покрывали все вокруг бледным саваном. Вскоре Андреас увидел, что сам окутан целиком, точно покойник, — но он тут же забыл о том, что видел. Его голова вновь потяжелела. Он сдавил виски руками, стараясь поймать ускользающую мысль, но она не давалась, кружась перед ним, как перышко в воздушном потоке. Сердце билось редкими неровными толчками, по телу струился пот, пропитывая рубашку. Андреас сбросил плащ, потом поднял его и потащил по земле. Все это время ему казалось, что он не двигается — меж тем он чувствовал, что приближается к цели. Неведомая сила сдвигала для него пространство, подтягивала улицы и дома. В очередной раз подняв голову, он увидел перед собой ворота бегинажа и, наконец, вспомнил, зачем пришел сюда.

А в это время Виллем Руфус проснулся и позвал:

— Пить… прошу, воды…

Ему никто не ответил.

Старик попробовал подняться, опираясь на локти. В ребрах у него неприятно кольнуло. Он заморгал, пытаясь разглядеть в темноте хозяйку или ее служанку, ночевавших в пристройке по очереди, но его глаза не различали ничего, кроме серых пятен. Старик подумал, что женщины спят, и окликнул громче:

— Сара! Госпожа Хеди!

Большое пятно, более темное, чем другие, сдвинулось с места и подплыло к нему. Виллем услышал, как кружка стукнула о горло кувшина и в нее полилась вода. Жесткая рука приподняла ему голову, и его губ коснулась холодная влага. Он удовлетворенно замычал и сглотнул. Тонкая струйка сбежала по подбородку на грудь, приятно защекотав кожу. Виллем растер ее пальцем, откинулся на подушку и выдохнул:

— Благодарю.

Потом он услышал треск свечного фитиля и прикрыл лицо ладонью, а когда глаза привыкли к свету, разглядел стоящую у постели фигуру — она ничем не напоминала бегинку.

На ночном госте было облачение законника, но мантия толстого черного сукна казалась слишком свободной, а складки ворота слишком тяжелыми для узких плеч и бледной худой шеи с выступающим кадыком; маленькая шапочка с наушниками, напротив, плотно облегала вытянутый череп. Неизвестный горбился и дрожал, зябко потирая костлявые пальцы с желтыми ногтями. Тень делила его лицо на две половины, и один глаз ярко блестел, отражая огонь свечи — другой же, тусклый и запавший, казался мертвым.

— Кто вы? — спросил философ с любопытством, но без страха.

Человек молчал.

— Присядьте, — сказал ему Виллем Руфус. — Ведь вы пришли сюда не просто так?

Гость повернул голову.

— Ты спрашиваешь, кто я? — внезапно произнес он. — Я — Имант Эйтхетниц[61].

Старик повторил:

— Садитесь же, господин Имант. Ноги вас едва держат.

— Вы видите больше других, господин Ротеркопф, — сказал Имант, тяжело осев на край постели, — хотя и слепы.

— Как вы назвали меня? — удивился философ.

— Разве это не ваше имя?

Старик пожевал губами.

— Я отказался от него много лет назад, — пояснил он. — Теперь меня зовут…

— Виллем Руфус, — оборвал его гость. — Я знаю. Руфус, Ротер[62] — не все ли равно? Мне нет разницы, какого цвета ваша голова. Дайте мне то, что в ней!

— Вы хотите убить меня? — кротко спросил философ.

— Ваша смерть не угодна Богу, — ответил Имант. — Потому вы в безопасности. О вас станут заботиться, как следует.

— Благодарю. Стало быть, госпожа Хеди служит вам?

— У меня достаточно слуг, господин алхимик. Хеди Филипсен послушна мне: по моему приказу она взяла вас в дом и сделает все, что я велю. Этой ночью ей было велено оставить нас одних.

— Что за нужда у вас в умирающем старике? — спросил Виллем со вздохом.

— Ваша голова, — повторил Имант, — все, что есть в ней.

— Боюсь, вы опоздали, — сказал философ. — Моя голова уже не служит мне, как раньше, она — сосуд пустеющий. Этот предмет утратил цену…

— Ты лжешь, старик! — воскликнул Имант в ярости. — Твои слова говорят об обратном!

Он поднялся, сжимая руки так, что ногти впились в ладони, и несколько раз повторил: «Ты лжешь!». Потом дыхание у него прервалось…

— Я не лгу, — сказал Виллем Руфус, более огорченный, чем напуганный этой внезапной вспышкой. — И готов услужить вам, чем сумею. Все, что есть в моей голове, теперь принадлежит Богу. Мне нечего скрывать.

Гость кивнул, соглашаясь, и вновь опустился рядом.

— Так и есть, — хрипло произнес он. — Хвала Ему, что надоумил вас быть покладистым. Впрочем, иного я от вас не ждал… Слушай, старик, я знаю о тебе все. Ты прожил жизнь в безвестности и, когда умрешь, никто не вспомнит, как тебя звали. В этом мире твое имя — ничто; ты отверг земные соблазны, а вместе с ними — славу, известность, богатство и почет, которыми мог обладать по праву; ты пожелал стать отшельником среди людей для того лишь, чтобы не было помех твоему делу. Чего же ты достиг своим отречением? Умираешь здесь один, всеми забытый и брошенный, без гроша за душой. Чужая милость оплатит твои последние дни, и ты примешь ее без стыда, но со смиренной покорностью Божьей воле… Любой, посмотрев на тебя, скажет — он не достиг ничего. Но я не любой. Господь наделил меня даром видеть тайное. Я, Имант Эйтхетниц, говорю: смирение твое — ложь! Пусть другие верят в него, но я знаю — твоя гордыня безмерна! Ты пожелал прибрать к рукам сокровище, на которое смертный человек не смеет покуситься! И ты овладел запретными знаниями, чтобы возвыситься над людьми и выделиться перед Богом!

Имант схватил старика за руку и впился в него горящим взглядом. Склонившись еще ниже, он прошипел:

— Признайся, признайся мне во всем. Только этим ты спасешь свою душу от вечного проклятья, потому что надежды твои напрасны. Господь не отметит тебя, не обратит на тебе взор. Не сидеть тебе в числе праведных на небесном пиру. Дьявол поманил тебя и указал неверную дорогу. Но хочу, чтобы ты осознал: я здесь, чтобы твоя душа не погибла.

— Господин Имант, — попросил Виллем кротко, — не дадите ли мне еще воды?

Имант нетерпеливо сунул ему чашку, после вылил остатки из нее себе в рот. От резкого движения в горле у него хлюпнуло, и лицо налилось кровью. Не в силах сдержаться, он надрывно раскашлялся, потом, содрогаясь всем телом, упал на покрывало и прижался лбом к мягкой ладони философа. От напряжения на его губах выступила пена. Виллем Руфус наблюдал за ним с тревогой. Наконец он спросил, не следует ли позвать на помощь?

Сделав над собой усилие, Имант выпрямился и оттер рот.

— Телесная слабость — ничто, — побормотал он хрипло, — в сравнении со слабостью души. Первое мне от вас не скрыть, второго же не увидите никогда.

— Я вижу, — мягко заметил Виллем, — что недуг ваш терзает не только тело, но и душу. Страх перед болезнью порой мучительнее самой болезни. А вы, господин Имант стоите от смерти дальше меня, но страдаете куда сильнее. Поэтому вы здесь?

— Ошибаешься, старик, — сказал Имант. — Ни страдания, ни болезни, ни смерть меня не пугают. Это плата за наши грехи, естественная и неизбежная. И я приму ее с легким сердцем, если буду знать, что дело, порученное мне Господом, завершено. Я поклялся Ему; а если нарушу клятву, то меня следует сжечь, как худшего из преступников.

— Что же за дело? — спросил философ.

Имант скрестил руки на груди.

— Хочешь, чтобы я исповедался перед тобой? — спросил он надменно. Но тут его лицо приняло иное выражение. — Впрочем, — прошептал дознаватель сам себе, — разве это может навредить? Старик слаб, брошен, болен… он скоро умрет… А я тем вернее узнаю то, что известно ему…

Он подумал немного, потом произнес:

— Господин алхимик, наши судьбы столь различны, но в одном схожи: много лет назад и я, подобно вам, отказался от того, что могло составить мою земную славу. Будучи совсем молодым, я готовился принять монашеский обет в ордене святого Доминика. Мои склонности побуждали меня служить Господу в составе святейшей инквизиции. Мое честолюбие подталкивало меня к этому, ведь я знал, что со временем эта дорога может привести к епископской или кардинальской шапке, а то и папской тиаре… И все же я сошел с широкого пути, чтобы идти торной дорогой во мраке и тайне. Вы спросите, как это случилось? Нет? О, я вижу, вы знаете! Возможно, вы сами когда-то испытали подобное… Но вас соблазнил дьявол, меня же призвал Господь — он открыл мне Истину и повелел охранял людские души от страшного проклятья. Его навлекла на людей праматерь Ева, и ради искупления человек был изгнан из рая; но до сих пор многие не желают внять голосу Божьему и тянутся туда, куда им путь заказан. По злому умыслу или по неведению эти несчастные предают себя дьяволу, и тот ведет их к древу греха, называя его древом познания. Через них, нечистых, еретиков, дьявол все сильнее овладевает миром, через них ведет его к гибели. Слушай меня, слушай! Много лет я в тайне собирал книги и записи, водил дружбу с алхимиками, хотя почти все они были отъявленными мерзавцами и безбожниками, коих следовало бы уничтожить без жалости. Суфлеров я не трогал — надутые куклы, пустышки, они не представляли угрозы… Настоящий вред могли принести лишь те, кто искренне верил, что посредством алхимии можно обратить порчу, очистить душу и вернуть человека в прежнее райское бытие. И хотя я в душе был уверен, что подобное немыслимо, моим долгом было разыскивать безумцев, обладавших особым талантом, из-за которого они становились опасны. И я делал это год за годом, терпеливо и добросовестно роясь в навозе, чтобы найти жемчужину… выводил несчастных из тьмы, в которой они скрывались, и отдавал в руки правосудия. Я знаю всех алхимиков Фландрии и Брабанта, в других провинциях у меня есть осведомители, я получаю сведения из Франции, Италии, германских княжеств… И однажды мне в руки попала книга… «Manu philosophum»… Ты знаешь, о чем я говорю!

Виллем, слушавший внимательно, вздрогнул.

— «Рука философа»?

— Да, «Рука философа». Даже моих знаний оказалось недостаточно, чтобы постичь ее тайный смысл, но их хватило, чтобы понять — вот то, к чему вел меня Господь. Я должен был все узнать о ней. Книга была отпечатана в Гейдельберге; автор скрыл свое имя, но он посвятил ее «единственному брату Ротеркопфу» со словами «Caeci vident»[63].

Старик глубоко вздохнул, в его глазах блеснули слезы.

— Я помню, — сказал он взволнованно. — Я держал эту книгу в руках, но совсем недолго.

— Ты прочел ее? — спросил Имант.

— Да, в тот же день, когда мой друг Исаак принес ее мне. Это было давно…

— Человека, написавшего ее, звали Исаак?

— Исаак Философ — так он себя называл. Настоящего имени я не знаю. В Гейдельберг он пришел, кажется, откуда-то из Саксонии. Впрочем, не знаю… Мы сошлись в университете и три года были ближе, чем родные братья. Потом он ушел, и больше я его не видел.

— Он был алхимиком?

— Да, у Исаака был тот особый талант, и он очень быстро обошел признанных мастеров делания. Но своих секретов он не открывал никому… даже мне, хотя я по глупости не раз просил его об этом.

— Но книга — он написал ее для тебя? — хрипло спросил Имант.

Философ слабо улыбнулся.

— Он написал ее, потому что есть вещи, которые невозможно передать простым человеческим языком. Чтобы понять их, нужна целая жизнь и сердце, открытое для постижения Божественной любви. Но я был молод и мало что понимал тогда, поэтому Исаак забрал у меня книгу, а взамен оставил другую.

— «Oculus philosophum»****… — произнес Имант чуть слышно.

Виллем кивнул. Дознаватель подался вперед:

— Это ключ к первой. Она здесь, с тобой? Дай мне ее.

Философ помедлил.

— Я хотел передать эту книгу своему сыну. Но, если она так нужна вам, возьмите. — Он указал на сумку, лежавшую радом с постелью. Имант всем телом наклонился к ней, подхватил и прижал к груди.

— Вам зачтется, господин Ротеркопф, — сказал он радостно. Но перед тем как достать книгу, замер, и его губы искривила судорога.

— Что, если это обман? — пробормотал он, неподвижно глядя перед собой. — Тихий голос и смиренный вид часто скрывают ядовитое жало. Я всегда чувствую его рядом собой. И сейчас, в минуту моего торжества, почему, почему мне так тоскливо? О, этот смертельный холод на сердце… Руки немеют. Я не могу пошевелить пальцами. Старик, открой сам свою сумку.

Виллем Руфус не без труда отцепил медную пряжку и вынул из сумки маленький томик в неприметном кожаном переплете. Книга была размером в ладонь, а толщиной в полпальца.

— Это она? — недоверчиво спросил Имант.

Он протянул руку, осторожно взял книгу, раскрыл и стал перебирать страницы. Потом его лицо пожелтело, глаза вспыхнули, и движения сделались резкими и суетливыми. С раздраженным видом Имант быстро пролистнул книгу из начала в конец и наоборот, встряхнул ее и перевел взгляд на старика.

— Здесь ничего нет, — прошипел он яростно. — Совсем ничего. Пусто, пустые листы!

По губам Виллема вновь скользнула улыбка.

— «Око философа» — caeci vident…

— Ты смеешься надо мной! — воскликнул дознаватель.

— Нет, господин Имант. Жестоко осмеивать человека, который мучается так, как вы. Мне очень жаль вас. И я не могу облегчить ваши страдания — книга действительно пуста, такой она была с самого начала, такой сделал ее Исаак.

— Тайный шрифт? Особые чернила? — Имант исступленно потряс страницы. — Говори, что нужно сделать? Нагреть страницы? Смочить водой? Каким-то раствором?

— Никакие средства не заставят проявиться то, чего нет. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Эти листы и от меня претерпели немало. Чего я только не испробовал, прежде чем мысль, заложенная Исааком, нашла путь к моей душе. Ее трудно выразить словами, потому, боюсь, мне будет не под силу объяснить то, о чем говорил мой друг с самого начала. Пустота равна полноте в истинном знании, которое есть образ Божий; его же следует искать не в книгах, а в человеке — любимом творении Господа. Ни один алхимик не заберет себе чужой опыт. Чтобы достичь цели, каждый сам должен пройти дорогу от начала и до конца.

Имант встал. Книга выскользнула из его ладоней и упала на постель, но дознаватель не удостоил ее взглядом. Ногтями он впился себе в щеки так, словно хотел разорвать их, и из открытого рта вырвался хриплый стон. Потом скрюченные пальцы разжались, руки Иманта бессильно упали вниз, и на его лицо наползла угрюмая тень.

— Пусть так, — сказал он, помолчав. — Я шел за обманкой. Мне не достичь того, о чем ты говоришь. Такой путь не для меня. И все же они мои — эти книги, никто более не увидит их и не прочтет. Яд, которым они отравлены, отныне никому не принесет вреда. Господь свидетель, я исполнил обещанное. Осталось одно… — Имант внимательно поглядел на старика. — Твоя голова, алхимик.

— Возьмите и ее, — сказал Виллем и закрыл глаза.

Имант поднял книгу с постели и спрятал под мантию.

— Она имеет ценность до тех пор, пока едина с телом. Я возьму то, что в ней есть, не сейчас — сегодня достаточно тайн — но со временем. Уповаю на ваше благоразумие, господин Ротеркопф. Вы мудры — так не противьтесь неизбежному. Клянусь именем Христовым, вас ни к чему не станут принуждать силой, напротив, будут оберегать и заботиться, как о короле. Я желаю только, чтобы вы не сделались для меня книгой с пустыми страницами.

— Все в руках Божьих, — вздохнул философ.

— Истинно так, — произнес Имант, направляясь к двери. — Я навещу вас завтра, господин Ротеркопф. Набирайтесь сил. Наши беседы будут долгими.

— Завтра… — прошептал старик.

Имант открыл дверь и вышел.

Виллем Руфус устало опустил голову на подушку. Морщинистые руки философа бесцельно скользили по складкам покрывала, то разглаживая, то сминая вновь. Щурясь, старик глядел на свечу. Та почти прогорела, и ее огонек, совсем тусклый, чуть колебался на тонком крючке фитиля. Однако у старика не было сил задуть ее: его губы посинели, дыхание вырывалось из них с чуть слышным хрипом. Моргая, Виллем отвел глаза и вздрогнул — у двери кто-то стоял.

— Это вы, господин Имант? — прошептал философ.

Ответом ему был сдавленный смешок, более похожий на рыдание. Старик вздрогнул еще сильнее, его лицо исказилось.

— Андреас? — спросил он испуганно. — Сынок, зачем ты пришел?

Молодой человек оторвался от дверного косяка, за который он цеплялся, чтобы не упасть, и неверным шагом приблизился к постели.

— Я пришел к своему учителю, — ответил он с поклоном.

Виллем не мог отвести от него взгляд. В лице ученика не было ни кровинки, черты исказились, а глаза блестели странным блеском и безостановочно двигались, как будто он пытался уследить за обезумевшей мухой. Склонив голову к плечу, как любопытный ребенок, Андреас спросил:

— Это вы, мэтр? Вы — мой учитель?

— Ты всегда называл меня так, — ответил Виллем. Ученик кивнул.

— Мне следовало звать вас по-иному.

— Присядь, — попросил старик. — Послушай меня, Андреас… Ты стал мне больше, чем учеником, ты — возлюбленный сын моего сердца.

Он протянул руку, но молодой философ быстро отстранился.

— Черного лживого сердца. Быть сыном такого — не велика честь.

— Я никогда не обманывал тебя, — сказал старик.

Наконец Андреас остановил на нем свой взгляд.

— Я тоже так думал, потому верил вам, как Богу. Но вдруг я ошибся? Знаю я вас или нет? Кто вы? Тот ли человек, что был для меня самым лучшим, самым чистым и святым на земле? Никакая грязь не могла к нему пристать; он чурался грязи, обходил ее, отворачивался в сторону. А вы влезли в нее с головой… когда так мирно, так спокойно… вели беседу с палачом!

— Андреас! — воскликнул старик, хватая губами воздух.

Ученик сжал его плечи.

— Этот голос, это лицо!.. Я узнал его! Это он душит меня по ночам, его когти царапают мое горло, его руки ломают мне пальцы. Сколько проживу, я буду помнить его, как сейчас, как тогда, когда он приходил ко мне и шипел в мое ухо: «Отдай, отдай, отдай». Это был шепот дьявола!

— Сынок, зачем ты пришел? — простонал Виллем Руфус.

— Я хотел найти спасение от самого себя. У вас я хотел найти его. Но вы, отец мой и учитель, предались дьяволу, вы отдали ему душу вместе с книгой, предали все, чему я поклонялся, предали мою веру, предали меня… — Андреас прижался к философу, выплюнув последние слова ему в лицо.

Задыхаясь, старик схватился за грудь и бросил на ученика умоляющий взгляд. Но Андреас отошел от него, отвернулся и изо всех сил ударил кулаком по стене.

— Вы — худший из всех. Я ненавижу вас!

У него вырвалось сухое рыдание, заглушившее слабый шепот учителя.

Остаток свечного фитиля сполз в восковую лужицу и потух, выпустив напоследок дымный завиток. Темнота и наступившая в ней тишина внезапно испугали Андреаса. Его сердце заколотилось куда сильнее, чем недавно при виде Иманта, и тело охватила дрожь. Он медленно повернулся, потом, не сводя глаз со светлого пятна на постели, неуверенно шагнул вперед.

Слабый хрип донесся до его ушей и тут же оборвался.

— Учитель! — воскликнул Андреас, бросаясь к старику.

Виллем Руфус с запрокинутой головой и закаченными глазами тихо скреб руками по покрывалу, натягивая его на грудь. Ученик склонился над ним, пытаясь поймать в темноте взгляд учителя, но было уже поздно. Чуть вздрогнув, старик вытянулся и обмяк. Стиснутые пальцы медленно разжались, челюсть отпала, и из открытого рта на руку Андреасу сбежала липкая ниточка слюны. Смертная тень поползла по застывшему старческому лицу — ото лба в коричневых пятнах, вдоль пергаментных щек, к отвисшему подбородку и дальше — по шее, по груди в распахнутом вырезе рубашки.

И прикосновение ее было так ощутимо, что Андреас в ужасе отдернул руки, будто их обожгло ледяным холодом.

— Учитель… — прошептал он боязливо, не желая верить ни глазам, ни рассудку, говорившему, что перед ним лежит мертвец. Когда же, наконец, эта мысль проникла в его голову, Андреас удивился, потому что она почти не тронула его. И он вдруг понял, что ужасно устал.

Ему захотелось лечь на пол, но, превозмогая слабость, он опустился на колени возле постели, бережно расправил смятое покрывало, подоткнул края под тяжелое тело учителя и сложил его руки на груди, одну поверх другой. Он взбил подушку и устроил голову мертвеца так, чтобы она не заваливалась в сторону; с нежностью, почти любовно, разгладил тонкие, как пух, волосы, закрыл старику глаза и рот, зашнуровал ворот рубашки. И, не вставая с колен, надолго прижался к холодному лбу покойника такими же холодными губами. Потом он оперся подбородком о сомкнутые пальцы и попытался вспомнить нужные молитвы. Но слова не шли ему на ум. Вместо них Андреас ощутил в мозгу звенящую пустоту, которая все разрасталась. Силы окончательно оставили его. И он опустил голову на грудь мертвеца и впал в оцепенение.

XXVIII

Андреас не знал, сколько времени прошло, прежде чем боль привела его в чувство. Его тело затекло от неудобной позы. Он попробовал пошевелить головой и едва не вскрикнул от острой судороги в шее и плечах. Поначалу философ не чувствовал ничего, кроме боли; потом он вспомнил все, что случилось этой ночью, и волна отчаянной скорби, дождавшись своей минуты, накатила на него и захлестнула с головой.

Андреас застонал. Он вцепился себе в волосы и стал дергать. Ему хотелось вырвать их с корнем, но пальцы не слушались. Он представил, как бьется головой об стену, кусает непослушные руки, катается по полу перед мертвым телом учителя, он воочию слышал собственные рыданья — сам же оставался тих и неподвижен. Пережитое как будто вывернуло его наизнанку. Неудавшееся делание, появление Иманта, как воплотившегося въяве кошмара, разговор с учителем и смерть — все это пронеслось над ним, подобно разрушительной буре, и оставило после себя лишь обломки прежних мыслей, надежд и желаний. Собрать их было Андреасу не под силу, но он и не желал этого — пустота, в которую он неотвратимо погружался, перестала его страшить. Андреас смутно жалел только о том, что не в силах сам расстаться с жизнью — несмотря ни на что, его душа все еще крепко цеплялась за свою бренную оболочку. И он зашептал: «Господь всевидящий, как благости прошу, пошли мне небытие… обрушь на меня чашу своего гнева, раздави… раздави, как червя, отряхни от ног твоих. Господи, пошли мне смерть, иного не достоин».

Так молился Андреас, не поднимая головы. Внезапно у двери он услышал звуки шагов. Он хотел обернуться, но не мог пошевелиться. Звуки, между тем, затихли. Андреас прислушался: далеко на улице стукнула колотушка ночного сторожа, потом раздался утробный кошачий вой, и опять наступила тишина.

И вновь ему почудилось чье-то присутствие. Кто-то осторожно продвинулся в темноте и остановился, прерывисто дыша, рядом с философом.

— Это ты? — произнес взволнованный женский голос. — Нет, не отвечай. Я знаю, это ты. Я нашла твой плащ у двери. Его я ни с чем не спутаю. Помнишь день, когда мы встретились впервые? Тогда на тебе был другой плащ, серый плащ паломника, тусклый, как моя жизнь до тебя. На нем болтались ракушки, они терлись и стукались друг о друга. Из твоей шляпы торчала солома, и ожерелье на шее тоже было из соломы. Ты был так нелеп в своем одеянии и так прекрасен, когда дрался, расшвыривая всех вокруг голыми руками — и таким я полюбила тебя на всю жизнь. Слышишь? Не отвечай. Ах, я сама не своя… Что я тут делаю? Зачем пришла? Не говори ничего. Я боюсь, что, услышав твой голос, совсем лишусь рассудка. Уже три дня прошло, как я увидела тебя у ворот бегинажа и перестала владеть собой… Ах, что я говорю? Я совсем безумна, не слушай меня. Еще в Генте с той минуты, как наши губы соприкоснулись, я не принадлежу себе, а только тебе, тебе одному. Понял ли ты?.. Нет, молчи. Знаю, что понял. Но зачем ты ушел тогда? Почему оставил меня, почему не позвал с собой? Нет, нет, все не так! Ты позвал меня, конечно, позвал, не губами, но сердцем — я прочла это в твоем взгляде, которым ты простился со мной там, у реки. В тот миг моя душа стала твоей — и душа, и тело, все твое… И я пошла за тобой и искала тебя, в Лёвене, потом в Мехелене — всюду я следовала за тобой, как тень. И сейчас, когда ты так близко, я дрожу от страха и не могу прикоснуться к тебе — мое тело мне не подвластно. Помоги же! Посмотри на меня, обними, прижми покрепче. Ради этого я бросила все, но не жалею ни о чем. Ведь я — твоя, а ты — мой! — И Андреас почувствовал, что его голову стиснуло, точно в тисках, и жадные губы наспех отмечают лицо резкими, похожими на укусы, поцелуями.

От ужаса волосы у философа встали дыбом — ему почудилось, будто сама смерть склонилась над ним и застучала зубами. Холодный спазм скрутил его внутренности; но следы поцелуев на щеках горели, словно ожоги. А чужие губы нашли его рот, и от их мокрого горячего прикосновения Андреаса замутило от отвращения.

Он вскинул руки, чтобы оттолкнуть прижавшуюся к нему женщину, и уперся ей в грудь. Он ждал, что ощутит ладонями голые жесткие ребра, обтянутые иссохшей кожей, но тепло и мягкость податливой плоти под покровом застиранного сукна ошеломили его.

От нее пахло мускусом и ладаном, как от дикого зверька, нечаянно забежавшего в церковь. Этот запах защекотал Андреасу ноздри, и страсть, которую он считал навеки похороненной, выползла, как змея, из темного убежища, в котором пряталась семь лет, и коварно впрыснула ему в кровь свой яд. В один миг всем своим естеством Андреас ощутил смертельную силу этой отравы. Тепло женского тела прошло через его пальцы, подобно магнетическому разряду, и отозвалось болезненной тяжестью в животе. Тем сильнее была эта боль, что рядом с собой Андреас по-прежнему чувствовал остывающее тело учителя, но не мог остановиться. Как умирающий, охваченный смертной истомой, с отчаянием цепляется за последние мгновения жизни, так он, прижав женщину к себе, еще неистовей приник к ее губам.

Но вместо ответа она вскрикнула и оттолкнула его. Изумленный и растерянный Андреас открыл глаза. В темноте над ним белело искаженное страхом лицо, в чертах которого ему почудилось что-то дьявольское. Женщина глядела на него одним глазом, второй, хитро прищуренный, косил куда-то в сторону. Под этим тяжелым взглядом Андреаса охватил ужас, смешанный со сладострастным восторгом, и он еще крепче обхватил незнакомку.

Но она уперлась ладонями ему в плечи и прошептала:

— Кто ты?

Не ответив, он потянулся к ней с удвоенной силой.

— Пусти! — крикнула она, ударив его по лицу. — Пусти меня, дьявол!

Рванувшись, она упала и опрокинула на пол Андреаса. И так как он не разжимал рук и продолжал цепляться за нее, как утопающий за обломки кораблекрушения, женщина замолотила его по голове и плечам, а потом вцепилась ногтями ему в лицо и стала царапать, как бешеная кошка. Он закричал и ослабил хватку, а она, точно фурия, набросилась на него и впилась ему в глаза. Перекатившись через женщину, Андреас обхватил ее за шею и несколько раз ударил затылком об пол. Но она стискивала пальцы, точно хотела вырвать ему глаза, и тогда, почти ослепнув, он вновь сдавил ей горло и навалился на нее с такой силой, что женщина не могла даже хрипеть. И так было, пока тело под ним не обмякло; но и после этого Андреас, точно безумный, продолжал ее душить.

Наконец он отдернул руки и посмотрел на женщину сквозь застилавшие взор кровь и слезы. Она была мертва.

Андреас поднялся на ноги. Он более не чувствовал слабости, словно отнятая им жизнь передала ему свои силы. Андреас молча вытер лицо рукавом, одернул сбившийся балахон и, бросив последний взгляд на мертвые тела, направился к двери.

На улице было все так же темно, и липкий влажный воздух не давал расправить грудь. Бегинаж спал, ничего не зная о том, что случилось в доме одной из сестер.

И Андреас прикрыл за собой дверь, и вскоре его силуэт без следа растаял во мраке.

XXIX

Вернувшись под утро, госпожа Хеди и ее служанка нашли в пристройке два остывших тела. Старик выглядел достойно даже в смерти. Но вид женщины, лежавшей на полу, вызывал ужас: глаза на синем распухшем лице были широко открыты, а изо рта торчал прикушенный язык. От такого зрелища госпожа Хеди застыла на пороге, не в силах сделать шаг, а служанка, напротив, выскочила на улицу и понеслась прочь, голося во все горло.

Привлеченные криками, в дом сбежались соседи, и вскоре весть о происшедшем облетела бегинаж.

От госпожи Хеди нечего было ждать объяснений — она точно лишилась дара речи и на все вопросы отвечала мычанием.

Наконец оба тело перенесли в больницу, где городской врач внимательно исследовал их и объявил, что смерть старика наступила от естественных причин; что касается женщины, то речь должно вести о смерти неестественной, то есть об убийстве. Затем прибывшие общинные старшины и приходской священник так же осмотрели тело с намерением узнать, какого покойница звания и, возможно, ее имя; но опознать женщину никто не смог.

Тогда по приказу коменданта стали искать свидетелей, знавших имевших что-либо сообщить об убитой. Поначалу таких не оказалось вовсе. К концу дня, правда, удалось кое-что узнать. Поскольку женщина была одета, как бегинка, но не состояла в мехеленской общине, что стало известно наверняка, на допрос вызвали Томаса Ланге, больничного старосту, и сестру-привратницу. Оба показали, что убитая явилась в бегинаж три дня назад и назвалась Колеттой Шабю, фламандкой из Гента; ни родни, ни знакомых в Мехелене у нее не имелось, поэтому она остановилась в странноприимном доме при больнице. Томас Ланге сказал, что женщина показалась ему не такой, как другие бегинки, — порой вид у нее был, точно у одержимой. Но на людях она вела себя, как подобает доброй христианке, ни с кем не заговаривала и подолгу молилась в часовне святой Магдалены; и накануне он, Томас Ланге, застал ее там в слезах. Было ли у нее намерение отправиться к Хеди Филипсен, он не знает — она ничего не говорила об этом, а он не спрашивал.

— Вообще же, — прибавил староста, — я считал, что ночи она проводит под крышей, а не шляется по улицам, как блудливая кошка. Ну, да Бог ей судья. Я сказал все, что знаю.

И сестра-привратница подтвердила его слова.

Потом привели госпожу Хеди, к которой, наконец, вернулся дар речи. Бегинка поклялась спасением своей души в том, что не знает убитую, никогда не видела ее ни в бегинаже, ни в ином месте и не приглашала к себе. Что до старика, бывшего на ее попечении, то она согласилась присматривать за ним из христианского милосердия; его кончина огорчила ее безмерно, поскольку в последний день он чувствовал себя даже неплохо, и она надеялась с Божьей помощью поставить его на ноги. Когда госпожу Хеди спросили, называл ли старик имя Колетты Шабю, она ответила с уверенностью, что ничего подобного не слышала. Также бегинка показала, что старика навещал лишь один человек — Ренье из Лёвена; однако он приходил днем, нимало не скрываясь, хотя подолгу не задерживался. Кто таков этот Ренье и где живет, госпожа Хеди наверняка не знала; был ли он знаком с убитой, сказать не могла. Отвечая на вопросы, бегинка казалась растерянной и потрясенной до глубины души. И ее отпустили вместе со служанкой, которая ничего не прибавила к словам госпожи.

А старшины были испуганны случившимся сильнее, чем желали показать. Страшная смерть женщины в стенах бегинажа грозила бедой всем. Общины были под запретом, и церковь допускала их существование лишь потому, что многие знатные особы и сама герцогиня Маргарита покровительствовали бегинкам. Но жизнь в бегинаже всегда подвергалась нападкам; вновь могли всплыть старые подозрения в распутстве и ереси, а то и в maleficia. Была надежда на заступничество герцогини, но сейчас, в канун прибытия римского короля, наилучшим выходом представлялось на время замять дело.

И было объявлено, что Колетта Шабю, бегинка из Гента, пала жертвой разбоя, когда поздно вечером вышла на улицу. Несмотря на замкнутую и благочестивую жизнь, бегинки часто подвергались поруганию; правда, что в мехеленском бегинаже такого давно не случалось, но, решившись на позднюю прогулку, фламандка сама ввела злоумышленников в грех. Потом, испугавшись содеянного и желая запутать следы, они подбросили тело в дом, который мог показаться пустым.

Обо всем об этом было записано в акте, составленном на следующий день и подписанном четырьмя старшинами, комендантом Мехелена и священником.

И сестрам-бегинкам запретили покидать дома после наступления темноты; также им не разрешалось отныне покидать пределы общины в одиночку.

Слухи о происшествии было велено пресекать; не прошло и недели, как об убийстве совсем перестали говорить, и жизнь в бегинаже пошла своими чередом.

Между тем госпожа Хеди пребывала в большом затруднении, поскольку не знала, что ей делать с телом Виллема Руфуса. Никто более о нем не справлялся; ученики философа как в воду канули, а Бартоломейс Имант, узнав о происшествии, велел передать ему все вещи покойного, но никак не распорядился о похоронах и не дал на них даже медной монеты. Хоронить старика за свой счет госпожа Хеди посчитала накладным. В конце концов, она оставила тело старика в больнице, откуда его вместе с останками других неимущих отвезли за городскую стену и там сбросили в общую могилу.

А госпожа Хеди и ее служанка тщательно выскребли пристройку и все внутри окурили ладаном, чтобы отвадить злых духов.

Когда дело было сделано, Сара подошла к госпоже и показала ей потрепанный мужской плащ, найденный в кустах возле дома — этот плащ она видела прежде на Ренье, когда тот навещал старика. И служанка спросила, не надо ли рассказать о том коменданту? Но госпожа Хеди посмотрела на нее холодным взглядом и велела держать язык за зубами. Сама же забрала плащ, положила в сундук и заперла на ключ.

Примечания к «Алхимикам»

В «Алхимиках» не так много непонятного, но кое-что, на мой взгляд, нуждается в комментарии.

Пролог

Герцогство Брабант — в Средние века государство на территории современной Бельгии и Нидерландов. В XV веке вошло в состав Бургундского герцогства.

В описываемое время титул герцогини Брабантской носила Мария Бургундская, которая в 1477 году вышла замуж за Максимилиана Габсбурга, эрцгерцога Австрийского, в связи с чем унаследованные ею земли (Бургундия и Нидерланды) перешли к Габсбургам. Это стало причиной длительной вражды Габсбургов с французскими королями.

Лёвен — город в Брабанте, где находится Лёвенский католический университет, самый старый университет Бельгии. Средневековых студентов называли школярами.

Тинен, Первис, Арсхот, Леу — города Брабанта.

Брюссель — в описываемое время главный город Брабанта и столица Бургундского герцогства.

Причетник — служитель в храме.

Богоявленская ночь — с 5 на 6 января.

Часть I

I

Намюр — в Средние века графство в составе Бургундского герцогства, южный сосед Брабанта.

Эшевен — в Средние века чиновник, член городского совета, исполняющий обязанности судьи. Эта должность была выборной, но могла передаваться и по наследству.

II

Пикардия — область на севере современной Франции. В описываемое время входила в состав Бургундского герцогства, но оспаривалась французским королем Людовиком XI.

III

Филипп де Круа, граф Порсеан — историческое лицо, один из приближенных Карла Смелого, а потом его дочери Марии и ее мужа Максимилиана. Наместник графства Геннегау (Эно).

Артисты — учащиеся факультета Семи свободных искусств. Для того чтобы поступить на другие факультеты (богословский, юридический или медицинский) требовалось сначала получить степень магистра искусств (in artibus). Поэтому артистический факультет считался низшим в университете, и его ученики не имели права сидеть с другими «на равных».

Гейдельберг — город в Германии, где находится один из старейших и известнейших университетов, основанный в 1386 году.

IV

Пурпуэн — короткая мужская куртка с узкими рукавами. Подбивался ватой или шерстью. Иногда к нему шнурками прикреплялись шоссы.

«Мир» — плакетка, которую прихожане передавали друг другу в конце богослужения: каждый целовал ее, вместо того чтобы целоваться друг с другом в знак мира. Такой поцелуй являлся частью традиционного богослужения.

Зеленый — в цветовой символике являлся знаком надежды и обновления, а также влюбленности.

XII

Tenebrae — «темная полунощница». Называется так, потому что служится в полутемном храме.

Коллекта(oratio colecta) — в католическом богослужении краткая молитва, читаемая обычно в начале мессы и передающая в сжатой форме смысл текущего дня или праздника.

XIV

Фалле и Моа — замки на территории княжества Льеж, восточного соседа Брабанта.

XVI

«Кошачий парад» — в Средние века элемент карнавала — шествие с кошками в руках; обычно заканчивалось сбрасыванием кошек с городской башни.

XX

Визитатор — лицо, уполномоченное епископом на проведение визитации (надзора) в епархии. Квалификатор — юрист, входивший в состав трибунала инквизиции и следивший за соответствием выносимых приговоров законодательству данной страны.

XXV

Педель — служитель, в данном случае, судебный надзиратель.

XXVI

Виела (фидель) — средневековый струнный смычковый инструмент.

Часть II

I

Шесть лет междоусобной войны — после того как в марте 1482 года герцогиня Мария Бургундская умерла, упав с лошади во время соколиной охоты, положение ее супруга Максимилиана Габсбурга в Нидерландах сильно пошатнулось. Генеральные Штаты не признали его регентом и опекуном детей, Филиппа и Маргариты, и самостоятельно заключили мир с Людовиком Французским, обручив Маргариту с дофином Карлом.

В 1482–1485 годах Максимилиан вел непрерывные военные действия против Генеральных Штатов, после чего между ним и магистратом города Гента был заключен мир, по которому Максимилиану возвращалось право опекунства над сыном.

В 1486 году во Франкфурте курфюрсты избрали Максимилиана римским королем. Он короновался в Аахене и вместе с отцом, императором Фридрихом, возвратился в Нидерланды. Однако в следующем году вновь обострились отношения с французским королем; угроза войны послужила формальным поводом к новым мятежам в Нидерландах.

II

Пятничный рынок — площадь в Генте, с XIII в. считается политическим центром города.

Graslei — «улица трав и овощей», одна из самых красивых набережных в Генте. Здесь велась активная торговля душистыми травами и овощами.

III

Бегинки и бегарды — члены бегинажа, мирской религиозной общины. Такие общины появились в северной Франции, Нидерландах и Рейнский области в XIII веке; в них входили люди, желавшие образцовой христианской жизни, но не чувствовавшие призвания к монашеству. Обетов они не давали, но соблюдали безбрачие и послушание до тех пор, пока оставались членами общины. Несмотря на официальный запрет бегинажей Венским собором 1311 года, они существовали почти в каждом городе Нидерландов, им покровительствовали влиятельные лица.

Бегинки занимались швейным делом, вышиванием, уходом за больными и стариками, иногда — обучением детей; первоначально многие из них были вдовами крестоносцев.

IV

Компостела — город на крайнем северо-западе Испании, в котором находится могила апостола Иакова, святого покровителя христианских алхимиков. Сантьяго-де-Компостела — самое популярное место паломничества в Средние века.

V

AeliaLaeliaCrispis,LuciusAgathoPriscius — алхимический ребус с «римского надгробия» в Болонье; тело, белое снаружи и красное внутри — аллегорическое обозначение ребиса, материи философского камня; человек в сером плаще, черной шляпе и красных сапогах, с белым шарфом на шее и желтым кушаком на поясе — аллегорическое обозначение алхимического процесса; Ианитор Пансофус — «Всемудрый Нагреватель», символическая фигура в алхимии.

Филипп Клевский — первый адмирал Нидерландов. В 1477 году он был назначен военным губернатором Фландрии, в 1486 году вошёл в состав правительства Нидерландов. Принимал участие в подавлении восстания в Ипре, Брюгге и Генте.

VII

Субдиакон — в белом духовенстве промежуточная степень между малыми и высшими церковными чинами.

VIII

Церковь святого Иакова, известная своим колоколом — достопримечательность Лёвена. Колокол этой церкви находится не внутри колокольни, а снаружи.

XI

Сера, Меркурий и Соль — алхимические принципы или начала; основа всех природных тел, всякой материи.

XIII

Маргарита Йоркская — вторая жена Карла Смелого, мачеха Марии Бургундской. Опекала сына падчерицы, Филиппа, после того, как Генеральные Штаты вернули его под опеку Максимилиана Габсбурга.

XVI

«Альмагест» и «Тетрабиблос» Птолемея, «Introductorium» Альбумасара, «Opusmajus» Рождера Бэкона, «Книга астрономии» Бонатти и «Эфемериды» Региомонтана — Клавдий Птолемей, александрийский ученый II века н. э.; «Альмагест» — его основной труд, собрание астрономических и математических знаний Греции и Ближнего Востока; «Тетрабиблос» — трактат по базовым принципам астрологии; Альбумасар (Абу Машар Джафар ибн Мухаммад) — персидский ученый ix века; «IntroductoriuminAstronmiam» («Введение в науку о звездах») — книга, описывающая интеллектуальную основу астрологии; Роджер Бэкон — английский философ-схоласт и естествоиспытатель xiii века; «Opusmajus» («Большое сочинение») — один из основных его трудов; Гвидо Бонатти — известный итальянский астролог XIII века; Региомонтан (Иоганн Мюллер) — выдающийся немецкий ученый xv века; «Эфемериды» — составленные им астрономические таблицы, с указанием положений звезд и планет, соединений и затмений на каждый день с 1475 по 1506 годы.

Примечания

1

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

2

Свыше всякой меры.

3

Чудо Господне.

4

«Черный дом», а не «дом Зварта», Зварт (Zwart) — черный.

5

Меняла.

6

Удивительный доктор.

7

Правда, брат… Истина — дочь времени.

8

Правда.

9

Ответь!

10

Последнее причастие.

11

«Список различных искусств», книга монаха Теофила, начало XII в.

12

«Настаивай, сгущай, приумножай, возгоняй» — одна из базовых алхимических формул.

13

Самое малое, почти ничто…

14

Следовательно.

15

Природа сильнее всего.

16

Мелкая рыбешка.

17

Знания людей поверхностных есть собранное отовсюду невежество.

18

Мертвая голова — бесполезный остаток в алхимическом процессе.

19

Темное через еще более темное, неизвестное через еще более неизвестное.

20

Запретный плод.

21

Тайная комната.

22

Мировой дух.

23

Время милосердия — процедура средневековой инквизиции; период от пятнадцати до сорока дней с момента открытия процесса. Отводился для добровольного признания подсудимым своих ошибок, наказанием за которые в случае раскаяния становилась не очень суровая церковная епитимия.

24

Ведовство, сговор с дьяволом с целью причинения вреда людям.

25

Ведьмами, колдунами.

26

«Некто из ниоткуда, но по воле Божьей.» Имант (Iemand) — никто.

27

Ни в чем не виновен.

28

Надеюсь на свет после мрака.

29

«Каждому подобает лишь то, что наиболее ему свойственно. И малому — малое.

Если дерево не цвело, оно и не плодоносит.

Не отказывай тому, кто пришел из ниоткуда, но по воле Божьей».

30

Три жизни.

31

Благословение Господне пребудет с нами.

32

«Из ниоткуда, но по воле Божьей.»

33

Хлебный дом — дом гильдии пекарей.

34

Коровьи ворота.

35

Дурной глаз.

36

Ангел Господень возвестил Марии, и она зачала от Духа Святого. Радуйся, Мария… — начало ежедневной католической молитвы «Angelus Domini».

37

Благодеяний не навязывают.

38

Ничего не делай наполовину.

39

Знание служит жизни, но правит ею не мудрость, а судьба.

40

По дневному циклу богослужений — три часа дня.

41

Соединение противоположностей.

42

Домохозяйка; так называли женщин, сдающих комнаты студентам и преподавателям.

43

Мышьяк.

44

Аурипигмент, здесь в значении «обманка».

45

Мышеловки, риск.

46

Разочарованный.

47

Невежество, … змея в траве.

48

Благородных мужей.

49

Голая истина.

50

Звезды склоняют, а не принуждают.

51

Шесть часов утра.

52

Поспеши, Боже, избавить меня. Поспеши, Господи, на помощь мне…

53

Сад герцогини.

54

Свет во тьме.

55

Сказано хорошо — сказано обо всем и ни о чем.

56

И Богу.

57

Богу — в первую очередь.

58

Танец смерти не в моде.

59

Отложено — не отказано.

60

Боящиеся Господа! восхвалите Его. Все семя Иакова! прославь Его… ибо Он не презрел и не пренебрег скорби страждущего, не скрыл от него лица Своего, но услышал его, когда сей воззвал к Нему.

61

Iemand uit het niets — некто из неоткуда. Имант — никто.

62

Руфус (лат.) — рыжий; Ротер (нем.) — красный.

63

«Слепой увидит».

Content

Дмитриева Наталья
АЛХИМИКИ

Пролог

Часть I Nigredo

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Часть II Albedo

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

Примечания к «Алхимикам»

Примечания