Дмитриева Наталья

НЕПОДВИЖНОСТЬ

Комната была не то что маленькой, но длинной и узкой, точно пенал, с низким потолком. Снаружи единственное окно загораживала кряжистая береза.

— Вот, — хозяйка обвела руками по кругу, — смотрите.

Мила смотрела и чувствовала бессилье.

— За такую цену лучше все равно не найдете, — проговорила хозяйка, будто отвечая на ее мысли. — А у меня, сами видите, чисто, уютно. Для молодой девушки в самый раз. Вы ведь одна? А то я смотрю, кольцо на пальце…

— Это… память. — Мила сжала руку в кулак. Хозяйка сочувственно вздохнула:

— Ну, бывает… Что ж, соседи тут тихие, беспокоить не станут.

— Почему так холодно? — Мила передернула плечами, с трудом подавив зябкую дрожь.

— Опять не топят, ну, что ты будешь делать… Да это ненадолго, к утру тепло дадут. До утра-то не замерзнете? А нет, так я завтра обогрей принесу.

Мила коснулась стены. Кто додумался наклеить здесь эти жуткие обои под атлас кремового цвета? И потолок… Почему он тоже кремовый? Омерзительно.

— Пойдемте, я вам санузел покажу, — хозяйка вышла, и без нее Миле сделалось еще холодней. Стены, пол, окно — отовсюду тянуло стылостью, будто в этой комнате лет сто уже никто не жил. А может, и не было здесь никогда ни единой живой души, хозяйская, и та наведывалась мельком…

«Остановись, хватит! — Мила в сердцах дернула себя за прядь. — Перестань накручивать. Это и вправду не худший вариант».

…полфунта мяса, но ни капли крови.

Вздрогнув, Мила оглянулась, но рядом никого не было. Проклятье! Когда же это кончится?

— Оставь меня в покое, — шепотом попросила она. — Пожалуйста.

«Бери ж свой долг, бери же свой фунт мяса… но, вырезая, если ты прольешь одну хоть каплю…»

Мила со свистом втянула воздух сквозь зубы и зажмурилась. Это невыносимо! Она открыла глаза и чуть не вскрикнула — на стене перед ее лицом шевелил усами жирный коричневый таракан. Судорога отвращения пережала ей горло. Не сводя глаз с мерзкого насекомого, Мила попятилась, сорвала с ноги туфлю и со всей силы запустила в стену.

На шум прибежала хозяйка.

— Что такое?

— Т-таракан! Там, на стене!

— Да где?

— Вон он!

— Да нет ничего, — хозяйка нахмурилась, разглядывая оставленный туфлей отпечаток. — И сроду не было… Соседи, наверное, травят, вот и забрел случайно. Да вы не волнуйтесь так, он, если и был, уже сдох.

— Я… не волнуюсь, — Милу вновь затрясло. — Просто замерзла…

— Горячая вода есть. Душ примите, согреетесь. Ну, так как, остаетесь?

Полфунта мяса, но ни капли крови… Беги отсюда, беги со всех ног!

— Остаюсь, — ответила Мила.

Она долго стояла под горячей водой, вымывая озноб из тела. Потом надела пижаму, толстый свитер, шерстяные носки, перетащила диван на середину комнаты, чтобы не касаться холодных стен, легла и натянула одеяло до самых глаз.

За окном шумела береза. Спутанные тени метались по потолку, ненадолго замирая, и под их тревожное биение Миле представлялось, как ее руки и ноги немеют и истончаются, будто ветви под ледяным ветром. Она чувствовала себя старой и иссохшей, словно поваленная колода, и такой же беспомощной, не способной даже пошевелиться. К утру закоченевшее тело едва могло разогнуться.

Отопление не включили, и хозяйка не пришла, как обещала. На улице оказалось теплее, чем в квартире. Мила долго ходила по двору, разгоняя застывшую кровь, потом бесцельно побрела вдоль гудящего проспекта. Мимо проносились машины, их рев обдавал ее, словно прибой, и как прибой, отступал, чтобы оставить в минутной тишине.

На переходе Милу несмело тронули за рукав.

— Девушка, помоги перейти через улицу.

— Да, пожалуйста, — она вежливо подставила локоть. Старуха вцепилась в него сразу двумя руками. Под красным капюшоном половину ее лица скрывала заляпанная повязка, грязно-зеленый пуховик с шуршанием терся об Милу. На тонких старушечьих ногах красовались пакеты из плотного черного полиэтилена, крепко примотанные шнурками к щиколоткам.

За переходом старуха встала столбом, не торопясь разжимать руки.

— Спасибо, девушка, дай тебе бог здоровья!

— Не за что.

— Добрая ты душа, помогла бабушке…

— Мне не трудно. — Миле вдруг стало не по себе. Она с усилием высвободила локоть и заспешила прочь.

— Мужа тебе хорошего! — долетело вслед, чуть не заставив ее перейти на бег.

…полфунта мяса…

«Нет, нет, нет! — Она схватила себя за волосы и дернула, будто надеялась вырвать их из головы вместе с мыслями. — Замолчи! Хватит!»

«Итак, готовься мясо вырезать, но крови не пролей. Смотри, отрежь не больше и не меньше…»

— Девушка, вам плохо? — Мужчина участливо склонился над ней, закрыв своей тенью.

Ее взгляд уперся в черный потертый драп и беспомощно скользнул выше. Черное пальто. Серый шарф. Серая щетина. Черные очки.

— Вам помочь?

— Не надо, — чуть слышно ответила она. — Мне не нужна помощь.

— Вы уверены?

Мила попятилась. Чужая холодная квартира вдруг представилась ей единственным возможным укрытием. Она развернулась и побежала.

Тишина накрыла, словно ватным одеялом, и под ее защитой даже холод казался не таким пронзительным. Обои сменили цвет, стены раздвинулись и потолок поднялся, сравнявшись высотою с березой. Тихий свет вливался в окно, лаская лицо и плечи. За окном чинно и неподвижно сидели голуби в ожидании подачки. Мила поставила на подоконник теплую кружку и помедлила, зажав крошки в горсти. Голуби безмолвно следили за ней оранжевыми глазами.

Затишье… покой. То, чего ей так не хватало.

«…Гармония подобная живет

В бессмертных душах; но пока она

Земною, грязной оболочкой праха

Прикрыта грубо, мы ее не слышим».

Мила нахмурилась, но тихий шепот развеялся, едва коснувшись ее уха.

Она вздохнула. Когда это кончится, она, наконец, заживет своей жизнью. Какой угодно, но своей — той, в которой только ей будет дано решать за себя. Первый шаг сделан, и пусть это нелегко, она справится со всем сама.

— Так и будет! — Мила решительно вскинула подбородок и бросила крошки голубям.

Карниз затрясся от мгновенной вспыхнувшей суеты, голуби зашумели, отталкивая друг друга, в пылу борьбы заплевывая оконное стекло. Мила досадливо поморщилась. Внезапный переход от смирного ожидания к яростной схватке — из-за несколько сухих крошек! — вызывал в ней прилив бесшабашного веселья, смешанного с глухим раздражением.

— А ну, прочь! Пошли прочь! — Она замахнулась, отгоняя всю стаю. — Вон отсюда, помоечники!

Они сорвались все разом, заполошно хлопая крыльями — все, кроме одного. Этот еще кружился по карнизу и топал, победно раздувая зоб. Между перьев на его груди виднелись какие-то мягкие белесые полосы. Мила пригляделась и отскочила, зажав рот ладонью — с голубя, будто уродливая бахрома, свисали черви.

Сглатывая подступивший к горлу ком, Мила отступала до тех пор, пока перед ней не захлопнулась входная дверь. Ноги сами понесли на улицу, и, только добежав до проспекта, она остановилась в отчаянной растерянности. Что теперь делать? Куда идти?

В сером воздухе повисла неподвижная пленка дождя. Автомобили с мокрыми боками прорывали ее, словно акулья стая, плотоядно сверкали огнями фар, оглушали надменным ревом. Что делать?.. Куда идти?..

Светофор насмешливо подмигнул Миле в лицо.

— Деточка, помоги.

Эта старуха была похожа на ком бурой ветоши. Пальто в неопрятных клочках, — Мила заморгала, отгоняя воспоминание об изъеденной паразитами птице, — побитый молью воротник, платок, темный от влаги, и между ними — крохотное личико, собранное из одних морщин.

— Помоги, деточка, дорогу перейти… — Старуха тянула дрожащую желтую лапку, будто выпрашивала милостыню. С тоскливой обреченностью Мила вернулась к переходу.

Черный асфальт дрожал и бился под ногами, словно покрытая рябью река. Затертые светлые полосы расплывались, как лунная дорожка.

— Спасибо, спасибо, милая, храни тебя господь, — бормотала старуха, семеня рядом с Милой. — А ты чего ж раздетая-то совсем? Замерзла вон как. И голова-то мокрая… На, хоть платок мой возьми.

— Ничего не нужно. — Неверными пальцами Мила отцепила от себя сморщенную ручку. — До свиданья.

— До свиданья, милая, до свиданья. Бог даст, свидимся.

— Да, — сказала Мила то ли ей, то ли самой себе. — Нет.

В кафе приятно пахло свежесваренным кофе и корицей. Но откуда-то незримо просачивался холодный душок дезинфекции — в углу, где присела Мила, это чувствовалось даже сильнее. Она никак не могла взять в толк, чудится ей это или нет? В самом деле, какая хлорка здесь, среди гладких настенных панелей светлого дерева и так уютно скрипящего паркета? Среди тяжелых темных лакированных столов и таких же скамеек, а еще — плетеных стульев и растений с жесткими листьями и гроздьями крошечных цветов, похожих на звезды? Среди блестящих сахарниц, чистых салфеток, меню в кожаных папках? Среди быстрых улыбчивых официанток и разнеженных посетителей? И все же Мила готова была поклясться…

— Хотите кофе?

— Что, простите? — Она растерянно глянула на севшего напротив мужчину. — Это вы мне?

Он кивнул.

— Вам нужно выпить горячего. Вы вся промокли и дрожите.

— Спасибо, я как-нибудь сама! — Мила решительно отгородилась от него раскрытым меню. Словно они были знакомы всю жизнь, мужчина снял пальто и набросил ей на плечи.

— Что вы делаете, не надо, — Миле стало неловко.

— Надо, надо. Смотрите, у вас уже губы синие и руки тоже.

Он снял очки и посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо было бледным, будто вылинявшим, а взгляд — то ли больной, то ли смертельно уставший. Но где-то в глубине зрачков подспудно тлело невысказанное, отчего Милу вдруг бросило в жар.

— Спасибо, — чуть слышно выдавила она.

— Пожалуйста. — Мужчина по-хозяйски придвинул к себе кожаную папку. — Так что, будете кофе? Или, может, горячего супа?

— Нет, ничего.

Он подозвал официантку и сделал заказ на двоих. Мила не знала, смеяться ей или злиться.

— Вы вообще слышите? — Она с досадой стукнула по столу сахарницей. — Я же сказала, что ничего не буду!

— Не надо упрямиться, — спокойно произнес мужчина, будто разговаривал с ребенком. — Надо поесть горячего, иначе совсем разболеетесь.

— Что вы тут диагнозы ставите? Вы врач?

Он кивнул.

— Я — врач.

— Правда? — Мила вдруг растерялась. Нет, он не мог быть врачом. — Вы шутите?

— Кардиолог, — уточнил мужчина. — Лечу сердце.

…полфунта мяса.

— Да? — повторила Мила, невольно касаясь груди. — И давно?

— Достаточно. Вам моя помощь не помешала бы.

— Думаете, у меня проблемы с сердцем? — огрызнулась она.

— У всех проблемы с сердцем. У одних больше, у других меньше. А у вас…

— А у меня все в порядке!

— Ее узнал он, как слепой — кукушку, по голосу дурному… — Мужчина откинулся на спинку стула и примирительно улыбнулся: — Давайте не будем спорить.

— Конечно, о чем речь? — Мила до боли прикусила губу. Его слова впивались ей в лицо, как крохотные жала. Хотелось стереть их с кожи, но руки будто отнялись. — Что вы можете? Что вы вообще знаете? Тем более о сердце…

— А вам известно, что сердце — это единственная мышца, которая продолжает работать, когда все остальные уже отказали? — с нажимом произнес он.

Она не хотела этого знать, но вопрос вырвался сам собой:

— Почему?

— Потому что человек жив, пока бьется сердце.

— Даже если все уже отказало? Что это за жизнь?

— Неважно.

— Что?! — выкрикнула Мила и расхохоталась. — Это ответ врача?

Мужчина резко перегнулся через стол, и она замерла, прикипев взглядом к его исказившемуся лицу. Коротко выдохнув, он попросил:

— Успокойтесь.

— И вы тоже, — пробормотала она.

— Конечно, — мужчина опустился на стул и устало провел ладонью по лицу. — Давайте поговорим о чем-нибудь приятном.

— О чем, например?

— Ну… хотите я вам стихи почитаю?

«Постой немного; есть еще кой-что. Твой вексель не дает ни капли крови…»

Мила поспешно замотала головой:

— Нет, не хочу!

— Не любите стихов? — удивился мужчина.

— Вообще ненавижу! Я как-то болела, и один… человек все время читал мне Шекспира.

— Сонеты?

— Сонеты, поэмы, пьесы — все подряд. У нас дома, к сожалению, было полное собрание сочинений… И вот меня пытали им день и ночь, — Мила поежилась. — Ужас какой-то! Тот… человек думал, что так я скорее поправлюсь. Верил в силу слова. Считал, что если сидеть рядом, читать вслух что-то, что обладает большой силой, то можно передать больному свою энергию. И он сразу выздоровеет. Жаль, что тот… человек не был врачом.

— Он, наверное, очень хотел, чтобы вы поправились, — заметил мужчина отстраненно.

— Да, так хотел, что если бы я вдруг решила умереть, он бы этого ни за что не допустил. Все отдал бы — жизнь свою, здоровье, про деньги вообще молчу…

— Вас это как будто не радует?

— Мне не нужны жертвы. На самом деле это страшно — когда тебя так заставляют. Есть, дышать, жить… Это неправильно.

— Тот человек очень сильно вас любил.

— Да, — Мила мотнула головой, вытряхивая из глаз непрошеные слезы. — И я его тоже. Но невозможно любить, когда тебя так заставляют.

Она съежилась, вдруг ощутив на себе невыносимую тяжесть. Чужое пальто давило на плечи, под ним едва можно было шевельнуться. Она принялась выпутываться из него, но чем больше старалась, тем неподъемней становился груз, и ей перестало хватать воздуха. Из последних сил она подалась вперед, упала и поползла, рывками проталкивая непослушное тело. А пальто никак не хотело ее отпускать, цеплялось всеми пуговицами, отворотами, широкими рукавами. Не уходи…

Отпихнув его ногой, Мила с трудом поднялась и побрела к выходу. Впереди были километры пустоты.

— Постой! — Мужчина вырос на пути, словно скала, и положил руки ей на плечи. — Останься.

— Пусти меня, — жалобно попросила Мила.

Куда бы она ни отворачивалась, он был уже там, все теснее и жарче. Его лицо приблизилось, сухие губы залепили ей рот, колючая щека прижала ноздри, и Мила с ужасом ощутила, как клокочет, с силой прорываясь в нее, его дыхание. Жесткие пальцы впились ей в грудь, и она представила, как они рассекают кожу, раздвигают ребра, добираются до сердца и двигаются в нем, будто раскаленные поршни.

Перед ее глазами был толстый ворот свитера, а над ним — бледная полоса кожи с трепещущей жилкой. Если бы у нее был нож, Мила воткнула бы его прямо сюда… она даже не удивилась, ощутив в пальцах холод металла. Как во сне, она подняла руку и опустила, потом еще раз. Что-то треснуло, как линялая тряпка, и внезапно все прекратилось — и жар, и удушье. Мужчина смотрел на нее, словно не верил своим глазам.

— Мила?..

Она оттолкнула его и вышла под дождь.

…полфунта мяса, но ни капли крови… ни капли, ни капли! Слышишь, ты?!

— Мила, вернись! — крикнул он с мучительной тоской, следуя за ней. Она замотала головой и зажала ладонями уши. И хотя он шел быстро, а она едва шевелила ногами, расстояние между ними становилось все больше.

— Вернись…

Мила оглянулась. Никого не было ни вблизи, ни вдалеке. Она стояла одна на пустой улице, и теплые огни кафе размывались и таяли под шуршащими струями дождя до тех пор, пока не исчезли вовсе.

Она уже не чувствовала своего тела. Холод… нет, не холод. Пустота… нет. Неподвижность, вот чем она стала. Нестерпимый гнет, бремя, которое человек не в силах вынести. Но сердце еще билось, и от этого становилось только хуже — хотя казалось, что хуже быть не может. Полфунта мяса — что делать с ним?

«И мясо можешь вырезать из груди; так повелел закон, так суд решил».

— Судья — мудрец… Вот приговор… готовься, — пошептала Мила, входя в холодный зев подъезда. Темнота внутри шевельнулась, выпуская навстречу согбенную фигуру. С круглого благообразного лица по-совиному блеснули огромные выцветшие глаза.

— Девочка, впусти ты нас, — тонким голосом попросила старуха.

«Идите», — хотела сказать Мила, но вместо этого оттолкнула протянутые к ней руки. Высоко над ними раскачивалась незапертая дверь, с глухим стуком ударяясь о косяк. Мила поднималась по ступеням, и стены со скрипом сдвигались вокруг нее, выпуская струи влажной известки. А дверь все раскачивалась, выстукивая сбивающийся ритм: тук-тук, тук-тук… тук…

Из квартиры дохнуло неотвратимой пустотой, и Мила заплакала. Она опустилась на колени, поползла через порог и так же, не поднимая головы, в комнату, длинную и узкую, точно гроб. Не раздеваясь, Мила забралась под одеяло. Холодные кремовые стены сдвинулись еще теснее, потолок опустился почти к самому ее лицу, и она закрыла глаза и замерла в неподвижности.

Тихими шуршащими шагами в комнату одна за другой вошли старухи и встали рядом.

— Девочка, согрей ты нас, — прошелестела круглолицая, забираясь под одеяло.

От невыносимой тоски и ужаса Миле хотелось завыть, но из онемевшего горла вырвалось только слабое мычание.

— Не плачь, дитятко, не обижу, — ласково произнесла старуха, гладя Милину грудь холодными руками. — Я тебе песенку спою.

И затянула без слов:

— А-а-а… а-а-а… а-а-а…

…И когда мне закрыли глаза, я продолжала все видеть даже лучше, чем прежде. И слышать, и ощущать, но не как раньше — по отдельности, а все вместе, будто одним общим чувством. Я слышала, как вокруг ходили люди и говорили шепотом, видела, как незнакомая женщина взяла моего мужа под руку и попыталась увести. Но он молча высвободился и сел в углу, неподвижно глядя перед собой. И хотя он не произнес не слова, я слышала его крик, бьющийся об меня, точно хищная птица:

— Вернись! Не уходи!

Он продолжал звать и тогда, когда надо мной опустили крышку, и гроб понесли в автобус. И потом на кладбище, когда крышку опять сняли, и люди стали подходить по очереди, чтобы со мной попрощаться.

— Вот беда… Такая молодая, а ведь случилось. Паралич, да… Уж три года… Три или четыре? Господи, помилуй… А муж-то, муж, совсем извелся, бедняга… Все надеялся, что она встанет, а ей только хуже… Ох, смотреть больно… Но теперь, слава тебе господи, отмучилась. И ему полегчает, а то ведь три года все только с ней, только для нее… Три или четыре?

И вот крышку опять закрыли, теперь уже навсегда, а я продолжала видеть над собой пронзительную синеву ясного неба, не омраченного ни единой тенью. И еще — пса, рыже-желтого, как та куча земли, у которой он растянулся, блаженно высунув язык. Вот уж кому действительно было все равно, что со мной случилось.

Когда же это произошло? И отчего? Может, я ударилась головой? Или что-то лопнуло во мне в тот дождливый день в тихом кафе, где запах кофе смешался с запахом хлорки? Или хлоркой запахло потом? Не помню… Помню, что упала вдруг и не смогла подняться, и испугалась так сильно, что отзвук этого страха жил во мне даже тогда, когда всякая жизнь ушла. И моим последним словом, когда я глядела на тебя снизу вверх, было:

— Помоги.

Как потом я жалела, что сказала тебе это! Как я жалела тебя, а еще — себя… И вот я слышу твой голос сквозь мерный стук комьев о сосновую крышку, и ничто во мне не откликается… все неподвижно.

Я одна, в тишине, в темноте. Надо мной и вокруг меня земля. Я чувствую ее движение, как будто древнее чудовище шагает через доисторический лес. Я слышу, как шумят ее сердца, как токи пробегают по нервам и сокращаются гигантские мышцы, как воздух пронизывает клетки. Она движется, а я неподвижна. Я лежу в ней, словно в желудке у чудовища, которому нет никакого дела о проглоченном походя куске мяса. Очень скоро она сомкнется вокруг меня, пропитает своими соками, и этот кусок будет поглощен без остатка, как были поглощены другие.

Я не боюсь этого. Страха уже нет. Есть неподвижность, худшее из зол. Но скоро все изменится. Движение земли перейдет в меня, и я уже не буду неподвижна.

Content

Дмитриева Наталья
НЕПОДВИЖНОСТЬ