Т. Ричмонд

По ее следам

T. R. Richmond

WHAT SHE LEFT

© T. R. Richmond, 2015

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Посвящается Изабелле. Спасибо тебе за все

Посвящение профессора Д. Ф. Х. Кука в книге «По ее следам», опубликованной в сентябре 2013 года:

Посвящается Алисе Сэлмон (7 июля 1986 г. – 5 февраля 2012 г.) и Фелисити Кук (род. 16 октября 1951 г.).

Без первой не было бы этой книги, без второй не было бы меня.

Пролог

Статья в журнале «Артс каунсил», 2001 г.

Что в имени? Именно этот вопрос мы задали нашим юным читателям на ежегодном конкурсе молодых талантов и попросили их написать эссе длиной в одну тысячу слов. Вот ответ победительницы, пятнадцатилетней Алисы Сэлмон.

Меня зовут Алиса.

Наверное, на этом можно было бы закончить. Ведь я-то знаю, что хочу сказать. Я – это я, Алиса Сэлмон. Высокая, вполне обыкновенная и с большим размером ноги; мои волосы вьются при малейшей влажности. Часто переживаю по мелочам, жить не могу без музыки и считаю себя заядлым книжным червем. Люблю природу, но умираю от страха при виде паучка.

Обычно все зовут меня Алисой, но иногда – Ал, Али или Лиссой, хотя я терпеть не могу последнюю версию. Когда я была маленькой, у меня была куча разных прозвищ – Али-Баба или Лиса, например, – но больше всего мне нравилась «Оса», особенно когда меня так называл папа.

Дядя зовет меня Лаисой – это анаграмма имени Алиса, правда, иногда я путаю анаграмму с анахронизмом. «Как раз про меня, я уже старый дед!» – всегда заявляет папа, когда речь заходит об анахронизмах. Хотя на самом деле слово «дед» не анахронизм, а палиндром. Это я вчера узнала.

Мне нравится копаться в таких мелочах, и пусть моя лучшая подруга Меган утверждает, что я похожа на ходячий словарь. Не подумайте, что я хвастаюсь, но раз уж собираешься в университете изучать английский, надо соответствовать. Надо хорошо сдать экзамены и поступить в Эксетер или Ливерпуль – куда угодно, лишь бы не в Корби, хотя, наверное, в любом городе найдутся люди, мечтающие сбежать оттуда подальше. Скажу честно, мне давно хочется уехать от родителей, потому что мама все время лезет в мои дела. Говорит, что переживает, но, по-моему, у нее просто паранойя, а отдуваться приходится мне. Разумеется, последнюю строчку я дописала уже после того, как мама прочитала эссе; она ничего не узнает, потому что победа в конкурсе мне все равно не светит.

Может, мое имя – это музыка, которую я люблю (сегодня тысячу раз переслушивала «Танцы в лунном свете»), или сериалы, которые я смотрю (обожаю «Бухту Доусона»!). А может, это мои друзья или мой дневник? Или воспоминания о всяких мелочах – хотя память у меня паршивая, признаюсь сразу.

Может быть, это моя семья? Мама, папа и брат, который вечно звал меня Крысой, Зализой и Капризой – верх остроумия, ничего не скажешь. Или я – это мои будущие дети? Хотя нет, детей у меня не будет: подгузники, пеленки, сопли, слюни – спасибо, я как-нибудь без них проживу. У меня даже парня нет. Но если это сочинение попадется на глаза ДиКаприо, пусть он знает: в пятницу я совершенно свободна…

«Ты еще передумаешь», – говорит мне мама, когда я рассуждаю про детей. Но мама и про спаржу точно так же говорила, а меня по-прежнему от нее тошнит.

Может быть, это мои планы на будущее, мечты о путешествиях или добрые дела, которые я совершила в назидание потомкам, например, когда работала волонтером в центре для глухих (классный у меня нимб, правда?), или мой самый худший поступок (не спрашивайте, даже под пытками не сознаюсь!).

Я могла бы рассказать про самый счастливый день в моей жизни. Нелегкая задачка – выбрать что-нибудь одно: когда мы с Мег ходили на концерт Энрике Иглесиаса, или когда я вживую видела Джоан Роулинг, или когда дедушка устроил мне пикник на день рождения. А может, «самый счастливый день» в моей жизни еще не случился? Кто знает, что будет завтра?

Иногда можно описать какой-то объект, рассказав про то, чем он не является (я только что погуглила, кажется, это называется «апофазия»). Вполне может быть, мое имя – это те дела, которыми мне следовало бы заняться вместо этого сочинения: например, сделать домашнее задание по математике или вывести мистера Пса на прогулку.

Раньше мне хотелось, чтобы в мире было больше знаменитостей с таким же именем, как у меня. Не суперзвезд, а кого-нибудь попроще: если кто-нибудь произносит имя суперзвезды, все вокруг сразу вспоминают конкретного человека, вроде Бритни или Бьорк. Конечно, есть Элис Купер, но он мужчина, и это не настоящее имя, а псевдоним. Есть еще «Алиса в Стране чудес», которую мне постоянно цитируют: «Все чудесатее и чудесатее…». А мне оттуда всегда больше нравился диалог: «Ты в своем уме?» – «Не знаю. Должно быть, в чужом».

Наверное, я – это вся чепуха, которая тут написана. Попросила маму исправить ошибки, и она заявила, что получилось отлично, вот только первая и последняя строчки подкачали: обычно так начинают речь на собрании анонимных алкоголиков. Что ж, сколько читателей, столько и мнений.

Мама посоветовала переделать пару абзацев, но я не буду ничего приукрашивать, это глупо. Правда, я все-таки убрала сленг и бранные словечки – в первом черновике их было много (это уже седьмой!). Еще здесь очень много скобок и восклицательных знаков, их я убирать не стану, иначе (опять же) это буду уже не я.

«Мы с тобой так похожи, даже пугает», – сказала мама, дочитав эссе. Ну, не ее одну. Иногда мама слоняется по дому с таким видом, будто завтра конец света. Я-то вижу, хотя она притворяется, что все в порядке. (Да, этот абзац я дописала уже после маминой проверки – вот вам и полиция мыслей!)

Папа говорит, что меня в детстве подменили, потому что у нас с ним вообще нет общих интересов. Хотя нет, вру: мы оба любим жареную лосось[1]. Забавно, да? Звучит так, будто мы каннибалы.

Меня зовут Алиса Сэлмон. Всего четыре слова, а в эссе должна быть целая тысяча. Хотелось бы верить, что меня нельзя целиком уместить в эту тысячу. Может, когда-нибудь я докажу, что значу куда больше.

Пожалуй, пора заканчивать. Ставлю точку и спрашиваю себя, кто я такая. Я часто задаю этот вопрос. Смотрю в зеркало. Успокаиваю и пугаю себя, любуюсь собой – и ненавижу.

Меня зовут Алиса Сэлмон.

Часть 1. Застывшая в движении

Онлайн-форум «StudentNet», Саутгемптон, 5 февраля 2012 г.

Тема: несчастный случай

Кто-нибудь знает, что случилось у реки? Там толпа полицейских и несколько машин «Скорой помощи».

Опубликовано: Саймон А., 08:07

Парень не врет. У Джонни Р. была тренировка по гребле, он говорит, копы перекрыли весь берег.

Опубликовано: Эш, 08:41

Надеюсь, никто не пострадал. На этой плотине уже несколько человек погибло. Университетской администрации давно пора установить вокруг нее нормальное ограждение. Месяц назад там утонула собака.

Опубликовано: Клэр Беар, 08:48

Ну да, погибли. Но там есть перила! Просто так не свалишься, надо постараться. Не повезло кому-то.

Опубликовано: Вудси, 09:20

Да просто бездомный какой-то, вот и все.

Опубликовано: Биолог Ребекка, 09:54

В твиттере пишут, какой-то парень решил залезть на мост – на спор, во время мальчишника. Упал и ударился головой. Я раньше рыбачил у этой плотины… Зимой там страшный холод. Пара секунд в воде – и ты уже ледышка. Течение жуткое, сразу сносит на середину, а оттуда даже чемпион по плаванию не выберется.

Опубликовано: Грэм, 10:14

Раньше с этого моста постоянно самоубийцы прыгали. Кроме шуток.

Опубликовано: 1992, 10:20

Слушайте, вы, стервятники! Может, хватит? Каково родственникам погибшего читать ваши бредни?

Опубликовано: Джейко, 10:40

Родственники вряд ли полезут на этот форум, Джейко. Здесь общаются унылые неудачники, вроде нас с тобой!

Опубликовано: Мазда Мэн, 10:51

Мой брат работает пожарным, говорит, что это выпускница университета. Девушка по имени Алиса Сэлмон.

Опубликовано: Путешественник-в-Академке, 10:58

А мой брат учился на одном курсе с девушкой, которую звали точно так же. Классная девчонка была, во всех отношениях.

Опубликовано: Гарриэт Стивенс, 11:15

На фейсбуке много девушек с таким именем. Но в нашем универе училась только одна. Последняя запись у нее на стене была вчера днем: «Сегодня будем отрываться во «Флеймс»!» Она что, осталась жить в Саутгемптоне?

Опубликовано: Кэтти-Фанатка-Пэрри, 12:01

ОМГ! Мне только что рассказали про Алису Сэлмон! Не была с ней знакома, но это такой кошмар! У нее ведь не было детей? Кто-нибудь, пожалуйста, скажите, что это вранье!

Опубликовано: Сиротка Анни, 12:49

Полицейских столько, что вообще не протолкнуться. С чего они все сюда примчались? Это что, убийство?

Опубликовано: Саймон А., 13:05

Всем доброго дня. Если речь про ту самую Алису Сэлмон, то мы учились на одном курсе. Она сначала жила в Портсвуде, потом на кампусе в Полигоне. Работает журналисткой в Лондоне, хотя на акулу пера не очень похожа.

Опубликовано: Гарет 1, 13:23

Мы ее называли Рыбка Алиса! Не верится, что она умерла. Может, напишем на фейсбуке сообщение с соболезнованиями?

Опубликовано: Эдди, 13:52

А рыбы не должны уметь плавать?

Опубликовано: Смити, 13:57

Заткнись, Смити! Нашел время для шуток. Урод.

Опубликовано: Линз, 13:58

Она вроде бы встречалась с каким-то парнем из Соутона? Веснушчатая такая, да? Постоянно носила шляпки?

Опубликовано: Милашка Джейн, 14:09

В ближайшее время администрация университета опубликует официальное объявление о произошедшем. Дальнейшее обсуждение считаю неуместным и закрываю эту ветку.

Опубликовано: Администратор форума «StudentNet», 14:26

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 6 февраля 2012 г.

Здравствуй, Ларри!

Я случайно узнал страшную новость. И как узнал! Краем уха услышал разговор в профессорской. Коллеги обсуждают все на свете: один жалуется, что поцарапал новую машину, другой рассказывает, что на кольцевой скоро откроют новый супермаркет «Теско», третий рассуждает о политике и выборах в парламент… Но про смерть слышишь не каждый день.

Занятия еще не начались, и я разгадывал кроссворд в «Таймс».

– «Имя, данное коду при крещении», семь букв, – пробормотал я. – Номер девять по вертикали.

Никто не ответил. Впереди меня ждал ад – три часа лекций у первогодков. Разговоры вокруг продолжались как ни в чем не бывало.

– А что слышно про погибшую выпускницу? Кто-нибудь знает, что произошло? – вклинился Харрис. Все замолчали, выжидая. Этот выскочка умеет привлечь внимание. – Вчера в новостях только о ней и говорили. Утонула в реке.

Я и понятия не имел. Порой мне не хочется включать телевизор: слишком много выдуманных сенсаций и предсказуемых скандалов. А ведь предполагается, что в процессе эволюции мы становимся цивилизованнее… У меня были дела поважнее: я вскапывал клумбы в саду.

– В «Пойнтс саут» считают, что она отлично умела плавать! – заявил кто-то.

– Да, а еще в «Пойнтс саут» считают, что глобальное потепление – это выдумки! – откликнулись с другой стороны.

При упоминании о смерти профессора сразу оживились. Интересно, моя кончина тоже станет поводом для сплетен?

– Она была моей студенткой, – сказал кто-то из преподавателей английского. – Сэлмон, я помню ее фамилию.

Газета едва не выпала у меня из рук. Боже мой. Только не Алиса! Пожалуйста, пусть это будет кто-нибудь другой! Только не моя Алиса!

– Очень любила творчество Сильвии Плат. Знаете, типаж такой – девушки, которым нравятся стихи Плат, – добавила преподавательница. – Хорошая студентка была. Умная.

Постепенно к обсуждению подключились и остальные. Ее обнаружил прохожий, гулявший с собакой; сначала он принял тело за мусорный мешок. Говорили, она отправилась на девичник с подругами и они решили покататься на лодке.

– Это та Алиса Сэлмон, которая окончила университет в две тысячи седьмом? – поинтересовался я, стараясь говорить невозмутимо и равнодушно.

– Да, она, – ответил Харрис.

«Тебя это не касается, Джереми, – твердил я себе. – Больше не касается. Займись кроссвордом. Читай лекции стаду недалеких первогодков, рассказывай им о межкультурных различиях в родственных связях. Съезди вечером к врачу, а потом возвращайся домой и пожарь на ужин окуня». Однако образ Алисы уже стоял у меня перед глазами. Я представил, что в смерти она похожа на Офелию с картины Милле: безмятежное, спокойное лицо, платье едва колышется от водной ряби. Но река Дейн – это не кристально чистый ручей, порожденный воображением Джона Эверетта Милле; Дейн – это мутная вода, коварные течения, сор и крысы. Пока я безуспешно ломал голову над вопросами из кроссворда – раньше я быстро разгадывал все за чашкой кофе, но память уже никуда не годится, – наши сплетники успели рассказать про Алису много нового: она серьезно занималась теннисом и участвовала в национальных турнирах, была вздорной и неуживчивой, а еще говорила на французском, как на родном. Досужие домыслы и ни слова правды.

– А все-таки красотка была, как ни крути, – заявил кто-то из новеньких.

– Да сколько можно! – вырвалось у меня. – Как стервятники над падалью, ей-богу.

– Не нервничайте, профессор, так и до инфаркта недалеко, – язвительно ответили мне.

Потом кто-то процитировал шутку: «После смерти волосы и ногти продолжают расти, а телефонные звонки сходят на нет», – и разговор перешел на какие-то отвлеченные темы. Система здравоохранения, доклад Левесона, профсоюзные переговоры об увеличении зарплаты и последние события в Сирии… А мне вспомнился ее выпускной. Никто не удивился, когда я пришел на студенческий праздник. Что тут такого? Профессор, авторитетный и уважаемый сотрудник кафедры. Маленький винтик огромной университетской системы. Просто хотелось пожелать счастливого пути всем выпускникам 2007 года, проводить их в новую жизнь. Весь вечер я молча стоял в стороне – пожалуй, эту фразу можно написать на моей могиле – и наблюдал за Алисой. Она была совсем взрослой и очень красивой, в квадратной академической шапочке и мантии выпускницы. Я бы многое отдал, чтобы повидаться с ее матерью, но, должно быть, мы разминулись или она просто меня избегала. Элизабет. Бедняжка. Кто принес ей эту страшную весть? Скорее всего, полиция. Патрульные наверняка приезжали к ним домой – не сообщать же о трагедии по телефону. Не знаю, как Лиз это вынесла – она и раньше была очень ранимой натурой. Помню, как она плакала. Я сейчас не про Алису, я про ее мать. Помню искаженное горем лицо, помню, как она вздрагивала всем телом. Я бросил газету на стол. К горлу подступили слезы, а ведь я не плакал уже двадцать пять лет.

– Индевор! – крикнул мне Харрис с другого конца профессорской. – Имя, данное коду при крещении. Индевор – так звали инспектора Морзе.

Он был прав. Сообразительный паршивец.

Прости, опять я изливаю тебе душу, Ларри, но ты – единственный, с кем я могу говорить начистоту. Стоит только взять ручку (бумажные письма – мы с тобой настоящие динозавры!) и написать дежурное приветствие, как с плеч сразу падает тяжелый груз. Никаких церемоний и недомолвок, можно быть самим собой. Я знаю, что ты сохранишь нашу переписку в тайне, но, кажется, последствий мне все равно не избежать.

Она не заслуживала смерти, Ларри.

Искренне твой,

Джереми

* * *

Биография Алисы Сэлмон в сети «Твиттер», 8 ноября 2011 г.

Изредка пишу в твиттер, часто хожу по магазинам. На все имею свое мнение (почти всегда). Обращаться с осторожностью. Нашедшего просим вернуть отправителю. А пока меня ждет латте с обезжиренным молоком…

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 6 августа 2004 г., 18 лет

Ох, как бы мне хотелось иметь нормальных родителей.

Сегодня мама влетела в мою спальню и плюхнулась на кровать.

– Как ты себя чувствуешь?

Вот только нотаций и не хватало. Комната покачивалась перед глазами.

– Это допрос? – ответила я.

– Я за тебя волнуюсь.

Обожаю маму, но если бы она и вправду любила меня так сильно, как говорит, то не стала бы сейчас меня трогать.

– С пьяной девушкой может случиться любая беда, – сказала она и бережно погладила меня по лбу.

И вот опять мама в своем репертуаре: жизнь – это бесконечная череда катастроф. Может, для нее действительно так. Но не для меня.

– С трезвой девушкой тоже всякое может случиться, – многозначительно ответила я.

– Алиса, послушай! Хоть раз послушай меня!

А вот это уже клевета: я почти всю жизнь ее слушала, выбора не было. Скорей бы уехать! Считаю дни до переезда. Жди меня, Саутгемптон, я примчусь к тебе в конце сентября. Мама никак не могла успокоиться, когда я отказалась от места в Оксфорде, все время твердила, что нельзя упускать такой шанс. Вечно она раздает советы направо и налево, а сама даже пальцем не пошевелит. Ждет, что я стану воплощением идеальной дочери – прилежной студенткой-отличницей, которая подыщет себе порядочного мужа и обзаведется среднестатистической семьей, ну, или монашкой-трезвенницей на крайний случай. Учиться в Оксфорде с толпой напыщенных аристократов – ну уж нет! Теперь она требует, чтобы в следующую пятницу я пришла домой не позже полуночи, а вчера ни с того ни с сего заявила, что мне не стоит ехать на музыкальный фестиваль.

– Знаешь, мам, тебе тоже не помешало бы напиться. А то только мораль читаешь – со скуки умереть можно.

Скрючившись, будто старушка, она принялась собирать одежду с пола и суетливо бросать ее в корзину для белья. Ну вот, пожалуйста, очередная истерика.

– Господи, мам, да хватит уже! Не трогай мои вещи! Вечно ты всем недовольна.

Мама прикусила губу и разом сдулась, как воздушный шарик, позабытый в углу после долгого праздника.

– Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Извини, что приходится терпеть материнскую любовь и заботу!

– Мам, я не это хотела сказать…

– А что тогда?

– Нельзя быть такой ханжой! – Я ввернула очередное любимое словечко. Когда я была маленькой, то каждый день записывала в дневнике новое слово – что-нибудь многосложное, необычное и интеллектуальное (кстати, слово «интеллектуальный» вполне могло оказаться в том списке), чтобы произвести впечатление на всякого, кому доведется заглянуть в мои заметки, хотя я никого к ним не подпускала даже на пушечный выстрел. Но старый дневник сгорел, и перед тобой, дорогой мой читатель, новое издание для взрослых! Здесь спрятано то, чего нельзя увидеть со стороны: как в черном ящике на борту самолета. Я веду дневник, потому что никто не хочет меня слушать. Иногда я чувствую себя человеком-невидимкой.

Мама говорит, что будет страшно скучать, когда я улечу из родительского гнезда, и я сразу представляю себя тощим, нелепым и неуклюжим птенцом, вроде страуса или аиста. От этой мысли мне захотелось отмотать назад последние пару минут и взять свои слова обратно.

– А почему ты никогда не пьешь?

– Долгая история, – ответила мама. – Все очень сложно.

Ну да, конечно. Сложная жизнь у меня! А у мамы – посредственная и скучная работа в строительном агентстве. Она каждый день расхаживает с табличкой на груди – «Элизабет Сэлмон, консультант по ипотеке» – и раздает кредиты бедолагам, которые не могут их вернуть. Мама никогда не рассказывает про преподавание в университете, хотя работать там наверняка было в сто раз интереснее, чем прозябать в офисном болоте. Я снова вспомнила про фестиваль – сообщения от Мег, фотографии Пинк и «Kings of Leon» на залитой солнцем сцене, возвышающейся над лесом поднятых рук, – и тут же почувствовала укол злости.

– Ты просто завидуешь.

– Чему?

– Тому, что у меня своя жизнь! А ты сидишь здесь, как на кладбище.

Я вырубилась сразу, как только она переступила порог комнаты.

Через некоторое время я спустилась на кухню; мама как раз загружала тарелки в посудомоечную машину. Я намазала маслом тост.

– Как ты, уже лучше? Если хочешь, можем пойти прогуляться. Свежий воздух хорошо помогает при похмелье.

Я вяло жевала свой бутерброд. Хлеб был безвкусный, но к горлу сразу поднялась тошнота.

– Алиса, то, что ты сказала… Ты ведь не всерьез?

Я плохо помнила, что успела наговорить. Несколько часов назад у меня внутри лихо крутился сложный механизм, заставлявший произносить жестокие слова и совершать бессмысленные поступки, и теперь я чувствовала себя отвратительно. Виной тому было не только похмелье: мутная волна подымалась и в желудке, и на душе. Я тронула маму за рукав выцветшего розового халатика (папа подарил этот халат ей на день рождения, а я помогла ему выбрать – точнее, выбрала подарок за него). Мне стало стыдно.

Я крепко обняла ее и тихонько расплакалась.

– Тише, тише, моя милая! – Мама погладила меня по спине. – Выпусти пар. Ничего страшного не случилось. Дети вырастают, родителям приходится их отпускать. Когда-нибудь ты меня поймешь. – Я сморщила нос. – Не волнуйся, это будет еще не скоро! – продолжила она. – У тебя впереди целая жизнь. Сначала надо окончить университет. Только представь себе, мои малыши уезжают учиться!

Робби поступил в Дарем и теперь редко приезжает домой. Это лето он провел в Австралии, везучий паразит. Постоянно присылает мне пляжные фотографии и ехидные сообщения: «Как ты там в Корби, неудачница?»

Робстер наслушался историй про наши пьянки и теперь думает, будто я целыми днями бездельничаю, хотя пьянки – это лишь сотая (ладно, ладно, десятая!) доля того, что происходит в моей жизни. Есть еще бег по утрам, горы домашних заданий, волонтерство в ночлежке для бездомных, плюс целых две работы разом – мне, конечно, далеко до Стеллы Римингтон и Аниты Роддик, но я подрабатывала официанткой в бистро и параллельно дежурила в досуговом центре.

– Извини, что нагрубила. Я вела себя как последняя дура.

– Милая, ты мамина дочка…

Потом мы немного посидели в Интернете. Заглянули на сайт Национального союза студентов и на разные университетские сайты – надо было проверить, что нужно захватить с собой (с каждым днем список становится все длиннее!). Потом рассматривали фотографии, на которых студентки играли в хоккей, или бродили парами среди кирпичных зданий, прижимая к себе стопки учебников, или подбрасывали в воздух квадратные шапочки. Казалось, все это не по-настоящему. Скоро я тоже уеду.

– У тебя все получится, вот увидишь, – сказала мама, угадав мои мысли. – У тебя все будет хорошо.

«Может, это и есть ностальгия», – подумала я, сидя за столом на кухне. Журчание посудомоечной машинки, пол, пахнущий сосновой смолой, пощелкивание бойлера. Может, именно эти мелочи я и буду вспоминать вдали от дома, скучать по ним. Мистер Пес уткнулся носом мне в колени. Похоже, даже он знает о моем предстоящем отъезде.

– А как ты себя чувствуешь, когда пьешь? – спросила мама.

Я чуть не сказала, что, мол, ужасно, но потом вспомнила прошлую ночь. Играли «The Peppers», кто-то из парней взобрался на стол и принялся танцевать, а я залпом опрокинула бокал пунша, подхватила кусочек ананаса с тарелки и подумала: «Эх, если бы так можно было прожить всю жизнь!»

– Наверное, мне становится легче. Я меняюсь, забываю об обычной Алисе.

– Солнышко, это все лишь алкоголь. Все твои чувства, вызванные джином, исчезнут вместе с похмельем!

– Фу, джин! Терпеть не могу.

– Хотела бы я с тобой согласиться, – ответила мама с легкой улыбкой. – Реальность настигает тебя потом, на следующее утро. Сожаления, стыд, наша ссора – вот что самое страшное. Но мы-то с тобой всегда сумеем помириться, всегда, как бы ни ссорились.

Она гладила меня по голове, перебирала прядки, будто я совсем маленькая.

– Ты у меня красавица, – сказала мама.

– Ненавижу с тобой ссориться, – ответила я.

– И я.

– Ты самая лучшая мама из всех, что у меня есть! – Я рассмеялась и вытерла сопли.

– А ты лучшая дочка из всех, что у меня есть!

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 7 февраля 2012 г.

Здравствуй, Ларри!

Два письма за два дня – это своеобразный рекорд, особенно в отношении нашей недавней переписки.

Страшно подумать, но смерть пробуждает в людях самые низменные инстинкты. Студенты набросились на новости об Алисе, как голодная саранча, хотя никто из них не был знаком с ней лично. Можешь представить, какие сплетни бродят по кампусу – теперь это главная тема для разговоров, про глобальное потепление все забыли. Студенты не выпускают из рук телефоны, ноутбуки и айпады, постоянно обмениваются теориями. Мотают головами, радостно поддакивают друг другу и обсуждают, обсуждают ее повсюду: в столовой и в аудиториях, в коридорах и в холле у самого входа, стряхивая снег с ботинок, сплетничают, собравшись группками прямо в патио под окнами моего кабинета. Ну вот, я опять говорю «патио» – привычка пускать пыль в глаза, которую я так тщательно вырабатывал, погружаясь в аристократическое притворство старейших университетов. А на деле это обычная бетонная площадка, по которой студенты расхаживают без особой цели – отличная метафора всей их будущей жизни.

В понедельник я сбежал из профессорской в кабинет, сказавшись больным (какая ирония) и уклонившись от собственных лекций. Стал искать новости про Алису. В Интернете много женщин по имени Алиса Сэлмон, однако нужное лицо попалось мне быстро – в социальных сетях только о ней и говорили. Кто сказал, что старики не способны освоить компьютер, а, Ларри? Теперь я знаю, как в наши дни разносятся новости: бесконечная, абсурдная игра в испорченный телефон. Сплетни, обрывки разговоров, реплики, случайно подслушанные в середине неразгаданного кроссворда. И какую же чушь про нее писали! Алиса вовсе не была энергичной блондинкой, борцом за права женщин или акулой пера с Флит-стрит. Плоские, примитивные характеристики! Ее называли бесшабашной, безупречной, легкомысленной, невезучей, глупой, спортивной, толстой, сногсшибательной, лучшей женщиной на всем белом свете.

– Да нет же! – пробормотал я себе под нос. – Все не так! Прекратите немедленно!

Может, нынешняя молодежь не умеет по-другому выражать свое горе? Тот психиатр, с которым я общался много лет назад (может, ты помнишь эту историю: я отправился к нему сразу после того, как расстался с матерью Алисы), частенько повторял, что боль всегда ищет выход.

Я прочитал все, что смог про нее найти. «Типерь ты на нибесах», – написал кто-то в сети «Фейсбук», и мне стало грустно. Даже соболезнования с орфографическими ошибками, черт бы их побрал. Я скопировал всю найденную информацию в файл на рабочем столе и почувствовал неожиданный прилив спокойствия. Наконец-то. Теперь со мной была хотя бы частичка Алисы. Удивительно, как много удалось найти за считаные минуты. А если зарыться глубже? Хочется верить, что мы все представляем собой нечто большее, чем простую сумму привычек и интересов. Даже я. Старый профессор шестидесяти четырех лет, так и не нашедший себе места в жизни.

Перечитал свое послание. Вслух, потому что мне нравится сплетать сложные ритмы словесных узоров. Звук собственного голоса слегка пугает: возникает чувство, что говорит кто-то другой. Усталые, протяжные гласные – выговор воспитанника частной школы, ни намека на эдинбургский акцент. Так странно слышать себя со стороны. Старый Крекер. Неужели моим незадачливым студентам все эти годы приходится выслушивать этот нудный скрип? Я попытался вспомнить голос Алисы. Неуловимый и непонятный акцент – родители не обращали внимания на социальные различия. Правильные интонации гимназистки. Взрывы звонкого смеха. В каких далях затерялся голос, который когда-то спрашивал меня: «Почему вы обращаетесь со мной, будто я особенная, профессор?»

По очевидным причинам у меня не получится выйти на связь с Элизабет, но, наверное, можно обратиться к друзьям и коллегам Алисы, к ее старшему брату. Я нашел сайт адвокатской конторы, где он работает, и короткую биографическую справку с черно-белой фотографией. Роберт. Совсем не похож на сестру и мать. Друзей Алисы я тоже отыскал без труда. Маркетологи, финансисты, агенты по недвижимости; некоторые уже обзавелись семьями и детьми, маленькими Софи и Джорджами. Детьми, которых никогда не будет у Алисы. По очереди связался со всеми ее друзьями. «Мы незнакомы, но нас объединяет одно…» – так начиналось каждое письмо.

Изучать, записывать, сопоставлять – вот в чем главная задача антрополога. Ларри, неужели ее близкие не обрадуются, если мне удастся разыскать и свести воедино еще какие-нибудь факты? Неужели они не оценят, если я попытаюсь вдохнуть в нее жизнь? Пусть она еще раз станцует нам – Алиса так любила танцевать! Должно быть, унаследовала это от матери, Элизабет тоже была прекрасной танцовщицей.

Что скажешь, Ларри? Даже став заслуженным академиком, ты всегда оставался рациональным и практичным человеком, в отличие от меня. Тебя считали выходцем из народа (отвратительная формулировка, не спорю); но народ народом, а твоим лучшим другом был я. Ты – единственный, к кому я всегда обращался за советом. Как ни банально, ты служил для меня источником вдохновения. И никогда ни в чем меня не осуждал. На этой неделе я внес твоих детей в завещание, хотя мне вряд ли когда-нибудь удастся отблагодарить тебя сполна.

Как же я люблю писать от руки! Мальчишкой я постоянно переживал из-за переменчивого почерка: боялся, что не повзрослею до тех пор, пока он не сформируется до конца, знаменуя таким образом мою зрелость. Теперь на смену бумаге и ручке пришла клавиатура – и современным детям не на что ориентироваться. Не собираюсь прекращать нашу старомодную переписку. Это традиция, наш общий секрет. Один из многих.

Ты уже наверняка понял, что новость о смерти Алисы выбила меня из колеи. Я не намерен притворяться, с чего бы? Мы с тобой частенько дурачили окружающих, но друг другу не лгали никогда. Так было условлено в самом начале: никакого вранья. В мире, окутанном тайнами и недомолвками, мы с тобой были неизменно честны друг с другом. Ты для меня всегда оставался постоянной величиной, как стрелка компаса, указывающая на север.

«Мы сообщники», – шутил ты.

Все найденные сведения я перетащил в отдельную папку и назвал ее «Алиса_резервная копия». Шутка показалась мне удачной; всегда любил придумывать названия для своих творений. Через десять минут пришел первый ответ на одно из писем.

К черту Офелию. На моем холсте будет портрет Алисы.

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 6 февраля 2012 г., 22:01

Купила открытку, но не знаю, как подписать. Разве кому-нибудь станет легче от куска картона? Алиса умерла. Моя лучшая подруга Алиса умерла. Среди моих знакомых никто не умирал таким молодым. Несправедливо, абсурдно, невозможно. Вы же не поверите, если кто-нибудь скажет, что прямо у вас под окнами пасется жираф? Рыдаю целыми днями. Ты умерла, а жизнь продолжается. Как же так вышло? Почему убийцы, насильники и прочая мразь по-прежнему дышат, жрут, разгуливают по улицам, а тебя больше нет? Такие чудесные люди не должны умирать, это несправедливо. Ты покинула меня не на день и не на месяц, не уехала работать в отель «Сентер паркс» на каникулах – ты покинула меня навсегда. Какое страшное слово, какой долгий срок… Запрещаю себе думать об этом.

Дома совсем тошно, поехала к родителям. Папа говорит, что следователи будут проводить вскрытие – его всегда проводят в случае внезапной смерти. «Бедняжка, она и так натерпелась», – сказал он.

Где ты? Куда тебя забрали? Я точно знаю, где тебя нет. Ты не стоишь на вершине холма в Лейк-дистрикт рядом со мной, Хлоей и Лорен, положив ладонь на каменный валун. Ты больше не появляешься в тайском ресторанчике на Клэпхэм-Хай-стрит, где мы частенько бывали раньше (с ума сойти, Алиса, любимый ресторан, прямо как у взрослых!). Ты не подпеваешь песне про Амарилло во время поездки с хоккейным клубом. Куда бы я ни пошла, тебя там не будет. Снова под окнами разгуливает жираф – тебя больше нет. Выглядываю во двор: там пусто, только ржавые качели, на которых мы с тобой играли, секретничали и строили планы на будущее. Отчаянная, наивная девчонка, ты едва научилась жить по-настоящему… и все оборвалось. Несправедливо. Но когда я говорила про несправедливость, ты отвечала, что мир суров и безжалостен, просто люди предпочитают этого не замечать.

Отправила открытку твоим родителям. Дурацкую, с розовым цветочком и подписью «С глубочайшими соболезнованиями». Соболезнованиями по поводу твоей смерти, как в страшном сне. Они будут горевать по тебе. И Робби будет. Хотела бы я знать, как теперь общаться с Люком, жалеть его или ненавидеть. В глубине души я уверена, что вы бы обязательно помирились.

Мы с тобой дружили с пяти лет. Прошли вместе огонь и воду… ты всегда шутила, что я вода, а ты огонь… школьные годы, первые влюбленности и расставания. Даже поступили в один университет: не по трусости, а потому что Саутгемптон – отличный городок, и вместе нам было весело, хотя ты, в отличие от меня, всегда предпочитала шумные компании.

Кто теперь будет наставлять меня на путь истинный и распекать за нездоровую слабость к мужчинам постарше?! Ты говорила, что мы обе совершенно безнадежны: ты совсем запуталась в отношениях с Люком, а я ждала, пока у меня на пороге объявится Джордж Клуни или на худой конец Харрисон Форд.

«Все великие люди умирают в двадцать семь», – сказала ты, когда Эми Уайнхаус погибла от передозировки; но тогда тебе просто хотелось развязать спор. До двадцати семи ты не дотянула. Смерть – страшное, мерзкое слово. Вокруг нее роятся слухи, а я просто не понимаю, почему в тот вечер ты пришла к реке. Ты ведь терпеть не могла воду.

Алиса, милая, не будешь возражать против публикации в блоге? На моем месте ты бы поступила точно так же. Ты часто повторяла: «Боль нельзя держать в себе. Выплесни ее наружу, прямо миру в лицо».

Недавно виделась с Лорен и Хлоей. Говорили мало, только плакали. Позвонила твоим родителям, наткнулась на автоответчик. Сейчас им очень нужна поддержка: твоему замечательному папе, который носит сумасшедшие свитера и произносит твое имя на странный манер, с паузой – «А-лиса» – будто задает вопрос, и твоей сногсшибательной, энергичной маме, вы с ней похожи как две капли воды… Теперь ты не похожа ни на кого. Все закончилось. Ты закончилась. Подведена черта, перевернута последняя страница, жизнь зияет дырами, которые остались там, где раньше был твой смех, БЕЗУМНЫЕ музыкальные вкусы и НЕЛЕПЫЕ легинсы.

Только что позвонила тебе – хотелось услышать твой голос. «Меня здесь нет, сами понимаете. Но мы обязательно поболтаем, так что оставьте сообщение, хорошо?»

Зашла мама и сказала, что надо помнить хорошее и жить дальше. А я смотрела в окно за ее спиной, на ржавые качели.

– У нас во дворе пасется жираф.

Она, наверное, подумала, что у меня едет крыша.

Огонек погас и больше не разгорится. Люблю тебя, Лиса Алиса…

* * *

Статья в журнале «Антропология à la Mode», август 2013 г.

Зачем раскапывать тайны прошлого?

Год назад профессор Джереми Кук был известен только в узких академических кругах, но теперь его имя знают все. В этой статье профессор без утайки рассказывает читателям о том, как гибель студентки подвигла его на «исследование», полностью перевернувшее его жизнь.

Эта идея пришла ко мне просто и буднично – никаких внезапных открытий или приливов вдохновения, со мной такого не бывает.

Я работал в библиотеке. Один из студентов начертил свои инициалы на запотевшем стекле – «RP». Кажется, его звали Роберт Пирс, но это неважно. Я глаз не мог отвести от двух прозрачных букв. Когда он ушел, я словно в полусне приблизился к окну и дорисовал «I» посередине[2]. Библиотекарь смущенно улыбнулась, встретившись со мной взглядом. «Вечно он чудит, Старый Крекер», – наверняка подумала она. Я опустился на стул, где недавно сидел студент. Место было еще теплым. Надпись на стекле не спешила пропадать, я тоже никуда не торопился. Кажется, даже задремал ненадолго, а когда очнулся, на окне не осталось ни следа. Буквы «RP» – «RIP» – только что были там, а теперь исчезли… Меня осенила внезапная мысль. Изо дня в день мы оставляем за собой следы, отметины, отпечатки. А можно ли по этим отпечаткам восстановить всю жизнь? Заново собрать хрупкие осколки и сложить их воедино? Мне подвернулась отличная возможность проверить свою теорию. Чужая жизнь – а точнее, смерть – прямо в родных пенатах, у меня перед носом. Алиса Сэлмон.

Меня накрыло, как любит говорить нынешняя молодежь. Рассматривая нарисованные на стекле инициалы, я испытал жгучую, доселе незнакомую радость от зародившейся идеи. Несколько дней назад Алиса «ушла под воду» (по выражению одного из журналистов). Если верить заключению коронера, это случилось между полуночью и двумя часами утра пятого февраля 2012 года. А восемь лет назад, осенью 2004-го, она впервые приехала сюда. Разумеется, для всех остальных – да и для меня поначалу – она была всего лишь очередной первокурсницей, одной из тысяч студенток, которым я читал лекции уже не первый десяток лет. Я заметил ее в самом начале семестра – высокая девушка с длинными волосами сразу бросалась в глаза.

Как и следовало ожидать, про нашу «связь» распустили множество слухов, и все же Алиса отлично подходила в качестве объекта исследования. Не столько из-за своей скоропостижной смерти, сколько из-за эпохи, в которую она жила. За последние двадцать пять лет – всего за одно поколение – способы коммуникации изменились так сильно, как не менялись за целое тысячелетие. Интернет диктовал новые правила. Алиса и ее ровесники оказались в эпицентре перемен, они были их движущей силой.

Конечно, я никак не мог спрогнозировать результаты своей работы, но не собирался допускать непредвиденные последствия. Четкие, понятные цели, потенциал для открытия, тактичный и деликатный подход. Я не пытался проверить гипотезу, я просто хотел составить картину жизни. Жизни Алисы. Да, наши «отношения» также послужили одной из причин, однако главную роль сыграло вовсе не это. Я выбрал Алису, потому что она была сложной, яркой, уникальной личностью – как и мы все.

«Тебе не кажется, что это слишком примитивно?» – спрашивали меня коллеги.

Плевать я хотел на мнение коллег. Впервые в жизни я следовал зову сердца. Мне хотелось узнать, что оставила за собой эта удивительная, чудесная девочка. В конце концов, еще совсем недавно – в масштабах эволюции любой этап развития человеческой цивилизации можно считать «недавним» – жизнь и смерть отдельных людей проходили совершенно бесследно, за исключением, пожалуй, аристократов и членов королевских семей. Естественно, всегда оставались близкие родственники, друзья и знакомые, – но за пределами этого узкого круга никто ничего не замечал. Умерший ненадолго оставался в памяти тех, кто его пережил, а потом погружался в полное забвение.

Мою работу сложно назвать «исследованием» в общепринятом смысле слова. Под этим термином обычно подразумевают научный, методичный подход, а у меня нет ни возможности, ни желания идти привычным путем. Кто-то с ходу назвал мой труд «одержимостью», и я допускаю, что в этой характеристике есть крупица истины. Я основательно подготовился, следуя заветам бойскаутов.

Все «открытия» вошли в книгу. Я немного отредактировал собранные материалы, чтобы избежать двусмысленности; готовый текст включает в себя вполне показательные, хоть и не всеобъемлющие выводы. Надеюсь, мне удалось отдать должное Алисе – и истине. Потому что поиск истины был одной из моих основных целей, и я хочу, чтобы все материалы, собранные в книге, рассматривались как доказательства преступления.

Ей было всего двадцать пять – такая юная, хрупкая! – когда она ушла под воду.

При жизни ты можешь не вызывать особого интереса, но стоит умереть, как все вокруг начинают обсуждать тебя с жадным, извращенным любопытством. Таково свойство человеческой природы.

По иронии судьбы, именно этот труд принес мне известность. Исследования по этнолингвистике и саамским языкам не привлекли никакого внимания за пределами узких академических кругов. А сейчас на меня появился спрос. Канал «Скай ньюз» присылал за мной машины в несусветную рань, чтобы отвезти на телестудию и передать в руки хорошеньких белокурых гримерш, которые старательно готовили меня к пристальному взгляду камеры. Мне часто задавали вопросы о «пути»: Алисы, моем, еще каких-то – кажется, в наши дни никому не сидится дома. Антрополог. Все радостно хватались за это слово, будто оно придавало нашей беседе солидности и достоверности. «Внимание, сегодня в нашей студии! Живой, настоящий антрополог». Вскоре меня стали расспрашивать не только на профессиональные темы; журналисты выпытывали мое мнение по разным животрепещущим вопросам – военные действия в Афганистане, дебаты об абортах, выход новой модели айфона. Однажды, в передаче для пятого канала, мы даже разговаривали о нездоровой зависимости от телевидения – судя по всему, продюсер не заметил иронии.

Слава стала для меня разменной монетой. Администрация университета пребывала в растерянности. С одной стороны, я принес известность нашему учебному заведению, с другой – история с Алисой принесла за собой достаточно неприятностей: репортеры атаковали не только мой дом, но и факультет.

Теперь меня представляют именно так. Личный антрополог Алисы Сэлмон. Исследователь, раскопавший правду о девушке из реки Дейн. Однажды меня даже назвали ученым, который переквалифицировался в сыщики (боже упаси). Мы с Алисой – две стороны одной медали, о нас не говорят по отдельности. Мы стали примечаниями в историях друг друга. Но мы и так уже были крепко связаны.

Первый экземпляр книги лежит на столе: с обложки на меня смотрит Алиса. Дочитав мой труд до последней страницы, вы узнаете истину о жизни и смерти этой девушки. Нельзя сказать, что здесь нет ни слова лжи – ведь люди, чьи судьбы переплелись с судьбой Алисы, остаются субъективными по своему существу: кто-то пристрастен из-за любви, кому-то, как я выяснил, застит глаза ненависть.

Должен сказать, мне не отказывали в помощи, даже когда я сообщал, что все секреты могут стать достоянием общественности. С самого начала я решил, что в исследовании не будет никакой цензуры. В книгу вошли самые шокирующие и постыдные откровения, и я придерживался той же политики, когда дело касалось моих собственных признаний.

Я ступал по тонкому льду, возмущение и упреки не стали для меня неожиданностью. Однако я и подумать не мог, что вызову настолько негативный отклик: мне мешали работать, поливали грязью мою репутацию. Немало испытаний выпало и на долю моей жены. Меня обвиняли в святотатстве, в извращениях, в неуважении к мертвым. Но мы, гомо сапиенс как биологический вид, обязаны исследовать захоронения и могилы. Если бы мы не пытались раскопать своих мертвецов, мы бы ничего не знали о Тутанхамоне и Мачу-Пикчу. Если бы мы не поддавались любопытству, если бы мы не оглядывались назад, разве мы смогли бы заново открыть рисунки в пещере Ласко и посмотреть на величественных быков, мчащихся по каменным стенам прямо из палеолита, поразиться этому удивительному, непостижимому чуду, созданному семнадцать тысяч лет назад? Надеюсь, мне удастся взглянуть на них еще раз напоследок. С нетерпением жду, когда начнется следующая глава моей жизни – даже если она будет совсем короткой.

Извините, сейчас последует небольшая лекция. То, что мы называем «коммуникацией» – речью, – возникло около ста тысяч лет назад. Невербальные способы общения постепенно стали вербальными. С появлением письменности человечество совершило гигантский прыжок: мы научились фиксировать происходящее, мы научились помнить. Знания распространялись быстрее. Эволюция вышла на новый виток, и движение ускорилось. Именно это отличает людей от других биологических видов, определяет нашу жизнь и наше сознание. Алиса всегда умела и любила общаться, и я решил дать ей слово. Как сформулировал мой бывший коллега с несвойственной для него проницательностью: «Пусть девочка говорит сама за себя».

Хочется верить, что эта книга помогла мне стать другим человеком. Менее чванливым, хотя это заявление само по себе говорит об определенной степени чванства.

Стоит мне взять в руки книгу, на ум сразу приходит мысль о ее несовершенстве: краска скоро выцветет, бумага пожелтеет, страницы рассыплются в прах. Ей тоже отмерен свой век. Напоминаю себе о вложенной в нее скрытой силе. Справедливость будет восстановлена. Возмездие неизбежно.

Снова напоминаю себе, что этот презренный дар окажется в руках у других людей. У тех, кого я никогда не встречал и чьи лица я никогда не увижу. Они будут прикасаться к обложке, перелистывать страницы – я не технофоб, но принадлежу к тому поколению, которое предпочитает бумажные книги электронным. Меня услышат, я буду говорить с незнакомцами, и мои слова протянутся между нами, как тонкие крепкие жилы. Возможно, я ищу прощения, искупления, отпущения грехов. Но в этой печальной саге есть один человек, которого я простить не смогу.

Может быть, в комментариях злопыхателей была доля правды. О том, почему я выбрал именно Алису. Почему так отчаянно хотел снова вдохнуть в нее жизнь. Мы все стремимся к этому, так ведь? Мы хотим чувствовать себя важными, желанными, нужными. Мы хотим совершить что-то значимое, хотим, чтобы нас запомнили. Как сказали бы мои коллеги со старой кафедры, мы хотим обрести счастье на этой земле.

Однако не в счастье дело. Нам всем нужно нечто несоизмеримо большее, нечто совершенно иное.

Каждому из нас нужно, чтобы нас любили.

RIP, Алиса Сэлмон.

• Книга профессора Джереми Кука «По ее следам» выйдет в следующем месяце в издательстве «Прайон пресс». Стоимость одного экземпляра – 9,99 фунта. Читатели нашего журнала могут получить скидку, заказав книгу по телефону, указанному на с. 76.

* * *

Избранные цитаты Алисы Сэлмон, профиль в социальной сети «Фейсбук», 3 ноября 2011 г.

«Грамотный человек знает разницу между “не спится” и “не спиться”».

Аноним

«Самое главное – будь героиней своей жизни, а не жертвой».

Нора Эфрон

«Правда может причинить боль, но раны, нанесенные ложью, не затянутся никогда».

Аноним

«Все мы слышали про то, что миллион обезьян, стуча по клавишам миллиона пишущих машинок, могли бы написать полное собрание сочинений Шекспира. Благодаря Интернету мы знаем теперь, что это неправда».

Роберт Виленски

«Юность – всегда сон, особая форма безумия».

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

* * *

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 8 февраля 2012 г.

Кажется, ты даже не догадывалась, что я собирался сделать предложение. Еще один пункт в списке того, что я не успел сказать. В тот вечер, когда ты заговорила о Праге, в тот самый вечер, когда ты заявила, что нам надо отдохнуть друг от друга, у меня в кармане лежало обручальное кольцо. Все было спланировано: следующим утром я собирался пригласить тебя в путешествие – небольшое, всего на один день. Ты бы собрала сумку, и мы бы поехали в аэропорт в Гатвике, а оттуда в Рим. Я уже забронировал билеты и номер в отеле.

– Люк, мне нужно задать тебе один вопрос. И я хочу получить честный ответ. – Ты начала раньше, чем я успел открыть рот. – Пообещай, что не будешь лгать.

– Хорошо.

Представил себе, как ты удивишься, узнав, что в понедельник тебе не нужно идти на работу – я договорился с твоим боссом. Меня охватило предвкушение: мы встречались уже полтора года, и это было только начало. Конечно, сейчас никто не спешит связывать себя семейными узами лет до тридцати по меньшей мере. Но зачем ждать так долго? Ты часто поддавалась минутным порывам, теперь пришла моя очередь.

– Помнишь, вы с друзьями ездили в Прагу на матч по регби? У тебя там была интрижка?

В комнате внезапно закончился кислород. Я с размаха опустился на кровать, и в бедро уперся твердый уголок ювелирной коробки. Не мог соврать, глядя тебе в глаза. Только не тебе.

– Ал, это была случайность.

– Кто она? – Твой голос звучал ровно и решительно.

С нашей первой встречи прошло всего семь недель. Точно помню: я решил, что если эти отношения продлятся больше двух месяцев, я чистосердечно признаюсь во всех своих связях. Если меньше, то можно и промолчать.

– Это неважно, Ал!

– Почему же? Для меня важно, – процедила ты сквозь зубы. – Поверь, милый, важно для нас обоих.

– Просто какая-то девчонка с вечеринки. Я был пьян.

– Почему ты ничего не рассказал? – В твоем голосе проскользнули стальные нотки.

– Боялся, что ты меня бросишь. – Я сжал в кулаке коробку с кольцом. Подумал: может, сказать сразу? Не ждать, пока мы окажемся в ресторане на Кампо деи Фиори, – там подавали отличный прошутто, как раз на твой вкус, – где я забронировал столик и договорился с метрдотелем. Просто взять и сказать. Объяснить, как сильно я тебя люблю, что та девчонка ничего не значит – даже имени не помню, и сам вечер почти стерся из памяти. Но ты заплакала, а когда я попытался тебя успокоить, оттолкнула мои руки и присела на другой конец кровати. Перед глазами мелькали смутные воспоминания о Праге: ирландский паб, компания девушек за столиком по соседству, булыжная мостовая в полутьме – было почти четыре часа утра. Мы свернули налево к отелю, она шла со мной. Девчонка из Дартфорда? Или Дартмута? Джен… Нет, не Джен. Джилл. Так давно… «Ал, это неважно», – повторил я. Развернулся, взял за руку, заглянул в заплаканные глаза. У тебя за спиной переливалась огнями маленькая рождественская елка. Снова Прага: запах мокрого асфальта, вывеска с рогаликом у входа в пекарню – тогда мне казалось, что заканчивается целая эпоха. Всего семь недель спустя после первой встречи я понял, ты – та самая, единственная, Ал, и осознал, что теперь моя жизнь переменится: никаких поездок с друзьями, пьянок в баре до четырех утра и случайных интрижек. Но я не жалел об этом: у меня появилась ты, и все стало иначе. Я был по уши влюблен, Алиса, но хотел попрощаться со старой жизнью, гульнуть напоследок. Уйти в отрыв.

– Выметайся, – сказала ты.

Завтра наш самолет улетит в Рим, не досчитавшись двух пассажиров. Я выбрал место у иллюминатора: ты всегда любила смотреть на облака.

– Не стоило гоняться за двумя зайцами, Люк.

– Адам, трепло недоделанное, – вырвалось у меня.

– Все тайное становится явным. – Ты вытерла слезы. Сказала, что последние полтора года прошли словно в сказке. Но мы уже не дети; не можем позволить себе бессмысленные и бесперспективные отношения. Надо понять, что мы испытываем друг к другу.

– Да что тут думать? Я тебя люблю.

Я не собирался сидеть и смотреть, как рушится вся моя жизнь. Снова вспомнил про кольцо, лежащее в кармане. Вытащить коробочку, сказать: вот, видишь? Увы, романтический план пошел наперекосяк, и винить, кроме самого себя, было некого. Ты уже все решила.

– А я вот не знаю, люблю ли. Или, может, люблю, но недостаточно сильно.

– Ал, я ни капли не изменился. Ты же меня знаешь.

– Нет, не знаю.

Еще немного, и ты бы сорвалась на крик. Я видел тебя в таком состоянии только однажды: мы ехали в автобусе, и один из пассажиров ударил ребенка.

– Я никогда не строил из себя праведника.

– Даже не смей, Люк. Твоя измена – не моя вина.

– О чем ты, Алиса?! После знакомства прошло семь недель, мы даже не заикались об отношениях!

– Уходи, просто уходи, а? Смотреть на тебя не могу.

– Мы ведь не расстаемся? Скажи, что нет.

– Мне нужна передышка. Не присылай никаких сообщений, не звони, даже не пытайся! – В обычной обстановке я бы непременно пошутил, что по законам логики двойное отрицание означает согласие. Но по твоему лицу градом катились слезы. До Рождества оставалась пара недель. – Два месяца. И не пытайся мне звонить. – Пугающий, неожиданно долгий срок. Однако альтернатива была гораздо хуже: одна сплошная Прага до конца моих дней. – Уходи.

Ты всегда высмеивала людей, которые жаловались на сложные отношения. «Это ведь так просто! – говорила ты. – Либо любишь, либо нет». А теперь сама не могла решить, чего хочешь. Вот до чего я тебя довел. Потом ты умерла. Умерла три дня назад, Ал, и я больше не могу. Спать. Вставать по утрам, запихивать в себя завтрак, принимать душ, бриться, спускаться в метро, отвечать на звонки. Все потеряло смысл. Ты рассказывала, что проваливалась в депрессию в подростковом возрасте, но тогда я не понимал, о чем ты. Теперь понимаю. Наконец-то я сумел почувствовать, как тебе жилось, сумел представить, каково это – быть тобой, Алиса Луиза Сэлмон. Девушка, которую я встретил в пятницу, седьмого мая 2010-го (видишь, я помню дату!) в Ковент-Гарден. Зашла в кафе и встала следом за мной – поддалась моему животному магнетизму, как я потом шутил. Тебя обслужили раньше, и я сказал: «Похоже, вам удалось очаровать бармена». А ты тут же ответила: «Похоже, вы хотите пролезть без очереди!»

Когда ты была жива, я с трудом мирился с короткой разлукой. Теперь мы расстались навсегда, и я по-прежнему не могу смириться.

Никогда не записывал свои переживания. Но ты все время твердила, что только так можно поделиться чувствами, осознать свои ошибки и по-настоящему измениться, – и вот я пишу. Пишу, как обычно делала ты, повторяя, что от этого станет легче.

Хочешь, чтобы я отвечал честно, Ал? Ладно, сама напросилась. Я подрался – два раза. Про вторую драку тебе ничего не известно: она случилась в воскресенье, день спустя после твоей смерти. А вот про первую драку рассказывать не нужно, потому что моим противником была ты.

* * *

Письмо, отправленное Элизабет Сэлмон, 3 марта 2012 г.

От: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Кому: jfhcooke@gmail.com

Тема: Держись подальше от моей семьи

Джереми!

Даже не верится, спустя столько лет опять тебе пишу. Поклялась ведь, что больше не стану иметь с тобой дела, но, видимо, высшие силы решили иначе. Обойдемся без любезностей. Что ты, черт возьми, затеял? Говорят, тебе вдруг понадобилась информация об Алисе. Будто бы для какого-то исследования. Но это неважно, я требую одного – оставь Алису в покое!

Мой сын (он работает в адвокатской конторе) написал тебе официальное послание. Я его выбросила, а сыну сказала, что письмо отправлено адресату. Там было слишком много юридической зауми: вмешательство в частную жизнь, просьба воздержаться от подобных действий в дальнейшем, даже завуалированная угроза судебного иска. Но я-то знаю тебя как облупленного. Считай, что это предупреждение.

Говорят, ты собираешь памятный альбомчик. Что ж, можешь записать туда мои слова. Я горжусь своей дочерью. И я плевать хотела на чужое мнение. Я горжусь, что Алиса была такой отчаянной и жадной до жизни, что она не разменивалась по мелочам. Иногда мне хочется остановиться посреди улицы и закричать: «Алиса Сэлмон – моя дочь!» Я захожу в ее комнату и разговариваю с вещами, музыкальными дисками, розовой свиньей-копилкой. Желаю спокойных снов и доброго утра, повторяю, что люблю ее, несмотря ни на что, какие бы глупости она ни творила, мы все равно ее любим. И скучаем. Жизнь часто выходит из-под контроля, и я сама наделала много нелепых ошибок, не мне ее судить.

Ты всегда по-своему толкуешь действия окружающих. Не думай, что я решила сделать шаг навстречу – нет! Я требую, чтобы ты прекратил свои абсурдные и жестокие эксперименты, и даже не собираюсь обсуждать письмо, которое ты прислал незадолго до смерти Алисы. Сентиментальное, неуместное, оскорбительное.

Говорят, господь бережет пьяных и маленьких детей. Куда он смотрел вечером пятого февраля, Джем? Ты ведь такой умный, объясни мне. Хотя нет. Не отвечай. Просто оставь меня в покое и не смей трогать то, что осталось от моей семьи.

Ради меня. Или ради Алисы.

Элизабет

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 25 ноября 2005 г., 19 лет

– Привет, мисс Перспектива, – сказал мне парень с маркетингового отделения. Мы как раз выходили из аудитории после занятий. Надо же, запомнил. – Меня зовут Бен. – Он пожал мне руку. – Хочешь, сходим куда-нибудь выпить?

Я медлила с ответом. Парень был симпатичный, но меня не так часто звали на свидания.

– Ну что? – поторопил он. – Мы застыли в движении?

Опять повторял мои слова: я ляпнула эту фразу на семинаре несколько минут назад, когда преподаватель попросил объяснить, что такое фотография. «Очень смешно», – ответила я и тут же спохватилась. Он мог подумать, что я огрызаюсь. На самом-то деле в голове крутилась только одна мысль: хочу, хочу, хочу безо всяких разговоров! Готова бегом бежать, честное слово. В первый год не часто встречаешь симпатичных парней.

– Да брось, я угощаю. То есть за нас заплатят мама с папой, но разницы никакой.

Мы прошли через парковку и свернули в переулок у реки, срезая угол. Он учился на третьем курсе. Из тех удалых ребят, которые не пропускают ни одной вечеринки: толпой разгуливают по ночному городу в стильных нарядах, сбивают дорожные ограждения или катают друг друга на закорках. В пабе он купил нам по пинте сидра, а себе вдобавок заказал водку с «Ред буллом».

– Не многовато ли? – поинтересовалась я.

Он сделал вид, что не расслышал, и переключился на другую тему:

– Не семинар, а фигня какая-то. Я погуглил имя преподавателя, у него в портфолио одни свадьбы и крестины. Далеко до Анри Картье-Брессона.

– А что тут такого? Просто фотографирует торжественные события. Можно подумать, ты сам снимаешь репортажи военных действий.

После семинара меня распирала энергия. В университет стоило поступить хотя бы ради того, чтобы вот так запросто бросаться словами «перспектива» и «личность». Ну, и еще ради знакомства с интересными людьми. Я чувствовала, как сидр согревал меня и успокаивал.

– Ага, конечно. Что я, дурак, соваться прямо в пекло?

Я неторопливо потягивала сидр, Бен тоже не отрывался от своей кружки. Может быть, если пообщаюсь с таким человеком, сама стану чуть увереннее в себе.

– Хочешь стать фотографом? – спросил он.

– К сожалению, я не разбираюсь в технических примочках. Пока вожусь с настройками, объект успевает убежать из кадра. Папарацци из меня никудышный.

– Уж лучше мусорщиком, чем папарацци. Нет, погоди, мусорщики встают слишком рано… Придумал! Лучше наркодилером. По крайней мере, они приносят пользу обществу.

– Нет, серьезно, чем ты собираешься заниматься? – снова спросила я. На третьем курсе, к этому времени многие начинали искать работу.

– Понятия не имею. У меня нет особых талантов. – Было в нем что-то ребячливое. – А ты?

– А я бы хотела стать журналистом.

– Надеюсь, журнал «Хит» – не предел твоих мечтаний?

– Ну уж нет! Я хочу работать на престижное издание. Что-нибудь вроде «Ти-эл-эс», на меньшее не согласна.

Мы снова сделали по глотку. Сидр быстро заканчивался.

– Мне всегда казалось, что журналисты должны разрушать стереотипы, а на деле они их укрепляют, только и всего.

– Глубокая мысль, – фыркнула я, но про себя полностью с ним согласилась.

– Ты когда-нибудь смотрела новостные каналы? – продолжал он. – Внимательно, несколько часов подряд? Я подолгу сижу перед телевизором: врожденная лень, никуда не денешься. Знала бы ты, какую хрень там показывают. Даже ведущие не гнушаются нелицеприятных выражений.

– Оскорбительных.

– Что?

– Ты хотел сказать «оскорбительных выражений». Ну, или неприятных. Это разные понятия. «Нелицеприятный» значит беспристрастный и справедливый, журналист и должен быть таким. А ты имеешь в виду другое.

– Типа того.

– А все-таки, чем ты займешься после университета?

– Буду работать в отцовской фирме, наверное.

Бен говорил про отцовскую фирму с таким ленивым презрением, что сразу становилось понятно: он не горит желанием вступить в семейный бизнес, однако выбора нет. Возможно, при более близком общении этот парень разочаровал бы меня.

– А что за фирма у твоего отца?

– Страховая.

– Что, колл-центр?

– Ха-ха, очень смешно. Он занимается страхованием кораблей.

– Предполагалось, что это должно произвести на меня впечатление?

– Твои впечатления – твое дело. Давай-ка отпразднуем как следует.

– Что отпразднуем?

– Да что хочешь. Если тебе нужен повод, можем выпить за свадьбу Чарлза и Камиллы, хоть и с запозданием.

– Я всегда была против монархии.

– Хм, неожиданно. Тогда выпьем за что-нибудь другое. За то, что мне дали отсрочку для работы по патентам и правам на интеллектуальную собственность! Или за то, что мы пережили семинар с фотографом, который считает себя Робертом Капой. Или за Саутгемптон. А, знаю! Лучший повод для праздника – это наше с тобой знакомство!

Мне нравилось, как он держался, как сидел, подогнув под себя ногу и забросив руку на спинку дивана, почти касаясь моих плеч. Он оживленно жестикулировал, и я не могла отвести взгляда.

– Боюсь, я уже набрался. Не обедал сегодня. Не переживай, домой приглашать не буду… – Он умолк на секунду. – Ну, чтобы поужинать, ничего такого. Хотя…

– Закатай губу, – откликнулась я. Разговор постепенно сворачивал в новое русло, и передо мной открывались неожиданные перспективы. «Ты могла бы с ним переспать, Алиса», – пронеслось у меня в голове.

Бен снова отправился к бару.

– А я-то думала, что могу рассчитывать на романтический ужин, – протянула я. Он поставил на стол еще две кружки сидра и два коктейля.

– Нет уж, если пить, то по-честному. Я рискнул, взял нам двойной джин. Помнишь, я сказал, что у меня нет особых талантов? Один все-таки найдется.

С этими словами он скрылся за дверью туалета. Когда Бен вернулся, на его лице играла широкая улыбка.

– Вот с ним я справляюсь на отлично!

– С кем, с унитазом?

– Нет, у меня там было дело поинтереснее. – Он постучал себя по кончику носа. – Кажется, самое время перейти к поцелуям.

Бен потянулся к моим губам, и я не стала сопротивляться. «Он не в твоем вкусе, Алиса», – подумала я, глядя на его сильную, усыпанную веснушками руку. Но вот незадача, я до сих пор не вычислила, какие парни мне по душе.

– Ладно, хватит говорить обо мне. Чем занимается твой отец?

– У него консалтинговая фирма, – сказала я, а потом решила: ну его к черту, зачем притворяться перед этим мальчишкой. – То есть фирма была раньше, а потом отец прогорел. Теперь он занимается системами отопления.

– Сочувствую.

– По какому поводу? Потому что бизнес вылетел в трубу или потому что мой отец – сантехник? – Мне безумно хотелось зацепить его, сказать какую-нибудь колкость. Бен вызывал у меня презрение и восхищение одновременно, с таким я пока не сталкивалась. Еще пара коктейлей, и у меня тоже отключатся тормоза: буду говорить первое, что взбредет в голову, не опасаясь последствий. – Давай выпьем за корабельного магната! – предложила я.

Коктейли закончились быстро, и Бен снова ушел к бару. Высокий, дюйма на три выше меня (а я ростом пять футов девять дюймов), явно не новичок в спортзале. На этот раз он вернулся с шампанским.

– Тебе не удалось меня поразить.

– Тогда шампанского тебе не достанется! – ответил Бен, разливая его по бокалам.

Иногда жизнь преподносит сюрпризы: вечер вторника, игристое вино в полупустом пабе, новый приятель, Бен – мне всегда нравилось это имя – с удивительными глазами. Я смотрела, как в бокалах шампанского поднимаются пузырьки. На ум приходило одно слово: «декаданс».

– Меня зацепили твои рассуждения на семинаре, – сказал Бен. – Этот парень нес пафосную чушь: миссия фотографа – запечатлевать события, а не менять историю, бла-бла-бла. А ты говорила о важном.

– Да ладно. Признавайся: что будешь делать после учебы?

Внезапно перспективы, маячившие в конце вечера, показались пугающими.

– Постараюсь не напрягаться. Может, барменом устроюсь. – Мы поцеловались. – Ты… просто… потрясающая.

– Готова поспорить, ты говоришь это всем девушкам.

– Ну да. Но с ними я притворяюсь, а тебе говорю искренне. Мисс Застывшая-в-Движении. Подожди-ка минуту. Я быстро, чих-пых и готово. – Он снова скрылся за дверью туалета.

Мне стало нехорошо. Пора было уходить, еще немного – и отступать станет поздно. Я была уверена, что смогу отвертеться от уговоров Бена, но постепенно теряла контроль над собственными желаниями. Такое уже случалось: рушишь все запреты и словно смотришь на себя со стороны.

– Хочешь попробовать? – спросил он, вернувшись.

– Нет.

– Да брось. Совсем немножко. Так, немного расслабиться.

Он погладил меня по волосам. Я попыталась представить, каково это, вдохнуть кокаин. Что я почувствую, как буду себя вести: останусь собой или во мне проснется кто-то другой, незнакомый? Заиграла песня «Holiday» группы «Green Day». Кажется, жизнь складывается не так уж и плохо; быть мной – это весело. От шампанского покалывало в носу, и я с нежностью думала о старой Алисе – девочке в серо-желтой школьной форме, которая кричала: «Я вас всех ненавижу!» На двери ее спальни висел постер группы «Boyzone».

– Всегда с ума по тебе сходил, – сообщил Бен.

– Всегда? О чем это ты?

– Мы знакомы уже целый час. Вполне достаточно.

– Достаточно для чего?

Он положил ладонь мне на ногу – рука была твердой, горячей, жилистой. Мы снова поцеловались, он подался вперед, и я скользнула вниз по дивану, прижимаясь еще ближе.

– Я рад знакомству, мисс Застывшая-в-Движении, – пробормотал Бен.

Преподаватель на семинаре спрашивал, что такое фотография. Все молчали, и тогда он обратился ко мне – к девушке в лиловом шарфе из первого ряда. Я тут же покраснела и выпалила: «Мгновение, остановившееся время». Он сказал, что это очень поэтичное определение, и попросил развить мысль. Вот тогда-то я и ляпнула: «На снимке все застывает в движении».

– Может, зайдем ко мне? – предложил Бен.

– Выпить кофе?

– И кофе тоже.

Я хотела отказаться. Но у меня в венах пузырилось шампанское, и мысль о возвращении домой вызывала тошноту. Мы снимали жилье вшестером, там был вечный бардак, и если остальные ушли гулять, то я опять останусь одна. Не хотелось сидеть в своей комнате и ждать, пока вернется оно. ОНО. Отвратительное состояние: хандра, взвинченность, бессонница. Доходит до того, что я готова зареветь при взгляде на старые фотографии и открытки. Я не стала придумывать название этому чувству, много чести. Просто ОНО.

Бен положил руку мне на бедро. «Алиса, это так на тебя не похоже, – подумала я. – Ты никогда не позволяла затащить себя в постель на первом свидании». Я видела наши отражения в зеркале на противоположной стене: двое переплелись в объятиях, на низком деревянном столике стоит вереница пустых бокалов.

– Пойдем?

– Ага. – Я изо всех сил старалась, чтобы ответ прозвучал легко и непринужденно, но голос подрагивал. Совсем как раньше, у той, другой меня. Впрочем, Бен понятия не имел о прежней версии Алисы, а кокаин, наверное, и вовсе сотрет ее без следа.

– Хочу тебя, – прошептал он, поднимаясь с дивана. Меня и девочку из Корби разделяли тысячи миль: она не знала, как прикоснуться к мужчине, как себя вести и что будет после. Станет ли она другой, испытав близость? Заметят ли мама с папой произошедшую перемену? (О Робби я не беспокоилась: этот балда не увидит разницы, даже если у меня прорежется третий глаз).

– У меня дома полно выпивки. И не только выпивки. – Бен снова постучал по кончику носа.

– Ну что ты, я же пай-девочка, – рассмеялась я.

У Бена дома было холодно и грязно, мы пили белое вино, потом перешли на водку, потом он врубил Эминема, а когда соседи начали колотить в стену, постучал в ответ. Еще через пару часов он высыпал на журнальный столик горку кокаина и принялся делить его на дорожки кредиткой, будто герой какого-то фильма. Потом скрутил банкноту и резко вдохнул: я смотрела, как белая пудра исчезает со стола.

– Твоя очередь.

– Только немного, – сказала я, протрезвев на пару мгновений.

– Тебе понравится, не сомневайся.

– Я боюсь, – пробормотала я заплетающимся языком.

Он назвал меня трусишкой, потом сказал: «не переживай, все будет хорошо, это совсем нестрашно». Слова казались мне вялыми, неторопливыми, как в замедленной съемке. Все вокруг вдруг замерло: движения рук, тени, бегущие по стене, даже музыка казалась слегка заторможенной.

Я наклонилась к столу и подумала: «Сегодня родится новая Алиса». Старая не смогла меня остановить: видимо, нас уже ничего не связывало. Я вдохнула кокаин – весь, до конца, как в кино, – и ощутила неожиданный прилив ясности. Мне сразу стало лучше.

– Ну как? – спросил Бен.

– Отлично.

Кто-то из нас отпустил шутку, в которой фигурировали корабельные магнаты и сувенирные магниты, мы посмеялись, и Бен снова налил красного вина – раньше я не замечала, что мы пили красное. Надо поаккуратнее обращаться со всем этим, так и привыкнуть можно.

Утром, пока мы валялись в кровати, Бен сказал: «Вот это я понимаю, все вокруг застыло».

Выпал снег, радиатор барахлил, и в комнате стоял страшный холод. У меня перед глазами проносились мгновения прошлой ночи: Бен прикусывал мочку уха и шептал, что я красавица, его широкие плечи сводили меня с ума. Он приготовил чай, мы полистали утренние газеты, и он объявил, что уезжает домой на выходные – то ли в Бакингемшир, то ли в Беркшир, я не разобрала, – чтобы поздравить брата с днем рождения. Важное дело, парню исполняется двадцать один.

– Шикарная ночка будет, оторвемся по полной, – сказал он.

– А чем мы занимались прошлой ночью?

– Слегка разогрелись.

«Ох, Алиса, ты же не спишь ни с кем на первом свидании», – подумала я.

Вчера я об этом не вспомнила.

«И кокаин не нюхаешь».

Об этом тоже.

Я никак не могла решить, уйти мне или остаться. Попытаться спасти это нелепое знакомство, найти в Бене хоть одну привлекательную черточку, помимо спортивной фигуры. Ведь в каждом человеке есть что-то хорошее.

– Серьезно, спасибо за компанию, – сказал он.

Хм, может, этим он меня и зацепил? Такой прямолинейный, честный. А еще он часто предварял свои реплики словом «серьезно». Я подумала: «Через пару лет ты наденешь строгий костюм и отправишься работать в престижный офис, студенчество останется в прошлом». Осмотрелась по сторонам, пытаясь запомнить все мелочи: свеча в бутылке из-под вина, засохший хлорофитум на подоконнике, около шкафа стоит знак «Дорожные работы», стащенный со своего законного места. Может, мы больше никогда не встретимся. А может, столкнемся еще не раз, но все будет иначе. Он станет парнем, с которым я переспала после семинара по фотографии, и подруги будут поддразнивать меня – эй, вон идет твой мистер Звезда Маркетинга. Или мистер Застывший-в-Движении.

– Ну что, теперь я твой друг для перепихона?

Я долго смеялась, когда впервые услышала это выражение в старой серии «Секса в большом городе», но в устах Бена фраза прозвучала грубо. Мне казалось, между нами было нечто большее. Он вытащил из-под кровати поднос с кокаином.

– Пора подзаправиться.

Я собирала одежду с пола и натягивала на себя. Неужели всего пару лет назад я искренне считала, что секс – это очень и очень серьезно? Мне не хватало прежней Алисы. Жаль, что я не запомнила подробностей прошлой ночи: меня Бен раздел? Или я сама сбросила одежду?

– Серьезно, не уходи. Мне будет одиноко.

Он втянул дорожку кокаина, выложил еще одну и улыбнулся.

«Все нормально?» – спросила мама на следующее утро после того, как я впервые провела ночь с Джошем. Мама знала, что он оставался у нас. Джош нравился родителям. Черта надо знать в лицо, считала мама. «Все они черти», – отвечал отец. Мы с Джошем встречались несколько месяцев, и он всегда пожимал папе руку, здороваясь. Два мужчины в моей жизни. Каждый раз беседа шла по накатанной дорожке: как учеба, как работа? Смотрели прошлый матч «Манчестер юнайтед»? «Мужчины так похожи между собой, но при этом у них так мало общего», – думала я, глядя на папу и Джоша. Коренастый и крепкий отец, худощавый Джош. Вот она, взрослая жизнь, мой первый парень. «Ты достойна только самого лучшего, – говорил папа. – Никогда не позволяй принижать себя». Но Бен, Бен – с резким запахом лосьона и розовыми после бритья щеками – занимался именно этим. И я позволяла.

Я села на край постели. Голова трещала. Сегодня нужно закончить эссе, срок сдачи истек три дня назад; впереди меня ждала бесконечная тишина библиотеки. Я посмотрела на кокаин, на Бена, снова на кокаин; наверное, я до сих пор не протрезвела. Мама с папой были бы в ужасе, но что тут такого? В конце концов, я уже пробовала. Точка невозвращения пройдена еще вчера. Теперь я знаю, какое слово станет словом дня в моих записках. Тут и думать не надо – кока.

Я склонилась к столу.

– Вот и умница, – сказал Бен.

Мне стало так хорошо, что я чуть не расплакалась.

Часть 2. Нас трудно описать словами

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 17 февраля 2012 г.

Здравствуй, Ларри!

Я-то думал, что доживу до глубокой старости. Не сомневался, что стану одним из тех старых пней, которые в любую погоду натягивают теплую шапку и пальто. Они постоянно теряют счет времени, а потом испуганно смотрят на часы, что-то бормоча. Ковыляют по тротуару, скрипя и покряхтывая, как несмазанный механизм. Не замечают соплей, свисающих с носа, и капель слюны на подбородке. Они растерянно моргают слезящимися глазами и спешат опереться о какой-нибудь стул, словно этот быстрый, суматошный, непонятный мир норовит сбить их с ног. Но судьба распорядилась иначе. У меня обнаружили уплотнение на предстательной железе, опухоль разрастается. Врач рассказал, чего следует ждать при оптимистичном и пессимистичном прогнозе: «биопсия», «метастазы», «финастерид» – никогда не думал, что услышу эти слова в свой адрес. По дороге домой решил купить цветов для Флисс – огромный букет астр, ирисов и гипсофилы. На ужин, наверное, приготовлю жаркое из свинины, она его очень любит. После похода по врачам я неожиданно понял, как мне повезло с женой. Столько лет вместе. Флисс, конечно, уже знает о диагнозе, но я решил написать и тебе, Ларри.

Я мечтал, что смогу от души побездельничать, когда выйду на пенсию. Покопаюсь в саду, поброжу по антикварным магазинам в Винчестере. Буду пить кофе из кружки, украшенной надписью «Заслуженный ворчун». Махну рукой на защиту природы, куплю старую спортивную машину и стану перебирать двигатель в свое удовольствие. Подыщу рабочий комбинезон – по-моему, у меня еще никогда не было комбинезона, – перепачкаю руки в машинном масле и буду повсюду оставлять грязные отпечатки. Даже если бы я оказался в доме для престарелых – там, где все пациенты стоят рядком вдоль стены, будто в ожидании расстрела, или раскладывают пасьянсы на резиновых ковриках, предусмотрительно разложенных повсюду во избежание конфузов, – даже это унылое, младенческое существование, наполненное нелепой бравадой престарелых мачо, было бы лучше, чем то, что ждет меня впереди: пустота и забвение.

Глупо жаловаться, моя жизнь все равно была чуть не в три раза дольше, чем у Алисы. Отличный сюжетный ход для книги. Мне всегда казалось, что смерть – это то, что бывает с другими, вроде публичного скандала или банкротства. У нас за плечами миллионы лет эволюции, а мы так и не смогли одолеть этот изъян человеческой природы.

– Кажется, ты пытаешься отвлечься, – мягко заметила Флисс, когда я рассказал ей о своем проекте по «сбору данных о погибшей студентке».

Да, я хочу сосредоточить свое внимание на чем-то другом, заполнить пустоту, пока ее место не занял страх. И мне это удается: прошлое Алисы смотрит на меня из фотографий, писем, эсэмэс-сообщений, заметок в твиттере, шуток и даже невнятных сплетен (кто-то пустил слух, что она была героиновой наркоманкой). Подумать только, а ведь раньше после смерти не оставалось ничего, кроме жалкой стопки официальных документов: свидетельство о рождении, водительское удостоверение, свидетельство о браке, свидетельство о смерти. А теперь мы повсюду: разрозненные осколки цельной картины, неуловимые, но долговечные, цифровые данные о живых, настоящих людях. В этом бездонном хранилище информации есть все. Мы больше не можем хранить секреты. Нам с тобой не удалось бы остаться незамеченными, старик, родись мы лет на сорок позже.

Некоторые свидетели приезжают сами, вытряхивая последние крохи воспоминаний из своей дырявой памяти и карманов, и я рефлекторно хватаюсь за блокнот или диктофон. Этот проект стал моей навязчивой идеей.

– Это вы специалист по Алисе? – обратилась ко мне юная леди сегодня утром. Хм, неплохое прозвище. Она протягивала телефон, словно подношение. – Ничего особенного, только эсэмэска… Последняя. От Алисы.

Пролистывая собранные данные, я задумался: а что это, собственно, такое? Фотография, присланная одноклассницей – поход в рамках программы герцога Эдинбургского, Алиса стоит возле палатки. Фото из музея сестер Бронте и комментарий из электронного сообщения: «Бедные жители Хауорта не ведали, откуда к ним нагрянет беда». Записка от соседей, знавших Алису еще совсем крохой: «даже через изгородь было видно, как она скачет на батуте».

– Похоже на некролог, – заметила Флисс.

– И вправду, – ответил я, представляя скупые заметки по поводу собственной смерти: пара абзацев в университетском журнале, четверть колонки в стенгазете.

Я умираю, Ларри. Вот так-то. Теперь я могу произнести это вслух, а поначалу не выходило. Меня ждет смерть не в отвлеченном философском смысле («все мы постепенно умираем», как любят говорить студенты), а в самом что ни на есть буквальном. Не завтра, конечно. Это Рождество я переживу и следующее тоже. И, может, еще одно. Скучный я человек, даже умереть не могу эффектно.

Интересно, как пройдут последние мгновения? Где все случится? Что я почувствую? Жена будет сидеть рядом, держать меня за руку – хотя это, скорее, облагороженная версия для телесериалов. Может, я просто ничего не замечу. Или замечу, но все будет таким смутным, размытым, что станет только хуже: запутанный переход от жизни… к чему? Еще один вопрос, на который мы так и не смогли ответить, несмотря на всю нашу ученую мудрость. Я не уйду безропотно во тьму, Ларри. Пришло время расставить точки на «i» и рассказать правду. Об Алисе, обо мне, обо всем остальном.

Не знаю, как идут дела в твоем университете, но у нас на кафедре все относятся ко мне с непередаваемым презрением. «Как продвигается проект “Сэлмон”?» – снисходительно поинтересовался один из профессоров сегодня утром. Да гори оно синим пламенем! Я всю жизнь добивался одобрения коллег, но они изучают чужие идеи только с двумя целями: позаимствовать удачную мысль или позлорадствовать над неудачной. И с этими людьми я общался столько лет?.. Как стая лисиц, вечно готовы вынюхивать друг у друга под хвостом.

Сомневаюсь, что местные новости – даже самые важные – доходят до твоего уголка земного шара, но, возможно, ты уже знаешь отдельные аспекты этой истории. СМИ налетели на нее, словно шакалы на падаль, упустив, разумеется, добрую половину фактов. По крайней мере, пока. Хотя я постараюсь сохранять беспристрастность, Ларри, надеюсь, ты простишь меня, если я умолчу о некоторых подробностях. Как говорил Дэвид Лоуренс, никогда не верь рассказчику – верь повествованию. Прояви снисхождение, моя исследовательская хватка уже не та, какой была раньше. Я никогда не врал тебе – только не умышленно! – но в ближайшие месяцы мне придется сопротивляться возрастающему искушению. Слишком много нелестных для меня фактов: ложь, измены, одержимость, бесконечные отговорки – даже не знаю, с чего начать.

Учитывая нашу последнюю встречу с Алисой, придется соблюдать осторожность. Мне нужно пройти до конца. Несомненно, портрет этой девушки, написанный моей рукой, никогда не станет исчерпывающим, однако тут нужно помнить о японском искусстве «кинцуги» – согласно его философии, трещины и изъяны являются неотъемлемой частью истории предмета. Среди лебединых песен моя будет не самой худшей.

А сегодня утром эта девушка принесла мне свой телефон, как удивительную археологическую находку. Ее звали Меган – хорошенькая сотрудница рекламного агентства. «Я так любила Алису», – сказала она.

Я не мог отвести взгляд от ее рук – ногти покрыты ярко-красным лаком – и представлял, как эти руки прикасаются к моей бледной старческой коже. «Разве ваши чувства переменились? – спросил я. – Неужели вы перестали любить ее после смерти?» Нам так трудно смириться с прошедшим временем, даже странно. Любил. Люблю. Знал, знаю. Хотел, хочу. Наши друзья – я называю их «друзьями», но мы уже давно не общаемся – потеряли одного из своих сыновей, когда тот был подростком. Их всегда ставил в тупик простейший вопрос: сколько у вас детей?

– Я люблю ее, – ответила Меган.

– Знаю, милая, – откликнулся я и протянул руку.

Она отпрянула, словно на всем белом свете не было ничего отвратительнее старика, стоящего перед ней.

– Откуда вам знать?

– Я тоже ее люблю.

* * *

Статья, опубликованная на веб-сайте Nationalgazette.co.uk 6 февраля 2012 г.

Трагическая гибель журналистки у разрушенного моста

Молодая журналистка, ратовавшая за перекрытие моста, утонула недалеко от этого печально известного сооружения. Тело двадцатипятилетней Алисы Сэлмон было обнаружено в одном из каналов Саутгемптона вчера ранним утром (в воскресенье).

Согласно полученным данным, Сэлмон окончила университет в графстве Гемпшир, затем жила в Лондоне. В Саутгемптон она приехала на выходные. Полиция не дает никаких комментариев о ходе расследования, но местные жители считают, что той ночью девушка отстала от друзей и в одиночестве шла через мост, возвращаясь с бурной вечеринки.

Судьба сыграла жестокую шутку. Будучи начинающим репортером в небольшом городке на южном побережье, Сэлмон пыталась привлечь внимание к опасному участку дороги – как раз там, где ее настигла смерть в ледяных водах реки.

Высота моста составляет двадцать пять футов, и он считается частью популярного пешеходного маршрута. В одной из своих статей Сэлмон писала, что «несчастный случай на этом месте – вопрос времени», и призывала власти установить более высокие ограждения. «Ремонтные работы стоят дорого, но если их не проведут, то нам придется заплатить еще более высокую цену», – вещала она на страницах «Саутгемптон мессенджер».

Коллеги Сэлмон никогда не забудут, как бесстрашно она сражалась с преступностью: все началось с социальной кампании «Остановим ночного грабителя!», в результате которой был пойман и осужден злоумышленник, напавший на восьмидесятидвухлетнюю женщину.

В социальных сетях обсуждаются различные теории. Один пользователь сети «Твиттер» отметил, что летом этот мост «так и приглашает подвыпивших гуляк прыгнуть в воду». Другой пользователь, заявивший о личном знакомстве с жертвой, утверждал, что у Сэлмон были «сложности в личной жизни».

Родители журналистки отказались давать интервью нашей газете; по словам соседей, семья «просто раздавлена горем».

Вас также могут заинтересовать следующие новости:

• Юные дебютанты в английской футбольной команде

• Протесты против изменения государственного бюджета

• Кризис на автомобильном заводе – угроза сокращения

* * *

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 9 февраля 2012 г.

Написав про драку, я покривил душой, Ал. Все было не так. Послушай, я не просто подрался – я полез первым. Тот парень вообще был ни при чем, но я ему врезал, и мы покатились по полу. Я специально выбрал противника поздоровее: он тут же придавил меня и двинул кулаком в челюсть. «Давай, скотина! Бей, не стесняйся!» – орал я, и каждый удар взрывался ослепительной вспышкой боли, на мгновение выбивая из памяти прошедшие сутки. Потом ему надоело, и ты снова растворилась в пустоте, а я остался с расквашенным носом. Здоровяк ушел на своих двоих; впрочем, я не особо пытался его задеть. В мире и так слишком много боли. Не хватало еще, чтобы шваль вроде меня разбрасывала страдания направо и налево, как конфетти на свадьбе.

Все случилось в каком-то занюханном пабе возле Ватерлоо. Я только что приехал из Саутгемптона, мысли разбегались. Заказал пинту, вышел во дворик, и тут позвонил твой брат. «Ты где?» – спросил он.

Я не стал ему рассказывать. Да и как бы это прозвучало? Только что вернулся в Лондон, гонялся за твоей сестрой по Саутгемптону. Поэтому изобразил невозмутимость и буркнул: «Гуляю».

Он знал, что мы с тобой расстались на время. Я ему никогда не нравился; прямо он об этом не говорил, но все было понятно. «Случилось большое несчастье», – начал твой брат. Будто по бумажке читал. Я с трудом разбирал слова, перед пабом было шумно. До меня долетали обрывки: непостижимое горе, подробности неизвестны, накануне вечером, невозможно поверить, родители сами не свои… Я судорожно затянулся косяком с марихуаной, глотая молочно-белый дым; дыхание перехватывало. Меня окружила банда встрепанных подростков, но ни они, ни их дружки, сидящие в пабе, уже не могли меня напугать. В груди омертвело. «Беги домой к мамочке, пока я не разбил стакан о твою башку», – сказал я одному из них. Внутри поднималась дикая, безудержная волна: пиво, марихуана, желание затопить обжигающую боль.

Потом пришло сообщение от твоей мамы: «Приезжай». И когда я начал задыхаться от чувства вины, мне на глаза попался этот здоровяк в баре. Я подумал: «Подойдет».

Два месяца разлуки, Ал. Я послушался тебя, все взвесил и принял решение. Ничего не изменилось, ты была нужна мне по-прежнему. Работал как проклятый, отложил кучу денег, даже посмотрел пару съемных квартир. Новых романов у меня не было, а вот насчет тебя я не так уверен. Что за придурок этот Бен, с которым вы переписывались в твиттере? В тот последний день, когда мы поссорились, я понял, что ты чего-то недоговариваешь. Алиса, это палка о двух концах. Под вопросом было наше будущее – наше, не только твое. А теперь ты мертва, и кто бы ни был этот твой новый парень, вы с ним больше не увидитесь. И со мной ты тоже больше не увидишься. Вот что с людьми делает ревность, вот что бывает, когда ты по уши влюблен: я ведь любил тебя, Ал. Прага – ерунда, пустяк, номер в занюханном отеле и девчонка из маленького городка на букву «Д». Мы обменялись всего парой фраз, а после, уже одеваясь, она спросила:

– Ты влюблен, да?

– С чего ты взяла?

– Потому что я не влюблена. А когда сердце никем не занято, начинаешь замечать чужую любовь.

На секунду мне показалось, что она выдаст какую-нибудь меткую цитату: ты бы точно не упустила такой возможности. Но эта женщина не была тобой. Она просто смахнула что-то со щеки – то ли слезинку, то ли осыпавшуюся тушь – и скрылась за дверью.

Дело ведь не в ней, а во мне. Я должен это записать.

– Если бы никто ничего не записывал, у нас бы не было Джейн Остен. Представляешь, какая скукотища? – сказала ты на одном из первых свиданий. Я растерялся и смолчал, не хотел показывать свои плебейские вкусы.

Мы строим жизнь, как бесконечную цепочку домино – в детстве я видел такую по телевизору: один-единственный шаг может изменить все, что будет дальше. Если бы не история с Прагой, ты бы не поехала в Саутгемптон, а если бы и поехала, то не набралась бы так сильно и не пошла бы к реке, и я бы тоже не спустился туда, к тебе на берег. Может, в тот вечер ты бы прислала сообщение, и я бы сразу понял, что ты пьяна, – по пропущенным запятым, и, задохнувшись от внезапной тревоги, написал бы в ответ: «Детка, поаккуратней там» или «Возвращайся к друзьям». Обычно у меня получалось достучаться до тебя в любом состоянии, хотя иногда казалось, что нас разделяет толстое стекло.

Ты говорила, что я забавный, когда напьюсь, но сейчас весельем даже не пахнет: я пьян, растерян, напуган, зол, лицо разбито в лепешку – и пусть, пусть все вокруг знают, что я сделал с собой и что ты сделала со мной, с нами! Знаешь, я часто пытался представить, как будут выглядеть наши дети: мой нос и твои веснушки, мой подбородок и твои волосы, мои уши и твои ямочки на щеках… Картинка вставала у меня перед глазами, но ты все разрушила, не оставила камня на камне, а ведь история с Прагой случилась всего семь недель спустя после знакомства, жалких семь недель, между нами и не было ничего, черт побери.

Как ни странно, когда этот парень мне врезал, я снова почувствовал себя человеком. Впервые за два месяца. После того как ты сказала, что нам нужна «передышка». И велела «не звонить, даже не пытаться».

Полиция не задает вопросов, не предъявляет подозрений, и это тоже странно. Они просто ищут свидетелей – тех, кто общался с тобой накануне. Наверное, смерть пьяной девушки их не удивила. На свете каждую минуту кто-нибудь умирает.

– Насколько мне известно, вы временно прекратили отношения, – сказала мне полицейская. – Трудно было? Вы с Алисой поссорились?

В ответ я рассмеялся. Расхохотался в голос, глядя прямо ей в лицо, умное, хитрое, самоуверенное.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 3 декабря 2006 г., 20 лет

Париж, я в Париже!

Мы с Беном уже пару недель не виделись, но в среду он позвонил и спросил, не хочу ли я куда-нибудь съездить вместе – за его счет.

– Времени нет. Пишу диплом.

– Хм. Все не просто так, я хочу смотаться за границу. Подумай хорошенько.

Наши отношения трудно описать словами. Мы не встречаемся, просто иногда вместе проводим время. Он не мой парень, я не его девушка, но периодически мы изображаем влюбленную пару. Или что-то вроде того. Ничего не изменилось после первой встречи на семинаре по фотографии. А теперь вот Париж.

– Какая-то она маленькая, – сказал он про Мону Лизу.

– Ага. Но ты посмотри, какой взгляд. Суровая дама.

Мне пришлось объяснить, что Венера Милосская – это Афродита, но он сказал только: «Жаль, что ему было влом закончить скульптуру». Я фыркнула от неожиданности, и Бен продолжил:

– Вот видишь, я же говорил: тебе надо отдохнуть, а то одни сплошные научные эксперименты-экскременты. Кстати, как продвигается работа?

– Отвратительно. Такое чувство, что я в ней тону. А что, хочешь помочь?

– Уж лучше кастрация.

Мы поднялись на Эйфелеву башню, где Бен радостно сообщил, что яблоком, брошенным со смотровой площадки, можно запросто убить какого-нибудь случайного прохожего; потом прогулялись по мосту, увешанному замками, – он называется мост Искусств (я все-таки не зря сдавала экзамен по французскому в школе!). «Пары вешают здесь замки и выбрасывают ключи в реку. Это символизирует серьезность их намерений, – сказала я. – Говорят, если поцеловать любимого человека на этом мосту, то вы никогда не расстанетесь».

Бен нервно повел плечами.

– Не шути так со мной, Рыбка.

Меня по-прежнему мучило чувство неудовлетворенности. «У нас с тобой дружеский секс», – как-то сказал Бен. Но мне скоро исполнится двадцать один, ему уже исполнилось. Год назад, когда мы только познакомились, это еще могло сработать, но я не хочу, чтобы мне морочили голову и дальше.

– Надо почаще затевать такие путешествия, – предложила я. – Почаще вести себя как нормальная пара.

– Меня и так все устраивает.

Мег считает, что Бен полный кретин, но она – приготовьтесь, сейчас будут розовые сопли! – не видит в нем того, что вижу я. Например, когда он появляется на пороге моего дома с букетом цветов или представляет меня своим знакомым как «мисс Застывшую-в-Движении».

– Неужели это так плохо? Просто встречаться, как нормальные люди?

– Я-то думал, ты терпеть не можешь нормальных людей.

– Перестань, я ведь не предлагаю обзавестись детьми и купить семейный фургончик. Просто думаю, что нам стоит чаще видеться. Было бы здорово.

– Рыбка, ты же знаешь, я не люблю серьезных планов. – Он посмотрел на воду. – Мне больше нравится жить сегодняшним днем.

День был чудесный, но этот разговор все испортил. Даже если бы мы перешли на другую тему, как мы всегда делаем, осадок все равно остался бы.

– Представь себе, иногда люди меняются. – Я выдавила улыбку.

– Не надо, не порть нам выходные.

– Ты меня вынуждаешь.

Да пошел ты, Бен. Я заслуживаю большего, чем просто жить сегодняшним днем. Я прикоснулась к замкам на перилах и внезапно подумала, что все наши «отношения» могут закончиться прямо здесь – на мосту влюбленных, под мигающими огнями Эйфелевой башни, в самом романтичном городе Европы.

Такая мысль посещала меня уже не в первый раз.

Не стоило приезжать в Париж.

Угораздило же меня сотворить такую несусветную глупость. Надо было сидеть дома, закопавшись в книги, и работать над дипломом (ключевым словом в сегодняшней записи станет именно диплом!). Профессор Эдвардс считает, что мое исследование вполне может оказаться в числе лучших на факультете, говорит, что у меня – цитирую – очень зрелый взгляд на творчество Остен. «Вы чуткий и внимательный читатель, Алиса, – сообщил он. – И питаете явную слабость к обреченным героиням».

Несмотря на похвалы профессора, я страшно переживаю. Защита диплома – это еще полбеды, на ней нервотрепка не закончится: впереди маячит поиск работы. (Бена такие вопросы не тревожат: зачем искать работу, если тебя содержат мама с папой?) Иногда мне кажется, что я слишком туго соображаю. Вот, например, в шоу «Самый умный» могу с налета взять десяток вопросов, а в викторине «Дуэль университетов» – только четыре-пять. Если бы я была каким-нибудь прибором, айпадом или стиральной машиной, меня бы сняли с продажи и забрали в ремонт, но с людьми такой фокус не пройдет. Хотя если внимательно присмотреться к моему изготовителю, то есть к маме, сразу станет ясно, что у нее тоже заводской брак. Когда я расспрашиваю маму про молодость, она молчит, будто воды в рот набрала. «Жизнь такая штука: не надо ждать, пока стихнет гроза, надо учиться танцевать под дождем», – сказала она мне в один прекрасный день.

Раньше я считала, что дневник – это отличный способ выпустить пар. Потом оказалось, что толку от него совсем немного, примерно как от большого словарного запаса: даже если ты можешь потягаться в красноречии со Стивеном Фраем, на деле твои слова (несметные сонмища слов!) нужны только для того, чтобы тысячей разных способов рассказать, как погано у тебя на душе. Ни одно из словечек, которыми Фрай сыплет на своем телешоу, не сумеет прогнать ЕГО. Слова только придадут ему новую форму, новый звук, новый вид.

Конечно, у меня есть проверенный способ борьбы со стрессом. Сегодня я уже поглядывала в сторону гостиничной ванны, вспоминая о другой ванной комнате. Это было несколько лет назад: я тихонько открыла шкаф с аптечкой, вытащила оттуда пластыри, капли для глаз, маникюрные ножницы, парацетамол – выложила их на край ванны, потом аккуратно поставила в ряд, будто передвигая фигурку в «Монополии» (я всегда играла собакой).

Я почувствовала дрожь и потянулась к телефону. Бен сказал, что сбегает за сигаретами, но наверняка по дороге заскочил в какой-нибудь бар. «Возвращайся», – пишу я ему. Вчера все закончилось как обычно, беседа на мосту ничего не изменила. Мы не сдвинулись с мертвой точки ни на сантиметр. Я судорожно набрала номер Бена.

– Алиса, – он ответил с удивлением, будто ждал кого-то другого.

У меня перед глазами всплыла картинка: вот он стоит, опираясь о перила моста, голова запрокинута, с губ срывается сигаретный дым. Стоит и думает обо мне. Я сразу почувствовала себя героиней книги, только никак не могла определиться, какая я – роковая и трагическая, дерзкая и отчаянная?

– Ты где?

– Яблоки покупаю.

– Я серьезно. Где ты?

– Гуляю.

У него заплетался язык. Я окончательно решила, что так продолжаться не может. Нашим отношениям пришел конец, правда, рыдать в подушку буду именно я, а не Бен. И я почти ненавидела его из-за этого.

– На самом деле я тебе тут подарок купил, – сказал он. – Сюрприз!

Полчаса спустя пришло еще одно сообщение: «Скоро принесу подарок. Наденешь его для меня, ладно?»

Меня охватило предвкушение, и стало немного стыдно.

– Ты моя Афродита? – спросил Бен вечером, когда мы пили вино в номере отеля.

Вот уж точно, я питаю явную слабость к обреченным героиням.

Сначала я работала над дипломом, а потом стала смотреть в окно на проносящиеся мимо сельские пейзажи и взялась за дневник.

Когда мне было двенадцать, пятнадцать, семнадцать, я совсем не так представляла свои двадцать лет. Не думала, что буду мчаться на скоростном поезде из Парижа, возвращаясь домой из поездки с человеком, который даже не может назвать меня своей девушкой.

Бен дрых как младенец. Такой доверчивый, беззащитный. Взъерошенные светлые волосы и ровные белые зубы. Он не пошевелится, пока мы не подъедем к вокзалу Ватерлоо; потом встрепенется, потянется, вытащит рюкзак с верхней полки, и мы отправимся в Саутгемптон. Там Бен исчезнет с горизонта на несколько дней, а потом пришлет сообщение, какую-нибудь глупость о прошедших выходных – песня Нины Симон в том баре, Венера Милосская или яблоки. Да, ему точно запомнятся такие мелочи: про то, что яблоком, брошенным с Эйфелевой башни, можно запросто убить прохожего.

Но ответа он не получит.

– Нам надо держаться вместе, – как-то заявил Бен, раскрасневшись от испуга, после того как я на него накричала. – Да и вообще, – добавил он с прежней самоуверенностью, – ты не можешь бросить меня, ведь мы даже не встречаемся!

После той перепалки мы долго не виделись: несколько месяцев вместо пары недель. Но потом встретились снова, и я позволила этому случиться. Знаете, как бывает: конец праздника, оркестр играет последнюю песню, или ты стоишь рядом с кем-то в студенческом клубе, или во время вечеринки вы остались вдвоем на кухне – между нами царит какая-то мрачная неизбежность. Такой уж я родилась: бросаюсь в омут, даже если внутренний голос кричит (внутренний голос умеет кричать?) «не смей!». Влезаю в долги. Говорю домовладельцу, что он сволочь. Напиваюсь до беспамятства во время рождественской гулянки на кафедре антропологии – еще на первом курсе. С одной стороны, я рада, что почти не помню тот вечер. С другой… мне обязательно нужно вспомнить. В голове мелькают отдельные вспышки. Канапе с анчоусами. Болтовня об археологической находке в Индонезии, которую почему-то окрестили «хоббитом». Холодное вино («Не совсем отвратительно», – заявил профессор Кук; отметил, что сам он предпочитает красное, и долго разглагольствовал о разных видах вина и сортах винограда, хотя я в этом ничего не понимала). Потом табличка на стене, и я пытаюсь прочитать надпись, но буквы плывут и слипаются. Смех, голос Старого Крекера: «Кажется, вам пора домой, юная леди».

Бен заворочался на сиденье и сонно спросил: «Где мы?»

Грустно, теперь мы не сможем даже толком поговорить про эту поездку. Мы ведь наверняка запомнили ее по-разному.

Доктор Эдвардс вечно талдычит о перспективе и точках зрения. «Чьими глазами ты смотришь на все события? – спрашивает он. – Кто рассказывает эту историю? Кто ее герой?»

Бен встряхнулся, зевнул, потер лицо, и на мгновение я засомневалась.

«Слишком поздно», – подумала я.

– Мы все герои собственных историй, – как-то сказал мне доктор Эдвардс.

– Или героини, – ответила я. – Не забывайте про героинь. В конце концов, неизвестными авторами почти всегда были женщины.

– Меткое наблюдение. Искаженная цитата из Вирджинии Вульф, если я не ошибаюсь.

И тут меня накрыло осознанием одного простого факта. В моей истории героиней была я. Только я и никто иной.

– Есть хочется. Давай купим бейглов, – предложил Бен, а я подумала: «Кретин, мы бы купили бейглов, но ты проворонил свой шанс. Второго не будет. Хотя нет, у тебя уже было примерно шесть вторых шансов. Даже не рассчитывай на седьмой».

Он ничего не подозревал. Мне было его жалко – совсем чуть-чуть.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 4 марта 2012 г.

От: jfhcooke@gmail.com

Кому: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Тема: Держись подальше от моей семьи

Дорогая Элизабет!

Прими мои искренние соболезнования. Они не вернут Алису, но я все равно глубоко сочувствую твоей семье. Говорят, слова скрывают в себе огромную силу, но, когда приходит горе, мы не можем подобрать нужных фраз – все они кажутся жалкими и неуместными. Я хотел отправить открытку, затем передумал: мое опрометчивое письмо уже успело натворить бед. Прошу прощения, если допустил бестактность.

Ты сразу бросилась на защиту Алисы. Совершенно естественная реакция, ведь ты ее мать, но прошу тебя, выслушай: мое «исследование» – это в первую очередь дань памяти, а не некролог. Я не собираюсь копаться в слабостях Алисы, в конце концов, всем нам свойственно ошибаться. Ты же знаешь, Лиз: в первую очередь меня интересуют люди, люди во всем своем ярком и ослепительном многообразии. Алиса была именно такой – яркой и ослепительной.

В квазиакадемических начинаниях действуют те же законы, что и в жизни. Работу нельзя оценить на середине пути, нужно дождаться окончательных результатов. Сколько друзей и коллег Алисы согласились мне помочь! Неужели ты не рада? Даю слово, что не запятнаю память о ней грязью.

Еще раз подчеркиваю, это личный проект, университет не имеет к нему никакого отношения. По правде говоря, мне уже опротивела наша профессура, ее снобизм и ограниченность. Разумеется, я остерегаюсь повсеместно использовать слово «исследование», но не могу перестать быть ученым – как ты не бросишь свое строительное общество, твой муж не махнет рукой на ремонт систем отопления, а сын не откажется от карьеры юриста. Видишь, вот они, следы, которые мы оставляем: одна короткая вылазка в Интернет – и я уже в курсе всей вашей жизни.

У твоего сына двое детей (с ума сойти, Лиз, ты уже бабушка!); он получил статус партнера в солидной адвокатской фирме – огромное достижение для такого молодого человека. Наверное, слово «молодой» тут не совсем уместно, просто я уже в том возрасте, когда все вокруг кажутся молодыми – за исключением друзей моего детства, разумеется, которые начинают выбывать из игры с пугающей скоростью. Теперь я встречаюсь с ровесниками исключительно на похоронах. В этом году – уже дважды, а ведь еще только начало марта. Кажется, я могу проделать все нужные действия с закрытыми глазами: процессия, рукопожатия, сбивчивые соболезнования и объятия – ты знаешь, я никогда не любил обниматься. Даже гимн «Пребудь со мной» помню до последней строчки, черт его возьми.

Не хочешь встретиться? За чашкой кофе или чего-нибудь покрепче. Если Саутгемптон таит слишком тяжелые воспоминания, можно выбрать «нейтральную территорию». Я бы рассказал тебе – и снова прости за бестактность! – о своих находках.

По-моему, Алиса, настоящая Алиса (ведь я столько всего узнал о ней за прошедшие недели) очень сильно отличалась от той девочки, которую в ней видели окружающие. Она была глубже, сложнее. Вы с ней очень похожи.

Как ты поживаешь, Лиз? Я слышал, ты поселилась в Корби. Наверное, Саутгемптон кажется полузабытым сном. А я вот остался здесь, просиживаю штаны в прежнем кабинете. Скоро день рождения, важная дата – шестьдесят пять. Значит, тебе сейчас пятьдесят четыре. Здоровье уже не то, но Флисс все равно позвала меня в ресторан: небольшой деревенский отель в Нью-Форесте, отличное красное вино из Италии и превосходная оленина. Мы ходим туда каждый год и всегда заказываем один и тот же столик. Мне нравится поддерживать традиции.

Больше никто не зовет меня Джемом.

Твой Джем

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 8 февраля 2012 г., 21:30

Возможно, я совершаю огромную ошибку, но порой нужно следовать зову сердца. «Публикуй, и гори оно синим пламенем!» – вот как обычно говорила Алиса.

Она была хорошим, честным журналистом, стремилась изменить мир. Не строчила статьи о реалити-шоу или новой собачке Кэти Перри, не пыталась подловить знаменитостей, когда они вываливались из ночных клубов, едва держась на ногах, или возвращались домой, взмокшие после пробежки, и искренне возмущалась скандалом с прослушкой телефонов, как и мы все. Она могла неделями выслеживать мерзавца, укравшего сбережения у какой-нибудь старушки, или нечистого на руку строителя, не закончившего работу и обобравшего несчастную семью. Так что я последую ее примеру. Хуже все равно не станет.

«Иногда тебе в руки попадает ответ, хотя ты еще не знаешь вопроса, – говорила Алиса. – Нужно просто поделиться этим ответом».

Я нашла свой ответ в коробке с вещами Алисы, которую мне отдала ее мама. Бедная миссис Сэлмон не могла прикасаться к ней без слез. Там лежали разные мелочи: старые выпуски «Космо», стопка товарных чеков из «Эйч энд Эм», распечатка плана благотворительной акции, которую хотела провести Алиса, приглашение на свадьбу, разные рабочие записи… но среди прочих бумаг мне попался большой лист, на котором почерком Алисы было написано: «Получено 21-го декабря 2011 г.».

Я два часа не могла решить: написать про него в блоге или нет?

Публикуй, и гори оно синим пламенем!

ПОМНИШЬ МЕНЯ, МИСС ПОЙМАЙ-ПРЕСТУПНИКА? ГОРДИШЬСЯ СОБОЙ, ДА? АРЕСТУЙ НЕГОДЯЯ И СПИ СПОКОЙНО, ХА. ТЫ НАЗЫВАЛА МОНСТРАМИ ВСЕХ БЕЗ РАЗБОРА. ЧТО Ж, ТЕПЕРЬ ПРИДЕТСЯ ПООСТЕРЕЧЬСЯ, А ТО У ТЕБЯ ПОЯВИТСЯ СВОЙ ЛИЧНЫЙ МОНСТР. КАК ТЕБЕ ТАКАЯ ИДЕЯ? РОЖДЕСТВЕНСКИЙ МОНСТР – ВЕСЕЛО, А? БОИШЬСЯ МОНСТРОВ? КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛА, ЗАНОСЧИВАЯ ДРЯНЬ? РАЗВЕЛА КАМПАНИЮ, НО РОВНЫМ СЧЕТОМ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. МНЕ НЕ СТРАШНО. А ТЕБЕ? КРЕПКО СПИШЬ ПО НОЧАМ? Я СЛИШКОМ ДОЛГО БЫЛ ПАЙ-МАЛЬЧИКОМ, ПОРА ПОШАЛИТЬ. ОБЫЧНО ПРЕДПОЧИТАЮ ЖЕНЩИН ПОСТАРШЕ, НО ДЛЯ ТЕБЯ СДЕЛАЮ ИСКЛЮЧЕНИЕ.

СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Комментарий к посту в блоге:

Ты такая же ШЛЮХА, как и твоя подружка. А тебе крепко спится, Меган Паркер?

СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК

* * *

Интервью с Алисой Сэлмон осенью 2005 года, студенческий журнал Саутгемптонского университета «Голос»

Вопрос. Почему ты выбрала такую специальность?

Ответ. Мой учитель говорил, что в школе можно полюбить какого-нибудь писателя, а университет помогает разобраться, почему твоим избранником стал именно он. Я хотела понять, как юная затворница Эмили Бронте смогла придумать такую глубокую историю. Она ведь никогда не выезжала из дома, а Интернета в те времена не было. Вся ее мудрость проросла на вересковых пустошах Йоркшира под пронзительными ветрами. Хм, пожалуй, мне стоит запомнить эту фразу: «проросла на вересковых пустошах Йоркшира под пронзительными ветрами»!

Вопрос. У тебя есть парень?

Ответ. Нет, но я с радостью рассмотрю все предложения. Правда, со временем у меня туго!

Вопрос. Стакан наполовину пуст или наполовину полон?

Ответ. Наполовину полон, без сомнений. Но если ты за меня заплатишь, то можно долить. Мохито, пожалуйста.

Вопрос. Любимое место?

Ответ. Саутгемптон. Особенно клуб «Флеймс» в среду вечером. Или любое место подальше от города, где может понадобиться палатка и спальный мешок.

Вопрос. Кто тебя вдохновляет?

Ответ. Жители Нового Орлеана, восстанавливающие свои дома после урагана «Катрина». Я видела один клип: женщину вытаскивали из затопленного дома на спасательном тросе, и ей пришлось оставить там свою собаку – она положила в миску еды, зная, что обрекает бедняжку на смерть. Да, это не про человека, но я обревелась.

Вопрос. А что скажешь о политике?

Ответ. У меня есть мнения по всем вопросам, правда, непоследовательные и противоречивые. Одно могу сказать точно: условия для кредитов на образование у нас паршивые!

Вопрос. Чем будешь заниматься, когда вырастешь?

Ответ. Не могу ответить, потому что никогда не стану взрослой! А если серьезно, я бы хотела восстановить мир во всем мире, уничтожить бедность, бороться за равенство, хотя на деле наверняка окажусь безработной или вечным стажером. И это при условии, что мне вообще удастся получить диплом: сейчас, например, у меня болтается один хвост.

Вопрос. Опиши себя тремя словами.

Ответ. Верная, трудолюбивая, вечно опаздывающая. («Вечно опаздывающая» – это один эпитет, хоть и в двух словах).

Вопрос. Что бы ты изменила в себе, если бы у тебя была волшебная палочка?

Ответ. Ноги, волосы, плечи… Можно продолжать бесконечно.

Вопрос. Отчего ты можешь рассердиться?

Ответ. Стандартный список. Несправедливость. Насилие. Эгоизм. На себя сержусь иногда. А, еще жутко сержусь, если кофе холодный. Терпеть не могу холодный кофе.

Вопрос. Самые ценные вещи в твоей жизни?

Ответ. Айпод, семья, друзья. Порядок произвольный…

Вопрос. Назови лучший совет, который тебе давали.

Ответ. Удачлив тот, кто верит в свое везенье. Знаменитая цитата, не помню, кто сказал.

Вопрос. Если выиграешь в лотерею миллион фунтов, как потратишь деньги?

Ответ. А преподаватели в университете берут взятки?

Вопрос. Самое важное достижение?

Ответ. Победа в конкурсе эссе, мне тогда было пятнадцать.

Вопрос. Самое большое сожаление?

Ответ. Je ne regrette rien[3]. Хотя нет, жалею. Но если ты об этом узнаешь, мне придется тебя убить.

Вопрос. И наконец, расскажи нам какой-нибудь личный секрет.

Ответ. Когда я была маленькой, я любила обманывать незнакомцев: придумывала себе другое имя, новую жизнь – притворялась другим человеком.

Хочешь стать героем этой колонки? Денег ты не получишь, но твое имя появится в самом интересном журнале Саутгемптона, и тебе достанется личная минута славы (точнее, пятнадцать вопросов славы).

* * *

Письмо, отправленное Элизабет Сэлмон, 18 марта 2012 г.

От: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Кому: jfhcooke@gmail.com

Тема: Держись подальше от моей семьи

Ты ни капли не изменился, Джем. Твоя работа, твой день рождения, твои вина… А ведь сейчас речь не о тебе. Я не студентка. Да, ты нашел в Сети информацию о нас. Я должна затрепетать и преклонить голову? Вряд ли это можно назвать откровением: мы все оставляем там след, ты тоже. Ничего не меняется. Ученики по-прежнему считают тебя холодным и высокомерным типом. Как бы ты ни бился, тебе не удалось совершить открытие в области фонологии. Кавалером ордена Британской империи ты тоже не стал. Неприятно смотреть на список собственных неудач и недостатков, правда? Собирать по кусочкам надо не жизнь Алисы – твою. Ты счастлив? В семье все в порядке? Не переживаешь из-за того, что у вас нет детей? Нравится, когда тебя разглядывают под микроскопом? Я ни за что не стала бы задавать таких вопросов, если бы ты не начал копаться в прошлом Алисы – ты просто загнал нас в угол. У каждого человека есть личные тайны. Хватит и одного вскрытия. Прекрати свои издевательства… очень прошу. Мне не нужны заумные объяснения и обоснования – просто прекрати.

Готова поспорить: на пороге твоего дома никогда не появлялся журналист и не просил прокомментировать смерть близкого человека. А вот в нашем доме такое случилось. Газетчики называют это «навестить покойника». Раньше им нужны были фотографии, но теперь снимки можно найти в Интернете, поэтому они гоняются за личными комментариями. Когда Алиса впервые устроилась на работу, ей тоже велели «навестить покойника»: взять интервью у матери мальчика, которого сбила машина, – водитель скрылся с места происшествия. А она отказалась. Представляешь, зеленая девчонка, только-только из колледжа, еще не знает, где в редакции стоит чайник, а уже возражает начальству. Сказала ему, что стала журналистом совсем по другой причине.

Я так устала читать всю эту чушь. Кажется, Алиса скоро утонет в море лжи. Мы знаем факты: в ее кровеносной системе было обнаружено 210 мг алкоголя. Эти стервятники не понимают, что такое «несчастный случай»?

Хочешь посмеяться? Сложись все чуть-чуть иначе, Алиса никогда не приехала бы в Саутгемптон; ей предложили место в Оксфорде. Мертон-колледж. Разумеется, я расписывала преимущества старого университета и была согласна на все – лишь бы не Саутгемптон! – но ей хотелось чего-нибудь «настоящего». Я рада, что вырвалась оттуда. Изо дня в день вращаться среди своих академических соплеменников – это было невыносимо. Слишком тесный мирок, а на мне лежало несмываемое пятно.

Джем, она ведь не головоломка, которую надо собрать, не пыльная археологическая находка, которую следует почистить и отправить на выставку. Она не твоя. В жизни Алисы и так копается слишком много любопытствующих. Выбери себе другую жертву и оставь мою дочь в покое. Не повторяй прошлых ошибок: загоревшись новой идеей, ты путал факты и вымысел, завязывал мир узлом, лишь бы он вписался в твою версию реальности. Нет, я не хочу «встречаться за чем-нибудь покрепче», я уже давно бросила пить, да и мужу вряд ли понравится, если мы с тобой соберемся на дружеские посиделки. Я ни словом не обмолвилась о нашей переписке, не хочу его ранить. Надеюсь, что ты поведешь себя как порядочный человек и сохранишь все в тайне.

Хотела привести еще один довод, но потеряла мысль… Можешь не отвечать – если только вдруг не научишься воскрешать мертвых; но сдается мне, что эта задача не по плечу даже такому заслуженному антропологу.

Я прошу тебя по-человечески. Прекрати, чем бы ты ни занимался. Если придется, буду умолять на коленях. Я очень скучаю по своей малышке, Джем.

Лиз

* * *

Заявление, предоставленное поверенным от лица Холли Диккенс, Сары Хоскингс и Лорен Ньюджент, 6 февраля 2012 г., 10:00

Алиса Сэлмон была добрым, щедрым и любящим человеком: трудно осознать, что ее больше нет с нами.

Яркая, красивая, популярная – мы всегда гордились тем, что входим в ряды ее многочисленных друзей. Мы глубоко скорбим, но наше горе и наша потеря не сравнятся с горем ее семьи. Невозможно вообразить себе ту боль, через которую прошли родные Алисы. От всей души сочувствуем им.

Как было отмечено в различных источниках, первую часть вечера четвертого февраля мы втроем провели вместе с Алисой в Саутгемптоне в центре города. Разумеется, мы прилагаем все возможные усилия, чтобы помочь в расследовании произошедшей трагедии. Мы питаем искреннюю надежду и уверенность в том, что в ближайшее время властям удастся восстановить цепочку зловещих событий, приведших к смерти Алисы. Истина не вернет нашу подругу, но принесет хотя бы малую толику утешения ее близким. К сожалению, нам не удалось пролить свет на произошедшее: мы не знаем, куда Алиса направилась после 22:00.

Остается только мучительно перебирать догадки о том, что она делала и где была в последние часы перед смертью. Мы не позаботились об Алисе, не защитили от беды – и будем жалеть об этом всю свою жизнь. Это наша вина и наша ошибка.

Мы стремимся не разжигать досужие домыслы, потому что хотим почтить память Алисы. По этой же причине мы отказываемся давать какие-либо официальные комментарии. Кроме того, в полиции нам порекомендовали придерживаться именно такой линии поведения. Мы просим всех заинтересованных лиц проявить уважение и не вмешиваться в частную жизнь семьи Сэлмон.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 30 мая 2012 г.

Ларри, со мной приключилось возмутительное происшествие.

Сегодня утром ко мне в кабинет влетел какой-то малолетний оборванец и заявил:

– Мне нужен тот тип, который пытается воскресить мертвую девушку. Это ты?

– Позвольте не согласиться с подобным описанием, – ответил я.

Он кинул рюкзак на стол и извлек оттуда компакт-диск, кеды, кружку и одну сережку без пары.

– Какого черта?!

– Я пришел не с пустыми руками, – сказал мальчишка. – Это вещи Алисы.

– Вы их украли?

– Можно сказать и так. Она плевать на меня хотела, а я просто с ума сходил – вот и решил стащить пару сувениров на память, раз уж мне все равно больше ничего не светило.

– Если это действительно вещи Алисы, нужно передать их Лиз. Элизабет Сэлмон, ее матери.

– Не беспокойся, я не вру.

– Кто вы такой? Как вас зовут?

– Не имеет значения.

– Имеет. Для исследования нужны подробные сведения.

– Тогда напиши, что я заинтересованное лицо. Такое, знаешь, очень заинтересованное. Я со всеми хорошо знаком: и с ней, и с ее друзьями – побывал в самой гуще событий.

– Вы ее однокурсник?

– Ага. И бывший сосед. На втором курсе жили в одном доме. Я знаю много секретов, старик.

– То есть вы были близкими друзьями?

– Еще какими! – Он скрестил пальцы и помахал рукой. – Вот такими вот! С ней, с ее компанией, с ее парнями. Любые подробности по твоему капризу и по установленной цене!

Он откопал в рюкзаке белую футболку, развернул. На груди красовалась надпись: «Если в раю нет шоколада, к черту рай!» Мальчишка ткнулся в нее носом и глубоко, будто в бреду, вдохнул.

– У меня много таких сокровищ.

– Это ее футболка? Как она у вас оказалась?

– Дом был большой, мы жили там вшестером. В таких условиях мелочи быстро теряются: бросишь, забудешь, а оно потом куда-нибудь завалится. Как ни прискорбно, – он ухмыльнулся, – хозяйку этих мелочей завалить мне не удалось. На самом деле все было проще простого: стоило Алисе хорошенько набраться, как у нее все из рук сыпалось. Прихватил пару вещичек, потому что хотелось быть к ней поближе. Мозги у меня на месте, я не тащил все сразу. Тут надо соблюдать осторожность – все равно что баловаться со спиритической доской.

– Не вижу ничего общего.

– А здесь повесят табличку с именем Алисы?

– В университетах предпочитают не привлекать внимания к выпускникам, погибшим при неясных обстоятельствах.

– Тогда у твоей затеи мало сторонников, старик. Ты ведь собираешься сделать из нее знаменитость. – Он рассеянно уставился в стену. – Эх, спортивная была девчонка, подтянутая.

Раньше я никак не мог смириться с мыслью о том, что у нее были мужчины. Когда Алиса поступила в университет, я злился на каждого мальчишку-первокурсника – страшно было представить, что какой-нибудь зеленый юнец с рюкзаком, бейджиком и улыбкой во весь рот будет к ней прикасаться. Ты ведь знаешь, что меня занимало в то время, Ларри. Однажды я увидел Алису на выходе из общежития. Даже спросил у коменданта, где она живет – Д3, корпус Бейтс, – и стал ждать. Хотел дотронуться, когда она проходила мимо. Что тут такого? Я просто шел следом: можно было положить ладонь ей на плечо, коснуться поясницы или взять за руку – разве это преступление?

– Хочешь посмотреть на лучший экземпляр в моей коллекции? – поинтересовался мальчишка и протянул мне фиолетовые трусики.

– Вам надо лечиться.

– Потише, профессор, зачем грубить? У нас много общего. Я бы вернул эти трусы хозяйке, да только теперь они ей не пригодятся.

Ларри, ты ведь и сам был неравнодушен к чарам молодых девушек. По твоим словам, запах духов напоминал лучшие произведения Генделя – ты всегда был чувствительной и поэтичной натурой. Однажды ты признался, что наблюдал за студентами из окна кабинета и терял голову от этих юных лиц. Ты говорил отстраненно, с научной объективностью. Я считал нас обоих эстетами. Если долго жить или работать на кампусе, то рано или поздно даже самые непривлекательные и застенчивые мужчины (разумеется, я говорю о себе, к тебе эти эпитеты не относятся) открывают для себя определенные «возможности».

– А что ты будешь делать с собранными уликами? – спросил мальчишка. Он огляделся по сторонам, будто ожидая обнаружить коробку с надписью «СЭЛМОН А.». – Твое исследование похоже на большой пазл, только неизвестно, какая картинка получится. Я вот считаю, что она сама себя прикончила, и ты наверняка думал над таким вариантом. Старое доброе харакири.

Я вспомнил резкий стерильный запах, царивший в кабинете у моего консультанта; он не сумел поставить точный диагноз сразу и тем самым вызвал у меня неприкрытое раздражение. «Я плачу вам такие деньги не за пустые догадки», – рявкнул я, а он дописал еще какую-то заметку в историю болезни.

Мальчишка по-прежнему сидел у меня в кабинете, мы молчали. Потом я не выдержал:

– А вы знаете, что означает это выражение?

– Ну да. Свести счеты с жизнью.

– Нет, я имею в виду перевод. – Он посмотрел на меня пустыми глазами. – По-японски харакири – это «вспарывание живота».

Парень ничего не ответил. «Как же тяжело быть бессловесной тенью, – подумал я. – Как страшно, когда тебя никто не слышит». Может, именно поэтому мы и пишем? Именно поэтому Алиса вела дневник? У нее была отличная формулировка: дневник – это не попытка выделиться и крикнуть «Смотрите, как я умею!», дневник – это попытка остановиться посреди толпы и крикнуть: «Выслушайте нас!»

– Есть еще одно, более официальное название этого ритуала – «сеппуку». Но в устной речи гораздо чаще используется слово «харакири».

– Ну и что? Я не спрашивал про перевод, я спрашивал про твой проектик. Ты ведь изучал такой вариант событий?

– Нет, – ответил я, покривив душой. Обрыв у реки всегда манил к себе отчаявшихся и потерянных – я и сам иногда забредал туда, – но у полиции не было никаких сомнений: Алиса была пьяна, она просто поскользнулась и упала в воду.

– Почему про мертвых говорят только хорошее? При жизни она была больной на всю голову.

Я крутил в руках каменное пресс-папье. Подарок от Элизабет, единственная вещь, напоминавшая о ней. Ни фотографий, ни писем (мы не осмеливались так рисковать), только бесценный кусок серого камня, меньше головки младенца, меньше кулака. Огромная часть моей жизни сжата до крошечных размеров: кусок сланца с Чезил-Бич и наши воспоминания, остаточные следы химических реакций в липкой желеобразной массе, которую мы называем мозгом.

Парень встал, прошелся по кабинету, погладил корешки книг. «От человека к человеку» профессора Джона Винтера, «Там, где начинается мозг» Маргарет Монахан, «Картины прошлого» Гая Тернера. Я не выдержал:

– Не смейте их трогать!

– Кто все это пишет?

– Многие! И я в том числе. Внес свой вклад в несколько сборников.

– Что, довольствуешься ролью подружки невесты? – Он ухмыльнулся с неожиданной проницательностью.

Профессор влюбляется в студентку – какое истасканное клише, ты согласен, Ларри? В тот день я шел за ней следом, стискивая зубы и сжимая кулаки, и сердце билось быстрее. Будто я снова стал мальчишкой. Она пугливо осматривалась, как все первогодки, и постоянно смеялась – а те, кто много смеется, легко справляются с трудностями. Я бы тоже хотел смеяться почаще. Помнишь того статистика, который увлекался розовым джином и мальчиками, я тебе про него рассказывал? Мы жили по соседству. Однажды он назвал меня «старым сухарем», но тогда я счел эту фразу комплиментом: мне хотелось показать всем вокруг, что я рафинированный интеллигент и меня нельзя рассмешить жалкими банальностями. Такое поведение, по моему искреннему убеждению, являлось неотъемлемым атрибутом творческого мышления, которому я планировал посвятить себя в будущем. В конце концов я добился вершин мастерства в этом нелегком деле, а вот с творческим мышлением так и не сложилось.

– Ради бога, уберите их, – сказал я, кивнув в сторону белья. – Кому бы они ни принадлежали.

– Алисе, не сомневайся. Оставь себе на память, – ответил парень. – Маленький дружеский презент. Хотя ты-то знаешь, что бесплатного сыра не бывает, профессор. – Он откинулся на спинку кресла и повесил трусы на лампу, стоявшую на столе. – Безответная любовь – дохлое дело, согласен?

На стене висят фотографии. Моя жена. Милли, наш лабрадор в 1990-е годы. Черно-белый снимок со мной и мамой. Этот мальчишка на фотографии – знал ли он, что ждет впереди? Широкая, полная тревоги улыбка. Он даже не задумывался о том, что жизни рано или поздно придет конец, что искорка, заставляющая его просыпаться по утрам, прятать полевые цветы между пожелтевших страниц дедушкиной Библии, смотреть широко открытыми глазами на звездные атласы и в микроскоп, – что эта искорка когда-нибудь погаснет. Разве мог он представить, как смерть впервые посмотрит ему в глаза? Врач сказал: «Анализы дали непредвиденный результат».

Парень потыкал стопку книг, на которую свалились трусики.

– Эх, ну просто жесть!

Не уверен, что это выражение покажется тебе знакомым, Ларри; насколько я понял, оно значит «потрясающе». Теперь я во многом не уверен. Не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть твою прекрасную родину. Наверное, пациентам с моим диагнозом рекомендуется избегать перелетов; лучше не покидать дом и держаться поближе к врачам, таблеткам и процедурам. Так действует недуг, я выяснил на собственном опыте: постепенно, незаметно разрушает тебя по кусочкам. Путешествия, сексуальное влечение, цель в жизни. Будто вычеркивает цифры из уравнения или разбирает на атомы молекулярную модель – и в итоге остается поломанный механизм, даже отдаленно не похожий на прежнего человека.

– Книжки, кабинет… Ты прямо герой фильма! Великий человек.

– Я буду считать это комплиментом.

– Чем хочешь, тем и считай. Давай-ка лучше поговорим про письмо.

– Какое письмо?

Мой взгляд зацепился за его руки: предплечья полностью покрыты татуировками – красными, зелеными, синими, желтыми.

– Вы далеки от оригинальности. – Я заинтересовался против воли. – Люди тысячелетиями наносили узоры на свое тело. У Эци они тоже были.

– У кого?

– У Ледяного человека. Мумия эпохи каменного века, открытая нами в девяносто первом году. Ему было больше пяти тысяч лет.

– Ни фига себе! – выдохнул он.

Никаких «нас» в том открытии не было. Я снова оказался сторонним наблюдателем.

– У него были карие глаза, первая группа крови, на момент насильственной смерти ему исполнилось сорок пять лет. В последний раз он поужинал мясом серны. Возникла теория, что татуировками снимали боль – бедняга страдал артритом.

– Ты тоже один из них.

– О чем вы?

– Профессор, ты так отстраненно рассуждаешь о людях, телах и татуировках, будто сам относишься к другой породе. Но ты ведь такой же, как все остальные. Ладно, хватит нести чушь. Что будем делать с письмом, Ледяной человек?

– С каким письмом?

– Не надо прикидываться дураком. Твое письмо. Ты ведь у нас теперь местная знаменитость: представляешь, какой шум поднимется, если репортеры нападут на след? Они тебя на клочки порвут. Вместе с женой.

Он порылся в рюкзаке, извлек оттуда аккуратно сложенный листок бумаги и подтолкнул в мою сторону, прижимая ладонью к столу. Я узнал собственный почерк и вздрогнул. «Милая Алиса», – гласила первая строчка.

– Выметайтесь, или я сам выставлю вас за дверь.

Меня душила ярость. Будто мне снова было пятьдесят или сорок – давно не испытывал таких эмоций. В руках я по-прежнему сжимал пресс-папье, и меня посетила весьма необычная мысль: что будет, если ударить его камнем по темени? Заткнуть наглецу рот, убрать с дороги, заставить понять, что он не бессмертен, что всякая жизнь имеет свой предел? Я потер лицо, пытаясь справиться с внезапным порывом.

– Она меняла людей, заставляла смотреть на мир по-другому, – сказал я. – Алиса по-настоящему затронула многих.

– Меня она не тронула даже кончиком пальца. Может, тебе перепало больше? Или ты сам распустил руки? Что ты так побледнел, профессор, привидение увидел?

Ларри, все очень сложно. Все запуталось куда сильнее, чем мы думали.

Я действительно проверял теорию этого щенка и рассматривал версию суицида наравне с другими возможностями. Моя задача – отыскать нужные факты среди хаоса и безумия. Работа полностью поглотила меня, и потому писем не было слишком долго. Ты ведь простишь мне эту оплошность? Пытаюсь обнаружить закономерности, но мой ум уже не так остер, как раньше. С каждым днем узнаю все больше подробностей, они оседают у меня в голове, выходят на первый план, а из глубин памяти поднимаются воспоминания – то четкие, то расплывчатые. Мне нужна истина, Ларри, во всей своей кровавой и непристойной наготе. Я знаю, она лежит на поверхности, скрытая в умах и сердцах горстки людей, однако все тайное всегда становится явным. Это моя работа: углубляться в детали, проверять факты, искать доказательства, отделять правду от вымысла там, где смешались ложь, любовь, обида, измена, предательство и убийство.

Я сидел перед зарвавшимся мальчишкой и пытался вдохнуть. Вернуть к жизни сразу несколько трупов.

Письмо лежало на столе – очевидное и неоспоримое подтверждение моих поступков, любовное послание с горькими откровениями, в которых желание защитить переплеталось с куда более низменными инстинктами.

Боже, что я наделал?

Искренне твой,

Джереми

* * *

Статья на веб-сайте «Южный обозреватель», 7 декабря 2012 г.

Дело Сэлмон: полицейский уволился после «звонка с того света»

Полицейский, первым прибывший на место смерти Алисы Сэлмон, рассказал журналистам о страшных событиях того вечера.

Майк Барклей сообщил «Южному обозревателю», что трагедия, которая уже почти год не покидает страницы газет, подтолкнула его к непростому решению – уйти из полиции спустя почти тридцать лет службы.

Официальное расследование все еще не закрыто, но бывший страж порядка говорит, что он с первого взгляда заметил признаки сексуального насилия – «топ на девушке был разорван и стянут наверх».

Отец троих детей сразу понял, что перед ним труп, и даже не пытался вытащить погибшую из реки: вместо этого он вызвал подкрепление. «Если бы тело унесло течением, я бы пошел по берегу вслед за ним. Но там было много водорослей, – сказал Барклей. – Прохожий, позвонивший в службу спасения, сидел прямо на земле. Парень был в глубоком шоке и все время твердил, что он тут ни при чем.

Потом приехал сержант, и я отчитался перед ним, а через некоторое время на место происшествия нахлынула целая толпа народа: департамент уголовных расследований, специалисты по осмотру места преступления, инспектор по чрезвычайным ситуациям, водолазы, ассистенты. Нам нужно было срочно перекрыть участок, включая тротуар, лестницы и мост, чтобы сохранить улики в целости и предотвратить доступ гражданских лиц.

Вскрытие показало, что смерть наступила в результате утопления, а коронер впоследствии доложил о наличии в крови Сэлмон алкоголя и наркотических веществ. Он не подтвердил факт насильственной смерти или самоубийства, но отметил «ссадины и порезы на лице, царапины на коленях и обширную свежую гематому на правом плече».

Кровоподтеки на ее лице были заметны даже при плохом освещении и с большого расстояния. Я бы предположил, что травму нанесли твердым тупым предметом. Все выглядело так, будто ее ударили по лицу».

Барклей пережил настоящий шок, когда зазвонил мобильный телефон Сэлмон: «Он лежал в грязи у самой воды и все звонил и звонил. Человек, набравший номер, даже не подозревал о страшных новостях.

Проработав в полиции тридцать лет, успеваешь отрастить толстую шкуру. Но моя младшая дочка – ровесница Сэлмон, и тут никакая шкура не спасает».

Барклей признался, что до сих пор испытывает прилив ужаса, когда слышит стандартную мелодию вызова, стоявшую на телефоне Сэлмон.

Вот как он закончил свой рассказ: «Пока служишь в полиции, сталкиваешься со всяким. Однако то дело зацепило меня слишком глубоко. На следующий день у внучки был день рождения, и когда она задувала свечки на торте, я тоже загадал желание».

* * *

Рецензия в музыкальном журнале Саутгемптона «Стант», автор Алиса Сэлмон, 2005 г.

«Взрывные парни» устроили отличное шоу.

Сцена в «Памп-хаус» давно не видела такого стильного и дерзкого выступления: ребята отыграли часовой сет и порадовали поклонников потрясающей музыкой.

Всеми любимый концертный зал был забит до отказа: послушать местное трио пришли две сотни студентов.

Признаюсь сразу, автор рецензии глубоко заинтересован творчеством группы. Однажды мне довелось пообщаться с солистом в баре на Ист-стрит, и я трепетала перед ним, как четырнадцатилетняя фанатка. Журнал «Стант» может раскрыть вам его настоящее имя – Джек Саймондс. Джеку девятнадцать, он из Хэмптона и похож на современного лорда Байрона: растрепанные темные локоны, обтягивающие джинсы, обаяние и меланхоличность.

На час мир замедлил движение. Долги, экзамены, домовладелец-фашист – все отступило на задний план, осталась только музыка, которая заполнила зал и наши сердца. В печальной и глубокой песне «Доброе утро» ребята рассказывали о сложностях отношений: «Чужие люди проснулись рядом, я взглянул ей в лицо, она была печальна». Потом прозвучала лиричная песня «Прочь» о тяготах расставания с родным домом – тот самый миг, когда «мы оглядываемся на прежний мир, он так мал, а мы уже выросли, мы расправляем плечи и идем вперед». Но у них есть и веселые тексты. В безумно смешной и явно автобиографической песне «67 пенсов» поется о том, каково жить без гроша за душой. А еще мне очень нравится «Ты убиваешь меня» – гимн безымянной первой любви (повезло девчонке!), которая «разбила сердце мне, и глазом не моргнув».

Видно, что на их творчество повлияли самые разные коллективы. «The Libertines», «Oasis» и даже Эми Уайнхаус. Но ребята смогли создать из этого свой собственный уникальный стиль. Стиль «Взрывных парней».

Моя любимая песня – это «Доза», пронзительный анализ зависимости. Джек, одиноко стоявший посреди сцены, мелодично и измученно поведал залу о ясности, спокойствии и смелости, которые порой приносят наркотики. «Я захожу в кабинку, я глотаю таблетку, вдыхаю пыльцу, серебристая рыбка под языком…»

Разумеется, на сцене он был не один – с ним играли Каллум Джоунс (19) и Эдди Кокс (20). Как сказал Джек, они дружат со школы, их объединяет музыка и стремление изменить мир. «Мы тут подумали: нам есть что рассказать!» – крикнул он залу.

Мы слушаем, Джек. Мы очень внимательно слушаем.

Если верить музыкальным экспертам, в этом бизнесе большую роль играет удача, и сейчас «Взрывным парням» не хватает только ее, чтобы начать покорять хит-парады. Один девятнадцатилетний студент-математик сказал мне, что это был лучший концерт в его жизни, и хотя я не могу с ним полностью согласиться – по мнению автора рецензии, выступление «Pulp» в клубе «Аполлон» в Манчестере прочно стоит на вершине пьедестала, – ребята вполне могут претендовать на заслуженное второе место.

Понятно, почему у «Взрывных парней» уже есть верные поклонники в университетских кругах. После концерта Джек остался в баре со своими слушателями. (Вам будет приятно услышать, что автор рецензии тоже остался в баре до закрытия – все ради журналистского расследования для журнала «Стант»!)

Мне выпала честь побывать на концерте великолепной группы. У нас на глазах складывался новый этап музыкальной истории. Наверное, точно так же чувствовали себя зрители на первом выступлении группы «The Arctics». О таких событиях вспоминают даже много лет спустя. Вечер, когда «Взрывные парни» впервые сыграли в «Памп-хаус». Они заставят говорить о себе. Они еще прогремят по всему миру. Устроят самый настоящий Большой взрыв.

Определенно, теперь я буду ходить на все их концерты (кредит на учебу, о чем вы?). Университет может подождать. Музыка ждать не будет. Как пели «Babyshambles», пошло оно все к черту!

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 12 февраля 2012 г., 21:30

Проверила личные сообщения Алисы в твиттере. Рада, что ты не послушалась моего совета и не сменила пароль, Salmonette… Кажется, ты пользовалась одним и тем же паролем на всех сайтах без исключения! Вот какую переписку я обнаружила, она датируется 15 января. Разумеется, я рассказала об этом полиции, но плевать они хотели. «Публикуй, и гори оно синим пламенем», так ведь, Алиса?

От @FreemanisFree. Я не забыл про тебя, моя маленькая защитница обездоленных.

От @AliceSalmon1. Кто это?

От @FreemanisFree. Потерпи немножко, мисс Поймай-Преступника. Всему свое время.

От @AliceSalmon1. Я тебя не боюсь.

От @FreemanisFree. Взаимно.

От @AliceSalmon1. Назовешь свое имя или кишка тонка?

От @FreemanisFree. Кишка у меня толстая, да и всем остальным природа не обделила. Хочешь глянуть?

От @AliceSalmon1. Ты жалок.

От @FreemanisFree. А ты труп.

От @AliceSalmon1. Перестань писать мне, иначе я сообщу в полицию.

От @FreemanisFree. Мне нравится твоя новая фиалетовая шляпка. Так бы тебя и трахнул.

От @AliceSalmon1. Гори в аду. И орфографию подучи.

* * *

Сообщения, отправленные Джеммой Рейнер и Алисой Сэлмон, 14 декабря 2011 г.

Дж. Р. Сочувствую по поводу Люка. Хочешь проветриться вместе с нами?

А. С. Не могу, лодыжку подвернула.

Дж. Р. В спортзале?

А. С. По пьяни!

Дж. Р. Когда успела?

А. С. На днях у Мег. Мы с лестницей не сошлись во мнениях. Во всем виноваты хлипкие перила.

Дж. Р. ЛОЛ, слабачка!:-*

А. С. Позвоню позже, поболтаем. Как дела с поиском квартиры? Устроим неторопливую пробежку в парке Баттерси на выхах?:-*

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 10 июня 2012 г.

Дорогой Ларри!

Парень с татуировками сегодня снова ко мне заходил. Я решил покопаться в финансовых отчетах, до которых у меня давно не доходили руки, заглянул в кабинет – а этот наглец уже там, внутри, ждет моего появления. «Опять вы», – процедил я.

– Здравствуй, Ледяной человек, – откликнулся он. – Я тут подумал, что ты не откажешься еще раз почитать свое письмишко. – Он вытащил листок из рюкзака. – Даже не знаю, почему его не выкинул. Может, почувствовал родственную душу. Не ожидал, что по Алисе сохнет еще кто-нибудь, кроме меня. От таких новостей я даже начал таскать ее вещи с удвоенными стараниями. Классная задачка для психолога, а? Он бы наверняка сказал, что я пытался поднять ставки и обойти конкурента!

Письмо выплыло на свет. Этого следовало ожидать, Ларри, но я почему-то решил, что оно не могло уцелеть столько лет спустя – потерялось, намокло, рассыпалось в прах. В конце концов, это всего лишь бумага.

«Обожаю Саутгемптон. Мне нравится здесь учиться, несмотря на то, что в первую неделю после приезда какой-то озабоченный урод просунул мне под дверь любовную записку», – сообщила Алиса. В тот день она заглянула в мой кабинет, чтобы пропустить стаканчик после нашей ежегодной гулянки на кафедре.

«Какой кошмар, – я изобразил удивление. – Мотыльки слетаются на твой яркий огонек?»

«Скорее, мухи на дерьмо», – рассмеялась она.

Парень с татуировками сказал:

– Ты совсем больной, раз написал такое.

«В» с завитушкой. Высокая, заостренная заглавная «А». Мои слова, все, без исключения.

– Она решила, что ее кто-то разыграл, но я-то сумел отличить обычного придурка от настоящего извращенца. Что скажешь, Ледяной человек? Розыгрыш или псих? Я ставлю на психа, а ты? Давай, решайся – на кого ставишь бабки?

Он играл со мной, как кот с мышью.

– Мне нужно ваше имя, – сказал я.

– Друзья зовут меня Мокси. – Он вертел в руках записку. Щенок не имел права раскапывать прошлое. Мне в глаза бросались отдельные слова, фразы, синтаксические конструкции. По языковым средствам опытный лингвист сможет составить индивидуальную характеристику человека – как профиль ДНК, такая же надежная и точная. Я осмотрелся по сторонам. Диплом с научной степенью, выцветшая фотография, где я стою рядом с каким-то министром, вырезка из журнала: «Кук на пороге открытия» – про исследование, которое не принесло никаких плодов.

– Вопросительный знак вместо подписи. Это каким же идиотом надо быть, а! Вопросительный знак и поцелуйчик, так подписываются только дети.

Я смотрел на символ «Х». Две перекрещенные линии. Двадцать третья буква алфавита, римская цифра десять, неизвестная величина, а в греческом с этой буквы начинается слово «Христос». Поцелуй.

– Держись от меня подальше и не смей измываться над памятью об Алисе.

– С чего бы? Тебе можно, а мне нельзя?

Мы одновременно посмотрели на записку. Привет из прошлого, часть меня, отравляющая, бесценная. «Милая моя Алиса! Пожалуйста, не бойся», – так начиналась первая строка.

– Пятьсот фунтов, – сказал он.

Я столько раз делился с тобой своими бедами и секретами, Ларри, что уже давно сбился со счета. Но мне больше некому довериться. Мы с тобой исписывали страницы, рассуждая о Декарте и Фоме Аквинском, но все философы разом бледнеют в сравнении с теми бесконечными трактатами, которые я посвящал Алисе в 2004-м, а еще раньше, в начале 1980-х, своей супружеской измене. Помнишь, я умолял тебя приехать? Звал на помощь, как большого мохнатого сенбернара, с фляжкой бренди и мудрым советом. Мы бы отправились в паб «Корона», забрались бы за самый дальний столик и изливали бы друг другу души за пинтой отвратительной пенной бурды, которую там величают пивом, а все завсегдатаи гадали бы, кто мы – просто двое случайных знакомых или закадычные друзья.

– Пятьсот фунтов, – повторил мальчишка с татуировками. – Или мистер и миссис Сэлмон получат копию записки.

Он снова помахал листком, губы дрогнули в едва заметной улыбке. Я выхватил взглядом отдельное слово и с тоской вспомнил то время, когда еще только учился писать: передо мной открывались безграничные горизонты, и я впервые осознал, что наше восприятие мира – а следовательно, и сам мир – зависело от слов, которыми мы его выражали.

Я четко помню, как пробрался в корпус Бейтс: холодный лестничный пролет, гулкие коридоры, потертые ковры. Спертый запах съестного, чили с мясом; мой внутренний Марсель Пруст был в восторге. «Ты ведь не какой-нибудь безвестный, неприметный академик», – думал я, разыскивая ее комнату. На двери висела табличка с именем, как в детской спальне. Что бы я сделал, если бы она открыла дверь? Поздоровался? Спросил, как идут дела на новом месте? Протиснулся внутрь? Я брел по коридору, в голове крутилась только одна мысль: «Не открывай, не открывай, не открывай, не открывай». Она была удивительно хороша собой, и мне казалось, об этом должен был знать каждый. Разумеется, очарование Алисы стократно усиливалось тем, что она совершенно не подозревала о собственной привлекательности. Алиса была точной копией своей матери.

Боги мои, я преклоняюсь перед женской красотой. Боготворю изящный изгиб шеи, розовеющие губы, нежный запах волос. «Будь моя воля, перетрахал бы всех и каждую», – писал я тебе. Ты ведь знаешь, меня влекло не только к женщинам – я часто рассказывал о случайных связях с однокурсниками в Уорике. Всякий раз, когда я вспоминаю эти быстрые, неловкие встречи, меня душит стыд, и я не могу понять причину. Сотни животных демонстрируют гомосексуальное поведение, но только один вид – мы – страдает гомофобией. Наверное, любой из тех мужчин мог подтолкнуть меня в другом, неизведанном направлении. И все же я предпочел спрятать эту склонность подальше: влечение приводило меня в темные уголки парков и в незнакомые комнаты, увешанные фотографиями из частных школ (как правило, на порядок престижнее той, где учился я сам). Теперь все неважно. Выбор сделан.

Я старался, чтобы мои слова не напугали Алису. Удивительно: всего девять предложений, в них уместилось так много и так мало. «Кажется, я схожу с ума», – написал я и глубоко задумался. Мне всегда было интересно, каково это; полагаю, тут не бывает никаких театральных эффектов, просто цепочка крошечных, неразличимых шагов к пропасти. Мне было плевать. Меня заметят, меня услышат, обо мне узнают. Обо мне, Старом Крекере. Даже если бы Алиса не стала молчать о письме, никто бы ничего не заподозрил. Да и кроме того, моя карьера давно оказалась в тупике: должность заведующего кафедрой отдали какому-то щенку из Имперского колледжа. «Мы высоко ценим ваши академические достижения, – сообщили мне снисходительным тоном. – Но для подобной роли требуются несколько иные навыки».

Флисс сразу почувствовала неладное. «На тебе лица нет», – сказала она в тот вечер, когда я сочинил свое послание. По телевизору шел какой-то документальный фильм Аттенборо, и мы ненадолго погрузились в происходящее на экране; затем поднялись в спальню, где Флисс уткнулась в книгу по флоре и фауне Саут-Даунс, а я принялся рассеянно листать тяжелый том, посвященный ирокезским языкам. Спустя пару минут она захрапела. Я потихоньку спустился в кабинет и отыскал авторучку.

Флисс считала, что моя интрижка – извини, что перепрыгиваю с одного на другое, старик, так уж устроена человеческая память – только укрепила наш брак, хотя мы многое потеряли. Загвоздка в том, Ларри, что людям свойственно заботиться в первую очередь о себе. Каждый из нас должен пребывать в уверенности: вселенная вращается вокруг него одного. Циничный взгляд на мир? Может, такой болезнью страдают бездетные люди, ты в том числе? Говорят, с рождением ребенка человек учится ставить кого-то другого превыше себя. Но я и без того многим пожертвовал в своей жизни. Испил чашу сполна: у меня на глазах медленно умирала мать (с отцом я прекратил общаться задолго до того, как старый выродок сыграл в ящик), – но как бы я ответил на вопрос «Ее жизнь или твоя?» Как бы ответил любой другой на моем месте?

Я выпил совсем чуть-чуть, чтоб согреться. Односолодовый «Балвени» – мы с Флисс храним его для особого случая, который никогда не наступает. Всю жизнь только этим и занимаюсь, Ларри. Жду чего-то.

Может быть, тот день, когда я пробрался в корпус Бейтс, и был особым случаем? Я чувствовал себя живым, настоящим – человеком, мужчиной. Такого не бывало уже много лет. Иногда наука пасует перед человеческой природой. Моя антропология и твоя генетика оказываются бессильны. Мы попираем законы логики. Именно тогда в нас просыпается все самое лучшее, самое прекрасное. И разрушительное.

– Как вы думаете, я хороший человек? – спросил я двух мальчишек в своем офисе: один сидел напротив, весь покрытый татуировками, другой встревоженно смотрел со старой фотографии.

– Тот, кто написал это письмо, редкая сволочь, – ответил один из них. – Где мои пятьсот фунтов?

Десять минут спустя мы подошли к банкомату.

Искренне твой,

Джереми

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 5 августа 2007 г., 21 год

Я еще не разделалась с чизкейком, а папа уже подскочил и принялся стучать по бокалу.

– Минуточку внимания! Я не буду говорить длинных тостов. Кажется, еще только вчера мы с Лиззи мчались в роддом – и когда я говорю «мчались», я не кривлю душой. Наша дочка чуть не родилась прямо посреди автотрассы.

На мой двадцать первый день рождения мама с папой забронировали зал в шикарном ресторане – из тех, в которых запись на свободные места ведется на пару месяцев вперед, – поэтому праздновали мы немного с запозданием. Восемнадцать гостей: родственники, крестные родители, друзья семьи – те, кого я называла «дядями» и «тетями», хотя нас не связывали кровные узы. Я заказала запеченную лосось (ох уж эта склонность к каннибализму…) – вкусняшка! Морские гребешки и лобстер с имбирем тоже выглядели соблазнительно, но я побоялась связываться с моллюсками. У нас был двойной повод для праздника: накануне мне предложили работу. Подвиньтесь, Кейт Эйди, перед вами младший репортер газеты «Саутгемптон мессенджер», Алиса Сэлмон, первый рабочий день – 10 сентября.

– Мы очень гордимся Алисой, – сказал папа. – Она умудрилась заработать диплом с отличием, хотя до последнего утверждала, что согласна только на обыкновенный.

После он говорил, что это был экспромт. Как бы не так. Больно уж удачными оказались шутки: например, про Гордона Брауна, который, получив должность премьер-министра, первым делом заставил меня заплатить налоги. У папы отлично подвешен язык.

– Насколько я понимаю, настоящий праздник будет в Саутгемптоне на следующих выходных, в местечке под названием «Флеймс», – сказал папа. Жаль, что он никогда не видел «Флеймс»: альковы и деревянные панели, ярко освещенный танцпол и укромные закутки – лучший клуб в городе, как сообщили нам старшекурсники. Я провела там сотню веселых ночей. – Мужчины Саутгемптона, держите ухо востро! – добавил папа, а тетушка Бев, видимо, решила, что он таким хитрым способом намекнул на мое распутство. Сразу после папиной речи она пробралась ко мне и принялась допрашивать о личной жизни (тетушка принадлежит к богобоязненной части нашего семейства).

– Ты у меня такая красивая, Оса, – сказал папа, и я едва не захлюпала носом. Стал рассуждать, что на всем белом свете нет никого чудеснее его дочки («Свет мой, зеркальце…» – крикнул Робби; посмотрел пару выступлений Питера Кея и уже считает себя заправским комиком) и как они все мной гордятся, – тут мне даже стало стыдно, потому что я пальцем о палец не ударила. Радовался, что у нас такая замечательная крепкая семья – он ведь и вправду знал меня лучше всех! – и в ответ мне захотелось кинуться папе на шею и рассказать обо всем остальном: как я мучилась от сомнений и неуверенности, постоянно притворялась кем-то другим, и как выпивка прогоняла эти назойливые мысли и позволяла вдохнуть полной грудью, выпивка и пара дорожек кокаина; правда, теперь я с этим завязываю, работа важнее. Но все равно хочу, чтобы папа узнал меня со всех сторон. – Поверить не могу: двадцать один год назад Лиззи едва дотерпела до больницы и родила крошечную голосистую красотку. А теперь малышка превратилась в… хм, в большую голосистую красотку!

Когда он процитировал свою любимую латинскую поговорку «tempus fugit», вмешалась мама:

– Хватит уже, Дейв. Я предупреждала: если будешь болтать дольше пяти минут, включу пожарную сигнализацию.

– Спасибо, Алиса. Просто спасибо, – закончил он.

Я обошла вокруг стола и крепко обняла отца; я думала, он непременно должен почувствовать запах вина и коки, пропитавший меня насквозь и сочившийся из всех пор. Но папа не заметил, он казался таким же, как и всегда: большим, сильным, мягким – одним словом, папой.

Когда мы наконец усадили отца на место, я принялась изображать хозяйку праздника и обходить гостей.

– Ты выросла, – заметил дедушка Малленс, когда я добралась до него.

– Чувствую себя настоящей старухой.

– Сначала доживи до моих лет, потом будешь жаловаться. – Официантка принесла ему полпинты пива. – В жизни старого чурбана есть свои преимущества, – подмигнул он.

Дедушка попросил меня посидеть с ним, притащил, покряхтывая, стул из-за свободного столика и стал вспоминать бабушку – ей бы понравился праздник; она умерла три года назад, но он по-прежнему скучал – ах, какой же она была красавицей, когда дед только начал за ней ухаживать! Он подъезжал к ее дому на стареньком «фордике», а бабушка выходила навстречу разодетая, как Элизабет Тейлор, белые носочки, длинные волосы. Теперь с дедулей всегда так: иногда случаются просветы (пожалуй, сегодня это будет словом дня), и он ведет себя как старый добрый дедушка Малленс, а иногда бывают плохие дни, когда он называет меня «Лиз», маму – «Алисой», а Робби – «Дэвидом».

– Вы с мамой часто разговариваете по душам? – неожиданно спросил он. – Не о мелочах, а так, чтоб начистоту?

– Бывает.

– Тайны всегда выходят на свет, даже если хранишь их годами. Но если раскрыть секрет на своих условиях, можно остаться в выигрыше. – Я не понимала, о чем рассуждает дедушка; впрочем, такое случалось нередко. Мама твердила, что надо делать скидку на возраст: старики часто перескакивают с пятого на десятое. – Твоя мама – очень гордая женщина, но вам надо поговорить. Послушай ее совета.

Мы оба смотрели, как мама переходит от столика к столику, болтает с друзьями.

– Помнишь, как вы выгуливали Чипа? – спросил дедуля, и я подумала, что сегодня у него как раз такой день: с пятого на десятое.

– Конечно, помню, славный был пес! – Мы с Робом ходили к дедушке, чтобы выгулять собаку. Дедушка сидел у окна, ждал, пока мы вернемся, а после прогулки Чип сворачивался у его ног, и дед гладил его по голове, приговаривая: «Молодец, хороший мальчик!»

Однажды, когда я еще была в шестом классе, дедушка вручил мне коричневый конверт. Настоял, чтобы я взяла. «Это тебе на университет, детка», – сказал он. Позже, годы спустя, я говорила себе, что деньги дедушки Малленса уходят на оплату жилья и учебники, а выпивку и сигареты я покупаю на студенческий кредит.

Ему нравилось слушать мои университетские байки – для него это был совершенно чужой мир, и я принялась рассказывать: про ночные бдения над дипломом, про сволочного домовладельца, который отказался возвращать нам залог, про странного парня с татуировками, жившего с нами в одном доме.

– Пообещай мне кое-что, – дед снова перескочил на другую тему. – Пообещай, что будешь присматривать за мамой, когда меня не станет.

– Мама у нас крепче кремня. – Я вставила его любимую присказку.

– Она хорошо умеет притворяться. Ты тоже. Расспроси ее про Саутгемптон, про работу в университете. Спроси, ей нужно, чтобы ты знала. Только сначала дождись, пока я умру, принцесса, твоя мама взяла с меня слово, что я не выдам ее секретов!

– О чем вы тут шепчетесь? – спросила мама, подбираясь к нашему столику. – Вид как у заговорщиков!

– Сплетничаем про тебя! А ты иди, не мешай, – ответил дедушка и подмигнул мне. Проводив ее взглядом, дед озорно улыбнулся и отпустил одну из наших старинных шуток: – Я уже рассказывал, что бросил школу, когда мне было пятнадцать?

Кажется, это все-таки был хороший день. Дед не терял нити разговора.

– Привет, Рыбка.

Глаза у Бена были стеклянные, как у дедули в плохие дни, но причина тут была совсем иная: Бен был пьян.

– Что ты тут делаешь?

– Соскучился. Познакомишь меня с родней?

– Как ты меня нашел?

– Элементарно, Лисса. В последнюю неделю в фейсбуке ты писала только про свой день рождения. Покурим?

Совсем как в старые времена. Правда, нам пришлось выйти на улицу: здесь нельзя было курить, как в студенческом баре. И сейчас только один из нас был пьян до потери пульса. Я отошла подальше от окон ресторана – родители не знали, что я иногда балуюсь сигаретами, и про Бена они не знали тоже. Мне не хотелось объяснять им особенности наших отношений, особенно папе.

– Теперь у тебя есть работа.

– Да. Не «Нью-Йорк таймс», конечно, но для начала сойдет. По крайней мере, я не стажер.

– И можно остаться жить в Саутгемптоне, – добавил Бен.

– Ну, может, и не стоило там оставаться. Нельзя всю жизнь изображать студента. – Я рассказала ему, что переезжаю из Полигона в Хайфилд и начиная со следующей недели буду жить на новой квартире: аренда на шестьдесят фунтов дороже, зато там нас будет всего трое. – В конце концов, теперь я молодой специалист.

– Хоть кто-то из нас двоих добился своего. Ты удивишься, Лисса, но я… я тобой горжусь. Ты умничка.

Я думала, что провалюсь на собеседовании. У меня включился режим балаболки (мамино выражение), и я трещала, не останавливаясь: что, мол, хочу писать про важные события, вроде исчезновения Мадлен Макканн или стрельбы в Виргинском политехе, и что колонка криминальных новостей куда важнее музыкальных обзоров, ведь на свободе разгуливает слишком много подонков. Под конец я уже ни на что не надеялась, однако редактор кивнул: «В нашем городе действительно есть с кем бороться».

Интересно, какой станет новая версия меня. Она будет носить строгие прически, работать в большом офисе, ходить на заседания городского совета и на судебные слушания, быстро писать стенограммы – я поклялась себе, что освою это искусство к Рождеству. Старая Алиса мне не очень нравилась – точнее, не старая, а юная, – но я уже успела к ней привыкнуть: она редко выползала из комнаты раньше десяти, до рассвета корпела над университетскими заданиями, читала в Сети дискуссии про Сильвию Плат, делала заметки на полях книг, любила аквариумы в барах на Бедфорд-плейс, поездки на выходные с хоккейным клубом и даже этого парня, который остался в прошлом. Грустно, что теперь ничего не будет. Ни утренних чаепитий на потрепанном диване, где мы обменивались телефонными фотографиями с бурной вечеринки, ни плавного перетекания (может, вот оно, слово дня?) в библиотеку, а оттуда домой в уютное кресло – смотреть «Остаться в живых» или «Сделку». Дни сплетались в недели, недели в месяцы – а потом, ба-бах, защита диплома!

– Ты без приглашения явился на семейный праздник. У тебя совесть есть?

– Не-а, – ответил Бен и улыбнулся. Меня сразу охватили воспоминания: как однажды он нарядился в супермена, как мы впервые нюхали кокаин, как гуляли по Парижу. Тогда все было просто – только лекции, вечеринки и радостное волнение, когда он позвал меня в путешествие, «никаких обязательств, только паспорт захвати». Потом перед глазами встала сцена на шестой платформе Ватерлоо.

«Ты меня бросаешь?» – недоверчиво спросил он.

«Ага».

«Шлюха!» – Бен развернулся и ушел.

Даже воспоминание об оскорблении вызвало вспышку гнева; но с тех пор прошло уже шесть месяцев, и жизнь не стояла на месте.

– Кажется, я поняла, что с тобой не так.

– Отчего я такой неотразимый?

– Отчего ты такой несносный. – Я чувствовала себя, как дедуля в хороший день. Все вокруг казалось простым и понятным. – Живешь одним мгновением и не думаешь о будущем. Постоянно стремишься к удовольствиям, как маленький ребенок, как животное.

– Ты уж выбери.

– Что выбрать?

– Сравнение. Либо ребенок, либо животное – сразу на обоих быть похожим не получится.

– Не цепляйся к словам.

– Давай найдем среднее арифметическое, а? Скажем, я какой-нибудь звериный детеныш?.. Твою мать, Лисса, перестань читать мораль, хоть ненадолго! Я ведь просто пришел поздравить тебя с днем рождения.

Такой уж он человек. Ни с того ни с сего примчался из Саутгемптона в Корби. Можно легко представить, как Бен будет годами жить в той дыре на студенческом кампусе. Его беззаботность скоро станет постыдной, жалкой. Рано или поздно бедняге придется перебраться в Лондон к родителям: огромный особняк в георгианском стиле, под потолком просторного холла – канделябр с блестящими подвесками, похожими на сотню хрустальных сережек. Я знала, что моя оценка соответствует истине, но чувствовала себя усталой старухой, и мне это не очень-то нравилось.

– Напомни, почему я вообще с тобой связалась.

– Потому что я прекрасен и восхитителен.

– Копни поглубже, и окажется, что ты остался прежним заводилой, без сердца и тормозов.

– Хм, детка, я тебя по-прежнему завожу?

– Вот видишь. С тобой невозможно говорить серьезно, а мы уже взрослые люди.

– Да к черту взрослых людей, Лисса. Давай напьемся как следует. Или куда-нибудь уедем. Отличное продолжение праздника!

Мне на ум пришли слова дедушки – то, что он говорил до того, как пустился в странные рассуждения про маму: «Каждый день живи так, будто завтра не настанет». Когда выйду на работу, все изменится: буду пить только минералку, ходить в спортзал и ложиться спать пораньше. Я видела, как официанты убирают зал, где мы ужинали – он уже опустел, тарелок на столах почти не осталось. Когда наша семья соберется снова? Мама усаживала дедушку в машину: помогла забраться внутрь, передала тросточку. Наверное, в следующий раз мы все встретимся на его похоронах.

– Почему бы и нет, – ответила я Бену. – Веселись, пока молодой.

* * *

«Лето 2011-го», плейлист Алисы Сэлмон на онлайн-сервисе Spotify, 30 августа 2011 г.

«Post Break-Up Sex» The Vaccines

«Skinny Love» Bon Iver

«Tonight’s the Kind of Night» Noah and the Whale

«Sex on Fire» Kings of Leon

«Someone Like You» Адель

«That’s Not My Name» The Ting Tings

«Just for Tonight» One Night Only

«Sigh No More» Mumford & Sons

«Your Song» Элли Голдинг

«Mr Brightside» The Killers

«Dog Days are Over» Florence and the Machine

«Last Request» Паоло Нутини

«Sweet Disposition» The Temper Trap

«Just the Way You Are» Бруно Марс

«The A Team» Эд Ширан

«The Edge of Glory» Леди Гага

«Sleeping to Dream» Джейсон Мраз

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 22 марта 2012 г.

От: jfhcooke@gmail.com

Кому: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Тема: Держись подальше от моей семьи

Дорогая Лиз!

Не поверишь, но я был рад получить твое письмо, оно пробудило во мне жажду деятельности. Послушай только: всего одно предложение, а я уже впадаю в лекторский тон. Трудно избавиться от старых привычек. Спасибо, что назвала меня «заслуженным антропологом» – я бы предпочел эпитет «великий», но выбирать не приходится.

Помнишь крикетные поля? Теперь все застроено домами. А старый кабинет для профессоров? Единственное приличное помещение во всем кампусе – и его забрали для администрации. Видимо, дубовые панели и стрельчатые окна заставляют потенциальных инвесторов охотнее расставаться с деньгами, и поэтому нас, старых рабочих лошадок, можно сослать в уродливый бетонный бункер. Помнишь все эти мелочи? Я стал очень ценить воспоминания. Проблемы с простатой, видишь ли. Банально до зубовного скрежета, я даже заболеть чем-нибудь оригинальным не смог.

Все пытался вспомнить, когда мы с тобой в последний раз разговаривали. Мы ведь как-то столкнулись на улице в начале девяностых, с тобой тогда была Алиса. Я приехал в Корби на конференцию и из любопытства забрел на улицу, где жила твоя семья. Ты попалась мне на глаза не сразу, пришлось подождать.

– Алиса, – сказала ты с очень спокойным видом, – это мамин знакомый, его зовут доктор Кук. Поздоровайся с доктором Куком, Алиса.

Я протянул руку, она невозмутимо ее пожала.

– Много лет назад мы с твоей мамой были коллегами в университете, – сообщил я, будто малышка могла понять, что такое «коллега», «университет» и «много лет назад». – Ты уже совсем большая, да?

Я редко сталкивался с детьми и не умел с ними разговаривать. У них свой отдельный язык, непохожий на наш.

– Мне скоро исполнится семь, – ответила Алиса.

В ее голосе прозвучали твои интонации.

– У меня день рождения в воскресенье, там будет желе, – сообщила она.

Столько лет прошло, а я помню эти мелочи.

– Ты придешь к нам на праздник?

– Доктор Кук в воскресенье занят, – вмешалась ты.

– Я очень рад тебя видеть, Лиз. Как ты поживаешь?

Ты прикусила губу, глядя на меня горящими глазами, положила ладонь дочке на макушку, и осторожно отвернула ее голову и прошептала:

– Поздно спохватился.

– Но… но…

– Никаких но. Моя жизнь тебя больше не касается.

Алиса отреагировала на твой тон: вывернулась из-под руки, снова посмотрела на меня.

– Доктора лечат болезни!

– Мистер Кук немножко другой доктор, солнышко, – сказала ты. – Он работает с людьми, которые жили очень давно, еще до того, как мы родились.

– Они же мертвые!

– Очень проницательное замечание, юная леди, – сказал я.

По аллее подъехала машина.

– Папа, папочка! – завопила Алиса и бросилась прочь от нас.

– У тебя есть дети? – спросила ты.

– Нет. Не сложилось. Нашей семье не выпало такого счастья. – Это был наш с Флисс стандартный ответ. Я часто напоминал жене, что такое могло произойти с нами обоими, но она всегда отвечала: «Могло бы. Но произошло только со мной». – А у тебя, значит, есть, – продолжил я.

– Да. Еще сын.

– Молодцы. – Слово прозвучало резко. Я вспомнил вязкий всеобъемлющий страх, медицинские осмотры, теории, статистику. Врачам нравилось строить прогнозы.

Я обернулся, разглядывая твоего мужчину. Коренастый. Довольно симпатичный. Твой ровесник. Вспомнил месяцы, проведенные вместе с тобой почти десять лет назад. Он помахал нам, будто я был случайным прохожим, и принялся выгружать продукты из багажника; а мне вдруг захотелось подойти к нему и сказать: «Я знаю про твою жену такое, о чем ты даже не догадываешься».

Значит, Алиса отказалась от Оксфорда? Трудно представить. Ох и долго же вы спорили, наверное.

Оценки у меня были хорошие – я завалил устное собеседование. Несмотря на мой юный возраст, в приемной комиссии верно оценили потенциал. Уже будучи доктором наук, я узнал, что гениальному ученому нужен не только разум, но и сердце.

Ты точно не передумаешь насчет встречи, Лиз? Я бы показал тебе материалы об Алисе, которые удалось собрать. У службы технической поддержки университета уже наверняка возникли подозрения; я никогда не переписывался по электронной почте настолько активно. Самой удачной мне кажется фотография, где Алиса забирается на статую, стоящую под окнами биолаборатории. Мы вечно гоняем студентов от этого ужасного произведения «искусства». На снимке Алиса обнимает памятник за шею и показывает ему язык. Молодец, девочка, так ему и надо – все равно он был жалким плагиатором.

Лиз, можно задать тебе вопрос? Как она вела себя перед смертью? У нее было хорошее настроение в последние дни? Прости, что поднимаю эту тему, но на ней заостряют внимание почти все комментаторы.

Говорят, журналисты пишут черновики истории. Вот и мы с тобой – тоже пишем черновики, только непонятно к чему. Слова складываются во фразы, фразы выражают мнения. Правдивые – или полные лжи. Нельзя быть полностью объективным, факты – на редкость скользкие твари. У людей самая высокоразвитая система коммуникации по сравнению с другими живыми организмами, но за последние 40 000 лет мы недалеко ушли от неандертальцев, оставивших отпечатки своих ладоней на стенах пещеры Эль-Кастильо. Изо дня в день наши попытки общения оборачиваются неудачей. Мы говорим загадками и полуправдами. Упускаем удивительный, чудесный шанс протянуть руку в темноту и коснуться другого человека. Мы ищем смысл среди безумия, и все, что у нас есть, – это глупые, нелепые, волшебные пустяки, которые мы называем «словами».

Я хотел узнать, как тебе живется после нашего расставания, неоднократно собирался задать вопрос, но боялся ответной реакции; не был уверен, что твоим близким известна наша тайна. И сходил с ума от беспокойства.

Разумеется, я никому не расскажу о нашей переписке. Я умолчал о ней в разговорах с Флисс. Секреты, ох уж эти секреты. Мы с тобой те еще заговорщики.

Я бы очень хотел с тобой увидеться. Пусть это будет последний раз.

Твой Джем

* * *

Редакционная колонка главного репортера газеты «Саутгемптон мессенджер», Алисы Сэлмон, 14 сентября 2008 г.

Сегодня жители Саутгемптона могут спать спокойно.

Лиам Бардсли, мерзавец, атаковавший 82-летнюю старушку, на этой неделе был приговорен к четырем годам лишения свободы.

В прошлом году он совершил в нашем городе более сорока краж со взломом.

Среди его жертв была и храбрая Дот Уолкер: пожилая леди проснулась из-за шума на кухне и застала негодяя с поличным. Согласно обвинению, он сбил ее с ног и ударил по лицу не менее пяти раз, а затем покинул место преступления. В суде его назвали «бессердечным чудовищем».

Его место – за решеткой. Но мы все хотим знать, почему приговор составил всего четыре года? Если нарушитель «будет хорошо себя вести», то его выпустят через два, а может, и того меньше.

Читатели, поддержавшие нашу кампанию «Остановим ночного грабителя», могут гордиться достигнутым: благодаря их усилиям безжалостный зверь угодил в тюрьму. Без вашей помощи мы не смогли бы доказать виновность Бардсли. Полиция заявила, что полученные показания сыграли ведущую роль в подготовке дела.

С разрешения семьи мы опубликовали фотографию Дот, на которой видны страшные следы нападения, и на горячую линию в полиции поступили сотни звонков от наших читателей (многие из вас обратились в «Мессенджер» напрямую).

Четырехлетнее тюремное заключение за кражу со взломом и тяжелые телесные повреждения – это слишком легкое наказание. Человек, который способен сказать старушке, что он «выпустит ей кишки, если она посмеет пикнуть», заслуживает самой суровой кары.

Мы призываем правительство ввести более высокую меру наказания за преступления, совершенные против пожилых людей, и сотрудничаем с местными членами палаты общин, чтобы поднять этот вопрос в парламенте.

Последнее слово по праву принадлежит Дот, одной из самых храбрых женщин, которых нам доводилось встречать – обыкновенной пенсионерке, проявившей удивительное мужество перед лицом опасности.

Узнав о вердикте Коронного суда Саутгемптона, она сказала: «Надеюсь, что больше никому не придется пережить такое».

Когда мы спросили ее мнение по поводу приговора, она ответила с мудростью, достоинством и милосердием:

«В день Страшного суда он за все ответит перед Создателем».

• Вы стали свидетелем преступления? Любую информацию можно анонимно передать Алисе Сэлмон по телефону, указанному в верхней части страницы 7.

* * *

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 14 февраля 2012 г.

Будь у меня выбор, я бы ни за что не поехал к твоим родителям. Но мое отсутствие могло вызвать подозрения.

– Ну и ну! Недавно вернулся с боевых действий? – спросила твоя мама, увидев меня на пороге. Я сочинил что-то про несчастный случай с горным велосипедом, а потом все-таки рассказал про драку.

– Все мы в своей жизни совершаем поступки, которых потом стыдимся, – сказала она. – Тебе пришлось несладко из-за полицейских допросов, такая у них работа. Мы хотим узнать правду, душа моя.

«Душа моя». Обращение царапнуло слух: готов поспорить, она и тебя так называла, а вот я никогда не был близок со своей матерью.

– Алиса тебя любила, – сказала Лиз и неожиданно обняла меня. Я почувствовал, как ее волосы коснулись моей щеки, это касание – все, что осталось вместо тебя.

Тайны, Ал. Одни сплошные тайны.

– Вы ведь знаете, что мы с Алисой расстались. Не так гладко все было.

Я не мог промолчать. Все бы задумались, почему я решил утаить такое.

– Конечно, знаем. У нас крепкая семья. Дочка всегда нам все рассказывает. Рассказывала.

– Может, мне не стоит приходить на похороны? – Я смутно надеялся, что твоя мама уцепится за эту фразу.

– Нет-нет, мы хотим, чтобы ты был с нами. Во всяком случае, я хочу. Думаю, рано или поздно вы бы все равно помирились. Правда, Дэвид со мной не согласен.

Так странно снова оказаться в доме, где мы часто бывали вместе; помню, я страшно волновался перед первым приездом – и совершенно зря, у тебя замечательные родители, они напоили меня жутким светлым элем и убедили, что ни капли не обидятся, если я сбегу от них в оранжерею или закопаюсь в газеты. Дом, где мы присматривали за собакой и вдвоем принимали ванну; дом, в котором ты показала мне свой старый школьный блейзер, а я в шутку попросил, чтобы ты надела его, за что тут же был назван извращенцем; потом мы оказались на узкой односпальной кровати, прямо посреди дня, и ты старательно отвернула плюшевого зайца к стенке – жест в твоем стиле, – а после мы лежали и разглядывали небо через чердачное окно, облака, бегущие в синеве.

В доме было полно любивших тебя людей, твое имя было у всех на устах, звучало в каждом разговоре, в каждой комнате. На меня бросали удивленные взгляды. Твоя мама прошла со мной в сад; столько гостей, а она умудрилась выкроить время для самого недостойного. Рассказал, что ненавижу себя. «Не смей так говорить!» – отрезала она. Наверное, я бы смог стать другим человеком – хорошим человеком, если бы у меня были такие родители. В груди разлилась благодарность за то, что Лиз отнеслась ко мне без презрения. Потом я заглянул в гараж к твоему отцу: он стоял у верстака и обстругивал какую-то деревяшку.

– Спасибо, что пригласили.

– Благодари жену. Я бы вышвырнул тебя в окно. Вон туда. – Он посмотрел на потемневшее стекло в квадратной раме. – Не смог стерпеть, сперма в голову ударила?

Он вряд ли простит меня; неудивительно, я и сам себя никогда не прощу. А ведь он не знает и половины. Никто не знает.

Дэвид продолжал водить по доске рубанком. Стружка сыпалась ему под ноги.

– Двадцать пять. Разве это возраст? Ну, что молчишь, сволочь? – Он замахнулся на меня, и я подумал: «Ударь. Ударь, как тот здоровяк в пабе. Может статься, нам обоим слегка полегчает». Однако твой отец опустил кулак и заскулил, как раненый зверь: – Как ты мог так поступить с моей девочкой?

Не верится, что они зовут меня на похороны. Мы ведь не родственники, я тебе никто, мы даже не были женаты. Кстати, ты не знаешь еще одну маленькую деталь, Ал. Я снова собирался делать предложение. В то утро ты уехала в Саутгемптон. Два месяца назначенного срока уже почти истекли. Не пытаться выйти на связь – вот твои правила, но я хотел сделать сюрприз. Принести извинения, объясниться, растолковать свою точку зрения. Ты не ожидала такого поворота событий, это уж точно. За прошедшие два месяца я успел понять, что у каждого человека есть своя половинка; моей половинкой была ты, Алиса Луиза Сэлмон. Забудем про поездку в Рим. Я собирался делать предложение прямо на пороге твоего дома. Однако дверь открыла Софи.

– Куда она отправилась?

– В Саутгемптон.

Мне стало плохо при мысли, что мы можем всю жизнь провести порознь, ничего не зная друг о друге. «Мне нужно отыскать тебя», – подумал я. Нужно отыскать Алису и сделать предложение. Софи разглядывала меня с подозрением. Не знаю, что ты успела ей рассказать; я-то со своими друзьями ничем не делился.

– Можно я зайду к ней в комнату?

– Нельзя.

– Алиса дома, да? – спросил я. В душу закралось страшное подозрение: ты сейчас с кем-то другим. – Она не одна?

У тебя никого не было – так ты сказала, перед тем как выставить меня за дверь; мы сидели в твоей комнате, ты плакала, переливались огоньки на маленькой елке, и я тряс тебя за плечи. Прости, ничего не мог поделать. Просто сорвался, совсем потерял голову, ревнивый дурак. Я уже не знал, чему верить.

– Я ведь серьезно, Софи. С кем она сейчас?

– Спроси сам, раз уж так неймется. Ах, извини, совсем забыла – она с тобой не разговаривает!

– Прости. – Я попробовал зайти с другой стороны. – Мне без нее совсем плохо! Помоги, Соф. Я тебя очень прошу.

– Вы разминулись. Она только что уехала, – бросила Софи, закрывая дверь.

«Надо ехать в Саутгемптон», – тут же решил я. Вытащил телефон. Сначала ты была записана как «Алиса С.», потому что у меня уже была «Алиса Кемп», но когда мы начали встречаться всерьез, я переименовал тебя в «Алису», а ее в «Алису К.»; еще через некоторое время ты стала просто «Ал». Я отправил сообщение: «Два месяца почти прошли. Не могу без тебя. Мне нужно сказать тебе кое-что важное».

Я пробыл у твоих родителей еще целый час, раньше улизнуть не получилось; а мне так хотелось поскорее хорошенько надраться. Лишь бы не видеть тебя, не вспоминать, как ты катаешься на лондонском колесе обозрения; пьешь шампанское в десять утра в день свадьбы Кейт и Уилла; говоришь пассажиру в метро, чтобы он оторвал задницу от сиденья и уступил место беременной женщине; танцуешь на вечеринке в Пекхэме; смотришь взглядом испуганной лани, заметив меня на берегу в ту субботу; ты, твой голос, твой запах – ничего больше нет, смыло ледяной водой, схоронило на речном дне все наши секреты.

Теперь мне слегка полегчало, алкоголь и травка притупили все чувства, а когда я допью последнюю банку и докурю косячок, твое лицо наконец перестанет мелькать перед глазами: вот ты глядишь на меня с болью и ужасом, сжавшись на краю постели; или за тем столиком на Кампо деи Фиори, до которого мы так и не успели добраться; или прямо из темной воды. Я буду сидеть у себя на кухне, и не останется ничего, даже гнева, только монотонное бормотание телевизора, ноющие ссадины на лице и эхо прерывистых всхлипов в пустой квартире.

Черт знает, сколько я простоял у вас под окнами. Софи то и дело выглядывала, чтобы проверить, по-прежнему ли я там. Ты не ответила на сообщение. Я развернулся к вокзалу. «Ты же любишь сюрпризы, – подумал я. – Вот и будет тебе такой сюрприз – просто закачаешься!»

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 20 марта 2012 г., 18:35

Знаешь, Алиса, я говорила о тебе с одним из лекторов Саутгемптонского университета.

Он ни разу не попадался мне на глаза, пока мы учились: профессор Кук торчит здесь чуть ли не с девятнадцатого века и заявляет, что был с тобой знаком. У него возникла классная идея – собрать про тебя что-то вроде коллажа. Иногда мы с ним просто болтаем о прошлом, а иногда эта работа и вправду напоминает настоящее исследование: мы опрашиваем свидетелей, сверяем даты и уточняем то, что ты говорила, писала или делала. Мама радуется, что я трансформирую свое горе в созидательную энергию, но ты бы сказала, что это очередная инь-янь-ерунда.

Сначала я чувствовала себя предательницей, слишком уж личные разговоры заводит профессор. Но кто, если не мы? Кто осмелится поднять голос и заглушить все злые языки, все безосновательные сплетни? «Мы должны защищать память об Алисе, ведь она больше не может постоять за себя», – говорит мистер Кук, и в его словах есть крупица здравого смысла. Ты всегда мечтала, чтобы про тебя написали книгу, а мы пытаемся сделать именно это – собрать по кусочкам книгу твоей жизни.

Он говорит, что мне не стоит писать про нас с ним в блоге, потому что мы – не главные герои в этой истории; чтобы затея удалась, надо оставаться сторонними наблюдателями и сохранять объективность, а в ответ я всегда – мы встречались уже раз десять – спрашиваю, как можно оставаться объективной, если ты была моей лучшей подругой?

Я с ним так откровенничаю, что становится слегка не по себе; личные тайны всегда проще рассказывать чужим людям, а не любимым и близким.

Он напоминает мне персонажа из комедийного сериала – эдакий застенчивый и старомодный дядюшка. Готова поспорить, студенты его на дух не переносят, но он знает кучу интересных вещей. Тебе бы понравилось в профессорском кабинете, Алиса: все стены заставлены книжными стеллажами – там, наверное, больше тысячи томов. Я уверена, что сам Джереми тоже пришелся бы тебе по вкусу; он знает все на свете и успел побывать в самых разных частях мира. Н-да, я сама себе напоминаю влюбленную школьницу!

Джереми, если ты это читаешь – а ты вполне можешь это читать, потому что ты похвалил мой блог, – добро пожаловать в закрытый клуб, ты один из шести моих читателей! Не сердись на меня, ведь твоя «гипотеза» состоит в том, что правда превыше всего. :)

Ты только послушай, Лиса Алиса… После твоей смерти прошло всего семь недель, а я уже пытаюсь шутить. Спросила у Джереми: получается, мол, что я плохой человек. А он ответил, что смеяться над счастливыми воспоминаниями – далеко не самый страшный грех.

Тебе бы понравилось, как он пытается привязать каждый факт к историческому контексту, Лисса. «Моя подруга мертва, какое мне дело до истории?» – не выдержала я как-то раз, даже голос дрогнул. Он тут же обнял меня – худощавый и невысокий, хотя производит внушительное впечатление, вот что значит «держаться с достоинством», – и сказал, что я должна гордиться своим замечательным соул-мейтом. Я научила его этому слову, даже заставила вслух произнести «не парься» – просто обхохочешься! Он обещал испробовать эту фразочку на своих студентах или на консультанте. Но ведь он прав: я была, есть и всегда буду твоим соул-мейтом.

Профессора заинтересовали те записки с угрозами, и он говорит, что я правильно поступила, опубликовав их в блоге: такая уж у тебя была работа, всегда найдется оскорбленный читатель, затаивший обиду. Еще он говорит, что мне надо поаккуратнее общаться с журналистами, потому что у них есть свой шкурный интерес, однако я хорошо знаю все репортерские уловки – и мне плевать, что про меня напишут, главное, чтобы правда вышла на свет.

Мне нравится помогать профессору: это еще один повод задуматься о тебе. Я и так постоянно о тебе думаю, солнце, но наше маленькое исследование – Джереми в шутку называет его «семейным делом» – позволяет сосредоточиться полностью. Я должна тебе кое в чем признаться. Некоторые из наших встреч сводятся к обсуждению моей карьеры. Ты настаивала, что мне нужно бросить рекламу и вернуться в университет. За разговорами с Джереми – вчера опять просидела у него до полуночи – я заново осознаю, что узнавать новое – это здорово, хотя мы с ним не совершаем никаких открытий, мы просто копаемся в воспоминаниях.

Да, мне не стоит столько писать, потому что каждая заметка в Интернете теперь становится частью твоего резюме: даже если удалишь запись, где-нибудь все равно останется копия. На веб-канале, в чьем-то кэше, и даже Гугл будет по-прежнему находить какие-то отсылки на несуществующую страницу – как инвалид, потерявший ногу, жалуется на зуд в ступне.

Джереми часто расспрашивает меня про похороны, Алиса… Прости, что так зарубила свою поминальную речь… Когда я обнимала твою маму, она спросила:

– Мег, как же мне с этим справиться?

– Надо держаться. Сегодня – день памяти об Алисе, – ответила я.

– Я не про сегодня, я про всю оставшуюся жизнь, – сказала она.

Джереми видел, как приехал катафалк: он не был на службе, просто пришел незаметно засвидетельствовать свое почтение; а я процитировала твои слова о том, что от церковных проповедей у тебя начиналась жуткая аллергия. Он сказал, что тоже, как правило, не любил ходить в церковь. Потом отвлекся и начал рассказывать про небесное погребение в Тибете: тело усопшего расчленяют – обряд выполняет могильщик «рогьяпа», который разделывает труп, – и скармливают останки хищным птицам. Ритуал называется «джатор», или «подаяние птицам».

Во время твоих похорон я ни словом не перемолвилась с Люком, от него несло алкоголем, он едва держался на ногах и отправился восвояси сразу после церемонии… Даже если Люк сейчас читает эту запись, мне все равно; ведь ты бы не хотела услышать ложь, и Джереми говорит, что сейчас нет ничего важнее правды. Он говорит: неважно, как я буду тебя помнить, главное – буду. «А обо мне кто-нибудь вспомнит?» – повторяет профессор и берет с меня обещание, что я не стану ни о чем жалеть, дожив до его возраста. После произошедшей трагедии многие из наших друзей поклялись жить яркой, насыщенной, настоящей жизнью, – услышав об этом, Джереми сказал: «Замечательно, так и надо! Вперед, юная леди, не останавливайтесь, весь мир у ваших ног».

«Carpe diem», – я повторила одно из твоих любимых выражений, будто это могло его удивить, а потом рассказала еще несколько историй о нашей дружбе. Каждый раз будто плотину прорывает, и профессор едва успевает за мной записывать, а на столе мигает красным огоньком его диктофон.

– Дочери, – говорит он, – дочери!

Комментарии к посту в блоге:

Я действительно читаю ваш блог, юная леди. Персонаж комедийного сериала, да? Надеюсь, кто-то посолиднее вроде Джеффри Палмера, а не просто старый ворчун Виктор Мелдрю.

Джереми Кук, серебряный серфер

Нельзя разбрасываться такими обвинениями, Мег, ты не в себе. Я бы никогда не пришел на похороны пьяным. Всего одна пинта – каждый справляется с горем по-своему. Кроме того, ты совсем забыла, что Алиса сама ушла от меня, а не наоборот. И я больше ни с кем не встречался!

Люк

Да всем плевать на ваш проект с коллажиками и на идиотские теории! Девчонка утонула, потому что НАПИЛАСЬ до потери пульса. Не лезь не в свое дело и этому старому уроду передай то же самое.

СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК

* * *

Сообщения, отправленные Гэвином Моклером и Алисой Сэлмон, 14 марта 2005 г.

Г. М. Привет, Алиска, как гулянка? ЛОЛ

А. С. Ты кто?

Г. М. Твой любимый сосед.

А. С. Круто, спасибо. Тут столько народу! Мы в Корриганз.

Г. М. Это приглашение?

А. С. Уже пошли дальше. А ты чем занят?

Г. М. Играю в Варкрафт, расслабляюсь.

Г. М. Корриганз – фиговое место, ИМХО, хозяева – твари.

Г. М. Спасибо, что поговорила со мной вчера, я успокоился. Ты не такая, как все.

А. С. Нет проблем, просто потрепались. Кста, Сэм говорит, что раз уж ты сидишь дома, то мог бы прибраться!

А. С. А ну хватит дрочить!

А. С. Извини, последнее сообщение отправил Бен. Стащил мой телефон.

Г. М. Ржунимагу! Только не это! Бен Финч не для тебя.

Г. М. Мы совы, ночные создания.

* * *

Письмо, отправленное Элизабет Сэлмон, 3 апреля 2012 г.

От: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Кому: jfhcooke@gmail.com

Тема: Держись подальше от моей семьи

Ты спрашиваешь, как прошли последние дни и часы жизни Алисы. Что она думала, где была, с кем говорила – я бесконечно перебираю в голове все возможные варианты. Муж говорит, что это бег по замкнутому кругу, но какая разница, больнее уже точно не будет. Зачем она спустилась к воде? Неужели ничего не соображала от алкоголя? Или ей было плохо? Кто был с ней рядом в ту минуту? Недостающий кусок головоломки не дает мне покоя: что произошло после расставания с друзьями и перед тем, как она очутилась в реке? Чем больше я думаю об этой нелепице, чем сильнее расстраиваюсь и злюсь, тем сильнее хочется отыскать ответ.

Раньше я верила в судьбу, теперь ни во что не верю – только голые факты могут принести хоть какое-то утешение. Собираю правду по крупицам: Джем, я ведь отчаянно боюсь позабыть, какой была моя дочь, боюсь проснуться однажды утром и не вспомнить ее лица. Боюсь, что она опять исчезнет из моей жизни, не оставив за собой ни следа.

Кажется, я готова просить тебя о помощи, хотя никогда не допускала даже мысли об этом. Помоги ответить на вопросы и найти Алису. За тобой должок, Джем: о чем ты думал, когда отправлял то письмо? Разумеется, она его заметила – как раз в день своей смерти. Там было отчего впасть в панику.

Иногда я презираю Дейва – он предпочитал ни во что не вмешиваться. Но я-то!.. Я ведь могла ее защитить. А на деле, чем я ей помогла? Преподала полезный урок, вроде засахаренных истин из ее любимых подростковых сериалов, дала дельный совет, который поможет в сложном жизненном переплете? Я ничем с ней не делилась – разве что заразила пристрастием к Сильвии Плат: читала дочке ее стихи, а они острыми крюками впивались под кожу. Вот что она унаследовала от меня. Любовь к Плат, волосы цвета воронова крыла – вычурное сравнение из моих стихов (я его откуда-то позаимствовала) – и желание послать весь мир куда подальше, возникающее с завидной периодичностью. У нас даже интонации похожи, мы говорим и пишем почти одинаково, я отражаюсь в ней, она во мне.

Почему я никогда с ней об этом не разговаривала, Джем? Я ведь знала, что все женщины рода Малленс рождаются с червоточиной; внутри каждой живет страшное чувство, приходящее по ночам. Из-за него Алиса разговаривала с лисицами – я не давала ему имени, но дочка назвала эту тварь «ОНО», заглавными буквами, потому что строчные не отражали всей его сути. Раньше я думала, что Плат во всем права. Но она ошибалась, так чудовищно ошибалась… Эти стихи нужно изъять из школьной программы: нет, я не говорю о литературной цензуре как в «1984», просто нельзя твердить юным девочкам о красоте смерти. Ничего прекрасного в смерти нет.

Не верю, что Алиса покончила с собой. Она бы никогда так не поступила.

А я ведь любила тебя. По крайней мере, какую-то особую версию тебя – не знаю, настоящую или выдуманную. Не стану лицемерить: в нашей жизни были чудесные мгновения, и, сложись все иначе, я бы вспоминала о тебе с нежностью, однако жестокий разрыв отравил все светлые минуты. Остались лишь бесплодные терзания и ожидание неминуемого конца (ты и представить себе не можешь). Отчетливо помню одну из наших ссор.

– Ты имеешь в виду Флисс, – кричала я. Ты никогда не произносил ее имя вслух, и это доводило меня до белого каления. – Раз уж спишь со мной без зазрения совести, так хоть называй жену по имени.

– Супружеская жизнь – сложная наука, – пробормотал ты. – Тебе не понять.

– Прекрати читать мораль, – выплюнула я. – Тоже мне, нашел влюбленную школьницу.

Хотя именно так я себя и вела. Целый час прождала у двери твоего кабинета, а когда ты не моргнув глазом соврал, что задержался на важной встрече, я сорвалась:

– Думаешь, я буду испытывать благодарность за каждый ласковый взгляд? За каждый звонок, поход в ресторан, за каждое утро, которое мы проводили вместе? Я ведь не обязана терпеть, Джем. Я молодая и привлекательная.

Помнишь, как ты мне ответил?

– Может, обсудим это за бокалом вина?

Осыпать меня комплиментами и накачивать джином – такова была твоя основная стратегия. Напоить, одурманить обманчивым теплом, чтобы мне стало все равно, чтобы я обо всем забыла, не закатывала истерик, не кричала, ведь ты не мог допустить публичных сцен. Выжимал из меня все до последней капли, а потом мчался домой к жене. Ты толкал меня на отвратительные поступки, и я ненавидела тебя за это (я больше не вступала в связь с женатым мужчиной – ни до, ни после), но себя я ненавидела больше – за то, что позволяла такое. Я заплакала.

– Это какая-то глупая шутка.

Ты приблизился ко мне, весь багровый от гнева.

– Если это шутка, то почему ты не смеешься?

Я давно жила в постоянном страхе, но в тот самый момент меня просто парализовало от паники. От тебя пахло застоявшимся кофе и луком.

– Ну, давай, – сказал ты, стискивая мое запястье. – Давай, смейся.

– Ты ни разу не смог меня рассмешить, – ответила я. – Водил в кафе, снимал номера в дешевых отелях, покупал ненужные наряды и нелепые украшения, а потом возвращался к Флисс и, наверное, трахал еще и ее, просто чтобы повысить самооценку.

В тот вечер я была пьяна и плохо соображала, но, когда ты замахнулся, передо мной мелькнула не рука, а когтистая лапа – хищная, звериная.

– Все кончено! – крикнула я.

И вот, много лет спустя, мы снова общаемся. Сколько страниц исписано, поверить не могу. Катарсис, наверное. Все кануло в Лету, Джем, но за тобой остался долг. Ты наделен властью и должен мудро распорядиться ею. Не подведи меня, оправдай доверие.

Прилагаю к письму новые материалы для твоего «исследования»: пара страниц из дневника Алисы и моя любимая фотография с ней и Робом. Снимок сделан до того, как бизнес Дейва пошел ко дну: дети резвятся на пляже где-то за границей. Ты только погляди… Она смотрит на море так, будто может переплыть весь голубой простор парой лихих гребков, перейти вброд, прошагать по волнам. На небе ни облачка. Солнечный летний день, привет из детства – и непонятно, был ли он на самом деле или это проделки памяти: сначала мороженое и песчаные замки, потом ты засыпаешь на заднем сиденье, и тебя несут на руках, укладывают в постель. Такой день должен быть в жизни каждого ребенка, однако везет далеко не всем. Мы хотели, чтобы у наших ребят было побольше мгновений, наполненных морем и солнцем.

Ты прав, слова нас часто подводят. Сочувствую по поводу болезни. Молиться я за тебя не стану, но зла не держу. Когда я пытаюсь представить тебя, перед глазами встает кабинет в университете: окна затянуты плющом, ты пьешь «Эрл Грей» и слушаешь песни сверчка. Так ведь?

Ты прав, мы с тобой та еще парочка конспираторов.

Я бы и вправду хотела с тобой увидеться.

Твоя Лиз

* * *

Расшифровка голосового сообщения, полученного профессором Джереми Куком, 24 мая 2012 г., 01:22

Я знаю, где ты живешь, мистер Шустрый Профессор… Тебя выследить – раз плюнуть… Оставь ее в покое… не суй нос, куда не просят… Вот тогда бы ты не стал копаться в прошлом, да, мистер Антрополог? [дословно]… Она умерла [неразборчивые слова]… отправилась на тот свет… ее больше нет… До тебя до сих пор не дошло? Она [неразборчивые слова] с моста. Стыдно, стыдно, профессор… Не береди старые раны… [неразборчивые слова] любил Алису. Будь осторожен, старик, в жизни всякое может случиться, беда ждет за углом.

Часть 3. Жизнь, как игра в «Скрэббл»

Обмен сообщениями, 13 мая 2010 г.

Между Люком Эддисоном и Алисой Сэлмон

10:06

Л. Спасибо за отличный вечер, Алиса! Голова слегка трещит. А ты как?

А. Кто это???

Л. Оч смешно. Парень, которого ты напоила.

А. Это ты меня напоил – еще и в будний день. Вы нехороший человек, мистер Эддисон!

Л. Я трезвенник, просто сделал для тебя исключение!

А. Какой героизм!

Л. Такой уж я уродился – герой! Кста, извини за «Уайт харт». Не знал, что теперь это худший паб Бэлхема.

А. Так это было первое свидание?

Л. Без комментариев :)

15:42

А. Как поживает твое похмелье?

Л. Неплохо. А твое?

А. Лечусь народными средствами, пью ведрами чай. Как дела в целом?

Л. Был на очень скучном совещании. Куда пойдем в субботу?

А. В кино?

Л. Ретроспектива шведских фильмов в «Пикчерхаус»…

А. Хотя, ты знаешь, я занята, собираюсь мыть голову…

Л. «Дорога»?

А. Я просто пыталась произвести на тебя впечатление. Может, лучше посмотрим «Шрек навсегда»?

Л. Поддерживаю! Перед фильмом можно встретиться в новом тапас-баре на Клэпхем-Хай-стрит. Если текилу подают к тапас, то это не выпивка, а кулинарное искусство!

А. От текилы теряю волю :)

Л. Я запомню :)

20:02

А. Соседка открыла бутылку вина и угостила меня. А ты чем занят?

Л. Сходил в спортзал, чтобы стряхнуть похмелье. Теперь снова в пабе.

А. Сегодня четверг!

Л. А у меня будет пятница!

А. Друзья на тебя не ворчат, когда ты утыкаешься в телефон?

Л. Покурить вышел. И это просто приятели. С тобой болтать интересней.

23:41

Л. Еще не спишь?

А. Читаю в постели. А ты где?

Л. Иду домой. Мне понравился вчерашний вечер, Алиса.

А. Ты уже говорил.

Л. Захотел повторить еще раз.

А. Мне тоже понравился. Давно я так не смеялась.

Л. Надеюсь, со мной, а не надо мной.

А. И то и другое! Отключаю телефон, надо выспаться. Напиши мне завтра. День будет тяжелым, нужно на что-нибудь отвлечься.

Л. Служба отвлечений к вашим услугам в течение всего дня!

А. Спасибо: – *

Между Чарли Муром и Люком Эддисоном

18:20

Ч. Как прошел вечер?

Л. Безумно.

Ч. Что, девчонка дурная попалась?

Л. Не, она просто огонь.

Ч. Добрались до постели?

Л. Она ушла домой, дружище.

Ч. Да ладно?

Л. Серьезно. Не хочу напортачить.

Ч. Меня сейчас стошнит.

Л. Да пошел ты.

Ч. Кто она?

Л. Познакомились неделю назад в «Портерхаус», высокая, темные волосы, веснушки, чудаковатая, но шикарная.

Ч. Вот теперь точно стошнит.

Л. Да пошел ты еще дальше.

Ч. Какой нетерпеливый! Встречаетесь снова?

Л. А то! В субботу. Кафе, потом киношка.

Ч. Шустро ты!

Л. Она мне нравится.

Ч. Ерунда. Главное, ей не показывай. Надо встретиться за пивом и обсудить Прагу. Напишу тебе письмо. Ох, и повеселимся же!

Л. Все строго между нами…

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 19 февраля 2009 г., 22 года

На часах восемнадцать минут пятого, а я не могу заснуть.

Новый город, новая работа, новые соседи. Будто снова оказалась в университете на первом курсе. Жизнь похожа на огромную игру в «Змеи и лестницы»: сначала взбираешься на верхнюю ступеньку лестницы, а потом кубарем катишься по змеиной спине!

Ночи – это в большинстве своем змеи. Надо придерживаться правила: никаких записей после одиннадцати вечера.

На улице вечно крутится лис. Самец, большой и потрепанный, как старая кукла. Ему, наверное, одиноко среди мусорных контейнеров и машин, хочется побегать по траве – хоть самую малость. Надеюсь, лис найдет себе подружку. Хотя, если слух меня не подводит, он уже собрал целый гарем, шалуни-и-ишка.

В Лондоне живет семь миллионов человек, а я страдаю от одиночества. Разве так бывает? Наблюдаю за пассажирами в электричках: узкие джинсы, большие очки, журнал «Метро» или бесконечные эсэмэски, из наушников доносится Диззи Раскал или «Kaiser Chiefs» – у каждого своя судьба, свой мир. Прислушиваюсь к разговорам, собираю истории чужой жизни по обрывкам фраз.

«Ты слишком много рефлексируешь», – как-то сказала мне Мег. Именно этим я сейчас и занимаюсь. Наблюдаю за лисом в саду – точнее, на крошечной бетонной площадке, которую мы делим с соседкой по прозвищу Вроде Мама, живущей на первом этаже (мы так и не решили, беременна она или нет), и польским семейством с верхнего этажа (их мы называем Где-Мусоровоз – дальше этой темы беседа не продвинулась).

Я уже взрослая девочка, но продолжаю себя удивлять. Встречаюсь глазами с отражением в зеркале и думаю: Алиса, какого черта? Наивным подростком я клялась себе, что не стану пробовать наркотики, не залезу в долги и никогда никого не подведу. Жизнь распорядилась иначе. Страшно подумать, я даже татуировку себе сделала – незаметную, но если родители узнают, то случится страшный скандал. Клялась, что не позволю парням морочить мне голову, а в итоге переписываюсь с Беном. Этот паразит без приглашения явился в Корби на мой день рождения.

– С кем-нибудь встречаешься? – спросил он без особого интереса, свалившись мне на голову.

– Нет. А ты?

– Ничего серьезного. – В словах Бена звучала привычная беззаботность. – Помнишь, как мы стояли на Pont des Arts? – Он произнес название моста как настоящий парижанин. – Это был особенный день.

– Я не собираюсь с тобой спать.

– Посмотрим.

– Я серьезно.

– Ты не возражала, когда я угощал тебя в баре.

– Не надо, Бен. Давай расстанемся друзьями. Докажем, что у нас получится.

Он положил руку мне на колено.

– Я все еще схожу по тебе с ума.

– Неправда. Тебя сводит с ума абстрактный образ, а девушка тебе не нужна. Убери руку, пожалуйста.

Наши отношения – будто игра в очко, и Бен продолжает упрямо набирать карты. Знает, что получит перебор, но все равно продолжает, просто потому что не умеет иначе. И этот парень вскружил мне голову! Стыдно вестись на такое, Алиса; Мег всегда говорила, что он редкая дрянь.

Ладонь Бена скользнула выше.

– Ну, а теперь что скажешь? Нравится ведь?

– Руку убери.

– Да ты просто динамщица, Лисса. Дразнишь, а не даешь.

Я залепила ему пощечину. Резко, со всей силы – никогда никого не била раньше – и прикусила язык, чтобы не начать извиняться. На левой скуле Бена разгоралось алое пятно.

– Она от меня без ума, – смеясь, пояснил он мужчине за соседним столиком, а потом повернулся ко мне. – Мы с тобой еще проведем ночь вместе. Обязательно проведем.

Я ушла. Бен остался в баре.

Это местечко понравилось мне сразу, как только объявление попалось на глаза.

«Светлая комната, вечером солнце заглядывает прямо в окно» – гласило описание, и три часа спустя я пила кофе с Алексом и Софи.

– Нам нужен сосед, с которым можно найти общий язык, – сказал он.

– Но если не получится подыскать такого, то подойдет любой, лишь бы не серийный убийца, – добавила она.

Мне показали комнату. Солнце и вправду заглядывало в окно.

– Когда можно перевезти вещи? – спросила я.

Сейчас солнца не видно.

А лис все еще бродит под окнами. Буду звать его Ржавый. Ржавчик. Новое слово дня. Я хотела его подкормить, но Софи говорит, что лисицы кусаются и у них бывают блохи, так что извини, дружок, я тебе не помощник; зато нам можно побеседовать по душам.

Разглядываю себя в зеркале. Отражение по-прежнему кажется совершенно чужим: незнакомое, странное тело, которое я повсюду ношу за собой, которое повсюду носит меня. Прикасаюсь к волосам, лицу, бедрам. Провожу пальцем по тонкому шраму на запястье. Мне страшно: женщина, смотрящая на меня из зеркала, способна на немыслимые поступки.

Иногда я себя удивляю – не только в дурном смысле. Никогда бы не подумала, что смогу прийти на заседание суда и выслушать приговор, который вынесли тому подонку за нападение на старушку; я помогла упрятать его за решетку и даже глазом не моргнула, когда этот мерзавец послал мне воздушный поцелуй. Или вот, например: однажды на работе мне пришлось выступать с презентацией перед начальством, и я ничего не перепутала («Думай, прежде чем говорить, малек», – повторял папа), даже шпаргалки не пригодились; в конце все захлопали – серьезно, они хлопали, и никто надо мной не смеялся.

Кажется, я опять разыгрываю трагедию. Папа в шутку называл меня «звездой сцены», однако потом я увлеклась танцами, и он сказал, что я, пожалуй, больше похожа на звезду танцпола; мне нравилось танцевать для него, я все еще люблю танцы – жгуче, страстно, безгранично!

Ладно, это мелочи. У многих бывает бессонница – у мамы тоже. Она мне как-то рассказывала. Говорила, что в молодости на нее иногда находило такое настроение, жизнь казалась бессмысленной – слишком блеклой, слишком яркой, слишком оглушительной. «Если с тобой такое случится, обязательно поговори со мной, – сказала мама. – Пообещай, Алиса».

Нужно смотреть в глаза своим чудовищам, говорила мама.

Мне повезло. У меня не так уж много чудовищ. И только одному из них я до сих пор не осмелилась посмотреть в глаза. Старому Крекеру.

– Я тут встретила твоего приятеля. – Я позвонила маме после антропологической вечеринки и попыталась выяснить хоть какие-нибудь подробности. – Профессора Кука. Что он за человек?

– От него одни беды, Алиса. Лучше не связываться.

Следующие три года мне удавалось избегать профессора, несмотря на все его неловкие заискивания. Однажды вечером я возвращалась из клуба – разгоряченная, отчаянная, смелая – и решила сделать небольшой крюк, пройти мимо его офиса; любопытство и желание узнать, что случилось, постепенно пересилили стремление забыть о той ночи; мне хотелось бросить вызов старому пню, высказать ему все в лицо. Он сидел за рабочим столом и бездумно таращился в окно; мистер Пес, когда просился на улицу, обычно замирал у двери с точно таким же видом. Захотелось постучать по стеклу – проверить, жив ли. А потом я вспомнила его руки и снова сбежала…

Без двадцати шесть. Кто-то спустил воду в туалете. Без десяти семь Алекс уйдет на работу, а Софи отправится в спортзал. Так странно, я знаю все их привычки: чужие люди, живущие в одном доме, потому что до станции отсюда всего десять минут пешком. Они знают, что я вечно загромождаю коридор велосипедом и ужинаю на ночь глядя, но все остальное им невдомек; а ведь пока мир спит, мы с Ржавчиком ведем долгие беседы. Алекс сжует тост, Софи выпьет кофе, три жизни на несколько минут пересекутся на кухне. Потом мы скажем друг другу: «До скорого! Увидимся вечером!» Я промолчу о своей бессоннице; Софи промолчит о том, что опять целый день ничего не ела; Алекс не расскажет, как безумно тоскует по своей бывшей. Но я-то знаю, ведь прямые пересекаются здесь: Бэлхем, Бедлингтон-роуд, дом 25, квартира 8. Придется прожить целый день отдельно от этих людей, и от этой мысли становится жутко.

Вечером будет ужин с коллегами. Какой-то милый ресторанчик в Саут-Бэнке, пощелкивание китайских палочек, неторопливая беседа о прокате велосипедов, Хите Леджере, шутки про Уэйна и Колин (вот уж пара, телеведущая и капитан футбольной команды) или про скандал с комедийным шоу Рассела Брэнда и Джонатана Росса; посреди радостного смеха я забуду о ночном наваждении.

Быстрый душ, чашка чая, новостная лента на экране телефона – говорят, это самый сильный снегопад за последние двадцать лет, – и она снова с вами, та версия меня, которая всего через двенадцать часов будет сидеть в ресторанчике и радостно смеяться, заводила и душа компании, маска накрепко приросла к лицу.

Хотя жить одной здорово, рано или поздно от одиночества начинает тошнить. У меня, похоже, есть особый дар: мужчинам, которые не хотят ничего серьезного, я говорю о своих планах на семью, а тем, кто ищет длительных отношений, я предлагаю не торопить события (последних, конечно, совсем немного; собственно, только Джош, мы тогда были в шестом классе). Все время захожу не с того конца, будто смотрю на мир через зеркало.

На часах четыре утра, а тебе не спится? Выглядываешь в сад и чувствуешь, как кружится голова? Нашептываешь свои секреты Ржавчику?

Расскажи мне об этих странных мгновениях, когда ты остаешься наедине с собой.

Кто ты?

Кто я?

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 20 июня 2012 г.

Дорогой мой Ларри!

Ни за что не угадаешь, куда меня занесло вчера вечером. В полицейский участок! Мальчишка, принявший мою жалобу, тут же пришел к выводу, что все голосовые сообщения – простой розыгрыш. Судя по всему, его это крайне забавляло.

– Сэр, вы хотите, чтобы мы приставили к вам круглосуточную охрану?

– Эти послания могут иметь отношение к делу Алисы Сэлмон! – сказал я.

– Ага, ясно. Вы из-за своего «исследования» так переполошились?

Недавно в местной газете снова опубликовали заметку о моем деле; начиналось все вполне удачно, автор рассуждал про «интересный взгляд на современную коллективную память», но потом сбился на посторонние темы и намекнул, что именно я обнаружил труп. Я вытащил из портмоне фотографию Алисы и помахал снимком перед носом у полицейского.

– А если она и вправду стала жертвой злого умысла? Почему вы не ищете ответы, не задаете вопросы? Восстановите последние часы ее жизни, в конце концов.

– Я уже объяснил вам, сэр. Следственная группа сделала все необходимое.

– А вдруг они что-то пропустили? Следователи не знали Алису лично.

– Не увлекайтесь, мистер Кук.

– Профессор Кук.

– Пара голосовых сообщений оскорбительного характера не могут послужить основанием для возобновления закрытого дела.

– Не пара. Их было три, Кидсон, и это не оскорбления – это прямые угрозы.

– Инспектор Кидсон, – поправил он меня. – Если бы мне давали по одному фунту за каждого посетителя, недовольного судебным приговором, я бы уже заработал приличную пенсию.

– Если бы никто не совершал преступлений, вас бы здесь не было.

Он покосился на часы.

– Такая уж меня работа, приятель. Уверяю, мы проведем тщательное расследование этого инцидента.

Терпение у инспектора закончилось, он разжаловал меня из «сэра» в «приятели». Двое полицейских приволокли в участок подростка, пьяного до бесчувствия; они подпирали его с двух сторон, а мальчишка даже не пытался перебирать ногами. Раньше я ужасался тому, как жадно молодежь набрасывается на алкоголь; теперь вижу и положительные моменты. Наивные, они думают, что стали первопроходцами, хотя такие практики были известны еще в Древней Македонии в четвертом веке до нашей эры. Примитивный, грубый задор, бесстыдная погоня за удовольствиями. Я и сам никогда не отказывался от бокала вина, а Элизабет от выпивки совсем теряла голову. Она пила с какой-то безудержной жаждой; алкоголь крушил барьеры, и Лиз становилась резкой, раскованной, пугающей. Я пытался провести краткий экскурс в историю, говорил про Силена и Диониса, про американских индейцев, бившихся за огненную воду на бескрайних равнинах Дакоты, а она просто пила, смеялась, говорила, чтобы я заткнулся – мне нравились вспышки грубости, – и снова пила. Лиз сказала, что теперь со старым покончено, но этого следовало ожидать. У таких историй возможны только два исхода.

– От джина я чувствую себя сильной и смелой, – как-то сказала она. – Перестаю бояться.

– Нам всем следует чего-то бояться. – Ответ в поддержку инертности, весьма в моем духе.

Я бы тоже хотел позабыть о страхе, Ларри.

Молодой полицейский пошептался с коллегой, потом повернулся ко мне:

– Шли бы вы домой, сэр. Выспались бы, отдохнули.

– Я не болен! – ответил я и тут же осознал иронию, скрытую в этой фразе.

– Мисс Сэлмон была пьяна, так ведь? – уточнил Кидсон.

Она сидела на берегу с каким-то мужчиной; один из моих источников рассказал, что видел, как они кричали друг на друга, ссора разгорелась не на шутку. Другой заявил, что они целовались. Алиса опрокинула выпивку в баре. Один раз даже завалилась навзничь сама.

– Да, она была пьяна. Но это не преступление.

– Если набраться до такого состояния, то вполне себе преступление, – сказал полицейский, кивая на разворачивающуюся перед нами сцену.

Я допускал такой вариант развития событий. Люк Эддисон упоминал, что на его памяти Алиса пару раз напивалась до чертиков. Юноша сильно удивился, обнаружив меня на пороге своего дома.

– Я ищу Алису Сэлмон, – сказал я.

– Она мертва, – отрезал он.

– Мне это известно. Тем не менее, она меня по-прежнему интересует. И вы тоже.

– Будь я рядом с ней, ничего бы не произошло.

– А по-моему, вы весьма быстро вернулись к нормальной жизни.

Он одарил меня гневным взглядом. «Вспыльчивый нрав», – подумал я.

Выйдя из паба, компания друзей Алисы отправилась в бистро, оставив ее стоять у стены, но Алиса встрепенулась и побрела куда глаза глядят, никем не замеченная, с той целеустремленностью, на которую способны только пьяные, пошатываясь и выписывая замысловатые вензеля, прочь от центра города – к реке. Жаль, что из подруг, с которыми она провела вечер, невозможно вытянуть ни слова.

– Не пора ли вам успокоиться, профессор? – поинтересовался полицейский. Он смотрел на меня с жалостью; неожиданно я осознал, что теперь буду встречать такие взгляды все чаще и чаще.

– Смерть в состоянии опьянения тоже бывает разной. Неудивительно, что Алиса ловила преступников лучше, чем вы!

Я читал про ее кампании – каждый злодей должен быть наказан. Вот что бывает, когда женщина ставит себе серьезную цель. «Если уж мы стремимся к «Большому обществу», как предлагает премьер-министр, – доказывала она в одной из своих колонок, – то правосудие перестает быть прерогативой полиции».

– Вы понимаете, что у нее было множество врагов? – спросил я Кидсона.

– В статье писали, что, по вашим словам, ее любили все без исключения, – ехидно ответил он.

– Я много всего рассказывал в интервью, однако напечатали только избранные моменты. – С другого конца коридора донесся протяжный вопль, – подал голос пьяный мальчишка. – Ее любили друзья и близкие, а по работе Алисе приходилось сталкиваться с людьми, которые на дух ее не переносили.

– Знакомая история, – ответил инспектор, поглядывая на часы.

– Это еще не все, – выпалил я. – Вчера вечером я пришел с работы и обнаружил, что в мой дом вломились!

– Что у вас украли?

– Ничего. Но вещи стояли не на своих местах, и компьютер был включен.

– Компьютер украли?

– Нет, но им кто-то пользовался. Это чувствуется.

Судя по выражению лица, полицейский никак не мог решить, что ему делать – пожалеть меня или просто расхохотаться.

– Понятно, – сказал он. – Так кражи не было?

– В доме побывал посторонний! Я очень педантичен и помню, как стояли вещи на моем столе. И, кроме того, мне кажется, что за мной следят.

Я едва не признался во всем до конца, однако в последний момент об одном умолчал: мальчишка с татуировками появлялся на кампусе, а вчера я даже видел его на парковке у госпиталя. Он периодически заглядывает в мой кабинет и приносит экземпляры из «коллекции Алисы», как кот, который хвастается пойманной мышью. Мне не хотелось, чтобы полиция добралась до него – этот парень может проболтаться про письмо (вдруг ему еще что-нибудь известно?), – но нужно было хоть как-то подстегнуть следствие. Репортеры с неугасимым энтузиазмом склоняют историю Алисы на разные лады, а вот полиция не проявляет особого интереса.

– Бен Финч был тем еще ублюдком, – заявил сегодня этот мелкий уродец. – Прямо раздувался от гордости. Бухтел про старинную школу и почтенных наставников. Представляешь? Не учителей, как у всех нормальных людей, а наставников!

– Это один из ее бывших молодых людей, да?

– Можно и так сказать. Форменный псих, вот он кто. Так исколотил меня один раз! Лупил ногами до последнего, хотя я и так лежал мордой в пол.

– Почему?

– Потому что Бен Финч – садист и сволочь. Аристократическая школа, там в детях воспитывают безжалостность. Выживает сильнейший, убей или будешь убит.

– Не спорю, в такой среде у человека могут развиться качества характера, весьма далекие от похвальных; но никто не станет прибегать к насилию подобного рода без предварительной провокации.

– У Алисы спроси! Ах да, не выйдет… На следующее утро этот лицемерный сукин сын посмотрел на мою разбитую рожу, ухмыльнулся и сказал: «Плохо выглядишь, приятель. Сходил бы к врачу». А когда пришли девчонки, еще и прикололся, что, мол, участники геймерского сообщества чего-то не поделили.

Воспоминание сильно раззадорило мальчишку, он грохнул кулаком по столу. А потом неожиданно заявил:

– Я видел в супермаркете твою жену.

– Держись от нее подальше.

– Пять сотен фунтов, – таков был его ответ.

Ох, Ларри, может, у меня просто разыгралось воображение? Я плохо сплю. Флисс упрашивает немножко сбавить обороты. Она бы отнеслась к этой затее иначе, если бы знала, что Элизабет Сэлмон, мать моей музы, и Элизабет Малленс из прошлого – это одна и та же женщина.

– Тебе не кажется, что не все секреты следует разглашать? – спросила она. – Некоторые тайны должны быть похоронены безвозвратно, Джереми.

Я не мог с ней согласиться, однако спорить не стал. В моей могиле не место тайнам. Не хочу никаких недосказанностей. Когда речь идет об Алисе – и о Флисс, – я стремлюсь к таким же простым и понятным отношениям, как у нас с тобой. Помнишь, мы клялись друг другу быть честными во всем, а потом проверяли клятву на крепость? Те письма переходили любые границы. У меня – прыщи, у тебя – экзема. Я ненавидел отца, твои родители едва сводили концы с концами. Фантазии, которые я воображал, мастурбируя, и твоя потеря девственности. Как игра в карты, освобождающая, пьянящая. Только играли мы не с картами, а сами с собой (в прямом и переносном смысле – какими же мы были юными грязными дикарями!). Я всегда ждал писем с напряженным предвкушением, мне нравилось читать твои послания и сочинять ответы. Все важные события в жизни – результаты экзаменов, новые археологические раскопки, даже свадьба – почти не интересовали меня сами по себе, я думал только о том, как буду про них писать. Ты никогда не дразнил меня, как другие мальчишки, не обзывал Кукишем, носатым уродом, шотландским чучелом и четырехглазым. Мы были словно близнецы, разлученные после рождения, даже хобби оказались одинаковыми: филателия, коллекционирование автографов (нынче это уже не в моде, молодежь предпочитает коллекционировать фотографии знаменитостей на телефоне) и полузабытые исторические события – например, рейд на Медуэй в 1667 году, когда голландцы потопили наши корабли в Чатеме. Я думал: «Наконец-то! Хоть кто-то, похожий на меня!» Тогда я впервые понял, что не совсем одинок на этой планете.

На записи с уличных камер видеонаблюдения видно, как двигалась Алиса: проходила несколько метров, потом резко останавливалась. Еще пару метров – и снова остановка. Она перемещалась рывками, как подстреленный зверек. А потом и вовсе «исчезла с радаров», по словам хозяина последнего паба, где ее видели (он тут же уточнил, что посетительница точно была совершеннолетней, иначе бы ей не продали алкоголь). Коленки и локти у нее были покрыты ссадинами, что подтверждало заключение коронера: «Неоднократные падения на асфальт в состоянии сильного опьянения». «Обыкновенные НТПП», – сказал мне один из студентов. Пришлось уточнить, что это такое. НТПП. Неопознанные травмы после пьянки.

– Я плачу налоги, чтоб вы не остались без зарплаты! Займитесь, наконец, своей работой! – рявкнул я на Кидсона.

– Так, хватит. Сколько можно повторять одно и то же. Если вы думаете, что вас не воспринимают всерьез, можете подать жалобу.

– Я требую, чтобы вы записали мои показания, – крикнул я и словно услышал себя со стороны: напыщенный, надменный, заносчивый. Старый Крекер. – Хоть какую-нибудь пометку в вашем отчете!

Я наклонился через стол и ухватил его за руку, прижимая ручку к бумаге. Раздался треск, полицейский вырвал ладонь из моей хватки.

– Арестовать бы вас за нападение на офицера полиции, да жалко. Не знаю, под каким замшелым валуном вы прятались до сих, но советую вернуться обратно и не высовываться.

Я хочу загладить ошибки прошлого, Ларри. И поэтому должен признать, что утаил от тебя один важный факт. Помнишь, я рассказывал про свою страсть к ночным прогулкам? Они отвлекают от раздумий и дают легкую нагрузку на мышцы, как советовал врач. Так вот, четвертого февраля я совершал свой моцион в центре Саутгемптона. Некоторым образом мне стало известно, что Алиса в тот вечер была в городе.

Наверное, оно и к лучшему, что Кидсон со своей когортой не усердствовали в расследовании, иначе мне пришлось бы туго.

Когда я наконец вернулся домой, Флисс – хотя было поздно, она не ложилась спать, не находя себе места от беспокойства – спросила, почему у меня такой загнанный и встревоженный вид. Боялась, что так проявляются скрытые симптомы болезни.

– Если я отдам вам это, вы оставите мою жену в покое? – спросил я сегодня утром, протягивая мальчишке с татуировками еще один конверт. На этот раз не с деньгами, Ларри, так – сущие мелочи. Я должен защитить Флисс.

– Забавно, как ты ее оберегаешь, Ледяной человек. Ты ведь сам виноват в мучениях любимой жены. Алиса была моей соседкой всего год, а твоя вторая половина страдает с 1976-го. – Когда он назвал дату, я вздрогнул от неожиданности. – На обратной стороне было написано. – Мальчишка мне подмигнул. – На свадебной фотографии, которая стоит на тумбочке у твоей кровати.

Боюсь, я попал в серьезный переплет.

Искренне твой,

Джереми

* * *

Черновик письма от Алисы Сэлмон, не был отправлен, 10 декабря 2004 г.

Ох, мам, ну и влипла же я! Сколько раз слышала такие истории и всегда думала, что у меня есть голова на плечах, со мной-то уж точно ничего не случится. И все равно влипла! Как же так?

– Как вам наш праздник? – поинтересовался он. Гости разбрелись по группам и изображали бурное общение. – Мы проводим небольшой званый вечер каждый год в один и тот же день. Славная традиция.

– Страшно представить, что творится, когда веселье заканчивается, – сказала я; вино подталкивало на безрассудство.

– Я был знаком с вашей матерью.

– Повезло вам. – Голова шла кругом, я допивала четвертый бокал.

– Как она поживает?

Что же делать? Я ведь толком и не помню ничего… Какие-то толстые папки, лампа с кисточками на абажуре, он просил называть его «Джереми», а не «профессор Кук», классическая музыка. «Ваше здоровье, – сказал он, – пьем до дна». Я даже не знаю, что произошло. Все решат, что я просто запала на него, как остальные студентки. У него есть поклонницы. Рассказать другому профессору? Тогда он наверняка заявит, что хотел помочь. Девочка сильно перебрала. Еще одна первокурсница, не знающая меры. Глупышка.

Отчего я чувствую себя виноватой? Он сам виноват – не должен был такого допускать. Что будет, если я расскажу обо всем? Станут задавать вопросы, а ответов у меня нет – просто девица легкого поведения, которая мгновенно пьянеет и не учится на собственных ошибках. В памяти остались только смутные мелочи: у него изо рта пахло луком, скрипучий смех, накрахмаленная рубашка, сухая смуглая кожа, как у рептилии.

– Посмотри на меня, – сказал он, – сосредоточься.

Мир расплывался, я цеплялась за профессора изо всех сил. Мне страшно, мам.

Не надо было туда ходить. «Алиса, не отказывай старому чурбану», – сказала я себе, когда мне предложили заглянуть на преподавательскую вечеринку. Парочка его бывших студентов работают на центральных телеканалах, такими знакомствами нельзя разбрасываться. Профессор представил меня толпе ворчливых ученых: «Запомните имя этой девушки. Однажды она станет знаменитой!»

От неловкости хотелось провалиться под землю.

– Собирается строить карьеру в СМИ.

– Еще не решила.

– Что ж, бывает и такое. – Он сделал театральную паузу и надменно продолжил: – «Не знаем, кем мы станем, зато знаем, кто мы есть». Шекспир.

– Ага, «Гамлет». Только это неточная цитата. «Мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать».

– Туше! – воскликнул он. – Вся в мать.

Официантка подливала и подливала мне вина, и липкий страх, не дающий дышать, постепенно исчез. Такое облегчение – будто скидываешь шпильки после долгого дня.

Один из сотрудников кафедры фыркнул себе под нос:

– Известное дело – чтоб сдать на пять, надо профессору дать.

Ну почему я не пошла на студенческую вечеринку? Пинта пива и бильярд в компании Мег, Холли и Джейми. Потом мы вернулись бы в общежитие, сели пить кофе, ребята перебрасывали бы по кругу мяч для регби, а из комнаты Уилла доносилась музыка, какой-нибудь рэп вроде Ашера или Канье Уэста.

Его офис оказался чем-то средним между спальней и кабинетом.

– Пьяной девушке не стоит бродить по городу, – заметил он. – Здесь безопаснее.

Помог снять юбку.

– И волосы совсем как у мамы.

Комната кружилась перед глазами, меня тошнило.

– Отдыхай, малышка.

Меня укрывают одеялом, но я отталкиваю его, слишком душно, жарко, нечем дышать, отпихиваю прочь… Сгораю от стыда, хотя во всем виноват он, он и только он.

– На краю не ложись, а то вдруг волчок придет…

Проснулась на диване, профессор держал меня за руку.

– Тебе снился кошмар, – ласково сказал он, – ты кричала.

– Не прикасайтесь ко мне! – Я вскочила на ноги.

С улицы доносились привычные звуки: под окнами сигналил, сдавая назад, грузовик, дурачились какие-то мальчишки. Последние часы стерлись из памяти… Тени, смутные пятна, беспокойный сон, профессор поил меня из стакана – ты тоже так делала в детстве, когда я болела, – и приговаривал, что я устроила на приеме настоящий переполох, но он на меня не в обиде, хотя надо быть осторожнее, не все люди такие порядочные, нетрезвые девушки «часто оказываются в весьма затруднительном положении».

Блузки не было, скомканная юбка валялась на полу. Мне стало дурно. Я оттолкнула профессора, торопливо натянула одежду и сбежала.

Мама, ты говорила, что я могу доверить тебе любой секрет, но у меня просто не хватит духу отправить тебе это письмо…

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 25 июня 2012 г.

Ларри, я никак не могу избавиться от мыслей об Алисе и Лиз. Они мне даже снились вчера. Бормотал во сне, и утром Флисс спросила, все ли в порядке. Я не ответил, потому что в ночных грезах передо мной роскошным густым водопадом рассыпались волосы Лиз. «Настоящая грива», – однажды сказал я ей.

– Спасибо, – рассмеялась она, – ты только что сравнил меня с лошадью.

Мы валялись на кровати в дешевом отеле у шоссе А36. Одежды сброшены, покровы сняты, однако неловкости и стыда не было и в помине; они обычно настигали нас позже. Из маленького черно-белого телевизора доносился голос Маргарет Тэтчер. Фолклендская война. 1982-й. В мои мысли пыталась пробиться Флисс, но я решительно задвинул ее подальше и погладил Лиз по щеке. «Рядом с тобой я голову теряю от счастья», – сказал я ей, хотя уже шесть лет был женат на другой. Лиз появилась в нашем преподавательском коллективе пару месяцев назад, и, когда я впервые ее увидел, меня поразила легкая танцующая походка – Лиз не шла, а будто кружилась под музыку. Она улыбнулась; на зубах остались пятна от плохого красного. Подумать только, я стал человеком, который снимает номер в середине дня и платит наличными. Теперь это моя жизнь.

– Никогда не испытывал ничего подобного, – признался я.

– Я тоже, – ответила Лиз.

Ларри, выслушай мою исповедь еще раз. Я будто заново родился; не пытался проанализировать поведение других людей, не копался в чужом прошлом, просто радовался мимолетному мгновению, здесь и сейчас, а не тысячу лет назад. Запустил пальцы в черные волосы Лиз, в каждой прядке – уникальный код ДНК. «При чем тут ДНК, – одернул я себя, продолжая перебирать волосы, – просто Лиз». Все вокруг стремительно менялось: политика, нормы, общество. Наверное, дочь бакалейщика с пронзительным голосом права – в наше время возможно все.

– Из нас вышла забавная парочка, правда? – игриво спросила Лиз. – Ты согласен, мой милый динозавр? – Я был старше ее на одиннадцать лет, и она вечно меня дразнила.

Еще одно ласковое прикосновение, и она тихонько вздохнула, совсем как Флисс.

«Прекрати думать, – пронеслось у меня в голове, – твою мать, просто прекрати».

– Тебе никогда не бывает страшно? – спросила Лиз после.

– Мне всегда страшно, – ответил я. Так много глупых вопросов и многозначительных ответов. Правда, этот вопрос Лиз повторяла уже во второй раз. Впервые он прозвучал прошлым вечером, когда мы собирались в ресторан.

Она закурила и предложила сигарету мне, вызвав целую лавину мрачных мыслей: Лиз не знала моих привычек. Может быть, решила пошутить.

– Пытаюсь бросить, – пояснила Лиз, выдыхая тонкую струйку дыма.

«Ты просто не знаешь, что я не курю, – подумал я. – Тебе невдомек, что я хочу построить оранжерею для орхидей, что не переношу жару (пара недель, проведенные вместе с Флисс в Леукасписе, обернулись для меня настоящим адом) и что у меня аллергия на моллюсков». Я покосился на часы: в тот день мы с Флисс должны были пойти на факультетскую вечеринку.

– Я серьезно, – продолжала она. – Ты никогда не просыпаешься от ужаса?

– Какого ужаса?

– От страха перед тем, куда тебя заведет судьба?

Сквозь задернутые шторы в комнату пробивался слабый солнечный свет.

– Судьба, скорее всего, заведет меня в рабочий кабинет, а по дороге наградит артритом и повышенной раздражительностью.

«В жизни каждого мужчины бывает период, когда он спит со всеми подряд, пытаясь решить свои проблемы таким незамысловатым способом, – мрачно заявил мой консультант по докторской диссертации, и пессимизм, пронизывающий его слова, поразил даже меня. – Мы знаем, что ничего не выйдет, но все равно пытаемся». Может, я спал с Лиз именно по этой причине? Бросать жену не хотелось, да и неясно было, хватит ли у меня смелости на такой шаг. Я не любил импровизаций, но четкого плана не было. Был только страх: вдруг это мой последний шанс окунуться в неизведанное? Восемнадцать, двадцать один, тридцать – все важные даты пролетели мимо, пока я копался в научных исследованиях; на горизонте замаячил тридцать пятый день рождения, и стало не по себе. Середина четвертого десятка. Правда, был еще один страх, иного рода. Что, если это только начало и потом появятся другие Элизабет? Я надеялся, что она уцепится за мой ответ: «Повышенной раздражительностью? Куда уж выше?» – и тогда мы просто посмеемся, и опасный разговор свернет в мирное русло. Но она смотрела на мерцающий экран телевизора, на ряды мертвых аргентинцев в братской могиле, а потом спросила:

– Как думаешь, нам суждено быть вместе? Все время возвращаться друг к другу, с кем бы мы ни связали свою жизнь. Такое случается. – Я промолчал, и она продолжила: – Ты самый умный из всех знакомых мне мужчин. И в то же время самый… безнадежный.

– Не уверен, что у меня есть склонность к многоженству, – невпопад ответил я.

– Бывает еще и многомужество.

Кажется, беседа переходила на безопасные темы.

– Бывает. Многомужество практикуют, в числе прочих, и женщины племени масаи. Разумное решение при высокой смертности среди младенцев и воинов.

– Если у них такие же никудышные мужчины, то бедняжкам волей-неволей приходится перебирать варианты. – Улыбка исчезла с лица Лиз.

Нет, научные теории здесь ни при чем, разговор по-прежнему о нас.

Интересно, мне удастся ее отвлечь, если мы снова займемся любовью? Накануне я пришел к выводу, что в таких ситуациях срабатывал закон убывающего воздействия: изменять жене не так страшно, если ты делаешь это не в первый раз. «Даже сейчас, – подумал я, – в номере отеля, рядом с совершенно чужой мне женщиной, остаюсь собой – педантичным ученым занудой».

За стеной заплакал ребенок. В последующие годы я буду убеждать себя, что мы оба взрослые люди, что все происходило по обоюдному согласию и никто ни к чему ее не принуждал. Таким был главный тезис одной из лекций для первого курса: каждый индивид несет ответственность за свои действия. Детский плач взорвался оглушительным крещендо, потом затих.

– Это девочка или мальчик, как считаешь? – спросил я, но она не слушала. Из-за меня ты превратилась в другого человека, подумал я. Кем бы ты ни была, когда впервые шла по университету своей танцующей походкой, теперь ты в грязном гостиничном номере, проводишь время с женатым мужчиной, потом снова натягиваешь трусы и уходишь прочь. Жена тоже изменилась: оставляет для меня ужин на плите и не пристает с расспросами, если я «задерживаюсь на работе» – этим летом таких задержек стало гораздо больше.

Лиз подхватила бокал вина, стоявший на тумбочке, выпила залпом и затянулась сигаретой. Мне на ногу упали хлопья пепла.

– Элизабет, поаккуратнее, пожалуйста! – не выдержал я.

– Конечно-конечно, мы ведь никому не хотим причинить вреда. – Она рассмеялась, обиженно и неискренне; так зарождается ненависть. – А ты сам не планируешь заводить детишек?

– Детей? Не знаю. – К тому моменту мы с Флисс уже опустили руки, хотя врачи не сдавались и продолжали бесконечные анализы и обследования. Всколыхнулась стародавняя злоба, и я едва не рассказал Лиз обо всех унизительных процедурах и испытаниях, которым подверглось мое мужское самолюбие: человечество бы давно вымерло, если бы все семьи были подобны нашей.

– Может, у нас никогда не будет детей, судьба такая, – сказала Флисс. – Доживем до старости, только ты да я.

Меня не прельщала эта перспектива.

– Не говори так. Будем пытаться, пока не получится.

– А если таков божий замысел? Да и кроме того, разве плохо – прожить жизнь вдвоем?

Лиз сказала:

– А я хочу детей. В идеале мальчика и девочку. Но девочку больше. Странно, да? Обычно женщины хотят сыновей. – Снова перепад настроения. От ликования до отчаяния за одну выкуренную сигарету – вполне в ее духе.

В новостях перешли от Фолклендских островов к Вашингтону: расфранченный лицедей Рейган рассуждал на свою любимую тему – говорил о так называемой ядерной угрозе. Я сказал:

– Бытует мнение, что наш мир слишком опасен для будущих поколений. Им лучше просто не рождаться на свет.

– А вдруг дочка унаследует от меня только дурные черты? – спросила Лиз.

– В тебя нет ничего дурного.

Она фыркнула, не удостоив меня ответом.

– Если у меня будет дочь… Когда у меня родится дочь, я сделаю все, чтобы малютка не стала похожей на меня.

Я прикоснулся к нежной шелковой коже и подумал, что эта женщина могла бы родить мне сына, о котором я так мечтал.

– Ты не ответил на мой вопрос. Неужели тебе никогда не бывает страшно?

– Бросай научную карьеру. Из тебя вышел бы отличный журналист. – Я снова потянулся к ее волосам.

– Неутомимый любовник, – вздохнула она.

– Это вряд ли.

– Тогда кто ты? Кто мы друг для друга?

Наш роман близился к концу, но я еще не подозревал об этом.

* * *

«Что прочитать в 2012 году», подборка книг Алисы Сэлмон на «Киндл»

«Чужие владения» Роуз Тремейн

«Быть женщиной» Кейтлин Моран

«Крэнфорд» Элизабет Гаскелл

«Жена путешественника во времени» Одри Ниффенеггер

«Родителей выбирают» Мэриан Кейес

«Снеговик» Ю Несбё

«Унесенные ветром» Маргарет Митчелл

«Неуютная ферма» Стелла Гиббонс

«Пятьдесят оттенков серого» Э. Л. Джеймс

«Есть, молиться, любить» Элизабет Гилберт

«Великобритания Джейми» Джейми Оливер

«В доме веселья» Эдит Уортон

* * *

Статья на веб-сайте «Звезда Саутгемптона», 15 марта 2012 г.

Интервью с лучшей подругой Алисы: угрозы и мертвые цветы

Стали известны новые факты о деле Алисы Сэлмон: по словам лучшей подруги, за несколько дней до смерти Алиса получила весьма недвусмысленную угрозу.

В эксклюзивном интервью для «Звезды Саутгемптона» Меган Паркер заявила, что угрозы, о которых говорилось ранее, были только верхушкой айсберга. Двадцатипятилетняя журналистка жила в постоянном страхе после того, как на порог ее дома подкинули букет цветов со зловещей запиской.

Тело Алисы Сэлмон было обнаружено в реке в самом центре города; полиции до сих пор неизвестно, что она делала в последние часы жизни. Новое сенсационное заявление, несомненно, повлечет за собой поток дальнейших вопросов.

Вот чем поделилась с нами Паркер: «Алиса рассказывала, что к дверям ее дома подкинули букет мертвых сухих цветов с запиской “Ты следующая”».

Бытует мнение, что инцидент мог быть связан с журналистской деятельностью Сэлмон и ее кампаниями по поимке преступников; благодаря усилиям этой девушки многие негодяи, отравлявшие мирную жизнь на южном побережье, наконец получили по заслугам.

«Это была не первая угроза, – говорит мисс Паркер, на данный момент проживающая в Челтнеме. – Раньше Алиса подолгу гуляла в парке Клэпхем-Коммон. Бродить там ночью – чистое безумие, и я постоянно предостерегала ее; в конце концов Алиса сама отказалась от этой затеи. Она думала, что за ней следят.

Надо было сразу пойти в полицию, но Алиса заставила меня пообещать, что я никому не скажу. Не хотела подвергать меня опасности. Она была самой смелой женщиной из всех, кого я знала».

Паркер собирается удалить свои аккаунты в социальных сетях, опасаясь гонений из-за своей дружбы с неутомимой охотницей за преступниками. Но сначала она решила отдать дань уважения Алисе и открыть миру правду.

Меган рассказала нам, что эта трагедия «выбила ее из колеи», однако не стала подтверждать слухи о размолвках среди друзей Сэлмон. «Каждый из нас чувствует некую ответственность за произошедшее. Я знала, что в последние месяцы Алисе пришлось несладко, но не вмешивалась. Осталась в стороне, смотрела, как она все глубже скатывается в депрессию. Никогда не прощу себя за это.

Вокруг ее гибели выросло множество безумных теорий, но, скорее всего, это был просто несчастный случай. И хотя Алиса нажила себе много врагов, глупо предполагать, что они как-то замешаны в ее смерти. Возможно, нам придется смириться с тем, что обстоятельства этой трагедии навсегда останутся в тайне».

Не далее как в прошлом октябре Сэлмон написала статью для известного женского журнала «Азур», в которой признавалась, что «смотрит на мир через толстое стекло» и «не справляется с происходящим».

Полиция Гемпшира подтвердила, что они рассматривают все возможные варианты развития событий. «Расследование продолжается, мы работаем в различных направлениях, – сказал представитель полиции. – С семьей Сэлмон сейчас сотрудничает специально назначенный офицер. Мы еще раз приносим свои искренние соболезнования родственникам и друзьям погибшей».

Таинственная смерть по-прежнему будоражит умы общественности, и последние откровения в сочетании с огромным интересом со стороны средств массовой информации неизбежно выведут эту историю на первые полосы газет.

«Она упрятала за решетку толпу прожженных преступников. Не удивлюсь, если кто-нибудь из них решил отомстить, – прокомментировал один из наших читателей на странице в сети «Фейсбук». – В городах царит сплошная безнаказанность… Сэлмон помогла поймать пару крупных шишек, злодеи такого не прощают».

• Фотография в этой статье была заменена 16 марта. На первоначальном снимке присутствовали Меган Паркер, Алиса Сэлмон и еще одна женщина: в подписи было указано, что это «Кирсти Блейк, печально известная подруга Алисы». Мисс Блейк сообщила нам, что на снимке изображена не она, и попросила убрать фотографию. Мы не преминули выполнить ее просьбу.

* * *

Электронное письмо, полученное Алисой Сэлмон от редактора журнала «Азур», 2 ноября 2010 г.

Алиса, добрый день!

Спасибо за отличную идею, я с интересом ознакомилась с вашим предложением. Мысли о статье не давали мне покоя по дороге на работу – как правило, это показатель потенциально удачного материала! Нужно, чтобы вы поделились личным опытом: расскажите о том, как дневник помог вам справиться с подростковыми проблемами. И используйте тот национальный архив – отличный ход, чтобы зацепить читателя. Давайте обсудим подробности.

Жду вашего звонка.

Оливия

P.S. «Противоядие от жизни» – шикарная формулировка. Вашего авторства или цитата?

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 27 марта 2012 г., 19:13

«Меган Паркер, лучшая подруга».

По крайней мере, тут они не соврали, Алиса; а дальше все пошло под откос. Наивная! С таким же успехом можно было отправиться на реалити-шоу в надежде, что тебя покажут с лучшей стороны.

«Дружба – это особая душевная связь, – сказала мне журналистка. Она нашла меня через социальную сеть. – В интервью вы сможете рассказать, почему Алиса была так дорога вам».

Чтобы не попасть впросак в самом начале съемки, я заранее уточнила, каким будет первый вопрос.

– Ничего сложного. Просто «опишите Алису».

Как ни странно, она сдержала свое слово.

– Добрая, – сказала я. – Красивая. Талантливая.

Журналистка, Арабелла, ободряюще кивнула; уголком глаза я видела, как движется камера. Они непременно хотели снимать интервью у реки. «Ваши слова прозвучат в контексте всей истории, – сказала мне Арабелла. – Зрители проникнутся происходящим».

– Меган, а вы не могли бы привести примеры?

Она постоянно называла меня по имени: подчеркивала свое дружеское отношение, убеждала, что мы на одной стороне и наша общая цель – рассказать всем об Алисе. Мне хорошо известны репортерские уловки и хитрости, в конце концов я сама работаю в рекламном отделе.

Я рассказала, как ты самоотверженно ездила через весь город, когда я валялась дома с гриппом; что с тобой никогда не бывало скучно и что такого солнечного человека надо еще поискать. Журналистка энергично кивала в ответ: зрителям нравятся такие подробности.

– Меган, что вы почувствовали, когда вам сообщили о смерти лучшей подруги?

Ты бы рассмеялась над этим вопросом. «Избитый приемчик».

– Я была просто раздавлена. До сих пор не могу оправиться. Мы всегда были вместе, с самого детства.

Мы стояли на берегу – как раз там, где, по мнению некоторых, ты погрузилась в воду.

– Расскажите о своем детстве.

Я умудрилась запутаться: сначала сказала, что мы познакомились в пять, потом – в шесть. Глупо, конечно, но я не готовилась к интервью, просто отвечала как можно искренней.

– Может, вы поделитесь со зрителями своими детскими воспоминаниями?

Воспоминаний было много, но они не вошли в готовое интервью. Так и вижу стажера или молодого профи, который безжалостно кромсает мои слова в программке для видеомонтажа, чтобы слепить броский сюжет. Лирические истории здесь только мешают, замысел состоял совершенно в другом.

Журналистка сверкнула профессиональной улыбкой, ловко переводя тему.

– Как вы думаете, что произошло той ночью?

Надо было сказать, что я не могу строить догадки и что ответы появятся, когда полиция выяснит факты, а сейчас нам следует воздержаться от досужих домыслов – хотя бы из уважения к семье Алисы. Увы, я ляпнула глупость, и сама прекрасно это сознаю: река вызвала лавину тоскливых мыслей, а журналистка совсем сбила меня с толку. Я сказала:

– Не стоило ей столько пить.

– Алиса была сильно пьяна?

– Не знаю, меня там не было.

– Как вы считаете, эта трагедия может послужить уроком для других девушек? Возможно, даже для всех нас?

Я не выдержала и расплакалась прямо под пристальным взглядом камеры. Эти кадры никто вырезать не стал. Неудивительно. Домашний ужин отлично идет под приправой из слез – чужих, разумеется. А уж как хорошо слезы подходят к чаю!

– Алиса была популярной?

– Очень. Ее все любили. А я – особенно.

– Вы упоминали, что кто-то ей угрожал.

– Я очень сильно ее любила…

– Такой страшный удар для близких. Особенно для молодого человека. У Алисы был возлюбленный?

Я молчала, надеясь, что она оставит мне лазейку. Что-нибудь вроде: «Кажется, ей нравилась передача “Моя большая цыганская свадьба”» или «Она планировала устроить благотворительный марафон, да?» – но журналистка встала на след.

– У нее был молодой человек?

Как будто она сама об этом не знала. Арабелла наверняка хорошо подготовилась, посмотрела другие сюжеты и почитала статьи на тему Алисы Сэлмон.

– Можно сказать и так. – Зря я ответила, следовало просто выругаться погромче: один преподаватель говорил, что, если все идет наперекосяк, нужно выругаться, и тогда репортерам придется вырезать из записи целый кусок.

– Ходят слухи, будто она собиралась замуж.

– Правда? – ошеломленно переспросила я.

Надо было давать интервью сразу после смерти Алисы, а не семь недель спустя. Тогда никто бы не осмелился на подобную наглость: горе еще не успело обрасти сплетнями. А теперь фокус сместился, журналисты охотятся за свежей кровью, обсуждают на редакционных собраниях, как «подать историю», и какое-нибудь юное дарование откапывает теории, гуляющие по Интернету: угрозы от пойманных преступников, реки алкоголя, ссора с парнем. У этих акул пера даже присказка есть: «Чем грязнее, тем интереснее».

– Говорят, она была непростым человеком, – заметила журналистка.

Я была готова заорать: «Да что вы себе позволяете?!» Но мне безумно хотелось исправить ошибку, хотелось, чтобы ты гордилась мной, – ведь я ненавижу быть в центре внимания. И я начала: да, многогранная личность, скрытые глубины, сложный характер. С каждым словом ты ускользала от меня все дальше и дальше.

– Расскажите немного про ее молодого человека, Люка.

– Он отличный актер, – сказала я и тут же пожалела о своей несдержанности.

– Актер?

– Без комментариев.

Камеры погасли, с меня сняли микрофон.

– Спасибо, дорогая, – сказала Арабелла. – Прекрасное интервью.

– Как, мы уже закончили? Мне еще есть что рассказать!

– В другой раз, дорогая.

Я знала, что будет дальше. Ребята упакуют аппаратуру, быстро перехватят что-нибудь на ланч и отправятся в студию. Арабелла сделает пометку в ежедневнике: «Материал подойдет для сюжета о злоупотреблении алкоголем или для летнего репортажа об опасностях на воде». Примерно годик спустя; да, на годовщину трагедии получится отличный выпуск.

– Вы гордитесь своей работой? – поинтересовалась я, и призрачное сочувствие, промелькнувшее было в глазах Арабеллы, исчезло.

Ее коллега сообщила мне, что интервью, возможно, покажут в шестичасовых новостях, если не появятся более «яркие» истории. «Может, в девять часов тоже», – добавила она.

Я позвонила твоим родителям, рассказала про вечерние новости и извинилась.

Финал репортажа вышел предсказуемым: крупный план, я смотрю на реку печальным взглядом. Его показали в шесть, в девять и в десять. Видимо, я плакала очень выразительно.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 20 мая 2010 г., 23 года

– Ну и как он?

– Милый.

– Милый? Тебе что, больше сказать нечего? Давай-ка, ты ведь журналистка!

– Хм, ладно. Очень милый.

Мег приехала в Лондон по работе, и мы решили встретиться за пиццей. Основной темой для обсуждений стал Люк.

Мы всегда сплетничали о парнях, еще со школы. Иногда она расспрашивала меня, иногда – я ее. Показала Мег его аватарку с фейсбука.

– Похож на Дэвида Теннанта, правда? Только без Тардис.

– И как, ты ему нравишься? Часто присылает эсэмэски? Раз в день или чаще?

– Чаще. Раз пять-шесть… Иногда больше.

– Маньяк какой-то!

И тут же, как по команде, пришло очередное сообщение. Мы рассмеялись. Я рассказала Мег, что Люк работает в IT-компании – не гиком-программистом, а менеджером. Поначалу мне казалось, что он строит из себя мачо: на второе свидание мой новый кавалер явился с синяком под глазом (играл в регби) – но потом стало ясно, что это все напускное.

– … а еще он отлично умеет слушать.

– Напомни, сколько раз ты с ним встречалась? – уточнила Мег. – А то, если судить по твоим рассказам, вы уже сто лет вместе.

– Два раза. Или три, если считать день знакомства.

Люк говорит, что я первой завела разговор, пока мы стояли у барной стойки в «Портерхаусе», но, по-моему, все было наоборот. «Надеюсь, ты дашь мне свой номер», – заявил он. Там было шумно, цифры пришлось повторять трижды. Люк сразу же позвонил, и в моей сумочке зажегся экран телефона. «Вот так-то! – сказал он. – Попалась».

На первом свидании мы гуляли по барам в Клэпхеме и Бэлхеме, а на прошлых выходных ходили в кино – таково непреложное правило вторых свиданий. Он вскользь упомянул про отпуск на горнолыжном курорте, сказал «мы»: но ведь вовсе не обязательно, что «мы» – это о женщине, может, он ездил туда с друзьями. А потом Люк честно признался, что в прошлом году у него были серьезные отношения с одной девушкой, Эми, и спросил, когда я в последний раз с кем-нибудь встречалась.

– Веду монашеский образ жизни, – отшутилась я.

– Мой последний роман закончился не очень удачно.

– С романами так всегда.

Я вспомнила, как бросила Бена, и покраснела от стыда. Но это уже неважно, давняя история. Не скрою, в прошлом году было совсем скверно, пришлось идти в больницу; мне и раньше выписывали антидепрессанты, поэтому врач задал неизбежный вопрос: «Как вы себя чувствуете?» – дежурная фраза, журналисты и телеведущие разбрасываются ею направо и налево. Эдакий ленивый интерес. Я ответила, что все нормально, и врач велел прийти на повторный осмотр. Потом я вышла в приемный покой, где сидели молодые мамы (наверное, я никогда не стану одной из них) и старенькие бабушки (такая участь мне тоже вряд ли грозит), и на глаза попался плакат про антибиотики – их стали выписывать все реже и реже, потому что у пациентов снижается сопротивляемость и организм не может самостоятельно побороть болезнь. И я едва не вернулась к врачу – ведь так все и было, мне не хватало сопротивляемости, окружающий мир неизменно оказывался сильнее. Стереть прошлое совсем нетрудно: прокручиваешь колесико мыши, выделяешь все письма, нажимаешь «Delete». И все. Я сидела с Люком в кино – в конце концов мы выбрали «Робин Гуда» – и думала, что начинаю жизнь с чистого листа. Завтра мы опять встречаемся. Идем не куда-нибудь, а в театр. Меня переполняют предвкушение и радость, я так счастлива! И заметьте, при написании этого текста автор не принимал психотропные вещества.

Возвращаясь домой из «Портерхауса», я смотрела на номер Люка и гадала, надолго ли он останется в моем телефоне: просто повиснет в списке недавних контактов, постепенно сползая вниз, или я все-таки сохраню его. Может быть, даже выучу наизусть. «А ну прекрати, Алиса, – сказала я себе. – Не увлекайся, потом больно будет».

Мне всегда хотелось принять участие в марафоне, однако на прошлой неделе, стоя перед входом в паб с «Мальборо лайт» в зубах и после третьего бокала вина, я подумала: «Я такая, какой хочу быть. И пусть все тренировки с марафонами катятся к черту! Веселись! Жизнь похожа на игру в “Скрэббл”: если тебе попались хорошие буквы, используй сразу, не откладывай на потом».

Может быть, мы с Люком просто встретились в нужный момент.

Все меняется. На работе меня ждет повышение. Стану старшим репортером – ни больше ни меньше. Мне нравится моя профессия. Нравится тот человек, которым я становлюсь, когда занимаюсь любимым делом; конечно, иногда приходится брать интервью у самых настоящих психов и выслушивать, как маньяки отстаивают свою невиновность, но помимо них есть и другие – удивительные дети, которые поступают в университет, несмотря на церебральный паралич, или обаятельные старушки, обретающие родственников, с которыми расстались полвека назад. Я освоилась со своей профессией так же легко, как и с учебой, узнала все тонкости и нюансы: полосы, колонки, молнии, сводки и развороты. Родной профессиональный жаргон.

Все меняются. Мег решила бросить рекламу и собирается вернуться в университет, Алекс нашел себе новую девушку, Софи – нового парня, Робби стал партнером в адвокатской фирме. Даже мой маленький друг Ржавчик исчез с горизонта. Я убеждаю себя, что он просто перебрался в другой район, но, скорее всего, лиса нет в живых. Он радовался каждому дню, срывал цветы удовольствий. Где я слышала это выражение? Теперь не отпустит, будет крутиться на самом кончике языка.

Допиваю свой ромашковый чай. Люк сказал, что в прошлом году встречался с девушкой… Интересно, он имел в виду, что они познакомились только в прошлом году или что они были вместе гораздо дольше, а в прошлом году расстались? Надеюсь на первый вариант.

Свидание – вот слово дня на сегодня. Отлично звучит. Свидание!

Мег была права. Такое впечатление, что я знаю Люка уже сто лет.

* * *

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 26 февраля 2012 г.

Я не собирался подкарауливать тебя у реки.

Надеялся, что хоть раз за вечер подвернется случай, когда ты останешься одна, следил за тобой в каждом пабе, но поблизости все время ошивались подруги. Один раз почти подловил тебя по дороге в туалет – а ты остановилась поболтать с каким-то дедулей. Понятия не имею, кто это был. Старая моль в твидовом пиджаке, сразу выделялся на фоне толпы. Может, владелец заведения.

Я обежал полгорода, а потом меня осенило. Фейсбук и твиттер. «Прилежно готовлюсь к утреннему похмелью», – этот твит ты отправила в 16:12. «А теперь идем в «Нандос», – в 17:20. «Саутгемптон круче всех», – в 18:12. Я пролистал предыдущие твиты. «Можно ли по-настоящему узнать другого человека?» – 13:41. «Иду в атаку», – 13:51.

Ты удивилась, заметив меня. Будто не поверила собственным глазам.

– Люк, – сказала ты. – Люк.

– Привет, Ал. Не ожидала? Решил тебя навестить.

– Не хочу никого видеть.

Мы были на берегу реки, ты сидела на скамейке.

– Ты похож на автобус, – заявила ты и рассмеялась, но смех был невеселый.

– А ты пьяна.

– Не читай мне мораль.

Было темно, в воздухе начали кружиться снежинки.

– Смотри-ка, снег, – сказала ты. Правда, получилось похоже на «шматрикашнег». – Если упадешь, лететь придется долго.

Ты глотнула джин-тоника из жестяной банки. Начала всхлипывать, и я решил, что тебе чего-то подсыпали в выпивку. От этой мысли меня охватила ярость: моя замечательная, чудесная Ал оказалась в баре рядом с какой-то сволочью. Пьяная, беспомощная, и все по моей вине. Если бы судьба сложилась иначе, мы могли и не встретиться. Если бы в «Портерхаусе» ты стояла на пару метров подальше, если бы поезд в метро задержался секунд на тридцать, если бы кто-нибудь из моих коллег задал дополнительный вопрос и совещание затянулось на пару минут, ничего бы не было.

– Весь вечер пытался до тебя дозвониться.

Ты принялась судорожно ощупывать карманы.

– Потеряла телефон.

– Нет, солнышко. Вот он лежит. – Я поднял телефон и протянул тебе. Кажется, он включился при ударе о землю – играла музыка, одна из твоих любимых групп, «The XX». – Ты не замерзла?

– Руки холодные, сердце горячее.

Щеки у тебя раскраснелись, волосы были растрепаны: точно так же ты выглядела после секса. Может, нам нужно провести вместе ночь, и тогда у нас получится собрать разбитые отношения по кусочкам, и все наладится, и я больше не буду таким кретином… Я хотел взять тебя за руку, но ты оттолкнула мою ладонь.

– Нет, только подумай! Моя мама!

Я вспомнил миссис Сэлмон, как она наливала кофе и расспрашивала меня про работу. «Наверное, в молодости она была красавицей, – сказал я после знакомства. – Горячая штучка». «Эй, следи за языком!» – воскликнула ты. Я все равно остался при своем мнении – насчет красавицы, конечно, не горячей штучки.

– А как же лемминги? – спросила ты. – Ты не ответил на письмо про леммингов.

Разумеется, не ответил, я его еще даже не видел. Не мог понять, что за чепуху ты несешь, и злился все сильнее.

– Мы с тобой должны быть вместе, Ал! Вместе нам все нипочем.

– Ага. Мы с тобой и девушка из Праги! – Меня будто холодом обдало. – Почему я не могу избавиться от этого чувства?

– Какого?

– Как паршиво быть мной!

Я с трудом разбирал слова. Ты совсем промокла. Будь у меня пальто, я бы набросил его тебе на плечи.

– Ну что ты говоришь, Ал! Ты замечательная.

– Замечательные люди не сидят по ночам в таком месте.

Я огляделся по сторонам: киоск с мороженым, ступеньки к воде, мост. «Мы смотрим на реку и видим совершенно разные вещи», – подумал я.

– Быть одному – тошно.

– Быть вместе с дрянью – хуже. Люди так устроены, в них нельзя выбрать только то, что нравится. Я не ассорти из конфет. Если уж обещал, то принимай как есть!

– И принимаю.

– Только когда не нужно напрягаться! А что ты запоешь, если начнутся трудности? Это проверка на прочность, Люк. Я говорила, что мне нужно время; почему ты не послушал?

Интересно, как мы потом будем вспоминать эту ночь. Мы с тобой часто бродили по пабам, а на следующее утро собирали воспоминания по кусочкам; мне нравились такие буйные вечера, но с недавних пор хотелось покоя. Не напиваться, просто быть рядом. Помню, я наблюдал за тобой в самом начале знакомства – ты раздевалась, смывала косметику, – и в этот момент на меня снизошло внезапное откровение: все не так уж и плохо, у меня есть шанс.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Люк, тебе когда-нибудь хотелось уплыть отсюда к чертовой матери? Мне вот хочется. Уже не понимаю, кто я такая.

– Ты Алиса.

– Очень смешно, – ответила ты. А потом: – Кто это? Кто такая Алиса?

Мимо проехала полицейская машина, и вой сирены разорвал кокон тишины, окружавший нас; ты снова захлебнулась в пьяном дурмане.

– Хочу к друзьям. Домой! Где мой дом?

– В Бэлхеме. Ты живешь в Бэлхеме.

– Меня там нет. – Ты поежилась и обхватила себя за плечи. Тонкие руки, хрупкие кости, так легко сломать. – И я не сплю. Ветер на снегу…

– О чем ты, Ал?

– Нет, не так, – бормотала ты. – Снег заметает…[4] Надо, чтобы правильно.

Мимо, завывая и мигая огнями, промчалась «Скорая».

– Кому-то сегодня не повезло, – заметила ты.

С тобой часто бывало такое: на секунду опьянение проходило, будто ты выныривала на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Ты смахнула снежинки, упавшие на джинсы – совсем новые, наверное, ты купила их уже после нашей ссоры. Что еще произошло в твоей жизни за последние два месяца? Вот так и бывает – влюбленные расстаются, опускают руки, перестают бороться, – и я подумал: «Черт с ним! Чего еще ждать? Подходящий случай никогда не подвернется, этот тоже вполне сойдет», – и упал перед тобой на колени.

– Алиса, единственная моя!

А ты, наверное, решила, что я поскользнулся, и расхохоталась.

– Эй, вставай-ка! Будь мужчиной.

Я поднялся, закипая от злости. Сделал несколько глубоких вдохов, невидящим взглядом уставился на мемориальную табличку в честь какой-то погибшей женщины. «Она любила сидеть на этой скамье и смотреть, как мимо течет жизнь». Ты закурила, глубоко затянулась пару раз, выдохнула дым мне в лицо.

– Не надо. Не хочу тебя ненавидеть, – сказал я. Все шло наперекосяк.

Ты снова глотнула джина из банки, поднесла сигарету к губам.

– Не смей вытирать о меня ноги, – процедил я.

– Катись к своим любовницам.

– Алиса, какие любовницы? Всего одна ночь, давным-давно!

– Один – ноль в твою пользу. Как говорил король Лир, ты мне нагадил больше, чем тебе я.[5] – И ты рассмеялась собственной шутке.

Где-то вдалеке припозднившиеся прохожие горланили песни.

– Почему вы все просто не оставите меня в покое?

Не знаю, кого ты имела в виду. Может, того парня, с которым флиртовала в «Ол бар уан»? Ты практически сидела у него на коленях. А я стоял под окном паба и наблюдал за вами сквозь стекло, как за акулами в аквариуме. Едва не ворвался внутрь. Думал, ты встретила кого-то из своих бывших и решила отомстить за Прагу. Ладно, сам во всем виноват. Ревность, как горе, расползается в разные стороны, приносит с собой гнев и боль, а мне хотелось только одного – вернуться к прежней жизни. Чтобы мы вместе смотрели комедийные шоу по вечерам. Я даже не стану возражать, если ты включишь этот глупый детектив, «Валландер». Чтобы ты приходила ко мне домой, ругалась из-за грязной посуды и старых коробок из-под пиццы, выбегала из душа, дрожащая и мокрая, говорила, что если мы поднапряжемся и объединим наши финансы, то можно снять квартирку на двоих – что-нибудь дешевое, на окраине, в иммигрантском квартале – нам должно хватить.

– Все честно, я рассказала про свои чувства, – заявила ты. – Любовь нельзя перекрыть, как воду в кране. Я ведь всю душу выплеснула в том письме. Или тебе мало? Ты даже не ответил.

– У тебя такой несчастный вид – обнять хочется.

– Объятия – это хорошо. Только не с тобой и не сейчас.

В груди росла и крепла обида. Я застрял на одном месте, обречен вечно повторять одну и ту же ошибку, как в какой-то чудовищной пародии на «День сурка». «Мне двадцать семь, – подумал я. – Уже слишком стар для таких приключений».

– Помнишь, как мы купались голышом? – спросила ты. – Может, повторим?

– Не городи чепухи, снег идет.

– Ты сам уже нагородил всякого. В Праге и не только.

Обида давила изнутри; я попытался досчитать до десяти, прислушался к шуму воды у далекой плотины, но не выдержал на цифре шесть:

– Посмотри на себя! Позорище.

– А сам-то! Стоим друг друга. И я, и ты, и даже мама.

Мне страшно хотелось напиться. За вечер я успел опрокинуть шесть или семь пинт, но это не помогло, алкоголь не затопил пустоту, не вытеснил воспоминания о тебе, о нас, о том, что было. Хотелось надраться в хлам, чтобы вообще ничего не понимать – и не видеть, как все рушится от каждого неверного слова.

– Не угостишь? – Я кивнул на банку с джином.

– Закончился. Больше нет.

Все должно было сложиться иначе: я собирался сделать предложение. Но теперь внутри ядовитыми спорами прорастала ярость: жгучая, удушливая, едкая. На смену любви пришло новое чувство, беспощадное и неудержимое.

– Пойдем со мной в отель.

– Спасибо, я лучше на скамейке переночую.

Ты уныло разглядывала мемориальную табличку, затем подняла на меня глаза и, хихикнув, прищурилась.

– Это у тебя ключи в кармане или ты просто рад меня видеть?

Я покосился вниз: сквозь брючную ткань проступали очертания ювелирной коробки. Даже предложение я сделать не смог, и это ты была во всем виновата. Завтра расскажу новости Чарли, напустив на себя беззаботный вид. Напишу эсэмэс из отеля или по дороге домой: «Я снова в строю, приятель! Твой второй пилот готов к подвигам. По пиву в пятницу?» Голова шла кругом – то ли от безумной радости, то ли от отчаяния. Я выхватил коробку из кармана и швырнул в реку. Она с тихим всплеском ушла на дно.

– Что это было? – рассеянно поинтересовалась ты.

– Давняя история. Ты тоже скоро ею станешь.

– Какая философская мысль! – сказала ты и расхохоталась мне в лицо. И вот тогда я сорвался. Твой смех, растрепанные волосы, недокуренная сигарета под ногами – в ту минуту я был сам себе противен, а ты оказалась единственным человеком, которого я ненавидел сильнее. Надо было растоптать все, что еще осталось, сровнять с землей, чтобы мы больше не могли причинить друг другу боль.

– Та девчонка в Праге – просто огонь, – бросил я и с ослепительной четкостью вспомнил, как жил раньше, до тебя: ни тревог, ни забот, ни потерь, некого предавать и не от кого ждать предательства. – А какой секс! Просто закачаешься. В постели с тобой я лежал как труп, да и ты не проявляла энтузиазма.

– Забавно, я пришла к такому же выводу.

Ты попыталась вытряхнуть последние капли джин-тоника из банки. Я схватил тебя за рукав, раздался треск ткани. В прорехе показался черный кружевной бюстгальтер – мой подарок на День святого Валентина. Меня обуревали противоречивые желания: прижать тебя поближе, чтобы весь мир ушел на второй план, или оттолкнуть как можно дальше, чтобы уже никогда не видеть. Да, так будет лучше, я никому не сделаю больно, никто не сделает больно мне. Справлюсь, выживу. Ничего другого не остается, знакомая рутина: субботним вечером знакомишься с девушкой, воскресным утром выпроваживаешь ее из дома, чмокаешь в щеку и в ответ на дежурный вопрос обещаешь перезвонить, а потом отправляешь сообщение Чарли, мистеру Холостяку: «Дружище, я вчера такую куколку подцепил!» В тот день в баре я заговорил с тобой, потому что терять было нечего; так радовался, что эта неприкаянная муть закончилась, а теперь снова придется возвращаться к старым привычкам. Хуже не будет, я справлюсь, но сначала – разделаюсь с тобой, чтоб даже воспоминаний не осталось. Знаешь, Ал, в ту минуту я люто тебя ненавидел за обещание новой жизни, которое ты мне подарила. Глядя на бетонные балки и опоры моста, я вспомнил, что когда-то хотел стать архитектором. Еще одна позабытая мечта.

– Пожалуйста, пойдем со мной. – Последняя жалкая попытка.

Ты запрокинула голову.

– По крайней мере, Бен не корчил из себя святошу.

Я ничего не ответил, хотя незнакомое имя вызвало новую вспышку злости; на секунду я четко представил, что будет дальше. Ты станешь воспоминанием – как Эми, Лора и Пиппа. Два-три года спустя я оглянусь назад и испытаю легкий укол сожаления. От тебя останется только расплывчатый образ, очередная ступенька на пути к другой женщине, кем бы она ни была. Может, сегодняшний вечер превратится в нашу с ней любимую шутку: нелепая история о том, как я поссорился с девушкой на заснеженной скамейке у реки. Как помчался вслед за своей бывшей в Саутгемптон, будто идиот какой. «Знаешь, я тогда встречался с журналисткой…». Мы посмеемся, сначала смущенно, потом неловкость исчезнет, и мы будем хохотать над этим вечером, над тобой, над нами, точно так же, как ты смеялась над историями про мои предыдущие расставания: Эми порвала со мной за ужином, а с Лорой я разругался на автобусной остановке в Нисдене, когда она заявила, что у меня атрофирована способность чувствовать. Я не хотел терять Эми, не хотел терять Лору, не хотел терять тебя. Когда же этот кошмар закончится?

– Ал, я люблю тебя, – снова повторил я. Ты была не единственной, кто плакал в тот вечер. – Я не дам тебе уйти.

Тут ты вскочила, и я схватил тебя, маленькую, мокрую от снега; ты всегда твердила про свой огромный рост – не ниже Шрека! – но в ту секунду мне показалось, что я в два, в три, в сто раз выше. Такая хрупкая, такая красивая. А я не смог тебя уберечь. Господи, как же я злился.

– Ну почему вы все так и норовите меня облапать! Перестань!

Когда ты закричала, я зажал тебе рот, чтобы случайные прохожие не сбежались на вопли. Твое дыхание, губы, зубы, ноздри, горло – у меня под ладонью. На дальнем берегу реки мелькнул огонек сигареты.

– Пусти, задыхаюсь, – просипела ты.

– Перестань кричать.

– Помогите! На помощь!

– Тише… Я пытаюсь тебе помочь.

– Мне больно!

– Да плевать я на тебя хотел. Хоть с моста прыгай, – прошипел я, крепче стискивая руки.

Ты вывернула голову набок, но я не ослабил хватку. В вырезе блузки была видна ложбинка между грудями. Перед глазами вспыхнуло воспоминание: вот ты лежишь на кровати, обнаженная… И похоть потянула меня вниз, на дно, как рыба блесну. Я вскинул руку, но ты отмахнулась, и тогда я вцепился в тебя что есть силы. Стиснуть покрепче, удержать, остановить, чтоб ты наконец выслушала меня!.. Спустя секунду я понял, что у меня в кулаке остался клок твоих волос.

– Убери руки! – крикнула ты.

* * *

Пожелания, оставленные на прощальной открытке для Алисы Сэлмон, газета «Саутгемптон мессенджер», 20 ноября 2009 г.

Мы будем скучать по тебе и твоему смеху. Какое счастье, что теперь никто не будет сушить грязные кеды на батарее!

Аманда

Сразу было ясно, что такая крупная рыба, как ты, рано или поздно заинтересует других работодателей. Это отличный шанс, и ты не должна отказываться. Нам остается только завидовать Лондону. Спасибо за прилежную работу и неизменный энтузиазм. Может, у нас получится переманить тебя обратно?

Марк

Крупная рыба! Как тебе каламбурчик?

Мы вызвали дератизаторов, чтобы разобрать твой стол. Предупредили, что внутри наверняка живут крысы!

Барбара С.

Помнишь, как прогремела кампания по поимке ночного маньяка? Ты отправила за решетку одного из самых опасных преступников Саутгемптона, можешь по праву гордиться этим! Удачи.

Бев

Следующая остановка – «Нью-Йорк таймс»! Не думаю, что ты надолго задержишься в Бэлхеме.

Гэвин

P.S. Если Казза скажет, что твой прощальный подарок – это ее идея, не верь! Подарок придумал я.

Дерзай, рыбина! Если забудешь у нас айпод, не переживай: к нему никто даже пальцем не притронется. В литературе ты разбираешься куда лучше, чем в музыке. Спасибо за все те книги, которые ты мне советовала, и за чудесные воспоминания.

Белла

Хнык! Ты была мне как старшая сестра! Чувствуешь себя старой и мудрой?! Ты меня многому научила и всегда выслушивала любое мое нытье. С тобой так здорово работать! Твитни мне, мисс Ди!

Целую, Эли

Тот день, когда новенькая девочка отказалась «навещать покойника» и сказала об этом прямо в лицо нашему секси Секстону, уже стал легендой.

Гэвин

Надеюсь, тебе понравится «Киндл». Это новая широкоэкранная модель с графическим дисплеем! Теперь тебе придется прочитать Кафку, не отвертишься.

Казза

P.S. Гэв врет как дышит!

И кто же будет заваривать чай? Ты вечно делаешь такой крепкий, что аж ложка стоит!.. Удачи в столице. Ви завидует! Когда можно наведаться в гости? Чур, мне две ложечки сахара.

Фил

Без тебя вечеринки во «Флеймс» потеряют свое очарование. Обязательно навещай нас! Бармен, мне двойной! :)

Джульет

Удачи!

От Энтони Стэнхоупа

Вы изображаете равнодушие, мисс Сэлмон, но я-то точно знаю, что ваше сердце полностью принадлежит мне. Когда все-таки решишься прийти на свидание, пиши. Такой завидный кавалер, как я, не будет ждать до скончания века!

Большой Том

Талантливая журналистка, королева выпечки, спортсменка, волонтер, защитница обездоленных, любительница текилы и замечательный друг. У тебя есть хоть какие-нибудь недостатки? Мужчины Лондона, берегитесь!

Люблю сильно-сильно, крепко обнимаю,

Мишель

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 29 июня 2012 г.

Дорогой мой Ларри!

После полицейского участка я отправился к реке. К тому самому месту, где успели побывать все наши тележурналисты – будто так можно обрести новый взгляд на произошедшее. «Трагедия случилась именно здесь, – тихо и убедительно вещали они. – На этом живописном берегу оборвалась жизнь юной талантливой девушки! Обычный субботний вечер с друзьями – привычный отдых для сотен из нас – обернулся страшной бедой». Они обрушивали на зрителей потоки неподтвержденных фактов: скорость течения пятого февраля (от средней до высокой), вес погибшей (тут данные сильно разнились – от 55 до 65 килограмм), ее одежда (джинсы, лиловая шелковая блузка и сапоги… высокие, черные, из «Топ-шопа» – один журналист сильно увлекся, рассуждая о ее обуви).

Поначалу к месту происшествия приносили цветы: море красных, розовых и желтых лепестков на снегу – великолепный фон для репортажа. Теперь там лежал один пожухлый букет, остатки былой роскоши. В поздний час там не было ни души; я сошел вниз, опустил руку в воду, содрогнулся от холода. В новостях говорили, что тело обнаружил бегун, потом – прохожий с собакой. Я разыскал его; свидетель сильно удивился и уточнил, является ли мое расследование официальным. «Разумеется», – поспешил я его успокоить. Задал все возможные вопросы, изобразив полную неосведомленность; в этой истории слишком много пробелов, важно узнать подробности. Вначале он принял труп Алисы за упавшее дерево, потом заметил, что на «дереве» была одежда. «Я просто глазам своим не поверил, – рассказывал он мне за столиком в маленьком кафе. – Мертвая женщина у самого берега! В голове не укладывалось». Как говорят судмедэксперты, налицо были первые признаки пребывания трупа в воде. Конечно, свидетель выразился иначе: тело Алисы покрылось «гусиной кожей», ладони вспухли и сморщились, как у прачки (медики называют это «мацерацией»). Он отставил кофе в сторону и добавил, что в руке у нее была палка. Такое часто случается: пальцы, скованные трупным окоченением, не разжимаются даже после смерти. Если бы тело осталось в воде на более долгий срок, рыбы и рачки постепенно обглодали бы щеки, губы и веки. Еще один новый для меня термин – антропофаги. Если бы Алиса пробыла в воде дольше, то тело сначала опустилось бы на дно, а потом всплыло бы на поверхность из-за газов, выделяемых бактериями. «Вздулся и вспучился» – это мерзкое описание попалось мне в одном из чатов.

Свидетель жутко боялся, что его арестуют: с полицейских станется, они могут сложить два и два так, чтобы получилось пять. «Муниципалитет заменил почти все ограждения у моста», – добавил он.

Я рассказал про работу Алисы в местной газете: как искренне она боролась, каких успехов достигла благодаря настойчивости и упорству.

– В ограждении были дыры, однако, чтобы подойти к самому краю, надо хорошо постараться.

Алиса не могла покончить с собой. Только не она. В ее дневнике на каждую страницу душевных страданий приходилось по две страницы незамутненного счастья. У девочки бывали тяжелые времена, но она упрямо справлялась со всеми трудностями. Лиз, бедолага, мечется от теории к теории. Думаю, рано или поздно она придет к версии о самоубийстве, хотя эта бездна ее пугает. Пока что Лиз категорически отказывается признавать такую возможность, и мои наблюдения этому не противоречат: несмотря на все невзгоды, Алиса шла вперед, прогоняла уныние, упрямо добивалась своего, жила.

Там, на берегу, я снова опустил ладонь в воду, и на секунду перед глазами вспыхнуло воспоминание: шлюпка скользит по реке, я наклоняюсь через корму и трогаю волны. Не выдержав, я упал на четвереньки и крикнул: «Где же ты, милая?» Из воды на меня глянуло отражение – очки-полумесяцы, кустистые брови, морщины, пучки волос, торчащие в разные стороны… Каково это: шагнуть за край, следом за ней? Ларри, я не боюсь боли, физические страдания можно перетерпеть. Мне невыносима мысль о медленном угасании. На глазах у Флисс! Я и так причинил ей слишком много боли.

«Даже не думай, ты от меня не отделаешься», – сказала она. Я пошутил, что неплохо было бы съездить в Швейцарию напоследок, и Флисс едва не расплакалась; стала убеждать меня, что жизнь бесценна, и никто не вправе ее обрывать, что она дорожит каждым мгновением, проведенным вместе.

Мальчишка с татуировками упомянул харакири, и я огорошил его лекцией о значении этого ритуала. Объяснил, что самурай, понесший поражение, вспарывал себе живот, чтобы смыть позор. Я говорил и говорил, и это было похоже на выступление перед аудиторией: если сосредоточиться на подробностях, то перестаешь замечать все, что тебя окружает, перестаешь чувствовать, остаются только сухие факты и стройные цепочки умозаключений. «Честь была превыше всего. Человек просто не мог вынести позора», – сказал я, и мальчишка снова спросил, почему я говорю о людях так, будто сам отношусь к другой породе. Потом потребовал денег, а я в ответ рассказал, что чем меньше звуков издавал самурай, вспарывая себе живот коротким мечом – вакидзаси, – тем более достойной считалась смерть.

Стоя на берегу и глядя на мост, я понял кое-что очень важное, Ларри: от моих знаний нет никакого прока. Если бы я взрезал себе живот – слева направо, потом резко вверх, как самураи, – все научные факты не помогли бы остановить кровь, хлещущую к моим ногам. Они совершенно бесполезны; можно выучить сотни новых слов – брахитерапия, золедроновая кислота, – но болезнь от этого не исчезнет.

– Рак способствует расширению словарного запаса, – сказал я Флисс после очередной поездки в больницу.

– Люблю тебя, – ответила она. И я решил, что расскажу ей все без утайки. Когда исследование будет завершено, когда история Алисы сложится воедино, я расскажу Флисс – и всему миру – о том, как дорога была мне эта девочка. Она и ее мать. Им отведено важное место в моем сердце, и Флисс должна узнать об этом, иначе все мои клятвы и заверения, все мои признания в любви не стоят и ломаного гроша.

– Ты затеял хорошее дело. Девушку надо собрать заново, – заметила однажды Флисс, когда мы просматривали фотографии Алисы на моем ноутбуке.

– Можно подумать, она Шалтай-Болтай, – пошутил я. Тому бедолаге не помогла даже вся королевская конница и вся королевская рать.

– Ты же не собираешься публиковать эти материалы? – поинтересовалась Флисс.

Наивная душа, она ни о чем не подозревала.

Новое, незнакомое чувство толкает меня на неожиданные поступки: я говорю ректору: «Нравится вам это или нет, но я буду продолжать свое исследование»; бросаю в лицо канцлеру: «Мне все равно, какого мнения вы придерживаетесь по данному вопросу»; новому преподавателю, широкоплечему здоровяку с квадратной челюстью, тоже достается: «В постели вы такое же бревно, как и в лаборатории?». Оно промелькнуло, когда я впервые заподозрил истинную причину недомогания, вынуждавшего меня бегать в туалет по пять раз за ночь. И снова всколыхнулось под проницательным взглядом врача. И опять – когда консультант произнес слово «неизлечимо». Теперь я знаю, что это за чувство, Ларри. Я больше не боюсь. Впервые в жизни я ничего и никого не боюсь.

– Ты больше не получишь от меня ни пенни, – сказал я мальчишке с татуировками. Было слышно, как у него в наушниках играет музыка. Может, после смерти будет так же, подумал я: останутся только далекие отзвуки мира. Он полез в свой рюкзак. Я ждал, что мне вручат очередной трофей из гардероба Алисы, но он достал стеклянную статуэтку, которая должна была стоять в буфете у меня дома. Я купил эту статуэтку в подарок Флисс еще до переезда.

– Да пошел ты. – Мои слова оказались неожиданностью для меня самого.

Он растерялся. Почему я никогда не давал сдачи школьным задирам, Ларри?

– Мне глубоко наплевать, кому ты отдашь письмо, – продолжил я. – Жить мне осталось совсем недолго, а вот у тебя в запасе еще лет пятьдесят. Представляешь, какой ужас – еще полвека мучиться в твоей шкуре. Тебе есть что скрывать и есть что терять. Я больше не намерен платить за твое молчание.

Интересно, что подумал бы о нас случайный посетитель: преподаватель беседует со студентом? Ученый со своим лаборантом? Отец разговаривает с сыном – младшим, судя по виду, от второго брака; паренек заглянул к отцу, чтобы вытряхнуть из старика немного налички?

– Ты бесишься, потому что мы похожи, – заявил он. – Притворяешься важной птицей, но под солидной маской прячется тот, кто ни капли не лучше меня. Ты – это я в твидовом пиджаке.

В ответ на его слова я просто расхохотался.

– Да пошел ты, – прошипел он.

Интересно, будь у меня сын, мы общались бы точно так же? Ссорились бы или уживались мирно? Обожали друг друга, доверяли, любили? Я потянулся к статуэтке, толкнул – и она упала на пол, разлетевшись на сотни осколков.

– Тебе не скрыться от правды. В книге будет все – найдется место и для такой мелкой дряни, как ты.

– Мистеру и миссис Сэлмон наверняка захочется почитать увлекательную историю.

Если дело сложится так, как я задумал, то нам всем придется окунуться в увлекательную историю.

Коронер едва ли не прямым текстом признал, что вскрытие не дало никаких зацепок: рот и нос в белой пене, легкие полны воды, а желудок – речного сора. Патологоанатомы не сомневались в причине смерти. Всем ясно, что Алиса захлебнулась, но никто не знает, что случилось на берегу. Забавно, правда? В мире, где камеры пристально следят за каждым твоим шагом, где случайные свидетели видят каждый твой жест, наша девочка умудрилась пропасть с радаров. Для широкой публики ее смерть до сих пор остается тайной. Виновного следует посадить за решетку. Хотя многие наверняка решат, что за решетку надо убрать меня – за то, что произошло в декабре 2004-го. Впрочем, это другая история.

После полицейского участка я пришел к реке и просидел там до рассвета; смотрел на воду, на плавучий сор, на сильные, быстрые, непроглядно-черные волны, несущиеся мимо. Искал Алису взглядом. На ум пришла старенькая детская книжка про Шалтая-Болтая: потрескавшаяся желтая обложка, шершавый переплет, история про крошку-яйцо, свалившееся со стены.

– Антропоморфный персонаж, – говорил мне отец. – Помнишь, что значит это слово, Джереми?

Я не помнил, хоть ты тресни; хотелось прочитать стишок вслух, послушать, как папа мне читает – хотя бы разочек – знакомые, привычные строчки.

– Опять за старое? – процедил он. – Может, ремень подстегнет тебе память? – Его рука потянулась к пряжке.

Один катрен. Я могу проанализировать стихотворную форму детской песенки, я знаю, что это раздражительное, напыщенное яйцо появляется в книге «Алиса в Зазеркалье» и ведет беседы о семантике; я все знаю – да только какой с тех знаний толк?

Интересно, наша Алиса читала Кэррола? Ей бы понравилась главная героиня. Я снова соберу тебя воедино, милая, и когда книга будет готова, когда мы оба окажемся под одной обложкой, – тогда, наверное, придет и мое время падать во сне со стены.

Я встречался с ней в день смерти, вот в чем загвоздка, дружище. Полиция ничего не знает об этом, незачем – они все превратно поймут. Никто не видел ни нашего разговора, ни ссоры – но чуть что, слухи пойдут с удвоенной силой. Я следил за ее передвижениями по сети «Твиттер»: список пабов и баров, булавки на карте. На улице с говорящим названием Бар-стрит мне наконец-то удалось ее нагнать. Перед входом в паб собрались курильщики, из гущи толпы доносился знакомый смех. Я узнал этот тембр и стал жадно искать ее взглядом. Мелькнули темные локоны.

Алиса.

– Ты! – Она испугалась и удивилась. А спустя несколько минут отвесила мне звонкую пощечину.

Ларри, ну почему, почему она надела сапоги, а не туфли? Туфли легче, они бы не тянули ее ко дну. Свидетель с собакой говорил, что на лице у Алисы были ссадины. Видимо, течение протащило труп по камням. Может быть, по ступенькам. Тяжелые волны бросали и бросали ее о берег.

У меня в голове крутится одна и та же картинка: река несет Алису прочь – но в глубине души я знаю, что она ни капли не похожа на Офелию. Еще один новый факт в мою коллекцию: мертвецы в воде всегда всплывают лицом вниз.

Искренне твой,

Джереми

* * *

Сообщение от Элизабет Сэлмон, 4 февраля 2012 г., 13:27

Алиса, солнышко, сделай одолжение: у меня не получается зайти в почту. Проверь ящик со своего телефона. Я в садовом центре, нужен код ваучера. Письмо с кодом пришло вчера. Надеюсь, ты хорошо повеселишься на выходных в Саутгемптоне. Папа говорит, не пей слишком много. Целую, мама.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 3 июля 2012 г.

Все шло отвратительно, Ларри. То есть как обычно: бессмысленные, глупые разговоры, профессиональные препирания, вечная борьба за звание лучшего антрополога. Спасало одно – алкоголь лился рекой.

На фуршет после научной конференции я пришел с Лиз: мы не прятались украдкой в дешевом отеле, не встречались на полчаса в моем кабинете за закрытыми шторами, не сидели в машине, припарковавшись на обочине в Нью-Форест. Мы вместе пришли на вечеринку, как она и хотела. Мы вместе, на людях.

Каждый раз, когда открывалась входная дверь, я вздрагивал и оборачивался.

– Расслабься, – фыркнула она. – До дома тысячи миль. Тебя здесь никто не знает. Да и кроме того, людям интересны только они сами, ты же сам говорил. Такова человеческая природа.

В гостиной несколько человек танцевали под «ABBA». Моих ровесников на фуршете не было: либо совсем юные двадцатилетние дарования, либо ученые средних лет. На Лиз было черное платье и ожерелье – мой подарок; она выглядела просто божественно. Я глаз не мог отвести от ее шеи, от этого белого изгиба – нежнее лебединого пуха, изысканнее орхидеи, изящнее старинной вазы. Я сам себе напоминал героя какого-то фильма – вроде Чарлтона Хестона или Грегори Пека.

К Лиз тянулась бесконечная вереница мужчин.

– Вы ее спутник? – нагло поинтересовался один.

– Ну не отец же, – отрезал я, задохнувшись от ревности. Решительно обнял ее за хрупкие плечи и прошептал на ухо: – Ты прекрасна.

Лиз напряглась. Я должен был догадаться, что все так и закончится: во время ланча она молча ковыряла вилкой форель, а когда я спросил, нравится ли ей рыба, коротко ответила: «Суховато». Все мои попытки перевести разговор на безопасную тему ни к чему не привели, хотя я старался. Завел речь про «Мэри Роуз», потому что думал, что Лиз интересуется судьбой корабля, который 437 лет пролежал на морском дне.

– Я так больше не могу, – сказала она.

– Согласен, вино здесь паршивое.

– Мне нужно знать, что ждет впереди, хоть приблизительную траекторию.

Я ждал, пока она переключится на что-нибудь другое. Однако молчание затягивалось. Тогда я попытался отшутиться:

– Сразу видно, что ты занимаешься английской литературой. Еще немного, и заговоришь про параболы и кривые на графике нашей жизни.

– Не смейся. Я серьезно. Мы с тобой увязли в дешевой драме. Это несправедливо по отношению ко всем – и в первую очередь к Флисс.

Имя жены тенью промелькнуло над нашими головами. Дети хозяев терроризировали гостей весь вечер. Они промчались мимо нас на кухню. Несчастные, родители заставили их нарядиться в галстуки и майки. В семье безумных ученых нет покоя даже невинным чадам.

– Почему мужчины всегда думают, что им можно плевать на правила? – спросила Лиз.

Я ждал, надеясь, что вопрос был риторический.

– Неужели ты не понимаешь? Если мы останемся вместе, то я не хочу стыдиться своей любви.

Один из малышей, по-взрослому серьезный – в его возрасте я был таким же – подошел к нам и представился. Когда-то мы с Флисс составили список, и это имя в него входило. Но мы уже давно не говорили о детях. Она осталась дома; наверняка смотрела комедийное шоу «Два Ронни», смеялась над шутками про теленовости и уходила варить кофе, пока Ронни Корбетт травил свои нудные байки.

– Ты не собираешь бросать жену, так ведь? – поинтересовалась Лиз, когда малыш ушел.

– Не торопи события. Мы знаем друг друга всего пару месяцев.

– Пару месяцев, пару лет – какая разница? Ты все равно ее не бросишь.

– Разве верность – плохое качество?

– Шутки здесь неуместны, Джем. Все мы стремимся управлять своей судьбой, а в твоей жизни я просто случайный попутчик.

Я покосился на часы. Она жадно приложилась к джину.

– Ты меня любишь? – спросила Лиз.

– Ого, вопрос в лоб!

– Да, в лоб. И я жду ответа.

– Мы, антропологи, так и не составили внятное определение данного концепта, – начал я. – Считается, что любовь, особенно романтическая, в процессе эволюции позволяет нам сосредоточиться на одном партнере, чтобы объединить усилия для воспитания потомства. Американские ученые проводят весьма интересные исследования на этот счет. Тема любви и ее предназначения имеет большой потенциал.

– Да плевать я хотела на все твои исследования! Для меня важен ты – бог его знает, почему. Я думала, что ты тоже мной дорожишь. – Лиз вытащила очередную сигарету. Иногда мне казалось, что она перестает курить только за едой или занимаясь любовью. Мы с женой бросили эту привычку вместе, почти сразу после знакомства. – Мне не везет с мужчинами. Но я не идиотка.

– Я и не говорил ничего подобного.

– Тогда почему ты обращаешься со мной как с дурой? – Она сверлила меня взглядом, как и несколько часов назад, за ланчем. Я не выдержал и отвел глаза: тележка с закусками, диван карамельного цвета, отличная аудиоаппаратура. – Странный у тебя характер, Джем. Тебе всегда есть что сказать о других. А стоит задать один простой личный вопрос, и ты уже с трудом подбираешь слова. Не могу понять, люблю я тебя или ненавижу. Про себя-то я знаю точно – ненависть и еще раз ненависть, куда ни глянь.

– Перестань, Лиз. Не нужно меня ненавидеть. А себя тем более.

– Знаешь, зачем нужна любовь? Без нее мы – просто два тела на случке. Интрижка с женатым мужчиной и так не делает никому чести, а уж если в ней нет ничего, кроме секса… Это еще хуже, сплошное неуважение.

– Неуважение? К кому?

– Не изображай святую наивность. В первую очередь к твоей жене. Или ты опять успел про нее забыть? – Она погасила сигарету. – Если бы мы остались вместе, я бы, наверное, простила себя за сломанную жизнь Флисс. Но если у нас нет будущего, значит… тебе просто нужен кусок свежего мяса. И я соглашаюсь на эту роль.

– Я сегодня наткнулся на любопытную статью про митохондриальную ДНК, – невпопад ляпнул я.

Она тихо всхлипнула и разрыдалась, а я отметил, что Флисс, когда плачет, выглядит совсем по-другому: спокойнее, старше, сдержаннее. В ту минуту, сравнивая боль двух женщин, я впервые стал по-настоящему противен самому себе. Погладил Лиз по спине кончиками пальцев.

– Солнышко, не надо, не плачь.

– Ты меня совсем не ценишь. Тебя интересуют люди, жившие тысячу лет назад. А я для тебя пустое место!

– Перестань, ты важна для меня, ты ведь знаешь.

– Не знаю! Ты всегда молчишь, откуда мне знать. Я уже ничего не понимаю…

«Ну почему, почему все люди такие хрупкие», – пронеслось у меня в голове. Наверное, я пробормотал эту фразу себе под нос. Кто-то из гостей откликнулся: «Хрупкие? О чем вы? Я стал настоящим силачом, не то что раньше».

Лиз мгновенно напилась. Флиртовала с другими мужчинами, сшибала бокалы со стола, а когда я попытался к ней прикоснуться, сказала, что суррогат отношений ее не устраивает.

Как-то раз мы с Лиз гуляли по Национальной галерее и разглядывали картины Тициана и Караваджо. Она повторяла, что не боится встретить знакомых, пусть смотрят, жизнь и так слишком коротка. Однажды мы провели выходные в Дорсете, бродили по галечным пляжам Чизил-Бич, слушали шум прибоя. Ездили к Бичи-Хед на моем спортивном автомобиле. Лиз шутила, что эту машину можно считать первым вестником кризиса среднего возраста, пила шампанское, откинув крышу салона, подставляла лицо соленому ветру. В глубине души мне хотелось помчаться домой и рассказать обо всем Флисс: про бескрайнюю даль, про крошечный маяк, про головокружительную красоту могучих белых скал. К моему возвращению с «симпозиума» жена уже крепко спала бы, и я разбудил бы ее, ласково приговаривая: «Флисс, Флисс, ты не поверишь, я побывал в таком чудесном месте…» Желание разделить с ней этот прекрасный день было искренним, естественным. Отвезти ее туда, чтобы и она, моя Флисс, светилась от радости и счастливо улыбалась, как и Элизабет. Флисс так редко улыбалась в последние дни. «Одной жизни попросту мало, – думал я. Ничему из этого не суждено было сбыться. – Самонадеянный идиот, ты полюбил сразу двух женщин». По классной комнате эхом раскатился сердитый голос учителя истории – или классической литературы? – будто он отчитывал провинившуюся собаку: «Ты плохо себя вел, Кук! Плохо».

– Джереми Кук, вот так встреча!

Я резко обернулся. Мартин Коллингс. Работал вместе с Флисс в Университетском колледже Лондона. Они по-прежнему общались.

– Мартин, какой сюрприз! – сказал я, заглядывая ему через плечо. Лиз ушла в туалет. Мы с ней простояли полвечера на кухне, не обменявшись ни словом; уходить с фуршета не хотелось – оба с ужасом ждали того, что будет после.

– Я совсем позабыл про Флисс! – воскликнул Мартин. – Сто лет с ней не виделись. Она здесь?

– Нет, – ответил я. – Я один.

Я поискал Лиз взглядом. Она была пьяна и не показывалась уже очень долго. «Господи, – подумал я, – ну хоть бы ты ушла! Хоть бы ты сбежала от меня украдкой!»

– Как работа? Все еще изучаешь мертвецов?

Лиз вернулась и встала рядом. Привалилась к плечу. В этом жесте не было ни близости, ни интимности, только вес чужого тела.

– Люблю и ненавижу! Но ты в любом случае проворонил свой шанс, глупое доисторическое ископаемое! – Она чмокнула меня в щеку. Это был прощальный поцелуй: нежный, мокрый, жестокий. Я попытался поймать взгляд Мартина; ход его мыслей был очевиден, шестеренки в голове крутились с бешеной скоростью.

Лиз вышла из комнаты, и я жестом показал, что она пьяна: мол, понятия не имею, что это было, не обращай внимания, она еле стоит на ногах. Заиграла песня Нила Даймонда, и Лиз, покачиваясь, побрела в гостиную на звуки музыки, будто забыла там что-то и решила вернуться.

– Во что ты ввязался, Джереми? – спросил Мартин.

– О чем ты?

Музыка стихла, потом заиграла снова. Рок-группа «REO Speedwagon». Из гостиной донесся смех Лиз, и меня охватило странное спокойствие: все вышло из-под контроля. Он расскажет Флисс, и мне больше не придется носить на плечах эту мрачную тайну. Я увяз в банальностях и продолжал лгать, сам не знаю почему. Словно отыгрывал роль в спектакле.

– Ты что, подумал… Ну, это же просто нелепость! Она мой ассистент, новенькая на кафедре. Сказать по совести, с вином не в ладах.

Я представил Флисс: вот она кормит собаку, закрывает дверь на запор, поднимается в спальню. «Ты же знаешь, эти проклятые фуршеты в академических кругах всегда безбожно затягиваются. Наверное, придется остаться там с ночевкой», – сказал я.

– Не вешай мне лапшу на уши, – отрезал Мартин. – Я давно знаю твою жену. Она заслуживает большего.

Лиз танцевала с мужчиной – тем самым наглецом, которого я пытался отогнать. «Вот так, – подумал я. – Вот и закончилась наша интрижка».

– Ты просто сволочь, Джереми, – сказал друг моей жены.

Много часов спустя – в те годы за руль можно было садиться даже после выпивки, на дворе стоял 1982-й – я на цыпочках вошел в дом; Милли выкарабкалась из корзинки мне навстречу, и я потрепал ее по голове, прошептал, что соскучился. Потом принял ванну, забрался в кровать – жена пробормотала что-то, жалобно и неразборчиво: то ли «Наконец-то ты дома», то ли «Там не было телефона?», то ли «Ты бросил меня одну». Я лежал рядом с женщиной, которая была совсем непохожа на ту, другую, но главное отличие состояло в том, что она была моей женой. Мне не спалось. Я ждал телефонного звонка, ждал, когда скользкий подхалим Коллингс раз и навсегда решит мою судьбу. Однако телефон не звонил. «Неужели пронесло?» – думал я, прислушиваясь к тихому, неровному дыханию жены.

Ларри, я даже не подозревал о том, какой финт выкинет Лиз девять дней спустя. Надо было насторожиться, предугадать, помешать? Но мы стали друг другу чужими. Когда новости разнеслись по университету, это оказалось такой же неожиданностью, как и смерть Алисы. В мой кабинет вежливо постучали, и на пороге показался коллега, один из тех немногих, кто был в курсе наших отношений с Лиз. На лице у него боролись сочувствие и презрение.

– Джереми, ты знаешь, что произошло?

Искренне твой,

Джереми

* * *

Открытка, отправленная Алисой Сэлмон, 17 августа 2009 г.

Дорогие ма и па!

Погода знойная, отель нормальный, еда отвратительная. Много сижу в бассейне и пью коктейли литрами. Мало сплю. Остров красивый (настояла на том, чтобы каждый день устраивать какое-нибудь «культурное» мероприятие). По цвету я больше похожа на вареного лобстера, чем на лосось. Здесь куча немецких туристов: папа, гордись мной, я еще ни разу не обсуждала с ними вторую мировую. Мы ведь ездили на Фуэртевентуру, когда я была маленькой? Девочки передают привет.

Люблю вас сильно-сильно!

А.

P.S. Кто сказал, что отправлять бумажные открытки уже немодно?

* * *

Письмо, отправленное Элизабет Сэлмон, 22 июля 2012 г.

От: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Кому: jfhcooke@gmail.com

Тема: Расскажи мне

Джем!

Во вложении к письму отсканированная записка, которую я получила сегодня утром вместе с образцами твоего почерка и советом сравнить их между собой. Они очень похожи. Пожалуйста, скажи мне, что записку писал не ты. Ей было восемнадцать, только-только поступила в университет, первый год вдали от дома – такая записка могла нагнать ужас на любую девочку ее возраста. Витиеватый неразборчивый почерк перепугал бы ее до смерти. Если бы не я, Дейв бы тебя покалечил. А ты ведь снова успел втереться мне в доверие – господи, да я выслала тебе детские снимки Алисы!.. Джем, я не хочу снова остаться обманутой. Скажи мне, что все не так. Анонимный доброжелатель, отправивший записку, добавил, что ты «взмок как педофил в наряде Санта-Клауса», когда тебе ее показали. Я сегодня напилась так, как не напивалась уже давно. Купила бутылку джина в «Теско» и сидела на парковке с ней в обнимку. Больше всего хотелось уснуть и не просыпаться, пока все не закончится. Через девять дней после нашего с тобой расставания я выпила целую бутылку. Не зря джин называют «материнской погибелью». Страсть к нему не угасает, все время мучительно тянет внутри. Ты уверял, что полиция обязательно выяснит правду о том, что случилось с моей малышкой, Джем, но они ничего не нашли… Только отмахиваются от моих вопросов, а расследование давно зашло в тупик, и некоторые версии повергают меня в отчаяние… Ты когда-то рассуждал о следах, которые мы все оставляем. Ради нас обоих, я надеюсь, что эта записка – не твой след. Хотя не мне рассуждать о моральных принципах…

Элизабет

* * *

Мнение: репортер Али Маннинг, веб-сайт «Дейли дайджест», 16 марта 2012 г.

Вчера вечером мне позвонила девушка и представилась как Холли Диккенс. Я не сразу поняла, кто она такая. Холли входила в число подруг, с которыми Алиса Сэлмон гуляла накануне своей смерти.

Читатели наверняка знают историю Алисы наизусть. Она утонула месяц назад в Саутгемптоне, и с тех пор эта история не дает журналистам покоя. Тем вечером Алиса выпила, отбилась от своих друзей и, судя по всему, упала в реку. Такое могло случиться с каждым; наверное, именно поэтому об этой трагедии говорят по всей стране.

Холли связалась со мной, потому что знала, что раньше мы с Алисой были коллегами. Попросила сохранить конфиденциальность, и я согласилась. Мы проговорили больше часа; почти все это время она плакала. Постоянно повторяла про «невыносимую вину».

Многие комментаторы без зазрения совести обвиняют эту девушку и ее подруг, Сару Хоскингс и Лорен Ньюджент, в смерти Алисы. Будто они совершили преступление, выпустив ее из поля зрения на пару мгновений. Будто такого никогда не случалось ни с кем из нас.

– До сих пор в голове не укладывается: вот только что ты собиралась на вечеринку с подругой, а потом – раз, и ты у нее на похоронах! Как же так? – спросила она.

Мне нечего было ответить.

– Алиса присела на заборчик возле бистро. Мы зашли внутрь, а когда вышли, ее уже не было. Мы отошли всего на минуту. Как мы могли ее потерять?

После этого подруги звонили ей восемь раз и в конце концов пришли к логичному выводу: скорее всего, она самостоятельно вернулась в гостиницу.

– Она прекрасно знала дорогу. Мне даже в голову не пришло, что ей может грозить какая-то опасность. Задним числом я поняла, что Алиса весь день была какая-то потерянная, и нам надо было узнать, как она добралась до отеля. Мы никогда себя не простим.

Я повесила трубку и вспомнила те времена, когда мы с Алисой работали в «Саутгемптон мессенджер». Веселые деньки.

Спустя пару минут Холли позвонила снова.

– Я не буду возражать, если вы процитируете меня в какой-нибудь статье. Мне хочется, чтобы люди поняли, что мы допустили ошибку, о которой будем жалеть всю оставшуюся жизнь, и что мы любили Алису.

Эти девушки не совершали ничего ужасного. Они потеряли подругу – и будто этого горя было мало, все вокруг распекают их за то, что они отказываются плодить слухи об Алисе и упрямо придерживаются своего первоначального намерения не давать дополнительных комментариев. Достойное и разумное решение. Они желают проявить уважение к семье Алисы и – не будем забывать об этом – следуют рекомендациям полицейских, чтобы не препятствовать беспристрастному суду.

Я напомнила Холли, что им не в чем винить себя, что эта трагедия могла произойти с кем угодно, что люди, живущие в стеклянных домах, не должны разбрасывать камни. И упаси нас господь от такого несчастья…

Смотрите также:

ТЕКСТЫ. «Оргия» футболиста премьер-лиги в четырехзвездочном отеле

ФОТО. Член парламента клялся бросить курить, но продержался совсем недолго

ВИДЕО. Уличная банда напала на пожилого велосипедиста

* * *

Статья, написанная Алисой Сэлмон для журнала «Азур», 20 октября 2011 г.

От Анны Франк до Бриджит Джонс – дневники вели многие, однако современные женщины еще только осваивают это занятие. Стремясь возродить прекрасную традицию, Алиса Сэлмон поделится с читателями историей о том, как дневник помог ей пережить подростковый кризис.

Я выудила из пачки папину бритву и сползла на пол.

Было жарко, у соседей тарахтела газонокосилка. Какой смысл подстригать траву? Все равно ведь вырастет снова. Мне было тринадцать, и тем летом все вокруг казалось именно таким – бесконечным, бессмысленным и беспросветным. Я приложила лезвие к левому запястью и резко дернула. На пару прекрасных, упоительных мгновений все исчезло – экзамены, провальные баллы по биологии (мало того, что рожей не вышла, так еще и мозгов нет), даже ссора с лучшей подругой – и тут я сама виновата: упрекнула Мег в том, что она меня ненавидит. Все эти мысли перекрыла острая, неизбежная боль. Тревоги растаяли перед неожиданным открытием – вот она, кровь.

«Алиса, ты порезала себя! – подумала я. – Посмотрите, что натворила Алиса Сэлмон. Посмотрите, что наделала эта глупая девчонка».

– Папочка! – крикнула я, но его не было дома. Никого не было.

В комнате Робби играло радио, песня Бритни «Baby One More Time», а на заднем плане – далеко-далеко – стрекотала газонокосилка. «Не смей вырубаться», – велела я себе. НЕ СМЕЙ. ВЫРУБАТЬСЯ. Порез был свежим и чистым, и чувство, охватившее меня, было таким же. Где-то залаял мистер Пес, и на меня нахлынул страх: а вдруг останется шрам? Я тут же продумала план действий, как сделал бы папа: выстираю полотенце, надену широкие браслеты и кофту с длинными рукавами. Незачем родителям знать об этом, только расстроятся. Кровь – моя кровь! – лилась и лилась. Оказывается, она так близко, под самой кожей. Я сунула руку под кран, и постепенно вода заглушила кровотечение; поверх раны крест-накрест наклеила пластырь. Бросила полотенце в машинку и принялась оттирать пол, чтобы нигде не осталось ни следа от моих внутренних излияний.

Мама заметила пластырь и спросила, что случилось. Я соврала: мол, наткнулась на гвоздь по дороге из школы.

– Надо сходить к врачу. Так и столбняк подхватить можно!

– Да ничего страшного.

Папа сказал, что это вполне в моем духе: перебинтовать руку из-за пустячной царапины, будто она у меня скоро отвалится.

– Моя Оса любит разыгрывать трагедии, – добавил он. – И ванную отдраила до блеска. Что на тебя нашло, малек?

– Алиса, где ты нашла этот гвоздь? – спросила мама, когда папа ушел.

– По дороге из школы.

– Где именно? – Знакомые интонации. Но я умела убедительно врать, если было нужно.

На первой строчке я поставила дату – 13 августа 1999 года, – и слова посыпались из меня градом: случайная ерунда о ярких узорах на автобусном сиденье и все остальное, личное. Я писала, и груз, давящий на плечи, постепенно таял.

С того случая в ванной комнате прошел месяц, но все вернулось ко мне с новой силой – такое чувство, будто я смотрю на мир через толстое стекло и не справляюсь с происходящим.

Я писала, писала, словно вспарывая лезвием кожу, – только тогда на пол лилась кровь, а теперь на экране появлялись слова. Курсор двигался слева направо, оставляя за собой цепочку букв, складывавшихся в предложения и абзацы – они жили собственной жизнью. 682 слова. 1394. 2611. Первая запись в моем дневнике. Потом образовалась привычка. Я писала в любую свободную минуту – в поезде, в автобусе, перед телевизором, ночью, когда не могла уснуть. На лекциях в университете, на работе, склонившись над столом и прикрывая свои записи ладонью, как школьница на экзамене. Писала на ноутбуке, в блокнотах, на телефоне, на обрывках газет, на чистых листах в конце книги. Писала повсюду и ревностно хранила свои излияния: бумажные записки складывались в коробки, электронные – на флешку. Иногда я воображала себе, что стою перед горящим домом и рослый пожарный удерживает меня, приговаривая: «Нет, Алиса, не надо, слишком опасно!» – а я вырываюсь из его объятий и кидаюсь прямо в пламя. «Вы не понимаете! – кричу я. – Это мой дневник, в нем вся моя жизнь!»

Если желание вернуться в ванную накатывало с новой силой, если на меня со всех сторон давило ОНО – так я теперь называла это чувство, – я просто включала ноутбук. Чаще всего записи появлялись ночью или сквозь мучительную пелену похмелья, однако порой потребность высказаться подкрадывалась совершенно внезапно. Позже я узнала, что в психологии это называется «замещением». Выяснила, что алкоголь и наркотики тоже заглушают боль, но такие возлияния не проходят без последствий. Мое отражение смотрело на меня с экрана, и я выпускала все, что скопилось внутри, искала смысл в окружающем безумии, свое противоядие от жизни, слушала музыку на стерео, а потом и на айподе – в режиме случайного воспроизведения, от Рики Мартина до Пинк, от Робби Уильямса до «Peppers», от «Steps» до Ар Келли.

Я знала, что эти записи никому не интересны и постороннему они покажутся бредом сумасшедшего. Но мне было наплевать. Я наконец-то дышала полной грудью.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я опалила себе брови.

Пришлось сжечь дневники, понимаете. Деваться было некуда. Как последняя распродажа перед закрытием магазина – все, без остатка.

Я вернулась домой пораньше и застукала маму у меня в комнате: дневники были разложены на полу.

– Что ты делаешь? Зачем ты роешься в моих вещах?

– Солнышко, ты даже ни разу не заикнулась…

Три года подряд я отчаянно ждала нужного момента, чтобы рассказать маме о бледных тонких шрамах на левом запястье; объяснить, что торчавший из стены гвоздь, разбитое окно, неравная битва с осколком стекла – это все чушь, выдумки. Но от ярости в голове не осталось ни одной связной мысли.

– Уходи!

– Я твоя мама.

– Да как ты смеешь копаться в моих вещах! – взвыла я. – Это личное!

– Мы с тобой так похожи, – сказала она и, кажется, покосилась на мое запястье. Но та запись была в кожаном блокноте, который тетя Анна подарила мне на Рождество. Блокнота нигде не было видно. – Я твоя мама, – повторила она.

– Да уж, никуда не денешься! – Хотелось сорваться с места и бежать, бежать без остановки, пока вокруг не останется ни одного знакомого лица: там, далеко-далеко отсюда, я смогу быть другим человеком, ярким, интересным, без червоточины. – Чтоб тебе сдохнуть! И мне заодно тоже!

Выпроводив маму из комнаты, я включила ноутбук и принялась жать delete. Позже, когда мама с папой ушли – мама боялась оставлять меня одну, но я пообещала поговорить с ней по душам чуть попозже, – я собрала все бумажные дневники и бросила в металлический бак, в котором папа сжигал садовый мусор. Нашла в гараже канистру с бензином, обильно полила сверху, – и гигантский оранжевый костер со свистом взметнулся ввысь и спалил мне брови, обдав волной жара и ужаса.

– Горите! – кричала я, вырывая страницы и подбрасывая их в пламя. Мне было нисколько не жаль девчонку, которая это писала. На свет появилась новая я.

В тот день мне исполнилось шестнадцать.

На следующий день я снова заглянула в сад. Ветер разбросал по лужайке клочки обгоревшей бумаги. На поилку для птиц уселась малиновка, похлопала крыльями, подняла брызги. Пичуга плескалась радостно и беззаботно. Мне тоже захотелось окунуться. Плавала я плохо, но могла подолгу сидеть в воде: мне нравились прохладные течения, упругая сила, поддерживающая и подталкивающая вверх, будто я весила меньше, чем на самом деле.

– Милая, сгорело не все, – сказала мама вечером. – Я ничего не читала, честное слово! Вот, возьми. Может, когда-нибудь захочешь взглянуть на них снова.

Сейчас мне двадцать четыре, но я так и не рассказала маме о той записи в дневнике «Почему я выпускала боль в ванной». Мне было тринадцать. Эта статья подтолкнет нас к разговору, которого я избегаю вот уже десять лет. Может, именно поэтому мне хочется, чтобы ее непременно опубликовали. Я поговорю с мамой до того, как она прочитает эти строчки, – а она обязательно прочитает, мама не пропускает ни одной моей заметки, внимательно изучает даже самые занудные общественные призывы и истории о клубных потасовках. Она уже давно не пытается коллекционировать вырезки из газет – их слишком много, не влезают в альбом, – но никогда не упускает случая сообщить, как здорово я пишу. И каждый раз мне становится тепло и радостно: мама мной гордится.

Сначала скажу ей главное: я не пыталась покончить с собой, просто хотела выпустить наружу дурные мысли. Хотя это чувство не прошло до сих пор, я научилась справляться с ним – и здесь мне помог дневник. Угадайте, что я сделала, когда мама отдала мне пакет с обуглившимися кусочками моей жизни с тринадцати до шестнадцати лет? Поднялась в свою комнату, включила ноутбук и принялась писать.

«Алиса Сэлмон, шестнадцать лет», – начала я.

Писала обо всем: как перепачкала руки сажей от обгоревших страниц, как нюхала почерневшую бумагу, словно ребенок, познающий огромный неизведанный мир. Даже про малиновку – грудка у птицы была не алого, а охряного цвета. Как она распушила перья и встряхнулась, и во всем мире для нее не было ничего важнее, чем эта секундная радость.

Иногда хочется просто забыть о случившемся, но именно память делает нас людьми. А дневник помогает сохранить воспоминания, упорядочить жизнь, найти логику в произошедшем. Анна Франк и Оскар Уайльд понимали это. И Сэмюэль Пипс. И Сильвия Платт. Даже выдуманные персонажи вроде Бриджит Джонс. Однако гораздо чаще дневники ведут обычные люди, как мы с вами. Именно таким запискам будет посвящен новый проект «Национальный архив дневников», цель которого – сохранить наши повседневные наблюдения. Может быть, я тоже отдам туда свои заметки.

Я не была исключением из правил. Если верить статистике, в подростковом возрасте как минимум одна девушка из десяти наносит себе вред. Мне повезло, я легко отделалась: шрама почти не видно. Его можно разглядеть только под определенным углом при правильном освещении и только если знаешь, куда смотреть.

Та девочка не вызывает у меня ненависти. На уроках изобразительного искусства она часто рассматривала скальпели, перебирала лезвия для папиной бритвы и думала: это же легче легкого – провести острием по внутренней стороне руки, по белому, как рыбье брюшко, запястью; хватило бы одной черты, будто застегиваешь молнию или разламываешь хлеб, чтобы покормить уток. Нет, я не питала к ней ненависти. Она была моей тайной.

– Алиса, ты идешь? – крикнула мама. Мне было шестнадцать и один день.

– Представляешь, ресторанчик «Пятница» открыт и по четвергам! – радостно сообщил отец, когда я забралась в машину. Одна из его «ресторанных» шуток.

Я рассмеялась и решила, что не буду торопить события. Посмотрим, куда она меня заведет, эта ваша жизнь. Сначала школьные экзамены. Потом университет – далекая, манящая перспектива: вечеринки, заумные дискуссии и свобода. Стану совсем как Джоуи Поттер из «Бухты Доусона».

Даже записала эту ерунду. Так было нужно. Потому что я точно знала: пока в дневнике появляются новые заметки, на пол в ванной не прольется кровь.

* Подробности смотрите на сайтах:

www.youngminds.org.uk

www.selfharm.co.uk

www.mind.org.uk

* * *

Голосовое сообщение, оставленное Алисой Сэлмон для Меган Паркер, 4 февраля 2012 г., 13:44

Твою мать, Мег, перезвони мне… Только что прочитала письмо, глазам не верю… Перезвони, надо поговорить, пока я не добралась до мамы. Залезла к ней в почту за ваучером, а там… Просто в голове не укладывается. Страшно подумать. Знаю, ты сейчас гуляешь по холмам черт знает где, но, пожалуйста, возьми трубку… Я все еще в поезде. Вот ведь скотство! Напьюсь сегодня до чертиков. Господи, как с этим жить… Понятия не имею. Перезвони…

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 6 июля 2012 г.

Дорогой мой Ларри!

Ты умер в ноябре, а я узнал о твоей смерти только два месяца спустя. Оказывается, в газетах неоднократно печатали некрологи, но я не читаю газет. Не хочу знать подробности про жестокие подростковые стычки, запреты на публикации и вторую волну экономического кризиса. Тебя называли великим ученым, новатором, «человеком, открывшим новые перспективы в науке». Меня так никогда не назовут.

Мы с тобой знакомы больше пятидесяти лет. «Кто-нибудь знает, что такое «друг по переписке»? – спросил преподаватель на уроке английского. – Кук, тебе достался мальчик из Канады. Точнее, из Нью-Брансуика».

Я битый час сочинял первое письмо, чтобы произвести нужное впечатление. Даже признал, что несколько разочарован выбором преподавателя: мне хотелось переписываться с охотником за головами откуда-нибудь из Новой Гвинеи. Чванливое заявление, замаскированное под шутку, но ты принял его за иронию.

Твое письмо начиналось со слов «Эй, привет!» – и я поразился такой непосредственности. «Меня зовут Ларри Гутенберг, мне одиннадцать лет, я учусь в начальной школе Адена».

«Я мечтаю стать великим ученым», – поделился я. С гордостью отмечал, что в моих письмах не было ни одной ошибки, как и в твоих. Представлял, как ты читаешь очередное послание и удовлетворенно киваешь: а он похож на меня, этот Джереми Кук.

– Можно мне навестить моего друга Ларри? Я был бы крайне признателен за такую возможность. – Я обратился к отцу с этой просьбой спустя несколько месяцев переписки.

– Тоже мне, два мелких гомика, – отмахнулся он. Позже я узнал, что это мама хотела детей, а не он.

Мы обменивались письмами каждые три месяца, пока учились в школе и сдавали выпускные экзамены. Буйные шестидесятые обошли меня стороной. «Осенью поеду в Уорикский университет, альма-матер примет меня в свои объятия!» – напыщенно объявил я, еще не успев окончить последний класс. Ты не стал ловить меня на хвастовстве.

А еще были твои идеи. Уже тогда стало ясно, что я за тобой не успеваю. Ты оставлял меня позади. Осознание случилось неожиданно, словно откровение свыше: я просто достиг своего потолка. В двадцать пять я понял, что мне не стать по-настоящему ярким ученым.

Мои исследования постоянно заходили в тупик, и из года в год я возвращался к точке отсчета, будто перелетная птица к месту зимовки, а твои работы одна за другой получали восторженные отзывы. Следить за чужими успехами и не испытывать зависти – такое чувство доселе было мне незнакомо. Хотелось просто быть рядом и радоваться вместе с тобой. Ты превратился в того ученого, которым мечтал стать я: вдохновенного, талантливого, бесстрашного, гибкого. В честь тебя даже назвали закон – теорема Гутенберга. Твое имя произносили с восторгом и почтением, а мне хотелось кричать: «Он мой, мой! И был моим задолго до вашего закона!»

Затем настал 2004-й, и в свет вышла твоя книга «Факультет генетики». Непостижимое чудо – серьезный научный труд, который вмиг разлетелся с полок. Я переворачивал страницу за страницей, не в силах оторваться от увлекательных теорий, погружался в сложные, витиеватые умозаключения, а в глазах темнело от злости. Не злости даже: меня душила слепая ярость. В этой треклятой книге каждая страница лучилась неземным светом. Словно тебе удалось поймать и передать самую суть науки. Ярко, красиво и просто, но при этом совсем по-новому. Крупица за крупицей. Я бы душу продал за один абзац, за один миг твоего вдохновения. Зависть, до поры до времени не показывавшаяся на глаза, ударила мне в голову. «Ах ты сволочь», – думал я, чувствуя себя преданным. Мне всегда хотелось написать книгу, но ты обставил меня даже в этом.

Помню, как дочитал последнюю страницу – 9 декабря 2004-го. Я точно знаю дату, потому что в тот день была ежегодная антропологическая вечеринка, а она всегда проводится в первый четверг декабря. Давясь желчью, я пришел на праздник и столкнулся с Алисой. «Ну и ну, – подумал я. – Вот так совпадение!»

Да, Ларри, ты невольно стал одной из причин всех последующих событий. В последней главе ты процитировал начальную строфу стихотворения Роберта Геррика. «Срывайте розы поскорей…» Я всегда следовал твоим словам, как мудрому совету, наставлению, заповеди, – последовал и в этот раз.

Ты появишься в моей книге про Алису. Что думаешь на этот счет, старина? Жду не дождусь, когда она наконец будет готова. Никак не выберу подходящее название, пока остановился на варианте «Части целого». Мне безмерно жаль, что ты не сможешь ее прочитать.

Несмотря на лихорадочные метания репортеров, я стараюсь придерживаться взвешенного подхода. Страшно подумать, Алиса по-прежнему мелькает в новостных заголовках, а читатели бросаются от теории к теории: от несчастного случая до самоубийства или чего похуже. Чем больше внимания уделяют смерти Алисы, тем сильнее растет интерес. С журналистами такое бывает: осветить все трагедии подобного рода невозможно, не хватит ни времени, ни денег, вот они и цепляются за отдельное происшествие, превращая его в символ, своего рода талисман. Алиса Сэлмон: опасности, подстерегающие молодежь в ночном городе.

«Я жена Ларри Гутенберга. Должна сообщить вам печальную новость», – так начиналось послание от Марлен. Она наткнулась на письма, когда разбирала твои вещи – это нелегкое дело Марлен отложила до нового года. Я понимаю, почему ты не рассказывал жене о нашей переписке. Любому мужчине нужны свои секреты, тайная жизнь, скрытая от посторонних глаз.

Марлен написала, как все произошло. Ты допил кофе, натянул любимую куртку, объявил, что пойдешь гулять с собакой. И не вернулся. Я пытался вообразить героический финал, как у капитана Отса, но на деле все было иначе: ты споткнулся, упал и умер еще до того, как приехала «Скорая». Слишком заурядная смерть для человека, в честь которого названа теорема. Для моего друга, великого Ларри Гутенберга.

Новости о твоей кончине изрядно подкосили меня, старина. Ты ускользнул прочь, а я даже не заметил. Помнишь, как я донимал тебя уговорами, убеждая написать автобиографию? «Вздор! – отвечал ты. – Наука говорит сама за себя». Рано или поздно кто-то должен взяться за историю твоей жизни. Как думаешь, что бы там написали про нас с тобой? Я точно знаю, что написал бы сам. Всего три слова. Я люблю тебя.

Обещаю, на страницах моей книги ты предстанешь в самом выгодном свете, Ларри. Я попросил Марлен передать мне письма; она посоветовалась с сыновьями и согласилась. Будет славно, если наша переписка войдет в мой скромный труд. В конце концов, только с тобой я всегда был предельно честен, и малая толика честности не повредит никому из нас. Тем более Алисе.

У современных детей не бывает друзей по переписке. Интернет убрал все преграды, в нем больше нет места загадке и тайне. Твоим другом может стать кто угодно. Другом или маниакальным преследователем.

Искренне твой,

Дж.

* * *

Письмо, полученное Алисой Сэлмон, 4 февраля 2012 г., 13:52

Тема: Уведомление о доставке (не удалось доставить письмо)

Письмо под заголовком «Ты???», которое вы пытались отправить 4 февраля 2012 года в 13:51, не было доставлено получателю – jfhcooke@tmail.com. Адрес получателя не распознан.

Данное сообщение является автоматическим уведомлением о статусе доставки. Пожалуйста, не отвечайте на него.

* * *

Голосовое сообщение, оставленное Алисой Сэлмон для Меган Паркер, 4 февраля 2012 г., 18:31

Оставила маме уже два десятка сообщений, но не могу с ней говорить, не сейчас. Слишком много выпила, наружу выбралась прежняя Алиса, плохая девочка. Хотела бы я оказаться рядом с вами, где-нибудь на холме в Лейк-дистрикт, подальше от всей этой дряни… Вечер идет насмарку. Вспомни старого черта… Готова поклясться, что видела чокнутого Кука в одном из пабов. Либо у него двойник, либо у меня галлюцинации. Мег, я прочитала то письмо и больше ни о чем другом думать не могу…

Это ведь неправда, Мег, я не верю. Слишком мерзко. От одной мысли меня начинает тошнить. Гадость какая. «Наше прошлое» – о чем он вообще? Позвоню маме завтра, может, какой-то тупой розыгрыш. Наверное, надо было прикинуться, что я не видела это письмо? Угадай, кто прислал мне эсэмэску? Бен! Хотела бы я протрезветь и поговорить с тобой, выслушать твое мнение. В последнее время я только и делаю, что говорю о себе… Прости, что так напилась в прошлый раз; лодыжка до сих пор болит. В понедельник увижусь с Люком, уже все решила. Кристально ясно, как вино в бокале! Сколько обычно длятся голосовые сообщения, Паркуша? Могу болтать бесконечно, ты всегда так говорила. Язык подвешен хорошо, интересно, в кого я такая. Возьми трубку, ну возьми, возьми, возьми-и-и. Меган, пожалуйста. Стою перед пабом. Здесь все изменилось, не узнаю улицу. Слышно, как река шумит. В жизни нет ничего вечного, мы все застыли в движении. Черт побери письмо у мамы в почте…

Часть 4. Воссоздавая мир

Пост на веб-форуме «Поиск правды», пользователь Одинокий Волк, 21 июня 2012 г., 23:22

Вот вам правда о нашей идеальной мисс Сэлмон. Про нее пишут на каждом углу, но никто даже не заикнулся, что однажды она натравила на меня своего парня. Он меня чуть не УБИЛ. Бен Финч, редкая с**а. Извините, я знаю, что на форуме нельзя материться. Да и вообще, я здесь модератор, так что валяйте, жалуйтесь.

Он нашел у меня в комнате фотки Алисы. Я соврал, что это для проекта в вечерней школе, а он не поверил и слетел с катушек. «Она моя, – заорал он и въехал мне с ноги. – Моя, моя, моя!» Бил по лицу, по животу, по спине, по яйцам, по почкам – его хорошо выдрессировали в Итоне или в Хэрроу, или где там еще программируют таких уродов. Да, эта с**а знала, куда бить!

С ней все было по-другому. У нас возникла особая связь. На втором курсе мы жили в одной дыре на Каледониан-роуд, вечером иногда сталкивались в гостиной. «Чего не спишь, Мокси?» – спрашивала она. Мы делились друг с другом наболевшим, и я был готов простить ей Бена Финча. «Надо держаться вместе», – сказал я ей как-то вечером. Она не стала возражать.

– Брось его, – умолял я на следующее утро, после того как этот придурок меня отметелил. – Он ведь и с тобой обойдется точно так же!

Показал Алисе лиловые синяки: я слегка подправил их велосипедным насосом, чтобы она сразу поняла, что Бен Финч – настоящий псих.

– Что со мной не так? Повелась на такого парня, – сказала она, однако потом встала на его защиту. Не он это был, и все тут. Он наверняка велел ей молчать об этой истории. Заставил держать рот на замке, чтобы не испортить репутацию славного малого. Как же, Бен Финч – душа компании, чемпион по гребле, будущий директор папиной компании.

– Мне плевать на боль. Главное, чтобы ты осознала правду, – сказал я Алисе. – Поцелуешь меня?

– Ты псих, Мокси, – ответила она.

– Когда-нибудь я тебя поцелую.

И тут у нее снесло крышу.

– Я рада, что Бен тебя поколотил. И поделом. Я попросила его тебя припугнуть.

Видите, правда все равно выйдет наружу, если хорошенько надавить. Она умерла, и справедливость восстановлена: дурной человек наказан за злой поступок! Готов поспорить, ей было по кайфу воображать, как Финч лупит меня ботинками сорок третьего размера.

Когда Алиса откинулась, я попытался продать статью в газету. Но эти кретины сказали, что не заинтересованы в материале. Я грамотно подал историю: мол, надежные сведения от близкого друга. Жили в одном доме, можно сказать, она была моей девушкой. Предложил эксклюзивное интервью, но эти ребята ни черта не разбираются в хороших текстах. Ничего, вот узнают, что я хочу рассказать, и прибегут обратно!

Когда все жители дома на Каледониан-роуд ушли гулять, я зашел в комнату Алисы, лег на кровать и представил, как она промывает мне раны. Было больно, но мне нравилась эта боль, от нее я только сильнее любил Алису. Заодно прихватил ее кружку со слоном в дополнение к своей коллекции, спрятанной на полке шкафа: шарф, ручка с пожеванным колпачком, бюстгальтер. Я воображал, что это подарки Алисы.

– Разбилась, – сказал я Алисе, когда она спросила, не видел ли я ее кружку. Обычное дело, в доме на Каледониан-роуд все время что-нибудь разбивалось.

Но я отвлекся. Эта тема создана для того, чтобы вывести на чистую воду ЗЛОВЕЩЕГО университетского профессора. Видите ли, я провожу собственное расследование, и скоро этот негодяй будет повергнут. Справедливость восторжествует.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 18 марта 2011 г., 24 года

– В чем секрет долгого брака? – спросила я. (Да, да, это клише, но читателям будет интересно).

– Надо позволить мужу думать, что он в семье главный, – сказала Квини.

– Соглашаться с ней во всем, – с ухмылкой добавил Альф.

Они проводили меня в гостиную, принесли чай и печенье на потертом подносе и вручили альбом со своей бриллиантовой свадьбы.

– Если доживем, то на шестьдесят пятую годовщину поедем в парк аттракционов, – сообщила Квини.

– В Торп-парке есть одно шикарное местечко, – подхватил Альф и поковылял к двери, чтобы выпустить собаку.

– Я обязательно еще раз возьму у вас интервью после этого праздника.

– Ох, дорогая моя, к тому времени вы уже найдете новую работу, – улыбнулась Квини. – Такая умная девочка!

Меня недавно повысили. Теперь я старший репортер. Гип-гип, ура!

Они показали мне свои пейзажи, на которых красовалась гряда Саут-Даунс. Пенсионеры-художники. Восьмидесятилетние садоводы. Влюбленные старички. Вот она, профессиональная деформация журналиста: начинаешь думать эффектными заголовками.

– Алиса, должна вам признаться, – сказала Квини, – я редко читаю газеты. В хорошем романе больше правды, чем в прессе.

Я представила насмешливый голос редактора: «Как там наши божьи одуванчики? Пережили интервью без потерь?» Наверняка будет требовать сочных цитат.

– Что вы посоветуете молодым, миссис Стоунс? – спросила я.

– Живите так, будто каждый день – последний, – ответила Квини.

«А вот и цитата», – подумала я.

Редактор ждал «глубины и конфликта».

– Вы столько лет вместе, неужели не надоели друг другу? – Я попробовала перевести разговор с риторических вопросов на конкретные темы.

– Иногда муж ведет себя как вздорный старый козел, но без него я никуда.

Мы наблюдали за Альфом: он топтался во дворе и ждал, пока собака набегается вволю.

– Вы ведь учились в университете? – спросила Квини. – Жаль, мне не довелось. В те времена мало кто поступал в университет, особенно девушки.

– Я училась на факультете английского.

– Я бы выбрала такую же специальность. – Она покачала головой и ласково улыбнулась, глядя, как муж бочком спускается по ступенькам. – Старый романтик думает, что я всегда буду его принцессой.

«Всегда не значит вечно», – подумала я. Как ни странно, счастливые истории часто навевали на меня грусть, я уже успела привыкнуть к такому повороту событий.

– У вас наверняка есть кавалер. Расскажите, какой он?

– Его зовут Люк.

– Люк. Как моего внука. Красивый, да?

Я вытащила телефон и отыскала фото, где Люк красовался на велосипеде перед зданием Парламента. Квини с опаской взяла телефон у меня из рук, стараясь не прикасаться к экрану, будто могла его испачкать.

– Славный кавалер. У него доброе лицо. И симпатичное.

Беззвучно работал телевизор, на подлокотнике дивана лежала газета «Радио таймс», в программе телепередач одна строчка была подчеркнута красным – «Пуаро».

– Мы потеряли ребенка, – неожиданно сказала Квини.

«В их жизни тоже случались трагедии, – подумала я. – Нет, не буду углубляться в эту тему». Я отложила блокнот, и Квини показала мне фотографии мальчика лет одиннадцати или двенадцати – дети в этом возрасте совсем на одно лицо – и обвела пальцем его черно-белый силуэт.

– Фотографии никогда не бывают лишними, память начинает подводить. – Она постучала себя по голове. Волосы у Квини были тщательно уложены – наверное, специально для интервью, для меня. Такое неуважение – пытаться свести всю их жизнь к одной статье про бриллиантовую свадьбу. Жизнь несоизмеримо больше любой истории, ее нельзя, никак нельзя сводить к чему-то одному. – Квини продолжила: – Доживешь до такого возраста и уже не помнишь, что именно ты забыл.

– Я записываю все в дневник.

– Каждый человек воссоздает мир на свой лад, – сказала она. – Я люблю фотографии. Кстати, а можно будет получить копии снимков для статьи?

Фотограф велит им стать у порога или усадит на скамейке в саду. Попросит взяться за руки или вручит им снимок мертвого сына. Скажет: «улыбайтесь», «чудесно», «вот так и замрите» – а потом вернется в офис, скинет снимки на жесткий диск, подтянет цвета и экспозицию, подкорректирует цвет кожи, сотрет дефекты, подобьет расходы и помчится дальше, обгоняя пробки.

Вечером Люк спросил, как прошел мой день, и я рассказала про чудесную пожилую пару. Про старушку, которая назвала его «славным кавалером» и «симпатичным парнем». Завтра утром, в шесть сорок, когда зазвенит будильник, я спросонья толкну его в бок и скажу: «Давай, кавалер, пошевеливайся!» А когда он составит для меня плейлист, купит цветы или подбросит на порог нежданный подарок, шоколад или какую-нибудь сентиментальную записку, я отвечу: «До чего славный кавалер!»

– Вы любите его, да?

– Мы только начали встречаться.

– Не надо кокетничать. Любите же? Мне восемьдесят, у меня глаз наметан на такие вещи.

Из кухни донеслось кряхтение и дребезжание посуды: Альф кормил собаку. Я попыталась представить, каким будет Люк в старости, но перед глазами вставал только его наряд с какой-то костюмированной вечеринки: кардиган с большими пуговицами, трость и шляпа. Он тоже станет «вздорным»? Так рассуждают только старики (пожалуй, слово «вздорный» станет словом дня в этой записи!).

– Вы с Люком, наверное, будете жить вместе и до свадьбы, да?

– Мы встречаемся всего год.

В голове промелькнуло словечко «домохозяйка». К черту. Как насчет всего остального? Алиса Сэлмон, журналистка, ведущая расследования. Редактор. Музыкальный обозреватель. Волонтер в благотворительной организации. Путешественница. Известный писатель. Завсегдатай вечеринок. Редкая бестолочь.

– Наверное, съедемся. Когда-нибудь в обозримом будущем.

– Милая моя, будущее не за горами.

– Я еще не решила. Может, брошу все и уеду в кругосветное путешествие, – продолжила я. – В Австралию, Аргентину, Таиланд. Всегда хотела побывать в Мексике. В наши дни никто не заводит семью до тридцати лет.

Квини разложила на столе свое семейное древо: хитросплетения имен, дат, линий, разрастающиеся во все стороны, уходящие в далекое прошлое, и имена как в романах – Уинстон, Виктория, Этель, Альфред. А в самом низу Альфред Стоунс и Мод Уолкер, соединенные одной резкой линией. Под ними четверо детей, семеро внучат и два правнука.

– Мод. Какое красивое имя, – сказала я.

– Мне больше нравится Роуз. Можно дать вам совет? Лично вам, не в газету. Не пытайтесь охватить все разом. Вашему поколению повезло, но нужно выбрать какую-нибудь одну дорогу. – Она коснулась семейного древа. – Вот мне, например, вполне хорошо прямо здесь.

Какая все-таки странная у меня работа. Мне платят за то, что я распиваю чай с незнакомцами, выслушиваю их секреты и записываю все излияния на диктофон или стенографирую в блокноте со скоростью сто слов в минуту.

– Знаете, сколько дней в шестидесяти годах? Я специально подсчитала, когда мне сказали, что вы придете к нам взять интервью. 21900, если не учитывать разницу с високосными. «Где жить нам, как не в днях?» – слышали такое стихотворение? Филип Ларкин.

– Мама его нежно любит. Точнее, нежно ненавидит.

– Пренеприятнейший был субъект.

Внутри всколыхнулось смутное воспоминание. Школа, Мег что-то корябает на обложке моей папки. На стене часы, до конца урока осталось десять минут. Тогда была пятница, как и сегодня. «Дни». Вот я сижу за рабочим столом в офисе, на стене у меня над головой включен телевизор – по «Скай-ньюз» по кругу показывают последние новости об аварии на Фукусиме, – я поглядываю на часы и торопливо дописываю статью, чтобы не опоздать на встречу с Люком.

– Настанет день, когда они нас не разбудят,[6] – вздохнула Квини, разливая остатки чая. Под тонкой кожей перекатывались мраморные шарики суставов. – Дни.

– Где жить нам, как не в днях? – Я автоматически процитировала пару строчек.

В комнату снова вошел Альф.

– Можете написать, что я неверный муж! – сказал он. – Только не вынуждайте никуда ездить. Нас впереди еще ждет длинная дорога!

Я вернулась в офис, слепила свою статью, потом взялась за дневник. Нужно было собрать все подробности и оставить про запас на то время, когда в жизни останутся только воспоминания, – раз уж Квини утверждает, что память начинает подводить. Заодно будет что показать молодой версии меня, если она заявится на порог с расспросами про жизнь, когда мне стукнет восемьдесят. Статья вышла неплохая. Я воздала должное старичкам – на все пятьсот слов. Кое-какие части разговора туда не вошли: цитаты, которые им не понравились бы – я даже здесь про них не упоминаю, – и мои личные переживания, которые я приберегла для дневника. Например, тот вопрос Квини:

– Что ты испытываешь, когда Люка нет рядом?

– Будто чего-то не хватает, – ответила я. – Будто я не целая.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 2 февраля 2012 г.

От: jfhcooke@gmail.com

Кому: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Тема: Наше прошлое

Дорогая Элизабет!

Мы с тобой уже сто лет не общались – «не чатились», если пользоваться современными выражениями. Как жизнь? Кажется, после нашего расставания прошла целая вечность.

Ты, наверное, недоумеваешь: почему этот динозавр решил выйти на связь? В Интернете я случайно узнал, что на выходных Алиса снова приезжает в наш чудный город, и эта новость пробудила во мне давние воспоминания – старый дурак сентиментален как никогда. Жизнь коротка, Лиз, во всяком случае моя, так зачем же сдерживать порывы?

Я сильно переменился, Лиз, прежними остались только плисовые брюки да твидовый пиджак, ты бы вряд ли меня узнала. Интересно, а я бы тебя узнал? Пытался погуглить твое имя – безуспешно. А вот Алису можно найти в любой социальной сети. «Плохо играю на гитаре, зато хорошо готовлю итальянские блюда», – вот что она написала про себя на одном сайте. Я и не знал, что она играет на гитаре.

Я не жду ее к себе в гости – мы почти не общались, пока она училась в университете, – и, зная Алису, можно предположить, что она будет проводить время с друзьями. Я не стремлюсь отгородиться от бывших студентов, меня навещают многие из выпускников. Возможно, им просто нужны хорошие рекомендации, но мне приятно осознавать, что мои усилия не пропадают даром.

Я ведь не отгораживался от тебя, Лиз? С теплом вспоминаю время, проведенное вместе. Ты была красавицей. И наверняка осталась ею. После нашего расставания я долго не мог оправиться, обстоятельства и твой поступок нанесли мне страшный удар.

Не нужно отвечать на это письмо, хотя я буду рад получить от тебя весточку. Я просто хотел протянуть тебе руку. Метафорически выражаясь. Оглядываясь назад, я понимаю, что так и прошла моя жизнь, все шестьдесят лет – не поступки, но наблюдение со стороны. Впрочем, мы-то с тобой были вместе не метафорически. Мы были вместе по-настоящему, в самом что ни на есть буквальном смысле.

Прости за наглость. Я просто хотел сказать, что не забыл о нас. Странно звучит – мы.

Твой Джем

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 7 марта 2012 г.

Да, я не рассказал всей правды. Но кто бы на моем месте поступил иначе?

Я не мог просто взять и рассказать, как накричал на тебя и схватил за волосы, – полицейские точно решили бы, что дело этим не ограничилось.

Однако меня останавливало кое-что еще. Та ночь – один сплошной черный провал. В памяти пусто. Да, господин полицейский, я действительно оттаскал Алису за волосы, но готов поклясться, что не причинил бы ей серьезного вреда, хотя ни черта об этом не помню. Ордер на арест выдадут сразу.

Мне нужно беречь – я ведь обещал тебе – все мелочи, которые пока что не выветрились из памяти. Твои глаза, зеленые-зеленые. Или как ты в панике объявила, что нашла у себя морщины. Воспоминания тают быстро, и все вокруг настойчиво пытаются меня отвлечь. Да и много ли надо? Начальник предлагает заняться крупным проектом – то, что доктор прописал: с головой нырнуть в работу и не отвлекаться на размышления. Ребята из регби-клуба постоянно зовут на субботние тренировки, говорят, что мне сразу станет лучше. Коллеги уламывают выпить по пинте в «Портерхаусе»: да ладно, повеселимся чуток, ты заслужил, там будет вся команда – и, может, спустя пару часов я попрошу номер телефона у какой-нибудь незнакомой девушки, а ты останешься в прошлом, погибшая возлюбленная, с которой я ездил к морю в Маргит и которую мне удалось позабыть… Нет. Нет. Не хочу.

Я захожу в книжный и листаю твои любимые романы. Слушаю плейлист «Лето 2011-го» – лучшее лето в моей жизни. Возвращаюсь в Саутгемптон и брожу по городу, который ты так любила, спускаюсь к реке, на место преступления, место нашей ссоры. Разглядываю фотографии на телефоне, будто могу оживить тебя взглядом, если сосредоточусь изо всех сил.

На работе сижу как зомби и в ответ на вопросы клиентов только пожимаю плечами. «Как продвигается проект, Люк?» Таблицы и отчеты плывут перед глазами. Голоса на совещании сливаются в общий гул. Какой прогноз по выручке в третьем квартале? Как будет развиваться бизнес в 2013 году? Как сократить расходы?

Коллеги успокаивают меня, но на самом деле они в восторге: история, покорившая Интернет, развивается прямо у них под носом. Таинственная смерть, нераскрытое преступление. Когда я прохожу мимо, все судорожно закрывают окна браузеров и захлопывают телефоны. Сразу ясно, о чем они сплетничают. Он неплохо держится, бедняга, несладко ему пришлось. Такой спокойный, даже странно.

А теперь еще и писать начал, хотя моя стихия – диаграммы и цифры, ты часто так говорила.

– Что, и про это напишешь в своем дневничке? – ядовито поинтересовался я тем вечером. – Изливаешь душу на клочке бумаги, смотреть тошно!

– На ноутбуке, – ответила ты, и я задохнулся от ярости.

Если постараться, то из памяти можно выкинуть любое воспоминание. Все очень просто: надо сосредоточиться как следует и задвинуть его поглубже или постоянно прокручивать в голове альтернативный вариант событий, пока он не заменит реальность. Правда, я никогда не смогу забыть, как схватил тебя за волосы.

– Если еще хоть раз ко мне притронешься, я обращусь в полицию, – пригрозила ты.

Пряди намокли от снега и начали кудрявиться, ладонь зудела от прикосновения.

А потом я брел по городу, пока не наткнулся на бар. Опрокинул там пинту сидра, зарядил музыкальный автомат и стал танцевать в одиночестве; ребята за стойкой смеялись, а я думал: «Вы ни черта про меня не знаете, что я наделал», – потом заказал виски и проснулся в пять утра на полу в гостиничном номере, цепляясь рукой за край постели, будто потерпевший кораблекрушение; меня стошнило прямо на ковер. Я сидел на полу в одних трусах, пытался восстановить события – мы с тобой иногда развлекались этим после буйной вечеринки – и плакал, как ребенок.

Я залез в душ и долго оттирал себя под обжигающими струями: хотел смыть все случившееся, избавиться от мыслей о тебе, а потом сел на поезд до Ватерлоо. Пересек платформу, прошел мимо газетного киоска. Пресса пестрела заголовками: «Финансовые трудности среднего класса», «Фейсбук оценили в 100 миллиардов фунтов», «Судебный иск по следам крушения лайнера “Коста Конкордия”» – и тут меня накрыло. Что я наделал? Снова отправился в ближайший паб, взял пинту «Стеллы», двойную водку и колу.

– Я ее не убивал, – сказал я Чарли несколько дней спустя.

– Дружище, тебя никто и не обвиняет! – откликнулся он.

Так странно: наша встреча у реки осталась никем не замеченной, и камеры нас не поймали.

Вчера я прочитал статью о том, что жертвы предоставляют описания для фоторобота в течение двадцати четырех часов после преступления. Иначе составленный портрет будет сильно отличаться от реальности. Если полиции не удается найти виновного – особенно в серьезном преступлении – в течение двадцати четырех часов, то шансы на раскрытие резко сокращаются.

Телефон зазвонил, когда я сидел во дворике перед пабом. Номер был незнакомый.

– Это Роберт Сэлмон. Где ты? Ты один?

И я начал врать.

Чуть попозже – через две пинты «Стеллы» и две двойные водки – я заметил у барной стойки того здоровяка и подумал: «Сойдет».

А теперь я смотрю на письмо, которое ты прислала мне в пятницу, третьего февраля, накануне смерти, когда срок нашей двухмесячной разлуки был на исходе. Я нашел его только три недели спустя. Из-за вложенного файла (потенциальный вирус) оно попало в папку со спамом, где-то между письмом от парня, который потерпел кораблекрушение в Филиппинах и теперь собирал деньги на возвращение домой, и рекламной рассылкой, предлагавшей канцелярские товары по выгодным ценам.

В теме письма значилось: «МИР». Сначала я не понял, при чем тут мир. Потом в памяти всплыл давний разговор: мы планировали большое путешествие через весь мир в Америку. Хотели посетить Всемирный торговый центр, Эмпайр-стейт-билдинг, поесть бейглов, посмотреть шоу на Бродвее. Может, даже съездить к западному побережью. Бухта Доусона, округ Оранж, 90210.[7] «Я фактически провела там свое детство», – смеялась ты.

Я считаю дни после твоей смерти. Тридцать два. 768 часов. Фоторобот почти не соответствует реальности.

Полиция, твоя родня, друзья, тот дед в пабе, Меган, подрядчик, с которым я встречался сегодня – он жаловался на невыполнение рабочих обязательств, – они все просто тупицы. Никому невдомек, что случилось на самом деле. А мы с тобой знаем. Это наша тайна.

«Привет, мистер Л.», – начиналось твое письмо.

* * *

Выдержка из допроса Джессики Барнс в центральном отделении полиции Саутгемптона; следователь – полицейский инспектор Саймон Рейнджер, 5 апреля 2012 г., 17:20

С. Р. Еще раз подчеркиваю, вы не находитесь под арестом и в любой момент можете покинуть участок. Пожалуйста, повторите свое имя, возраст и адрес проживания, а также подтвердите разрешение на запись данного разговора.

Дж. Б. Джессика Барнс, девятнадцать лет, живу на Хартли-роуд 74-а. Согласна.

С. Р. Джессика, расскажите, что вы делали вечером в субботу четвертого февраля.

Дж. Б. Пошли с друзьями гулять по городу. Человек семь-восемь. Имена называть?

С. Р. Нет, пока не нужно. Вы не могли бы перечислить пабы, в которые заходили?

Дж. Б. Начали с «Рок энд ревс», потом пошли в «Хай лайф» и закончили в «Руби лаунж». А! Еще завернули в «Карлиз бар». И в «Нью-инн»!

С. Р. «Руби лаунж» находится у реки, верно? Почему вы отправились именно туда?

Дж. Б. Славное местечко, работает до двух, и там всегда весело.

С. Р. Вы пошли домой одна, не дождавшись друзей. В чем причина?

Дж. Б. С Марком поссорились.

С. Р. С Марком?

Дж. Б. Это мой парень. Тоже гулял со своими приятелями. Мы договорились встретиться в «Руби лаунж», но этот паразит стал заигрывать с Лотти. А мне что – стоять и смотреть? Ага, как же! Я развернулась и ушла. Решила срезать по тропинке у реки, она выходит на Хупер-роуд, а там можно сесть на ночной автобус.

С. Р. Во сколько это произошло?

Дж. Б. Без понятия, не помню уже. Если б знала, что это важно, пришла бы к вам сразу. Я только сегодня услышала про утопленницу: зашла в гости к папе, а у него телик был включен. Сама-то я новости не смотрю. Какой от них толк?.. Так что, наверное, в районе полуночи.

С. Р. И на другом берегу реки вы увидели парочку на скамейке?

Дж. Б. Да, я уже рассказывала другому полицейскому.

С. Р. Не могли бы вы описать их? Что они делали?

Дж. Б. Далеко было, и снег валил. Не видно ни фига.

С. Р. Можете назвать их приблизительный возраст?

Дж. Б. Старше меня. Лет под тридцать.

С. Р. Как они себя вели? Вы ведь наверняка заметили какие-то детали.

Дж. Б. Ну, они явно поругались, кое-что было слышно. Я остановилась там покурить на пару минут. Уже хотела вернуться в «Руби лаунж» и устроить Марку разнос. Это ведь та мертвая девушка, про которую рассказывали по телику, да? Вот ужас-то!

С. Р. Для идентификации личности нам нужны более подробные сведения. Давайте пока назовем ее «девушка на скамье». Как они выглядели?

Дж. Б. На нем, кажется, была черная рубашка… Я постояла там всего пару минут! Не обращала на них внимания, не до того было. И вообще, какое мне дело до случайных прохожих? Не хватало еще переживать из такой фигни. Это ведь она, да? Говорят, она утонула. Среди студентов сплошные мажоры, смотреть противно, но эта вроде была ничего. Мне грозят неприятности? Я ничего не нарушала!

С. Р. Никто вас ни в чем не обвиняет. Мы расследуем серьезное происшествие, и в него могли быть вовлечены неизвестные лица, которых вы заметили на берегу. Вы поможете следствию, если вспомните дополнительные подробности об их ссоре.

Дж. Б. Они стояли за километр от меня! Река широкая, ничего не разобрать. Будто говоришь по телефону, а сигнал сети совсем дохлый, и долетают только обрывки. Вроде они планировали поездку, говорили что-то про Прагу. Видела этот город по телику, туда ездят отдыхать богатенькие голубки.

С. Р. Что вы еще заметили? Они называли друг друга по имени?

Дж. Б. Ага, она звала его Люком.

С. Р. Вы уверены?

Дж. Б. Точняк, не сомневайтесь. У меня братишка обожает «Звездные войны», бегает и кричит: «Люк, я твой отец!» Вот я и запомнила.

С. Р. Еще какие-нибудь подробности?

Дж. Б. Это полный бред, но она болтала про «леммингов».

С. Р. Ладно, попробуем зайти с другой стороны. Вы сказали, что слышали ругань. Они злились друг на друга?

Дж. Б. Ну да, а как иначе? Бывают такие ссоры, которые никогда не кончаются. Вот и у них так же: то разойдутся на всю катушку, то успокоятся, а потом снова по кругу. Иногда вообще молчали – или шептались, не знаю. Пару раз она его конкретно уязвила, а он даже упал разок, прямо на колени. Будто умолять собирался. Поскользнулся, наверное.

С. Р. Девушка, сидевшая на скамейке, была сильно пьяна? Сильнее, чем вы?

Дж. Б. Да нет, вроде бы. А может, и сильнее. Просто пьяная девчонка. Это ведь та утопленница, да? По телику говорили, что она боролась с насилием по отношению к женщинам.

С. Р. Другой бы на вашем месте сразу обратился в полицию.

Дж. Б. А как вы себе это представляете? Позвонила бы я копам – то есть вам, извините – и сказала бы: «Знаете, тут два человека на берегу реки». А они мне: «Что эти двое делают?» А я им: «На лавочке сидят, за жизнь треплются». И туда бы сразу прислали отряд особого назначения, ага, непременно.

С. Р. Джессика, это не шутка. Погиб человек.

Дж. Б. Извините, но вы пытаетесь повесить на меня то, чего я не совершала. Я же не попаду в тюрьму? Мне нельзя терять работу, у меня ребенок маленький. Извините. Надо было сразу позвонить в полицию, когда он ее толкнул. В Интернете писали, что она была беременна, это правда?

С. Р. Он толкнул ее? Расскажите подробнее.

Дж. Б. Она расхохоталась, когда он упал. А он ударил ее по лицу, схватил за плечи со всей силы… Пожалуйста, не надо меня арестовывать, у меня ребенок дома…

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 9 июля 2012 г.

Ларри!

Помнишь, я рассказывал тебе про того мозгоправа – заносчивый субъект с римским профилем и птичьими плечиками? Я тут недавно перечитывал заметки, которые делал после наших сеансов. У него хватило наглости обвинить меня в том, что я проявляю к нему антипатию.

– Не принимайте близко к сердцу, – таков был мой ответ. – Я просто не очень люблю людей.

– Как интересно! Не ожидал услышать такое от антрополога.

– Для антрополога представляет интерес сам факт существования человека, загадочный и непостижимый. – Наш разговор напоминал интеллектуальный пинг-понг. – Признайте уже наконец! Вы не можете меня вылечить, я вам не по зубам.

– А при чем тут лечение? Моя задача – помочь вам разобраться в собственных чувствах. Может быть, расскажете, почему решили обратиться за помощью, Джереми?

Он постоянно называл меня по имени, и это ужасно злило. Выдержав паузу – наверняка их учили этому в каком-нибудь заштатном колледже, – он звонко продолжил:

– Не бойтесь. Любой ответ будет правильным.

– Мне нечем заняться в среду днем, скучно. У моих студентов в это время спортивные тренировки.

Уже вторую среду подряд, словно изнуренный битвами воин, я обреченно шел на встречу с этим, если верить слухам, уважаемым психиатром, который вел свою практику в укромном уголке в самом пригороде Винчестера. Я отказываюсь воспринимать мозгоправов всерьез: меня учили искать фактические подтверждения для любой теории, а у этих ребят все слишком мутно и непонятно. Флисс даже не подозревала о моих отлучках: она и раньше не знала, чем я занимался по средам, когда у студентов спортивные тренировки. Те дни я проводил в убогих отелях вместе с новенькой преподавательницей Элизабет Малленс, с кафедры английского.

Психиатр почесал плешивую бороденку, закинул ногу на ногу, снова сел прямо. Определенно, гей. Молчание затягивалось, и меня охватила густая, удушливая ярость; на него – за попытки забраться мне в голову, на себя – за то, что униженно просил помощи у этого жалкого, бездушного человечка: лет на пять меня младше, на носу красуются крошечные очки с круглыми линзами, видимо, чтобы произвести серьезное впечатление на клиентов.

– Она думает, я езжу играть в сквош, – сказал я. – Флисс, моя жена.

– Почему она так решила?

– Я сам ей сказал.

– Она во всем вас слушается?

– Поверьте мне, это бывает редко.

– А должна?

– Нет, разумеется. У нее своя голова на плечах.

– Вас это беспокоит?

– Не больше, чем диктатура аятоллы Хомейни в Иране или наши местные профсоюзы.

Даже тогда мне было ясно: я собственными руками сводил к нулю все наши беседы. На следующий день после антропологической вечеринки жена завела со мной нелегкий разговор. Когда я пришел с работы, она мыла посуду на кухне. Я сказал: «Здравствуй, милая! Как прошел день?» – но она не обернулась. Я продолжал: «Ты сегодня припозднилась, а я, пожалуй, пойду лягу, устал до смерти», – и она наконец посмотрела на меня, вся в слезах. «Мартин звонил», – сказала Флисс.

Я замер.

«Сказал, что столкнулся с тобой вчера вечером. Хорошо повеселились?»

Надо было сразу отказаться от притворства, Ларри. Признание вины смягчает приговор. Но я продолжал упорствовать.

«Скучно. Обычное академическое сборище. Ты же знаешь, как оно бывает».

«Не знаю. Расскажи поподробнее».

«Пирс все еще собирается увольняться, Шилдс считает, что ему скоро вручат нобелевку, Миллс патологически неспособен выдать даже зародыш оригинальной мысли».

Некоторые мужчины ловко заметают за собой следы, другие быстро учатся на ошибках… Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Такая нелепость! Будто жена спросила: «Какой формы Земля?», а я ответил: «Куб».

«Толпа ученых зануд, которые так и норовят расцеловать друг друга в зад».

«Ученых зануд с английской кафедры?»

За моей спиной пощелкивала кухонная плита «Ага», предмет большой гордости для Флисс.

«Да».

«И как идут дела у новенькой девушки? Той, про которую писали в газете, Лиз Малленс?»

«Неплохо, кажется».

Деревянный стол, собака в корзинке, пачка хлопьев и тарелки – ждут завтрашнего утра. Будучи консультантом по вопросам экологии, жена часто рассуждала про «среду обитания». «Это и есть моя среда обитания, – подумал я. – Наша». Без дома, без Флисс – кем бы я стал, что бы я делал?

«Ты обещал заботиться обо мне до конца своих дней».

Ларри, паршивый мозгоправ – будущий большевик, не иначе, – отказывался оставлять меня в покое.

– А можно мне спросить вас кое о чем? – поинтересовался я, останавливая нескончаемую лавину.

– Такими темпами мы далеко не продвинемся.

– Ну хоть один вопрос.

– Что ж, ваши деньги – вам решать.

Я чуть не бросился ему на шею: мне редко доводилось испытывать на себе чужое презрение, разве что за глаза, но мой тощенький оппонент, увенчанный десятком бессмысленных почетных званий, даже не пытался его скрывать.

– Что такое секс?

– Хм, судя по всему, это тема, которую нам с вами стоит подробно изучить.

– Изучение этой темы не довело меня до добра.

Мне захотелось отвесить ему оплеуху, как нашкодившему ребенку.

– Нельзя винить во всем секс. Вы осознанно сделали свой выбор, каким бы он ни был. И вы так и не объяснили, зачем вам потребовалась моя помощь.

– А зачем обычно обращаются к проститутке? Никаких обязательств, просто сделка.

– Ага, вы опять возвращаетесь к теме секса.

Какая дотошность, просто возмутительно! И все же он прав: мне исполнилось тридцать пять, и со мной было что-то не так. Я увяз в молчании, как в густом тумане, и в душе поднимался один из моих самых больших страхов – неспособность выразить мысль.

– Расскажите мне про нее. Кто она?

Я еще ни разу не упоминал о супружеской неверности, но, судя по всему, он сам заполнил пробелы.

– Зачем? Тоже хочется пообщаться? Вам легко удастся ее закадрить, она непривередлива. – Прозвучало это раздраженно и обиженно. Я тут же поморщился от собственных слов.

– Вы все еще поддерживаете отношения?

– Она обещала воткнуть мне в спину разделочный нож, если я подойду хоть на пушечный выстрел.

Сцена из прошлого встала у меня перед глазами: я опустился перед Лиз на колени, а она обхватила мой затылок ладонями, как головку ребенка, – словно гончар, любовно оглаживающий бесформенную глину. Мне остро ее не хватало. Ее вкуса, запаха, солоноватой горечи на языке, тягучего желания, разливающегося под солнечным сплетением, тяжести в паху. Захотелось бросить в лицо психоаналитику: «Да что ты знаешь об этом!»

Флисс говорила о беседе с Мартином спокойно и отрешенно, будто пересказывала отрывок из романа – «Дети полуночи» Салмана Рушди, например, – или последнюю научную теорию о цветах, на которых она специализировалась.

«Потом я проверила карманы в твоих пиджаках».

«Ты рылась в моих вещах?» – Возмущение вышло насквозь фальшивым и наигранным.

Флисс протянула мне клочок бумаги, чек из ресторана. Губы у нее дрожали. «Как ты мог?»

– Что с вами? – спросил мозгоправ.

Щекам стало мокро; этот поганец выжал из меня слезу.

– Поздравляю, сегодня вы отработали свои деньги. Черт побери, плач считается одной из самых необъяснимых человеческих реакций, – сказал я, переключаясь на привычные рассуждения. – Его функция до сих пор является предметом спора в научных кругах.

– Джереми, сделайте шаг мне навстречу. Поговорим как два профессионала.

– Мне все время кажется, что жизнь проходит мимо. Вы сможете меня вылечить от этого, доктор Ричард Картер? Сможете? Я вас очень прошу.

– Нет, – ответил он. – Вылечить себя сможете только вы сами.

– В наши дни никто не хранит верность своим избранникам, – продолжил я. Утверждение было небезосновательным, потому что, за исключением старого безмозглого импотента Деверё, весь университетский кампус ходил налево. – На дворе восьмидесятые, все спят с кем попало.

– Уверяю вас, это не так.

– Вы женаты?

– Нет.

– Не нашли свою половинку? – Меня охватила досада. Я всегда восхвалял неоспоримую пользу витиеватых дискуссий и споров, был убежден, что человеческий род отличается от животного мира ничтожно малым количеством признаков, и главным из них является наша способность к коммуникации, – а теперь унизился до детсадовских оскорблений. Она швырнула в меня дуршлаг. Флисс. Нелепо звучит, будто сцена из мыльной оперы, но в тот момент мне было не смешно. Флисс попала мне по лбу: дуршлаг рассек кожу, потекла липкая кровь.

– Интеллект, – сказал мозгоправ, – дает нам возможность обрести счастье и сделать счастливыми близких. Вы явно не справились с этой задачей.

Я попался, Ларри, этот поганец загнал меня в угол. Потом он равнодушно спросил:

– А как с этой ситуацией справляется другая женщина? Та, на которой вы не были женаты.

– Она пыталась покончить с собой.

* * *

Сообщения в сети «Твиттер», отправленные @AliceSalmon1 от @FreemanisFree, с 16 по 27 января 2012 г.

Как парк? Хорошо погуляла?

Господь восстановит справедливость.

Вкусная вчера была пицца?

Какой классный фен! Отличный подарок на Рождество.

У тебя в спальне висит картинка с цветами. Новая?

Любишь вечеринки, куколка?

Тебе от меня не сбежать.

* * *

Отрывок из допроса Люка Эддисона, проведенного в центральном полицейском участке Саутгемптона следователем Саймоном Рейнджером, 6 апреля 2012 г., 13:25

Л. Э. Это нелепо. Мы встречались.

С. Р. Точно? Нам сообщили, что на момент ее смерти вы не были вместе.

Л. Э. Все не так просто.

С. Р. В таком случае потрудитесь объяснить. У меня сложилось впечатление, что вы с Алисой расстались.

Л. Э. У нас возникли разногласия. Мы пытались их решить.

С. Р. Разногласия?

Л. Э. Я переспал с другой. Алисе нужно было время, чтобы переварить эту новость.

С. Р. Она вас бросила?

Л. Э. Нет, мы расстались на время. Собирались снова начать встречаться, она была к этому готова.

С. Р. Предположительно, инициатором расставания была она, а не вы. Нелегко вам пришлось, наверное.

Л. Э. Чуть с ума не сошел.

С. Р. Вас называют ловеласом. Как вы это прокомментируете?

Л. Э. Я любил Алису.

С. Р. Как бы то ни было, вы привыкли добиваться своего. Вы склонны к чрезмерному проявлению контроля?

Л. Э. Нет, конечно!

С. Р. Вы внушительно выглядите. Ростом сто восемьдесят пять сантиметров, весом около восьмидесяти пяти килограмм. Громкий, шумный, свой парень в компании, любит выпить и погулять – вот что о вас говорят друзья. А один из коллег назвал вас насмешником и задирой.

Л. Э. Я очень сильно ее любил.

С. Р. Настолько, чтобы столкнуть в реку?

Л. Э. Да пошел ты!

С. Р. Давайте не будем выходить за рамки приличий, сэр.

Л. Э. А вы бы смогли сдержаться на моем месте? Моя девушка умерла, а вы заявляете, что я сам столкнул ее с моста.

С. Р. Какая интересная формулировка. Если я не ошибаюсь, на данный момент еще не установлен тот факт, что ее «столкнули с моста». Почему вы выбрали именно эту фразу?

Л. Э. Просто фигура речи. Я тоже хочу узнать, что произошло с Алисой, не меньше, чем другие. Там есть мост, Алиса оказалась в воде: логично предположить, что она могла упасть оттуда.

С. Р. Вы сказали «столкнули», а не «упала».

Л. Э. Вы не желаете ничего делать. Проведите обыски, опросите жильцов близлежащих домов. Расширьте сферу поиска, рассмотрите дополнительные варианты.

С. Р. Разумеется, вам будет выгодно, если мы переключимся на другие версии.

Л. Э. Твою мать, это уже ни в какие рамки не лезет!

С. Р. Не материтесь, Люк. Или вы склонны нападать на оппонента при провокации?

Л. Э. Мы все к этому склонны.

С. Р. Нет. Вот я, к примеру, спокойный человек. Но меня крайне озадачивает одно обстоятельство: давая показания спустя сутки после смерти Алисы, вы сообщили, что находились у себя дома, а теперь мы выяснили, что в ту ночь вы приехали в Саутгемптон.

Л. Э. Я уже говорил вам. Я боялся, что мне никто не поверит. Так и знал, что полиция придет к неправильному выводу.

С. Р. А к какому выводу нам следовало прийти, Люк? Видите ли, возникла еще одна несостыковка. После того как вы признали, что все-таки были в Саутгемптоне в тот день, вы заявили, что ваша беседа с Алисой носила весьма «дружелюбный» характер – я цитирую. Но согласно показаниям свидетельницы, вы вели себя угрожающе.

Л. Э. Свидетельницы? Какой еще свидетельницы?!

С. Р. Той, которая видела ваши препирания. Она утверждает, что вы – я снова цитирую – «схватили Алису за шею».

Допрашиваемый смеется.

Л. Э. Это просто бред какой-то. Вы когда-нибудь слышали о презумпции невиновности?

С. Р. Я еще ни в чем вас не обвинял. Забавно, что вы сами подняли эту тему. Вы чувствуете себя виноватым за случившееся?

Л. Э. Я ее любил.

С. Р. Мне бы хотелось, чтобы вы внесли ясность в свои показания. Вы весьма вспыльчивый человек, мы уже убедились в этом. Нетрудно представить, какому испытанию подвергся ваш взрывной характер: страсти кипят, выпивка горячит кровь, любимая женщина дает от ворот поворот. Тут бы даже я не выдержал.

Л. Э. Вы должны найти ее убийцу. Пожалуйста.

С. Р. В нашу первую встречу, спустя сутки после смерти Алисы, у вас был синяк под глазом, и на мой вопрос о его происхождении вы ответили, что неудачно сыграли в сквош. Не хотите изменить свои показания?

Л. Э. Я не помню.

С. Р. Может быть, все-таки соберетесь с мыслями?

Л. Э. Подрался в баре.

С. Р. Ну вот, так-то лучше. Эта драка случилась до или после смерти Алисы?

Л. Э. На следующий день. Я был пьян, мне сообщили, что она умерла.

С. Р. Часто злоупотребляете алкоголем?

Л. Э. Заглядываю в бар по пятницам и субботам.

С. Р. То есть регулярно уходите в запой?

Л. Э. Нет. Мне двадцать семь, это нормально.

С. Р. Вы пили что-нибудь до встречи с Алисой?

Л. Э. Нет.

С. Р. Хм, интересно. А хозяин бара говорит, что вы заказали две пинты сидра. Он готов дать официальные показания.

Л. Э. Не лезьте не в свое дело.

С. Р. Ошибаетесь, смерть Алисы – как раз мое дело. Ночной портье в «Премьер-инн» на Квин-стрит утверждает, что вы вернулись в гостиницу без десяти четыре. «Пьяный в стельку» – вот что он про вас сказал. Люк, я уже давно работаю в полиции: у нас с вами два выхода – простой и сложный. Но мы в любом случае придем к одному результату. Я проверил наш архив: в 2002 году вас арестовали за нападение.

Л. Э. Я хочу вызвать адвоката.

С. Р. Нападение в баре в Нантвиче.

Л. Э. Против меня не были выдвинуты обвинения.

С. Р. Малоутешительное решение для того парня, которого вы поколотили.

Л. Э. Мне было семнадцать – если копать так глубоко в прошлом, то у каждого можно найти какой-нибудь грязный секрет.

С. Р. Вроде Праги? Это и есть ваш грязный секрет?

Л. Э. Идите на хрен.

С. Р. Осторожней, Люк. Взрывной характер не доведет вас до добра.

Л. Э. Мне больше не о чем с вами говорить.

С. Р. Люк Эддисон, я арестовываю вас по подозрению в убийстве Алисы Сэлмон…

* * *

Голосовое сообщение, оставленное Алисой Сэлмон для Дэвида Сэлмона, 4 февраля 2012 г., 17:09

Пап, это я. Где мама? Почему она не берет трубку? Попроси ее перезвонить мне, это важно. У нее сегодня все в порядке? Она проверяла почту? А ты как? Я немножко перебрала. Сижу сейчас в Саутгемптоне на встрече с однокурсниками, вспоминаю, как ты расплакался, когда привез меня сюда в первый раз, старый хлюпик! Хочу как-нибудь встретиться с тобой в воскресенье: как насчет ланча, а потом прогулки с собакой? Я очень соскучилась, пап. Извини, я не всегда была примерной дочкой. Ты заслуживаешь большего. Поверь мне, ты самый замечательный папа на свете. Как ты меня называл в детстве? Ангелочек? Ладно, мне пора, аккумулятор садится. Люблю тебя.

* * *

Пост на веб-форуме «Поиск правды», пользователь Одинокий Волк, 6 июля 2012 г., 22:50

Представьте: чтобы вывести злодея на чистую воду, вам придется слегка запачкать руки. Согласны на такое? Например, если бы речь шла о махинациях с лекарствами или интригах в МИ-5? Если бы пришлось совершить кражу или нападение, чтобы разоблачить убийцу или насильника? Думаю, многие из нас пошли бы на риск, потому что зло должно быть наказано.

Профессор Кук.

Я открыл вам его имя, и мне ничего за это не будет.

Профессор Джереми Фредерик Гарри Кук. ЛЕДЯНОЙ ЧЕЛОВЕК.

Носит пиджак и вельветовые брюки. Пусть весь мир знает, что он мерзавец. Я не нарушаю закон, это называется свобода слова, – и о ней я узнал не из какого-нибудь задрипанного учебного курса, нет! Я впустую убил три года, изучая «Спорт, СМИ и культуру». Ладно, меньше трех, до меня быстро дошло, что оттуда надо валить. Поэтому ко мне никто даже пальцем не притронется, включая профессора! А он любит распускать руки!

Поверьте, я могу ошибаться во многом, но тут знаю наверняка: его надо РАЗОБЛАЧИТЬ. Когда карающий меч правосудия ляжет мне в руки, никто не посмеет назвать меня шутом и психом!

Он излагает свою точку зрения в книжке. Говорят, историю пишут победители. Но те времена прошли, теперь мы все пишем свою историю. Я заявил, что он не может использовать мои слова по причине авторского права, а он ответил, что все на свете подлежит публикации. Отлично, проф, я отплачу тебе той же монетой.

Буду честен: у нас с Ледяным человеком была небольшая финансовая договоренность. Даже новую татушку себе набил по такому поводу. А потом он перестал мне платить. Не то чтобы я жадничал, просто хотелось пожить, как Бен Финч, – в свое удовольствие, не тревожась о наличке, в полной уверенности, что можно избить меня до полусмерти, и это сойдет ему с рук! И все из-за каких-то картинок.

Один раз на втором курсе мы сидели в гостиной и обсуждали фотографию, и я едва не показал Алисе один из ее же снимков – тот, где она делает растяжку в парке. Хорошие были вечера, особенные, но мы с ней и по воскресеньям частенько болтали вместе. В такие дни она страдала от похмелья, валялась на видавшем виды диване с красным покрывалом и прихлебывала чай из любимой кружки. Ее телефон обычно лежал на подлокотнике, экран вспыхивал от сообщений, а я говорил: «Крутая, видать, была вечеринка»; а она удивлялась: «Откуда ты знаешь?»; а я в ответ: «Да ты ночью так гремела на лестнице»; и она тут же просила прощения, вся такая несчастная и виноватая, а потом неуверенно смотрела на меня, будто ждала, что я расскажу о ее ночных похождениях.

Мы были по-настоящему близки, пока ПСИХОВАННЫЙ Бен Финч не настроил ее против меня. Классно, что здесь можно свободно писать на такие темы. За последние три месяца я опубликовал 181 заметку. Меня забанили на двух государственных каналах, им не по нутру мои комментарии, там жесткая цензура – хуже, чем в Северной Корее. Пришло время народной журналистики, простой человек получил право голоса: Интернет на стороне Давида, не Голиафа.

Пресса давит таких, как я, и превозносит таких, как Бен Финч, Алиса Сэлмон и Ледяной человек. Но скоро придет час расплаты: Алиса уже мертва, Бен Финч съехал с катушек, а Ледяной человек в ближайшее время загремит по полной.

Догадались, над кем он издевался? СЛЕДИТЕ ЗА НОВОСТЯМИ НА ФОРУМЕ!!!

* * *

Колонка в газете «Ивнинг экоу», 17 марта 2012 г.

Грег Астон: безжалостный глас разума

Мы часто повторяем, что в старые добрые времена не нужно было запирать двери. Клише, конечно, но тогда люди действительно больше заботились о своих ближних. Друзья, семья, соседи – когда я был мальчишкой, мы все относились друг к другу иначе. Если начинались морозы, мы обязательно заглядывали к старенькой соседке, чтобы удостовериться: у нее дома тепло и есть продукты. В светских газетах непременно бы написали про «нравственные ориентиры», но на самом деле речь идет о простых вещах, о приемлемом и неприемлемом поведении.

Однако некоторые не могут отличить одно от другого. Три женщины: Холли Диккенс, Сара Хоскингс и Лорен Ньюджент. В ночь, когда Алиса Сэлмон утонула, эти трое гуляли по барам вместе с ней. Хватив лишнего, они совсем позабыли про Алису, и в результате она оказалась в реке.

Одна из них, Диккенс, во вчерашней статье просила снисхождения у наших читателей: по ее словам, они «потеряли» Алису – будто чемодан в аэропорту. Автор статьи поддержал ее точку зрения, заявив, что такое могло случиться с каждым.

Будь у этой троицы хоть капля совести, они бы не позволили пьяной подруге скрыться в неизвестном направлении, не бросили бы ее одну (назовем вещи своими именами), и тогда Алиса осталась бы жива.

«Мы подвыпили», – сказала Диккенс.

Как бы не так. Надрались до бесчувствия – это ближе к правде.

Они должны ответить за свое безответственное поведение.

Их упрямое молчание порождает сотни досужих домыслов и слухов. Многие любопытствующие стали искать ответ в социальных сетях; последний твит от Алисы был краток: «Здравствуй и прощай» – отсылка к классическому хиту восьмидесятых, на который группа «The Hoosiers» недавно выпустила кавер.

Циничный наблюдатель решил бы, что такое молчание вызвано вовсе не уважением к семье Сэлмон, а неловкостью за собственное поведение. Неудивительно, что они пытаются избежать внимания прессы. На их месте мне бы тоже стало стыдно.

Эти женщины (в некоторых статьях их называли девушками, но я не могу согласиться: у моей жены в том же возрасте было двое детей) – часть «поколения Я»: они избегают ответственности, ищут удовольствий и много пьют. Алиса стала его жертвой. Ответственность за случившееся в равной мере лежит на каждом из нас.

Вождение в нетрезвом состоянии уже давно считается неприемлемым. Футбольные драки считаются неприемлемыми. Так давайте сделаем неприемлемым и молодежный алкоголизм. Перестанем наконец игнорировать шпану – юношей и девушек, которые беснуются на улицах, дерутся, блюют и перебираются от одного злачного места к другому.

Случилась ужасная трагедия, но мы можем извлечь из нее урок: на выходных наши города не должны превращаться в парк развлечений со смертельными аттракционами.

Комментарии, оставленные к статье:

Согласен, дружище, как можно «потерять» человека? Она ж не ключи от квартиры и не мобильник. Это все равно что бросить годовалого ребенка без присмотра. Недопустимо!

Monkey Blues

Странно, что они хранят молчание. Я бы на их месте четко бы все рассказал, чтоб на меня никто не смотрел косо.

Просто_я

У людей горе! Как до вас не дойдет, кровососы?

Сделано в Бридлингтоне

«Hoosiers» нервно курят в сторонке, версия Дэвида Грея – лучший кавер этой песни.

Великий Майк

Вот говорят же, жизнь – подражание искусству… Я где-то читала, что любимой книгой Алисы была «Тайная история». В ней группа студентов из престижного американского колледжа залегают на дно после трагической смерти одного из них.

Хейзел

А вы бы стали трепаться на каждом углу, если бы ваш лучший друг отправился на тот свет? Они хотят почтить ее память, а другие способы им недоступны. Мы бы их быстренько раскритиковали, если бы эти девушки лезли выступать перед камерами. А по неосмотрительности можно и на себя подозрение навлечь. Это вам не цирк какой-нибудь!!!

Сборщик мусора

Меня глубоко тронуло их заявление. Девушек обвиняют в изворотливости, ругают их за то, что они поручили адвокату огласить заявление, но я бы тоже не смогла появиться перед камерой, если после смерти лучшей подруги прошло всего двадцать четыре часа.

EmF

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 19 июля 2012 г.

Дорогой Ларри!

Заметь, я не стал обрывать свои встречи с доктором Ричардом Картером.

– Вы большой ценитель женского общества, – так начал он один из наших сеансов психотерапии. – Но давайте обсудим, как вы чувствовали себя в компании Лиз.

У меня постепенно пропадало желание отмахнуться от этого парня или подцепить его покрепче – мы кружили друг напротив друга, как два близоруких боксера-легковеса, давно потерявших форму, – и на смену пришло что-то новое, смутно похожее на откровенность.

– Я чувствовал себя живым. Никаких границ, обостренные инстинкты, блаженство. Чувствовал себя как последняя сволочь. Как мужчина.

– А как должен чувствовать себя мужчина, Джереми?

Во время наших первых сеансов я бы презрительно бросил в ответ: «Вам не понять». Но теперь ответил иначе:

– Как кто-то другой.

– В положительном смысле?

– Ричард, я выходец из обеспеченного среднего класса, среднего возраста, белый, англосакс и ученый. Вся моя жизнь определяется набором условностей и традиций, а профессия требует рационального подхода и усердия. В школе наставники называли меня «педантичным». А «кто-то другой» не обязан придерживаться обычных правил, он может запросто затащить в постель едва знакомую женщину.

После отъезда Флисс я потерял целый фунт веса, хотя и без того не отличался особой полнотой. Она вернулась к родителям в Линкольн. Теперь все так делают, тенденция была заложена в нулевых годах: дети возвращаются в отчий дом, как кукушата в родное гнездо, потому что им не хватает денег на выплату студенческого кредита или жилье сильно подорожало, однако этот шаг – признание собственного поражения, нарушение естественного хода вещей. Разумеется, по кампусу пошли сплетни. Впрочем, очень скоро все забыли про отъезд моей жены: случилось событие, всколыхнувшее куда больше интереса, – Элизабет Малленс пыталась покончить с собой. Я каждый день названивал родителям жены, но они не давали мне поговорить с ней. Один раз я попробовал позвонить туда, где жила Лиз; мне ответила несговорчивая хозяйка квартиры, которая велела больше не звонить ей после девяти часов вечера и пожаловалась на задержку арендной платы.

– Вы любите «Rolling Stones»? – поинтересовался Ричард Картер.

– Слушал немного.

– Мик Джаггер написал песню, которая называется «Нельзя всегда получать желаемое». В чем-то он прав.

Я отбил атаку:

– Люди устроены иначе.

– Не согласен с вами. Мы все способны на подлинное бескорыстие, иногда и на самопожертвование.

– Наш альтруизм весьма выборочен. Как правило, он направлен на близких, в расчете на ответные услуги.

– Не всегда. Я регулярно делаю пожертвования в благотворительную организацию, которая занимается рытьем колодцев в восточной Уганде. Разве я жду от этого выгоды?

– Наверное, вам крепче спится от таких добрых дел. А еще их можно использовать как аргумент в споре с пациентом, что позволяет улучшить результаты работы.

– Какой мрачный подход. Существует множество примеров настоящего альтруизма: например, некоторые паучихи кормят потомство собой, чтобы повысить их шансы на выживание. А пауки позволяют паучихам съесть себя после спаривания. Однобокие отношения, не находите?

– Как это по-женски! – Такой вид пауков точно бы вызвал интерес у Лиз.

– Однако сейчас мы говорим не о животном мире и эволюции, – продолжил он. – Мы говорим о вас.

– То есть как раз о животных и эволюции.

Не помню, подробно ли я рассказывал тебе о своих злоключениях, Ларри. Меня вызвали на заседание «комиссии», нелепая пародия на суд. Сначала долго с недоумением разглядывали: пластырь на лбу, помятая одежда – а потом оповестили, что проявят ко мне снисхождение, если я не дам «истории» просочиться в газеты. Мол, я еще могу принести большую пользу университету. Не уверен, что это точная формулировка, возможно, они сказали «какую-нибудь пользу», а не «большую».

– У вас не было детей. Это могло послужить причиной внебрачной связи? – спросил Ричард.

До того как правда о моей интрижке с Лиз вышла на свет, мы с Флисс еще не совсем отказались от идеи завести детей, хотя она постепенно отодвигалась в область гипотетического: с такой же вероятностью ИРА могла прекратить теракты, а я – совершить научное открытие в своей области (одно из направлений, заданных Хомским). Лиз, в свою очередь, мечтала выйти замуж и завести детей; на дворе были восьмидесятые, в то время женщины еще стремились к такому. Она могла без запинки перечислить список животных, образующих пары на всю жизнь: какой-то вид антилоп, черные грифы, канадские журавли, рыба под названием «чернополосая цихлазома»… К сожалению, она неудачно выбирала мужчин, и, честно говоря, я был ее худшей ошибкой.

– Вы чувствуете ответственность за поступок Лиз? – спросил Ричард.

Она повесилась на потолочной балке в столовой, прямо над преподавательским столом. Само по себе помещение весьма примечательно. Высокий потолок, витражные окна, стропила с боевого корабля эпохи Тюдоров. Уборщица заглянула туда, чтобы забрать банку полироли для пола, и обнаружила в петле Лиз – пьяную, длинные изящные паучьи ноги судорожно вытянуты, уже почти перестали дергаться.

– Я не могу найти себе оправдание. – Мне хотелось уползти, спрятаться в своем кабинете, где все было привычно и понятно. Сесть за проверку студенческих работ, зарыться в них, как в пуховую перину. – Вы читали Толстого, Ричард? Он утверждал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Но он был не прав. Несчастье – отвратительно предсказуемая вещь. Проверяешь карманы брюк, прежде чем бросить их в стирку, лезешь в душ, чтобы смыть с себя запах чужих духов, а потом торопливо взбираешься на брачное ложе. Несчастье – это знакомые лица, до неузнаваемости искаженные болью и алкоголем. А счастье неповторимо: каждое мгновение жизни, разделенное с любимым человеком, тепло и безыскусная радость моногамных отношений.

– Тем не менее вы переспали с другой женщиной.

– Да. Похоть – это наркотик, она затуманивает людям мозги.

– Вы не думали о боли, которую причиняли другим?

– Я предвидел ее, строил предположения, догадывался о ее масштабе, но ничего не чувствовал. По-вашему, я психопат?

В тот вечер на кухне Флисс яростно требовала объяснений: чем меня привлекла эта наглая девка, чем она лучше? Я сказал, что все было не так, а Флисс выдохнула: «Ты меня предал, я чувствую себя круглой дурой…»

– Как держится ваша жена, после того как вы оба оправились от выяснения отношений?

– Она в Линкольне.

– Все еще? Там очень красивый собор, – произнес Ричард. – Жаль, его не ценят.

Я уже привык к тому, как он перескакивал с темы на тему. Мой любимый политический обозреватель Робин Дей тоже имел обыкновение вставлять в речь нравоучительные замечания – неплохой прием.

– Наверное, ей бы понравилось, что я не бросаю психотерапию. Она всегда называла меня трудягой. Милая моя Флисс, в ее устах это похвала, но такое прозвище – как соль на раны. Трудяги прокладывают дороги, пакуют товары на фабрике. А я стремился к оригинальности.

– Я бы предпочел оригинальности счастье, – заявил мой мозгоправ. – Я бы выбрал свободу от боли.

– Отсутствие боли не равнозначно счастью. В первом случае удовлетворены только базовые потребности пирамиды Маслоу.

– Бросьте, – он взглянул на часы, – миллионы людей убили бы и за такое.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 3 сентября 2011 г., 25 лет

– Надо подыскать квартирку, – сказал Люк.

В поездке наши разговоры всегда сворачивали на неожиданные, непривычные темы; будто глубоко внутри происходило едва заметное движение, смещались акценты наших отношений. Только спустя полгода после знакомства, на Мальте, он рассказал мне, как редко виделся с родителями.

– То есть я хочу жить с тобой, – добавил он. – И надеюсь, это взаимно.

– Ох, Люк, как здорово! Не думала, что ты заговоришь об этом… Не ожидала, чтоб вот прям сегодня.

– Надо поднакопить денег, но через несколько месяцев сможем подобрать что-нибудь терпимое.

– Где?

Он нацепил на вилку кусок картошки и бросил его чайке.

– Если бы мы с тобой были героями фильма, сейчас бы заиграла слащавая мелодия, а я бы ответил: «Где угодно, только с тобой». Но на Стоквелл я не согласен!

– А на Нью-Кросс не согласна я.

– Лучше бы где-нибудь в пригороде, – продолжил Люк. Он говорил торопливо и сбивчиво, будто уже долго обдумывал эту идею и не было сил терпеть. – Тебе пора остепениться. Двадцать пять, как-никак.

– Эй, полегче! – возмутилась я. – Чего-о-о?

Чайка взлетела, сделала круг у нас над головами и приземлилась на ржавых перилах неподалеку. Люк запустил руку в карман, и на секунду мне взбрело в голову, что он собрался делать предложение, но он просто достал сигареты. Прикурил и выдохнул струйку дыма, которая быстро растаяла в лучах яркого, ослепительного приморского солнца.

– Можно переехать куда угодно! – Голос звучал азартно и беспечно, как у мальчишки. – Carpe diem, все такое.

– На рыбалку? – улыбнулась я, повторяя его любимую цитату из подросткового сериала. На прошлой неделе он пошутил, что квартира должна быть просторной, чтобы хватило места для его коллекции DVD, – наверное, Люк уже тогда хотел поговорить со мной о переезде. Он мог бы начать этот разговор вчера, когда мы встретились на вокзале «Виктория», или потом, когда вернулся из вагона-ресторана с обезжиренным латте для меня и чаем для себя, или на станции Февершем, когда я все-таки выпытала у него, куда мы едем: «Никакой Барбадос не может потягаться с белыми песками Маргита».

– Ты ведь не возражаешь? – спросил он. – Я хотел выбрать Париж, но это местечко больше тебе подходит.

– Люк, ты просто чудо. – Город был замечательный. Неброское очарование, никаких претензий на роскошь, незатейливые развлечения; я радовалась, как ребенок.

– В Париж я тебе все равно бы не повез. Ты уже как-то провела там буйные выходные!

Я вспомнила отель, где швейцар – «мужик в шляпе», как окрестил его Бен – назвал меня «мадам», как мы подняли бокалы над тарелкой с мидиями, а он сказал: «За нас, Лисса!» – и я чуть не расплакалась. Вот и весь город света.

– Можно оставить Париж на потом.

От его слов мне стало тепло: оставить какую-нибудь приятную мелочь на будущее, предвкушать ее вместе.

– Маргитский пирс построил Юджиний Берч, – сказал Люк. – Бедняга явно был недоволен жизнью.

У Люка наверняка были свои поводы для сожалений. Двадцать семь – серьезный возраст, но жалеть о прошлом еще рано. Пусть ему никогда не придется ни о чем жалеть.

– Можно заняться чем угодно! Для нас с тобой нет преград, Ал, мы покорим весь мир.

Я решительно поцеловала своего молодого человека.

– А это за что?

– За то, что привез меня сюда. За то, что ты – это ты.

Расскажи ему. О бессонных ночах, о губительно сладкой влюбленности в Бена, о вечном чувстве собственной незначительности и незаметности, даже про тот день, когда ты выпускала боль из вен, – расскажи ему. Пусть этот замечательный мужчина выслушает тебя. Начался отлив, но, когда волны снова накроют берег, ты расскажешь ему обо всем, и море унесет прочь обломки, и вы пойдете дальше, плечом к плечу.

– А что бы ты хотела изменить в себе? – спросил он.

– Сейчас – ничего. Потому что, если бы я была другой, нас бы здесь не было. Вот теперь самое время для слащавой мелодии!

Он склонил голову, пряча глаза. Бог ты мой, Люк плакал!

– Я люблю тебя, Ал Сэлмон.

– Я тоже тебя люблю.

У него ушло несколько месяцев на признание, а я выпалила почти сразу – всего через пять недель.

– А ты? Что бы ты изменил, если бы у тебя была волшебная палочка?

– У меня есть такая. – Он усмехнулся и выразительно посмотрел на свою ширинку.

Момент серьезных разговоров прошел, Люк захотел переключиться. Теперь он был готов к веселью и пабам.

– Нет уж, так просто ты от меня не отделаешься. Давай-ка, колись!

– Я бы хотел встретить тебя на несколько лет раньше.

– Хороший ответ!

– До того, как мы оба набили шишек.

– Говори за себя.

– Много всего хотелось бы изменить.

Мимо нас по променаду промчался мальчишка верхом на скутере, радостный и счастливый, и разговор снова вернулся к «нашей квартире», преимуществам жилья в Стретхеме или Клеркенуэлле. Я наконец-то смогу забрать картины и мультиварку, отданные на хранение родителям, распакую коробки с книгами, может, даже стряхну пыль с награды «Лучшему молодому специалисту» и поставлю ее на каминную полку… Нет, вы только представьте, у нас будет камин! Друзья, пришедшие на ужин, станут вертеть этот трофей в руках и шутить, что, мол, такой штуковиной и убить можно. Потом начнутся серьезные дискуссии о преступности и политике – под греческий салат или мусс из белого шоколада и маракуйи, у меня на примете как раз есть отличный рецепт от Найджеллы.

– Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? – спросила я.

– Сногсшибательная внешность? Невыразимое обаяние? Убийственное остроумие?

– Ты умеешь слушать. Тебе когда-нибудь об этом говорили?

– Может, и говорили. Но я не слышал!

Сегодня он напьется, сразу видно. По тому, как отвечает на мои вопросы, как кидает картошку чайкам, как курит. Вечер получится славный: с ним вдвоем, в маленьком пабе, далеко от больших городов. Было в этом что-то заманчивое и запретное – мы сбежали из Лондона, от всех моих подруг и залегли на дно. Будем жить вместе. Представляю, что скажет Мег. Обнимет и не будет отпускать долго-долго. «Ты ведь не забудешь про меня? – написала она, когда Люк устроил эту неожиданную поездку. – Мы с тобой как сестры!»

Люк снова закурил, протянул мне сигарету и ехидно заметил:

– Бросаешь курить, значит? Видимо, сразу после того как мы прикончим эту пачку.

Это моя жизнь. Сию секунду, прямо сейчас. В приморском городке, где даже галька на пляже такого цвета, что хочется взять в руки кисти, в дребезжащем поезде, отходившем от платформы номер 2 на вокзале Виктория, со старомодными кондукторами, по-прежнему желающими всем пассажирам доброго вечера, с мужчиной по имени Люк Стюарт Эддисон, который отказался кататься на карусели, потому что весит уже больше восьмидесяти килограмм, и в связи с этим я строго-настрого запретила ему есть карри по будням. Кажется, я наконец-то была на своем месте.

– Мы с тобой совсем как взрослые. Надо отметить!

– Время пить пиво! – откликнулся Люк.

Возвращаясь в отель, я продолжала размышлять: теперь Маргит тоже стал «нашим». Даже маленький магазинчик, где мы покупали фанту. Еще одно наше местечко, как любимый ресторан «Тай-хаус» на Бэлхем-стрит, кинотеатр в Клэпхеме, концертный зал «Академия Брикстон». Земля перестала уходить из-под ног, я обрела равновесие. Мне не хотелось принимать за аксиому (отличное слово дня для этой записи) тот факт, что рядом с Люком я стала счастливее; мужчина – это необязательное условие для счастья, согласны? Но отвертеться не удавалось: после нашей встречи жизнь заиграла яркими красками.

А сейчас он ушел за сигаретами. Последняя пачка, последняя из последних! Когда-то давно, в другом отеле, я ждала другого мужчину, который тоже пошел купить сигарет. Странно. Я представила себе обаятельную старушку Квини на американских горках: она крепко цепляется за поручни, так что мраморные костяшки еще сильнее выпирают под пергаментной кожей, морщинистое личико комично приплюснуто на огромной скорости, а из беззубого рта вырываются скрипучие возгласы ужаса и восторга. Надеюсь, она доберется до своего парка аттракционов. «Я воссоздаю мир словами», – сказала я ей. Так какое в этой записи слово дня? К черту «аксиому», это словечко я бы выбрала в восемнадцать, когда мне хотелось блеснуть эрудицией. Иногда самые простые слова выражают самые важные вещи. Например, «любимый», «доверие», «преданность». Или даже «любовь».

Да. «Любовь» подойдет.

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 7 апреля 2012 г., 11:20

ОМГ, только что прочитала в Сети, что Люка арестовали! Поверить не могу, его забрали в полицейский участок в Саутгемптоне. Судя по всему, предъявят обвинения. На сайте полиции нет официальных заявлений, но твиттер просто рвет и мечет.

Что-то с ним не то, я с самого начала заметила. Один раз попыталась втолковать об этом Алисе, но она даже слушать не стала – если уж Алиса выбрала себе мужчину, ее было трудно переубедить, она не замечала недостатков. Тут же набросилась на меня в ответ, сказала, что я попросту ревную.

Честно говоря, я уже хотела написать о своих подозрениях в блоге, но Джереми меня отговорил. Сказал, что нужно внимательно следить за своими формулировками и не разбрасываться обвинениями направо и налево. Но… вашу ж мать, Люк?!

Рядом с Алисой он вел себя как-то странно. Ревновал, наверное, а ругаться с таким – себе дороже, по телосложению самый настоящий шкаф. Алиса рассказывала, что один раз он на нее накричал, а я собственными глазами видела, как он буянил в пабе – небольшая потасовка, ничего особенного, но характер у него – будь здоров.

Они познакомились не так давно, и Люк пытался вытеснить меня на задний план, хотя Алиса была моей лучшей подругой. Моей, не его!

Хотела повторно дать показания по поводу той газетной статьи про букет сухих цветов с запиской, но всем было плевать. Вежливая полицейская едва дослушала меня до конца. Когда я сильно расстроена, не получается толком ничего объяснить, и тогда мне вообще никто не верит. Она, наверное, решила, что я «на эмоциях». Разумеется, а как же иначе? Умерла моя лучшая подруга. Я потеряла половину себя.

Я говорю «умерла», а не «убита», потому что все пришли к такому выводу. Если в смерти Алисы не виноват ни один из тех мерзавцев, которых она упрятала за решетку, если она не накладывала на себя руки, остается признать, что это просто несчастный случай. Тогда почему они взялись допрашивать Люка? Не кого-нибудь, а ЛЮКА! Полицейские не могут загрести человека в участок без веской причины. Он просто взбесился, когда Алиса решила его бросить. Она говорила, что Люк страшно расстроился и вел себя как сумасшедший. И глаза у него были безумные. Но если он по-настоящему любил ее, тогда зачем ему понадобилась та девица в Праге? Видите, мы с Алисой доверяли друг другу секреты, как лучшие подруги. И ведь ему хватило наглости предать такую славную девушку!

Джереми считает, что в жизни все не так просто, но он вечно говорит загадками и дает философские ответы на вполне конкретные вопросы. «Человек жив, пока о нем помнят», – твердит он, не уточняя, что это цитата из Терри Пратчетта. Будто притворяется, что сам придумал такое философское выражение.

Говорит, что мне надо поосторожнее выражаться у себя в блоге, чтобы не создать у читателей искаженное представление. Интервью, которое я дала для новостей, вышло боком. Я там даже на себя не похожа. Кто-то выложил куски моих рассуждений в фейсбуке, а репортер из местной газеты выдернул оттуда пару фраз (не особо придерживаясь источника) и приписал их некой Меган «Харкер», и толпа читателей снова ринулась на фейсбук, обсуждая комментарии, которые я «предоставила» газете.

Когда теряешь близкого человека, начинаешь подозревать всех и вся, и от этой паранойи никуда не деться. Скажу честно, в последнее время мне даже в присутствии Джереми становится не по себе. О жене он упоминает с таким пренебрежением, будто она какой-то низшей расы. Никогда бы не позволила мужчине отзываться обо мне в таком тоне, и Алиса бы тоже не стала терпеть, точно сказала бы этому шовинисту, что мы живем в двадцать первом веке, а не в эпоху мамонтов.

На днях он пригласил меня в гости, чтобы разобрать новые «материалы» и познакомиться с женой, только жены в это время дома не было, так что мы открыли бутылочку чилийского – в голову бьет крепко, по его словам, – и обсудили мои планы на возвращение в университет. Он пообещал написать мне рекомендацию, хотя мы знакомы совсем недолго. Говорит, что я как подруга Алисы могу рассчитывать на особое отношение. В тот вечер я слегка перебрала и осталась ночевать у профессора.

Только что увидела в твиттере, что Люка задержали, потому что в ночь смерти Алисы он был в Саутгемптоне! Ничего себе поворот, раньше он говорил совсем другое. Какой-то юрист написал, что его могут держать в участке двадцать четыре часа даже без предъявления обвинений. Теперь за него возьмутся крепко, обыщут квартиру и все такое.

Нет дыма без огня.

Надо позвонить маме Алисы. Мы-то думали, что хуже быть не может.

У нее даже есть свой собственный хэштег. Неужели мою лучшую подругу ждет такой конец, неужели это все, что от нее осталось? #алисасэлмон

Комментарии к посту в блоге:

Меган, я прошу прощения за то, что заставил вас чувствовать себя некомфортно в моем присутствии. Мы с Флисс будем очень рады, если вы придете к нам на ужин на выходных – отличная возможность познакомиться с моей женой. У вас есть мой номер, позвоните, все обсудим.

Джереми Кук, Серебряный Серфер

* * *

Голосовое сообщение, оставленное Алисой Сэлмон для Меган Паркер, 4 февраля 2012 г., 20:43

Паркер, где тебя носит? Надеюсь, ты не забыла свои теплые подштанники а-ля Бриджит Джонс, на холмах сейчас стра-а-ашная холодрыга. Должна тебе кое в чем сознаться, так, по мелочи… Здоровенная такая мелочь… Ты на стенку полезешь, когда услышишь, так что я ничего не скажу, пока сама не позвонишь. Мег, после второго курса прошло уже много времени, а пройдет столько же – и нам с тобой стукнет тридцать! Кажется, меня тут снова потянуло на старое, давненько такого не было, захотелось нюхнуть. Чух-чух, ту-ту! Не злись на меня, Мег, не ругайся. Мне нужно проветриться. Задвинуть все проблемы куда подальше. Стараюсь не вспоминать про письмо в маминой почте. Спускайся уже с холмов и позвони мне, Паркер-Шмаркер!

* * *

Онлайн-форум «StudentNet», Саутгемптон 7 апреля 2012 г.

Тема: Арест

Узнал, что парня Алисы Сэлмон арестовали по подозрению в убийстве. Скользкий тип, я сразу это понял.

Опубликовано: Геймер-экстремал, 13:20

Ага, как же ты его вычислил, умник? Вы с ним что, приятели? Или это очередная полоумная теория твоего авторства?

Опубликовано: Су, 13:26

Факты говорят сами за себя. Он под арестом.

Опубликовано: Геймер-экстремал, 13:33

Судя по мордокниге, он учился в Ливерпуле с 2003 по 2006. Мозги что надо, окончил с отличием, потом устроился в крупную фирму по программе обучения молодых специалистов.

Опубликовано: Грэми, 13:56

Повезло, что вообще в университет поступил. Школа у него была паршивенькая.

Опубликовано: Лекс, 14:14

Когда я учился в старших классах, был у нас один. Чуть ли не самый умный парень во всей школе, но по пятницам после занятий устраивал такие заварушки с друзьями – закачаешься. Умник не значит тихоня, может и поколотить при случае.

Опубликовано: Баз-водитель, 14:28

Я читала про него в газете… Родители развелись, когда ребенку было восемь. Там цитировали какого-то психиатра, который сказал, что в таких случаях подавленные эмоции могут выползти наружу годы спустя и проявиться в форме женоненавистничества.

Опубликовано: Фай, 14:41

Ты снова с нами, Фай! Ну почему у тебя все темы сводятся к женоненавистничеству? Или это женоненавистнический комментарий? Может, он просто психанул и утопил ее?

Опубликовано: Том, 14:46

Погодите, опять вы телегу впереди коня запрягаете. Аресты случаются каждый божий день, но далеко не всем предъявляют обвинения. Просто полиция что-то заподозрила и теперь копает в этом направлении.

Опубликовано: Джейко, 14:54

А я считаю, она сама прыгнула.

Опубликовано: Китнисс-но-не-та, 14:54

Ага, правильно говоришь, Кит. 2012 год – високосный, так и косит всех подряд.

Опубликовано: Смити, 15:02

А я слышал, что он в юности круто играл в регби. Даже проходил отбор в клуб «Харлекуинс», но потом раздробил себе колено, и прости-прощай любимый спорт.

Опубликовано: Фил, 15:20

Вернемся к нашей теме, вы его фотки-то видели? Вот вам сюрприз!

Опубликовано: Кристи, 15:31

Его выпустят под залог?

Опубликовано: Милашка Джейн, 15:49

Смотря как получится. В течение суток копы могут предъявить обвинения или отпустить восвояси. Иногда можно удержать подольше, но это не так уж просто. Видел по телику, как один раз задержание затянулось на девяносто шесть часов, там было разрешение от магистрата.

Опубликовано: Ценитель Искусства, 15:50

Я снова вынужден закрыть это обсуждение. Еще раз напоминаю всем участникам дискуссии, что пока полицейское расследование не завершено, любые комментарии могут нанести вред лицам, вовлеченным в следствие.

Опубликовано: Администратор форума «StudentNet», 16:26

Почитай ветку повнимательнее, его даже никто по имени не назвал. Ты не прав.

Опубликовано: Барли Мау, 16:26

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 23 июля 2012 г.

От: jfhcooke@gmail.com

Кому: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Тема: Расскажи мне

Дорогая моя Лиз!

Я хотел тебе рассказать, но за последнее время слишком много всего произошло… Ту записку действительно написал я. Такой уж у меня почерк, витиеватый и неразборчивый.

Ты вряд ли поверишь, но, начиная собирать материалы об Алисе, я даже не вспомнил об этом послании. В 2004-м я был на грани. А потом в университет приехала Алиса и напомнила о тех чувствах, которые я так старался – почти сумел! – подавить. Напомнила о тебе. Когда я узнал, кто она, мое прошлое, давно исчезнувшая часть души, вернулось к жизни. Я пригласил ее на ежегодную вечеринку для антропологов.

– Там будет буйно и весело? – пошутила она. – Я думала, это только для сотрудников кафедры.

– Приходите, вас пропустят как дочку бывшего преподавателя.

Она нерешительно молчала. Тогда я привел самый весомый аргумент:

– Будут бесплатные напитки.

– Да у вас тут настоящий праздник жизни! – Она окинула взглядом толпу ученых, ползавших по залу полудохлыми мухами. – А где же музыка? И выпивка?

Три часа спустя мы оказались в моем кабинете. Она вытащила из кармана сигарету с марихуаной, мы раскурили ее на двоих, и меня охватила привычная тоска: студенческие годы давно позади, а мне нечего вспомнить. Алиса сказала, что ей дурно, забралась ко мне на колени. «Не надо», – попросил я. Потом она уснула в углу на диване, я укрыл ее свитером, хотел укутать поплотнее, но она вдруг обняла меня за шею. Сказала: «Хорошо пахнет». Лиз, поверь мне, я не замышлял ничего дурного… Просто погладил ее по волосам, и меня словно током ударило – страсть к тебе снова вскипела в жилах.

Я пьян, Лиз. Со стороны, наверное, ничего не заметно. Даже напиться по-настоящему не могу. Ты только посмотри: все запятые на месте, хоть бы одну пропустил. Сегодня похотливый профессор надерется. Трезвая пьянь. Отличный оксюморон. Нет, ты только послушай – оксюморон. Уже совсем окосел, но продолжаю щеголять эрудицией.

Флисс знает про нас с тобой все. Я разобью ей сердце, если расскажу о том, что сделал с Алисой, но Флисс должна услышать правду. Не хочу уносить секреты с собой в могилу, мне уже нечем дышать под грузом тайн. Они разъедают душу, как ржавчина.

Ты всегда говорила про здесь и сейчас, Лиз. Но вот незадача: жизнь мимолетна, черт бы ее побрал. Кто бы мог подумать, а? Рак. Зараза настолько редкая, что ее развитие практически невозможно предсказать. Она не прикончит меня сразу, но вероятность того, что я доживу до семидесяти, ничтожно мала. Прошу прощения за неприятные подробности: болезнь, как и преклонный возраст, отнимает у человека чуткость и восприимчивость.

Могу ли я надеяться на что-либо, кроме презрения, с твоей стороны? Та Лиз, с которой я разделил часть своей жизни, не стала бы меня проклинать. Та Лиз, с которой мы гуляли по Чезил-Бич, которая восхищенно вскрикивала при виде Тициана и Караваджо в Национальном музее, широко улыбалась, когда узнала, что кости в основании оленьих рогов называются «пеньками», – та молодая женщина двадцати с чем-то лет, восторженная, как маленький ребенок. Понимание и прощение. И справедливость. Большего я не ищу.

Нам не надо себя стыдиться; не надо переписывать историю и заметать следы. Мы встречались, мы спали вместе, мы занимались сексом. Мы были.

Идет дождь. Наверное, останусь ночевать в офисе. Не в первый раз: я уже просыпался среди кипы бумаг, на телефоне мигали пропущенные звонки от Флисс. Вечно заставляю ее переживать. Законченный эгоист. Мне кажется, о человеке следует судить по его повседневным поступкам. По тому, что он говорит и делает изо дня в день, а не по единичным добрым или злым делам. Такая шкала оценки куда справедливее, не находишь?

Утро вечера мудренее, утром все наладится. Скажи мне, что так и будет. Скажи, что я усну. Что не буду сверлить взглядом стену, изо всех сил стараясь не заплакать, не буду прижимать к груди книги или выводить на запотевшем стекле: «Дж. Ф. Г. К. RIP». Скажи, что я проснусь, и мне снова будет девять или пятнадцать, тридцать пять тоже сойдет. Я стерплю порку отцовским ремнем, старый ублюдок никогда не отличался добросердечием, я молча снесу все школьные насмешки, беспросветные походы по врачам вместе с Флисс и безнадежные разговоры о детских именах, детских садах и школах, тягучее отчаяние среднего возраста. Я согласен на все, лишь бы не чувствовать под ногами черную бездну.

Позволь уснуть крепким сном. Позволь напиться пьяным. Позволь уйти безропотно и смиренно.

Много лет назад ты тоже едва не ушла во тьму… Скажи мне, ты не роптала? Тогда, в столовой, над головой – черные балки с боевого корабля эпохи Тюдоров, далеко под ногами – стол, до блеска отполированный локтями многих поколений ученых. Наверное, ты задыхалась от одиночества.

Когда мы расстались, я пошел к психотерапевту. Он любил повторять: боль всегда ищет выход. Сейчас моя боль стремится к тебе. Несправедливо, но больше ей идти некуда. А куда она отправится дальше – дело твое. Я слишком устал, мне уже все равно. Отличный сюжет для романа. Человек, который отчаянно боролся за самостоятельность, предает свою судьбу в руки другого.

Сжалься надо мной. Или брось на съедение львам.

Флисс справится. Она снова встанет на ноги, когда я покину этот мир. Я знаю, так и будет. Я горжусь ею. Жаль, что о себе я такого сказать не могу.

Спокойной ночи. Сладких снов. Не ложись на краю… Если бы у меня были дети, я бы повторял им это по вечерам.

Прости меня.

С любовью, Джем

* * *

Официальное заявление, выпущенное полицией Гемпшира, 7 апреля 2012 г., 17:22

Двадцатисемилетний мужчина, арестованный по подозрению в убийстве жительницы Саутгемптона, был освобожден от ареста без предъявления обвинений.

Полиция подтвердила, что задержанного отпустили после допроса по делу Алисы Сэлмон, погибшей 5 февраля.

Вчера новый свидетель дал показания, в результате чего был совершен арест, но житель южного Лондона был отпущен из полицейского участка сегодня днем.

Следователь Саймон Рейнджер предоставил следующий комментарий: «Мы продолжаем изучать обстоятельства смерти Алисы. Вскрытие показало, что она утонула, и мы прилагаем все усилия, чтобы выяснить, какие действия предшествовали ее гибели.

Я бы хотел поблагодарить тех граждан, которые уже оказали содействие следствию, и еще раз подчеркнуть, что мы ищем свидетелей, видевших Алису тем вечером или заметивших подозрительную деятельность на берегу реки Дейн».

Тело Алисы Сэлмон было обнаружено 5 февраля в 07:15.

Если вы располагаете какими-либо сведениями, имеющими отношение к этому делу, обратитесь в диспетчерскую службу полиции или позвоните по анонимной горячей линии по телефону 0800 555111.

* * *

Отрывок из допроса Элизабет Сэлмон, проведенного в центральном полицейском участке Саутгемптона следователем Саймоном Рейнджером и детективом Джули Уэлбек, 5 августа 2012 г., 17:45

Э. С. У вас есть дети?

С. Р. Да, дочка.

Э. С. Сколько ей?

С. Р. Семь. А что?

Э. С. Дети быстро растут, мы не в состоянии их защитить. Только помогаем выбрать правильный путь, а потом все равно отпускаем в свободное плавание. Они не стеклянные – ватой не обернешь, в шкаф не спрячешь. Как думаете, мы о них заботимся или попросту калечим?

С. Р. Миссис Сэлмон, вы сегодня обратились к нам по какой-то конкретной причине? Мы не ожидали вашего визита.

Э. С. Приехала, чтобы положить цветы… там, у реки. Должно быть, в феврале вода совсем ледяная.

С. Р. Вы хотели сообщить нам какие-то новые сведения?

Э. С. Прошло полгода. Вы нашли ответ?

С. Р. Я понимаю, через какую боль вы проходите.

Э. С. Понимаете? Вот уж сомневаюсь. Вы отработаете до конца смены, заполните бумаги – напишете, что я говорила бессвязно, вела себя странно, была нетрезва, – а потом пойдете домой, укладывать дочку спать, а я… Я не знаю, что мне делать.

Допрашиваемая встает, мечется по комнате, снова начинает плакать.

Э. С. Я ведь не дура.

Дж. У. Никто не говорил ничего такого. Принести вам чаю?

Э. С. Чай? Какой чай? Не надо. Он ее преследовал.

С. Р. Кто?

Э. С. Профессор, который пишет книгу об Алисе. Он преследовал ее, когда Али училась в университете… Воспользовался слабостью – пожилой мужчина и юная девочка, ей едва исполнилось восемнадцать, в первый раз уехала из дома. Мне плохо становится, когда я представляю, как он выжидал, пока Алиса станет уязвимой, чтобы заманить ее к себе в логово, а потом наброситься. Доченька моя, привели как на убой… Вот, есть доказательства. Кук прислал мне письмо, он во всем сознался.

С. Р. Подождите, миссис Сэлмон…

Э. С. Будто исповедь написал, гадюка, снова стал рьяным католиком. Это случилось в 2004-м, под Рождество: он затащил ее прямо к себе в кабинет и… (Допрашиваемая раскачивается взад-вперед, плачет, смотрит в потолок). Вы должны его арестовать!

С. Р. Все не так просто.

Э. С. У меня есть доказательства! Он сознался!

С. Р. Я понимаю, вам больно…

Э. С. Когда теряешь ребенка, перестаешь чувствовать боль. Только оцепенение.

Дж. У. Миссис Сэлмон, вы пили?

Э. С. Какая разница? От выпивки только цепенеешь сильнее – как вода по льду бежит. А вы бы не стали пить на моем месте?

С. Р. Стал бы, полагаю. Вы точно не хотите чаю?

Э. С. Да отвяжитесь вы со своим чаем! Какой от него толк? Алиса мертва. Священник сказал: «Богу понадобился новый ангел». Но Бог не имел права отбирать мою девочку! Вы уже махнули рукой на расследование, если бы не журналисты, вы бы вообще его закрыли.

С. Р. Уверяю вас, мы провели подробнейшее расследование и продолжаем рассматривать самые разные версии.

Э. С. Да наплюйте вы на свои версии! Арестуйте Кука.

С. Р. Ваша дочь упоминала о предполагаемом нападении? Рассказывала вам или кому-нибудь еще?

Э. С. Предполагаемом? Да говорю же, все так и было. Нет, она мне ни о чем не рассказывала. Молчала как рыба. Если бы я хоть краем уха услышала, тут же бы сообщила полиции… И навестила бы этого мерзавца лично. Он бы пожалел, что родился на свет.

Допрашиваемая обнимает себя за плечи, плачет.

Э. С. А вы бросились арестовывать Люка. Вот уж глупость так глупость.

С. Р. Арест по подозрению в убийстве – это очень серьезный шаг.

Э. С. Он любил мою девочку, и я его за это тоже всегда буду любить. Вам надо допросить Кука. Ее убили, а этот старик одержим Алисой – и сейчас одержим, и тогда.

С. Р. Откуда такая уверенность?

Э. С. Это был не несчастный случай, и Алиса ни за что бы не покончила с собой… Мне даже сон приснился.

Дж. У. Может быть, сделаем небольшой перерыв?

Э. С. Бедный мальчик еще не оправился от потери, а вы заново разбередили все раны.

С. Р. Это наша работа, мы пытаемся восстановить цепочку событий.

Э. С. Цепочку событий. Цепочку! Вон она, у вас за спиной: цепочка капель на окне. Алисе бы понравилось. Цепочка следов на снегу. Пузырьки в лимонаде цепочкой идут наверх. Или цепочка полосок на кошачьей спине – у Алисы был кот, она назвала его Гэндальф. Увлеклась «Властелином колец» еще до того, как сняли все эти фильмы.

Дж. У. Миссис Сэлмон, вам трудно справиться со случившимся, это неудивительно. Вы регулярно бываете у врача?

Э. С. Уже не хожу. Он не в состоянии помочь.

С. Р. Вы принимаете какие-нибудь лекарства, миссис Сэлмон?

Э. С. Это называют самолечением.

Дж. У. После нашего разговора вы вернетесь домой?

Э. С. Домой? Можно и домой.

Дж. У. Ваш муж дома?

Э. С. Он в отъезде.

Допрашиваемая плачет.

Э. С. Господь карает нас за грехи, как ни прячься…

С. Р. Миссис Сэлмон?

Э. С. Я совершила страшный поступок. Алиса увидела письмо, которое Джем – Кук – отправил мне в день ее смерти.

С. Р. Зачем он связался с вами?

Э. С. Пытается привести дела в порядок, чтоб преставиться с чистой совестью. У нас с ним был роман.

С. Р. Что он написал? Как среагировала Алиса?

Э. С. Мы не успели поговорить… Она отправила мне кучу сообщений. Обзывала лицемеркой, двуличной лгуньей… Она так похожа на меня, вспыхивает как порох. Вы верите в карму, инспектор? Наверное, в прошлой жизни я сделала что-то ужасное.

Дж. У. Вам плохо? Может, лучше на свежий воздух?

Э. С. Плохо. Так плохо мне было только в 1982-м. А если он и за мной придет? Терять ему уже нечего.

Дж. У. Давайте попробуем связаться с вашим мужем. Где он сейчас?

Э. С. Я знаю об этом не больше вашего. Надеюсь, книжка его разорит. Ведь что такое книга, инспектор? Ерунда. Бумага, чернила, тщеславие. Тысяча страниц не стоит счастья одного человека.

С. Р. Может быть, попросим вашего сына заехать за вами? Его зовут Роберт, верно?

Э. С. Не станет он за мной заезжать. Знаете, как он назвал меня на прошлой неделе? Алкоголичкой! Родную мать, представляете? Можно, я останусь здесь ненадолго?

С. Р. Разумеется, вас никто не выгоняет. Надеюсь, за вами потом заедут?

Э. С. Вы не могли бы прислать ко мне домой полицейского? Боюсь оставаться одна.

* * *

Публикация в блоге Меган Паркер, 3 августа 2012 г., 20:24

Кука надо лечить. Все время твердил, что книга – это дань памяти, а на деле оказалось – сплошная ложь и клевета. Как я могла повестись на такое? Добровольно помогала ему раскапывать могилу Алисы. Специалист по связям с общественностью, называется. Пришла с благими намерениями, едва себя помнила от горя, ничего не заподозрила. Все, хватит! Не желаю больше иметь с ним ничего общего и настойчиво советую всем своим друзьям последовать моему примеру.

Он хуже стервятников из бульварных газет: не просто влез в ее прошлое, нет! Теперь он пытается по минуте расчленить ее последние часы.

Даже официально высказался в защиту Люка. Напыщенно рассуждал о том, что полиции следует доверять, – да только как им доверять, если на слуху так много историй про судебные ошибки?

Я скажу прямо: Кук болен. Поначалу он мне даже нравился, пока не стал переводить все разговоры с Алисы на меня. Уговаривал, что надо следовать за мечтой и возвращаться в университет.

– Вы обязательно поступите, особенно если я замолвлю за вас словечко в высших сферах.

– Спасибо, Саутгемптон не входит в мои планы. Слишком много дурных воспоминаний.

– Я имел в виду не только наше благородное заведение. Моя репутация уже не так безукоризненна, как раньше, но связи в академических кругах остались. Хотя вам вряд ли понадобятся рекомендации. Вы умны, восприимчивы, плюс опыт работы – в любом учебном заведении будут рады получить такого студента.

А потом на днях я зашла к нему в гости и – вот так сюрприз! – жены как раз не было дома. Ему кто-то позвонил, и я решила как следует осмотреться (Алиса всегда говорила, что любознательность – положительная черта!). Знаете, что я нашла в ящике стола? Папку с фотографиями – мы собирали снимки для книги, но это были какие-то дополнительные материалы, – и в самой середине лежала карточка, зернистая и нечеткая, будто старую фотографию отсканировали и распечатали заново: Алиса на пляже, совсем еще кроха. Ох, как мне стало не по себе! Я побоялась, что он заподозрит неладное; пришлось стиснуть зубы и пойти в столовую, а перед глазами по-прежнему стояла Алиса – розовый купальник в горошек, дутые нарукавники. Слушала, как он распинается про стадии горя, будто по бумажке читает, и не могла отделаться от мысли, что у профессора не все в порядке с головой. Инстинкты кричали: «Беги отсюда…»

Он говорил про вину. Перечислять можно бесконечно: вина за то, что меня не было рядом в тот день; за то, что не заметила ее сообщений, пропущенных вызовов; за то, что оказалась плохим другом. И гнев (мы с Алисой часто спорили, можно ли начинать предложение с «и», – она утверждала, что это абсолютно нормально… ставлю скобки и вспоминаю о ней, потому что Алиса норовила влепить их повсюду). Да, гнев! Больной старик прибрал к рукам фотографию маленькой Алисы в купальнике, а этот бабник, Люк, наврал полицейским, вышел на свободу и отправился в ближайший кабак. Хлоя и Лорен говорят, что я слишком к нему жестока, но я не стану молчать. Может, если весь гнев выйдет наружу, то мне удастся отпустить Алису.

Собираюсь закрыть блог. Раньше думала, что храню память подруги, да только какая тут память… Мы ищем ответы, хотим примириться с утратой, но ее не вернешь. Одержимый поиск подробностей и взаимосвязей там, где их нет, – разве так проявляют уважение к мертвым? Последние часы перед смертью принадлежат только Алисе, не нам. А уж если Кук опубликует свою треклятую книжку, то эти мгновения останутся ее единственным нераскрытым секретом.

Широкая публика постепенно приходит к выводу, что в самом конце она была одна, а остальное не так уж важно. Кук – жалкий больной старик, которому нельзя верить на слово: он одержим несуществующими интригами и скандалами. Жизнь у него скучная, не хватает острых ощущений, вот и развлекается за чужой счет. Алиса могла поскользнуться на мокром берегу, споткнуться о корягу, засмотреться на мерцающую темную воду и рухнуть вниз. Даже если она вдруг в пьяном состоянии решила, что пора отправиться на покой, – это только ее дело. Ее последний секрет. Вполне в духе Алисы.

Она была романтиком: ей нравились алые розы, обреченные героини, любовные послания, расплывшиеся от пролитых слез (ох, Лиса Алиса, я сейчас тоже лью слезы, прямо на клавиатуру). Это в твоем стиле – упасть в реку… Если бы ты осталась жива, мы бы потом до упаду хохотали над этой историей и пересказывали бы ее всем друзьям. До дня рождения Франчески остается всего четыре недели, но тебя там не будет. Ты, как всегда, нашла, чем нас удивить.

Смерть внезапна.

«Осталось столько вопросов – хватит на целую книгу», – сказала мне мама Алисы во время очередной ночной беседы, полной вздохов и слез.

Я хочу, чтобы никто не тревожил последний сон моей лучшей подруги. Но прежде чем подвести черту, позвольте сказать одно. Всеми почитаемый, увенчанный лаврами профессор прячет в своем столе фотографию девочки в купальном костюме – так что не верьте ни единому слову в его книге. Этот извращенец не так-то прост. Он напал на меня. Схватил своими клешнями, когда я поднялась из-за стола.

Публикуй, и гори оно синим пламенем! Да, Лисса?

Комментарии к посту в блоге:

Я пытался отправить вам письмо или дозвониться, но все усилия оказались безрезультатны, поэтому вынужден написать здесь. Ваше горе можно понять, однако вы предъявляете мне серьезные и совершенно необоснованные обвинения. Если вы не удалите этот текст в течение двенадцати часов, мне придется прибегнуть к помощи адвоката. Вы разочаровали меня, Меган.

Джереми Кук, Серебряный Серфер

Прибегнуть к помощи адвокатов? Не запугаете, профессор Кук. Мерзавцы вроде вас не внушают мне трепета; Алиса тоже дала бы отпор. Каждый человек имеет право на собственное мнение. Я прекращаю вести блог, но не намерена делать уступки: опубликованные тексты останутся в Сети из уважения к Алисе – она его заслужила, хотя вы, Люк и прочие стервятники вряд ли думаете о таких мелочах.

Меган Паркер

Меган, ты с ума сошла. Написать такое о Джереми! Он нормальный мужик, а то, что ты сочиняешь здесь про меня – вообще чушь собачья. Да, меня арестовали, но потом отпустили, т. е. обвинений предъявлено НЕ БЫЛО. Если бы у полиции остались подозрения на мой счет, я бы сейчас сидел за решеткой. Алиса не хотела бы, чтобы мы с тобой ссорились, так что не корчи из себя святошу: ты не виделась с лучшей подругой сто лет. Стоило тебе попасть в список «перспективных специалистов в возрасте до тридцати лет», как ты сразу забыла про старых друзей. И не выкручивайся, Алиса рассказывала, что во время вашего последнего разговора ты на нее накричала.

Люк Э.

Почему же полицейские захотели с тобой пообщаться, Люк, если ты весь из себя белый и пушистый? У них была какая-то весомая причина для ареста, иначе бы тебя не привезли в Саутгемптон, а то, что тебя отпустили, еще не значит, что в дальнейшем не будет предъявлено никаких обвинений. Всего один раз в каком-то дурацком интервью я осмелилась сказать, что Алиса была неидеальна, и теперь все готовы меня разорвать. Но с настоящими друзьями можно быть самим собой! Я была ее закадычной подругой, а не ухажером на пару месяцев! Не надо изображать из нее монашку. Алиса любила пропустить пару бокалов вина, ей нравилось расслабляться, и это не преступление! Ты-то прекрасно знаешь. Хотя она вряд ли рассказывала про то, как приезжала сюда в декабре: так напилась, что свалилась с лестницы и сшибла меня с ног! По-твоему, я и это сочинила?

Меган Паркер

Ага, ты тоже наверняка напилась до чертиков.

Люк Э.

Нет, я была трезва. Вот так-то! Я ни капли в рот не взяла, а она набралась до бесчувствия, потому что накануне узнала про твои шашни в Праге. Алиса была сама не своя, ей понадобилась поддержка, и виноват во всем ты! Так что не надо читать мне мораль!

Меган Паркер

* * *

Выдержка из допроса Джессики Барнс в центральном отделении полиции Саутгемптона; следователь – полицейский инспектор Саймон Рейнджер, 5 апреля 2012 г., 17:20

С. Р. Так, давайте еще раз проясним подробности. Вы утверждаете, что мужчина в черной рубашке «схватил ее за плечи изо всех сил», но женщина вырвалась и сбежала. Верно?

Дж. Б. Ну да. Вывернулась и убежала.

С. Р. Вы уверены? Это важно, Джессика.

Дж. Б. Она пошла в одну сторону, он – в другую.

С. Р. Они вас заметили?

Допрашиваемая пожимает плечами.

Дж. Б. Ну, он и вернуться мог, только я к тому времени уже ушла домой. Жуткая история.

С. Р. Женщина была сильно пьяна?

Дж. Б. Не до отключки, но и трезвой назвать нельзя. Ноги заплетались.

С. Р. И в какую сторону она шла с «заплетающимися ногами»?

Дж. Б. Спускалась к шлюзу. То еще местечко. Говорят, туда собак затягивает. Все знают, что там ходить опасно.

С. Р. Видимо, Алиса Сэлмон не знала.

Дж. Б. Ага, значит это все-таки она! Я так и подумала.

С. Р. И вы утверждаете, что мужчины в черной рубашке, которого она называла Люком, уже не было поблизости?

Дж. Б. Ага. То есть нет.

С. Р. Простите?

Дж. Б. Он пошел в другую сторону, к центральной улице.

С. Р. Насколько я понимаю, к тому моменту вы уже докурили свою сигарету.

Дж. Б. Да. А потом слегка занервничала.

С. Р. Почему вы начали нервничать, Джессика?

Дж. Б. Потому что она полезла на плотину.

С. Р. Зачем было лезть на плотину?

Дж. Б. Мальчишки летом оттуда ныряют.

С. Р. Мы говорим про февраль.

Дж. Б. Вот потому-то я и задергалась. Знаете, как бывает с роликами на ютьюбе: смотришь и не можешь понять, там все по-настоящему или просто кто-то дурачится?

С. Р. Поверьте мне, это не ютьюб, Джессика. Погиб человек.

Дж. Б. Я ни в чем не виновата. Вы хотите меня арестовать?

С. Р. Нет, вы можете уйти в любой момент. Непонятно, зачем она решила залезть на плотину. Вы ее окликнули?

Дж. Б. Еще как, орала что есть мочи, но она была далеко и ничего не слышала. Я аж заледенела вся, как во сне. Вздохнуть боялась.

С. Р. И что же случилось потом?

Дж. Б. Она встала на решетку, прямо над бурлящей водой, потом перебралась через ограждение, и тут у меня вообще глаза на лоб полезли. Ну, думаю, какого фига ей там надо? Так что, это все правда? Она ждала ребенка?

С. Р. Что потом?

Дж. Б. Наверху есть такая штука, типа платформы. Она на нее забралась. Там примерно метров шесть над водой, я от страха чуть с ума не сошла. Не знаю, почему в том месте нет нормальной ограды, туда даже дети вскарабкаться могут. По телику рекламу крутили: один мужик напился, решил, что умеет летать, и взобрался по строительным лесам на самую верхотуру. Только она все-таки лезла аккуратно.

С. Р. Аккуратно?

Дж. Б. Да, осторожно очень. Некоторые, когда напьются, начинают беситься и орать. А у нее наоборот, бережно, шажок за шажочком. Будто в замедленной съемке. Я даже не боялась, что она упадет. Было видно, что она не просто так туда лезет. И только тут до меня дошло.

С. Р. Что дошло, Джессика?

Дж. Б. Что она собиралась прыгнуть.

Часть 5. Без поцелуя в конце строки

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 9 декабря 2011 г., 25 лет

Я притворилась, что ничего не слышала – тогда в ресторане. Иначе меня бы просто разорвало. Честное слово, едва сдержалась: хотелось закричать, разрыдаться, макнуть Люка наглой рожей прямо в тарелку. Все еще надеюсь, что это неправда. Наивная дура. Мама постоянно твердит, что я слишком быстро вспыхиваю: в этот раз я долго ждала, пока он сам скажет что-нибудь вроде «Не пойми неправильно, мы с Адамом говорили совсем о другом» или «Не обращай на Адама внимания, он иногда такое откалывает, жуть». Однако Люк так ничего и не сказал. Может, я и вправду дура, но не настолько. Мне не почудилось.

Неудивительно, что после возвращения из Праги он сразу возжелал меня навестить. Совесть замучила. Едва успел выйти из самолета, как сразу позвонил.

– Сегодня воскресенье! – возмутилась я. Понедельник обещал быть тяжелым.

– Ну пожалуйста!

– Что с тобой поделаешь. Ладно, приезжай.

Спустя час он примчался ко мне с рюкзаком, букетом цветов и без брови (проиграл пари, пришлось сбрить – так, во всяком случае, он мне сказал).

– Чем же вы там занимались? Или мне лучше не знать?

– Все строго между мальчиками! – рассмеялся он.

Разумеется.

Тут же растянулся перед телевизором: во время поездки ему толком не удалось поспать.

Этот двуличный мерзавец сидел в ресторане бок о бок со мной. За нашим столиком было еще две пары, его друзья с работы. Я плохо их знала, но не собиралась сбегать домой, хотя на завтра была намечена куча дел – Рождество на носу. Какой-то парень, проходя мимо, заметил Люка, радостно хлопнул его по плечу, устроился рядом и начал трещать. Не похож на закадычного друга, рассудила я: рукопожатие было сдержанным, Люк так же здоровался с моими коллегами. До меня долетали обрывки фраз. Приятель Чарли из другого города, приехал в Лондон на выходные, познакомились в Праге.

– Когда мы виделись в последний раз, ты глушил текилу в ирландском баре, – сказал Люк.

– Отлично съездили!

Они болтали – «беседовали по-мужски», сказал бы Люк – про какую-то драку и игры «кто кого перепьет», так что я даже слегка взревновала к такой мужской солидарности. Мне тоже хотелось вставить пару словечек. «Интересно, каково это – быть парнем?» – подумала я. Неужели мы настолько разные?

И потом, когда тайна выплыла на поверхность и мы выбрались из ресторана, ему хватило наглости спросить:

– К тебе или ко мне?

– Ко мне, – ответила я. Такие разговоры проще начинать на своей территории.

Мы спустились в метро на Лестер-сквер и поехали в Бэлхем как совершенно обычная пара. Десять станций – за это время можно было сознаться во всем или опровергнуть ложь. Или хотя бы вскользь упомянуть про то, что сказал Адам. Но где уж там! Он откинулся на сиденье, расставив ноги так, что другие пассажиры с трудом его обходили, и за всю дорогу не проронил ни слова. Какая же я идиотка. Вернувшись из Праги, Люк легко отмел все вопросы: «Да так, по барам шатались», – и я не стала к нему приставать. С чего вдруг? Я промолчала, даже когда Люк добавил: «Пару раз зашли в стрип-клуб». Конечно, такое заявление не очень меня обрадовало, но среди парней это обычное дело, и мне нравилась его честность.

По цензурованной версии событий выходило, что замок они «видели», а внутрь не заходили. Поспорили насчет Музея коммунизма, но туда тоже не добрались. Люк соловьем разливался про Карлов мост и барочные скульптуры, с умным видом сообщил, что там снимали фильм «Миссия невыполнима».

– А еще мы пили кофе на Староместской площади – сойдет за культурное мероприятие? – пошутил он, взбивая подушки и укладываясь на диван.

– Для тебя в самый раз.

– Я соскучился.

– Я тоже, – откликнулась я.

– Староват уже для таких подвигов, – пожаловался он. – Совсем расклеился.

Я наблюдала, как Люк разговаривал со своим приятелем. Тот парень тоже держался уверенно и непринужденно, но Люк все равно давал ему сто очков вперед. «Мой парень», – с гордостью думала я, глядя, как он смеется. Они рассуждали о том, что самоубийство Гэри Спида – страшная трагедия не только для футбола и что будет с «Apple» после смерти Стива Джобса. «Они на творческом распутье», – заявил Люк, и я запомнила эту фразу, чтобы подразнить его при случае. «Творческое распутье! – скажу ему. – Вот ведь завернул». Потом я перестала обращать на этих двоих внимание, отвернулась в сторону и подключилась к разговору про новую выставку в «Тейт». Люк подмигнул мне, всем своим видом показывая: «Извини, скоро пойдем домой», – и у меня потеплело в груди. Мы встречались уже полтора года.

– И сколько же текилы мы тогда прикончили? – поинтересовался Люк.

– Да чтоб я знал, – ответил приятель. – Только ты не очень-то увлекался текилой. Почти не вылезал из кровати с той девчонкой из Дартмута.

* * *

Статья на веб-сайте «Студенческая газета. Свежие новости», 9 сентября 2012 г.

Эксклюзивный репортаж. «Романтическая» связь между Сэлмон и почтенным профессором Куком

Профессор, проявляющий нездоровый интерес к истории Алисы Сэлмон, состоял с погибшей в «романтических» отношениях.

Невольная свидетельница с отвращением рассказывает, что одинокий герой Джереми Кук, который сейчас пишет книгу о нашей роковой красавице, уделял Алисе подозрительно много внимания.

По словам очевидицы, бездетный шестидесятипятилетний профессор, состоятельный владелец роскошного особняка, заманил очаровательную жертву в свой офис в далеком 2004 году, когда Алиса была еще на первом курсе.

Выпускница университета Саутгемптона, ныне успешный специалист из Мидлендс, рассказала нам о тайных мотивах ученого «динозавра», колесящего по университетскому кампусу на своем неизменном ржавом велосипеде. Свидетельница обращалась в различные медиакомпании, однако только веб-сайт «Студенческая газета. Свежие новости» решился опубликовать полученный материал, сохраняя анонимность источника.

– Я столкнулась с этой парочкой как раз накануне Рождества. Алису сильно шатало, – говорит свидетельница. – Предложила отвести ее в общежитие, но профессор ответил: «Нет-нет, она со мной», – а Алиса рассмеялась, так что я решила не вмешиваться. У меня не возникло никаких подозрений, Кук ведь уже пожилой человек.

И только совсем недавно, когда о Куке и Сэлмон стали писать в газетах, наша осведомительница по-новому взглянула на эту историю и пришла к выводу, что между ними могла возникнуть «особая связь».

– Ходили слухи, что они много общались, когда Алиса готовилась к выпускным экзаменам. Наверное, ей было лестно такое внимание, как и любой юной девушке. Кук часто брал под крыло студентов, даже тех, кто учился на другой специальности; заботился о них – и о парнях, и о девушках, – хлопотал без всякой меры. Алиса могла в него влюбиться. Или преклонялась перед авторитетом. А может, видела в нем кого-то вроде отца. Между ними вполне мог возникнуть роман.

Свидетельница считает, что книга Кука основана не на исследовательском интересе, а скорее на желании прославиться и привлечь к себе внимание прессы. «Многие университетские преподаватели любой ценой стремятся добиться признания своих заслуг», – говорит она.

В наши руки попал отчет с отзывами студентов по курсу «Гендер, язык и культура». Вот что думают выпускники о преподавателе, который получил образование в шотландской частной школе и всю свою жизнь проработал в одном учебном заведении: «Он будто из какой-то древней эпохи. Читает лекцию на автопилоте и витает в неведомых далях».

«Барахтается изо всех сил, лишь бы остаться на плаву! Говорят, в восьмидесятых его чуть не выперли из университета после какого-то скандала, но от Кука просто не избавиться», – так звучит еще один комментарий.

В наши дни связь между преподавателем и студентом считается недопустимой, и такие обвинения ставят под вопрос будущее злосчастного профессора.

Сегодня утром сотрудники сайта «Студенческая газета. Свежие новости» связались с мистером Куком, но он отказался давать комментарии.

* * *

Письмо, отправленное Робертом Сэлмоном, 27 июля 2012 г.

«Гардинг, Янг энд Шарп»

Боус-Ярд 3,

Лондон

Здравствуйте, мистер Кук!

Мы с вами незнакомы и вряд ли когда-нибудь встретимся, так что я буду краток. Я брат Алисы Сэлмон. Возможно, в переписке с вами моя мать упоминала о том, что я юрист. Во всяком случае, она посвятила вас в мельчайшие подробности по многим другим вопросам.

Моя специализация – корпоративное право, однако я проконсультировался с коллегами, которые занимаются издательским делом, и должен довести до вашего сведения, что «книга об Алисе» чревата для вас серьезными последствиями. Судебный иск за клевету обойдется недешево. Разбирательства по таким делам тянутся долго и требуют больших затрат; ответчики зачастую оказываются на грани банкротства. Разумеется, подобное преступление можно совершить только против живого человека, но в современном законодательстве можно найти лазейки, которые позволят помешать публикации вашей работы или станут основанием для правового иска после выхода книги.

Моя мать, скорее всего, не сочла нужным упомянуть, что вам не следует размещать полученные от нее сведения – и эмоциональные комментарии любого рода – в публичном доступе. В настоящий момент наше общение несколько ограничено, но я должен отметить, что с учетом ее нынешнего состояния такой поступок будет попросту неэтичен, даже если не принимать во внимание юридическую подоплеку. Она хорошо держалась до тех пор, пока не появились вы. Последовавшие в дальнейшем письма спровоцировали ряд совершенно непредсказуемых поступков с ее стороны, поэтому я настаиваю на том, чтобы вы полностью прекратили всякое общение.

Начав работу над книгой, вы открыли ящик Пандоры и посеяли раздор в моей и без того пострадавшей семье. Отец по характеру человек спокойный и не ревнивый, однако у любого терпения есть свой предел. Что бы вы сделали, если бы бывший любовник вашей жены вдруг проявил похотливый интерес к вашей погибшей дочери? Если бы узнали, что в далеком прошлом ваша супруга пыталась совершить самоубийство? Лично для меня оказался большой неожиданностью тот факт, что моя мать когда-то страдала алкоголизмом, но отец, как я полагаю, был прекрасно осведомлен об этом. Она снова пьет, впервые за прошедшие тридцать лет; поздравляю, профессор, вы добились невероятного успеха.

Возможно, вы сочтете, что я не вправе вмешиваться в ваши отношения с моей матерью – многое из того, что написано в этом письме, можно рассматривать как нарушение конфиденциальности, – но если человек теряет разум, его близкие обязаны вмешаться и взять ответственность на себя.

Предупреждаю, профессор: если вы снова поставите под угрозу благосостояние моей матери или ее отношения с моим отцом, я выжму из вас все до последнего пенни и не успокоюсь, пока не уничтожу весь тираж вашей мерзкой книги.

Искренне ваш,

Роберт М. Сэлмон

* * *

Выдержка из допроса Джессики Барнс в центральном отделении полиции Саутгемптона; следователь – полицейский инспектор Саймон Рейнджер, 5 апреля 2012 г., 17:20

С. Р. Значит, девушка собиралась прыгнуть с плотины. Что потом?

Дж. Б. Петь начала.

С. Р. Петь?!

Дж. Б. Я там бегала, руками размахивала, и она меня заметила. Помахала в ответ. Было видно, как телефон туда-сюда мотается: экран-то горит.

С. Р. Как вы среагировали?

Дж. Б. Это что ж такое получается, девушка умерла, и никто ничего не видел! Страшно растить детей…

С. Р. Джессика, что вы сделали, когда она вам помахала?

Дж. Б. На фейсбуке кто-то написал: «Она отправилась в лучший мир». А какой-то идиот ответил: «Явно не в Портсмут».

С. Р. Джессика, не отвлекайтесь, пожалуйста. Что случилось потом?

Дж. Б. Она перестала махать, просто стояла на плотине. Я тоже слегка успокоилась. Самоубийцы ведут себя по-другому, им уже ничего не страшно, хоть трава не расти. А она так орала на того парня – любо-дорого послушать! Такие девчонки с мостов не прыгают. Молодец она, я считаю. Не обижайтесь, но большинство мужиков – редкостные козлы.

С. Р. А что насчет молодого человека? Он находился поблизости?

Дж. Б. Не было его, ушел.

С. Р. Он мог незаметно вернуться к плотине?

Дж. Б. Думаете, это он убийца?

С. Р. Мы рассматриваем различные возможности. Предполагается, что жертва была не одна.

Дж. Б. Эх, прав мой парень. Он считает, что вы так ничего и не откопали. Неудивительно, что журналисты над вами смеются. Говорят, ее кто-то преследовал. Правда, что ли?

С. Р. Алиса перестала махать вам в ответ. Что потом?

Дж. Б. Она расхаживала по плотине, а я торчала на берегу. Что делать, куда бежать – ни фига непонятно. Крикнула ей: «Эй, там!», достала телефон. Так и не решила, звонить мне в полицию или нет, но у реки все равно не было сигнала. Тут-то я и сообразила, зачем она туда залезла. Наверху можно поймать сеть.

С. Р. Довольно неожиданное заключение.

Дж. Б. Ой, вы знаете, когда напьешься, такое в голову взбредет, что потом сам офигеваешь. Она все время смотрела на телефон, я видела свет от экрана. Наверное, сообщение писала или ждала ответа.

С. Р. Джессика, я задам вам очень простой вопрос. Вы должны ответить предельно честно. Что Алиса сделала потом?

Дж. Б. Слезла на берег. Ребенком клянусь, слезла.

С. Р. Вы готовы повторить свои показания в суде под присягой?

Дж. Б. Без проблем. Перед самым уходом заметила, что на том берегу еще кто-то стоял, чуть подальше от плотины. Какой-то дедуля, наверное, собаку выгуливал. Собаки поблизости не было, но зачем еще тащиться к реке в такой холод?

С. Р. Вы ведь тоже туда пришли.

Дж. Б. Я вам объясняла. Ни за что бы не ушла, если бы знала, что она не доживет до утра. Я ни в чем не виновата.

С. Р. Вы не входите в список подозреваемых.

Дж. Б. Пока ехала к вам, вспомнила, что за песню она пела. Стояла там будто в караоке, только без зрителей.

С. Р. Вы не могли подробнее рассказать про «дедулю» с собакой?

Дж. Б. Так и крутится теперь в голове. Рэп Экзампла, про любовь, которая стартует заново. В Интернете говорят, это одна из ее любимых песен. Я, конечно, не детектив, но скажу одно: если б она хотела прыгнуть, то прыгнула бы с плотины. Поскользнуться не могла, на ногах держалась нормально. Так что остается один вариант.

С. Р. И какой?

Дж. Б. Очевидно же. Ее убили.

* * *

Биография Алисы Сэлмон в сети «Твиттер», 4 января 2012 г.

Профессиональный любитель. Ни рыба, ни мясо. Личное мнение взято взаймы и (на данный момент) слегка уныло. Как поет Джесси Джей, мы живем не ради денег, совсем не ради денег…

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 25 июля 2012 г.

Дорогой Ларри!

Прости, я опять рассуждаю о прошлом; порой мне кажется, что 1982-й был только вчера. Сеансы с доктором Ричардом Картером продолжались всю осень. Отвечать на его вопросы было по-прежнему нелегко, но постепенно я начал получать смутное удовлетворение от процесса. Флисс напоминала о нашем уговоре всякий раз, когда я пытался увильнуть от психотерапии: пока я исправно хожу на «консультации», она не станет от меня избавляться – будто я старый комод или шкодливый домашний питомец, к примеру, пес, который ни с того ни с сего взбесился и начал кусать всех подряд.

Однажды вечером, спустя примерно шесть недель после ее отъезда – порой время так причудливо искажается, что невозможно вспомнить точный срок, – я приехал домой, и в гостиной горел свет.

«Ты вернулась», – сказал я.

«Не смей принимать это за слабость, – ответила она. – Не смей».

Первые дни мы едва разговаривали друг с другом от неловкости и смущения. Я рассказал Флисс, куда отлучаюсь каждую среду, чем заслужил ее искреннее изумление. «Антропология – это зеркало для человечества, – напыщенно возвестил я. – А теперь зеркало понадобилось мне самому».

Стоило мне раскаяться в грехах, как Ричард сразу проникся подобающим сочувствием. По этому случаю мой неизменный оппонент даже поделился парой историй из собственной биографии: он питал слабость к своей невесте, лесоводству и готике. И предлагал весьма неординарную трактовку исследований Юнга.

– Но почему вы выбрали карьеру психоаналитика? – удивился я.

– Мне больше нечем заняться по средам, скучно, – сказал он, и мы рассмеялись. Еще один переломный момент.

Сейчас, тридцать лет спустя, я снова подумываю отыскать доктора Ричарда Картера и предложить ему множество новых тем, достойных «подробного изучения», если пользоваться его же формулировкой. Но тогда у меня на глазах происходило невозможное: в лечении наметился прогресс. Я чувствовал себя другим человеком. В ноябре даже спросил у Флисс, заметила ли она перемены.

«Я надеялась на большее, – возразила супруга. – Сейчас передо мной только слегка улучшенная версия прежнего Джереми. Папа говорит, что в глубине души ты не очень хороший человек. А я думаю иначе. Сердце у тебя не злое».

«Я вел себя как последний дурак».

«Полностью с тобой согласна. – Она возилась с печеньем, что-то из рецептов Делии Смит. Эта дама была необычайно популярна в те годы; тридцать лет спустя мода на ее рецепты вернулась снова. – И что же ты увидел в своем зеркале? – поинтересовалась Флисс. Убрала непослушную прядку за ухо и перепачкалась мукой, ничего не заметив. – Что ты увидел, когда заглянул туда?»

«Счастливчика, который больше не станет повторять прошлых ошибок».

Я стряхнул муку с волос жены. Хорошо, что она поймала меня с поличным: уже не было сил носить в себе эту тайну.

«В процессе эволюции человечество должно развиваться, а мы вместо этого пятимся назад, – сказал я. – Люди все меньше похожи на людей. Вчера я прочитал, что в Ливанской войне погибло больше десяти тысяч человек. Ты только представь себе, на дворе уже восемьдесят второй, а мы по-прежнему убиваем друг друга из-за территории!»

Флисс добродушно окрестила меня старым пессимистом и напомнила, что в мире происходит много хорошего: шаттл «Колумбия» вышел на орбиту, в Университете Юты человеку впервые пересадили искусственное сердце, а наши британские инженеры покорили воды Темзы и не дали реке захватить город. «Да и мирное движение против холодной войны набирает обороты», – осторожно добавила она, памятуя о том, что, несмотря на левые политические взгляды, я с большим скепсисом отнесся к толпе потрепанных жизнью лесбиянок в «лагере мира» в Гринэм-Коммон.

Ларри, я ведь не думал, что меня постигнет откровение, как апостола Павла на пути в Дамаск. По словам Ричарда, во время психотерапии не бывает внезапных перемен, но моя жизнь снова заиграла яркими красками. Разумеется, было бы глупо говорить о новой личности: я остался прежним Джереми Куком. Прилагал все усилия, чтобы выжить Деверё из университета, после того как этот поганец провел кампанию против «подрыва моральных устоев» с моей стороны. (Насколько ты помнишь, мне не удалось ничего добиться, этот подлиза был на короткой ноге с высшим руководством).

– Взгляните на случившееся со стороны. Как бы вы охарактеризовали собственные поступки, оглядываясь назад? – спросил меня Ричард на одном из последних сеансов. Совсем как в школе. Я никогда не влипал в неприятности, но до меня доходили рассказы других мальчишек, дерзких и норовистых – тех, кто потом занялся венчурными инвестициями или переехал в Куала-Лумпур, если верить статьям о выпускниках нашей школы. Отчитывая их за проказы, директор задавал все тот же вопрос: «Как бы вы охарактеризовали свой поступок?..»

– Подлость, – ответил я. – Подлость низшего пошиба.

Кажется, Ричард решил, что наши отношения вышли на новый уровень и со мной можно не церемониться. Однажды он высказал мне в глаза:

– Знаете, Джереми, при всех своих достоинствах вы просто невыносимый лицемер. Говорите о незначительности человеческой жизни и при этом считаете себя вершиной творения и центром мира. Вы не в состоянии смириться с простыми истинами, которые сами же проповедуете за университетской кафедрой. Несмотря на все ваши академические заслуги – и, пожалуйста, не надо изображать тут выпускника Оксфорда, – вы никак не можете принять один простой факт. Вы не бессмертны. Рано или поздно вас не станет. Изменить мир – не в ваших силах. А если бы вы были моим студентом, то сейчас я бы непременно напомнил о том, что вы так и не дали внятного ответа на самый первый вопрос: зачем вы обратились ко мне за помощью?

– Искал прощения.

– Увы, прощение выходит за пределы моей компетенции. – Он возвел очи горе.

Мне на ум пришел наш школьный девиз: «dulcius ex asperis» – «чем труднее, тем слаще».

– Просто хотел стать лучше. Не причинять никому боли.

– Вот! – с торжеством воскликнул он. – Альтруизм! И вы ведь не о родне сейчас заботитесь.

Ларри, я никогда не мог определить для себя это понятие – «родня». Кто в него входит? Родители давно умерли: одни похороны я посетил, вторые – решительно бойкотировал. Ни братьев, ни сестер, только кузен в Эдинбурге, с которым мы видимся раз в сто лет. Ближе Флисс у меня никого не было: мы обвенчались в маленькой церквушке в Уилтшире, сквозь витражи лился солнечный свет.

«А разве человек с искусственным сердцем может любить?» – спросила она меня однажды.

«С настоящим сердцем тоже не всегда справляешься», – ответил я.

– В то же время на следующей неделе? – спросил меня Ричард в декабре.

– Нет, сегодня был последний сеанс.

– Вот так всегда. Все меня бросают, – фыркнул он.

– Как я вас понимаю! Студенты тоже меня покидают. Спасибо за все. Мне стало лучше, я вылечился.

– Я обычно воздерживаюсь от таких формулировок. Назовем это ремиссией.

На стоянке меня ждал спортивный автомобиль, купленный прошлым летом по странной прихоти. Я включил полюбившуюся мне песню Мика Джаггера – «Нельзя всегда получать желаемое».

Доктор Ричард Картер стал одним из моих самых близких друзей.

* * *

Сообщения в сети «Твиттер», связанные с Алисой Сэлмон, 29 января – 5 февраля 2012 г.

От @EmmaIrons7

Принимайте пополнение! Тоже добралась до твиттера, хотя клялась, что ноги моей тут не будет. Жду не дождусь следующего месяца. Не забудь туфли для танцев!

29 января, 11:39

От @EmmaIrons7

Я такое платье вчера купила – закачаешься.

29 января, 12:04

От @EmmaIrons7

Я тут сижу, корплю над твиттами, а ты молчишь???

29 января, 18:31

От @AliceSalmon1

Ой, извини, Эмс. Зарылась в работу перед выходными. А потом у нас вечеринка! Целую.

30 января, 17:55

От @Carolynstocks

Удачи со статьей! Раскатай их в лепешку.

31 января, 08:50

От @AliceSalmon1

Спасибо, Казза. Что-то я мандражирую.

31 января, 09:16

От @NickFonzer

Завтра буду в твоем районе. За мной должок. Не хочешь поужинать? Может, сходим в тот итальянский ресторанчик?

1 февраля, 15:44

От @AliceSalmon1

Ух ты, здорово! Но на этой неделе не выйдет. Как насчет следующей?

1 февраля, 15:55

От @AliceSalmon1

Супербоец с преступностью сегодня ляжет спать пораньше. На выходных оторвусь в родных пенатах! Берегите себя.

3 февраля, 19:37

От @AliceSalmon1

И когда я перестану ходить по граблям?

4 февраля, 20:07

От @GeordieLauren12

Эх ты, легковес! Так быстро слилась с праздника – мы тебе это не забудем!

4 февраля, 23:05

От @AliceSalmon1

Здравствуй и прощай.

4 февраля, 23:44

От @Carolynstocks

Сэлмон, мать твою за ногу, возьми трубку!

5 февраля, 11:09

От @MissMeganParker

Никак не достучусь до @AliceSalmon1! Наверное, сидит где-нить с диким похмельем.

5 февраля, 13:34

От @Carolynstocks

Тебя там похитили, что ли? Если не перезвонишь, отправлю по твоим следам команду спасателей.

5 февраля, 14:04

От @MissMeganParker

Тоже не могу дозвониться до @AliceSalmon1! Скорее всего, телефон разрядился. Она все время про него забывает.

5 февраля, 14:22

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 8 августа 2012 г.

Здравствуй, Ларри!

Это снова я.

– Будет холодно, не задерживайся, – сказала мне Флисс. В четыре часа я сообщил ей, что отправляюсь на свой ежедневный моцион.

В шесть она прислала сообщение: «Когда будем ужинать?» В семь невозмутимое: «Ты где?»

Но я не мог упустить такую возможность. Видишь ли, дружище, Алиса Сэлмон вернулась в город. Провидение вмешалось, не иначе!

Отыскать ее было нетрудно. Проверил социальные сети, тут же взял след – и вот, она передо мной. Я шел за Алисой, как заправская ищейка. В субботней толпе легко прятаться, нужно только выбрать удобное место для наблюдения на безопасном расстоянии. Сложнее оставаться рядом. Через некоторое время я с трудом переводил дух, эта девчонка совсем меня загнала. Но я не сдавался. Пришла пора изгнать демонов прошлого и рассказать всю правду о той ночи после вечеринки на кафедре.

Их было четверо, они то сходились вместе, то разбегались в разные стороны, подвижные как ртуть. Подруги Алисы исчезали из виду и появлялись опять, к ним подходили другие, оставались поболтать, а потом снова таяли среди посетителей. Разумеется, мужчины тянулись к ней бесконечной вереницей. Но я не возражал: пусть подпаивают ее, мне это на руку, так будет проще начать разговор. Кого там только не было: городские ребята, разношерстная шпана. «У нас встреча выпускников!» – крикнула Алиса одному из своих воздыхателей, стараясь перекрыть шум. Были и другие – студенты, громогласные и возбужденные. Сколько легкомыслия…

Как ты, несомненно, знаешь, я восстановил события того февральского вечера в малейших подробностях, проследил все передвижения и разговоры Алисы. Прошу, выслушай до конца. Полиция заблуждается; у меня есть основания подозревать, что в ее смерти замешан кто-то из близких. Не буду пока ничего рассказывать, сам понимаешь – нельзя выступать с публичными обвинениями, основываясь на догадках. Опасное дело, особенно для уважаемого профессора. Репутацию слишком легко разрушить. Придется сделать исключение из правил – теперь между нами появится тайна.

«Я беспокоюсь», – написала мне Флисс.

Под разудалым пьяным весельем Алиса скрывала печаль, но никто из окружавшей толпы не замечал ее тоску. В те минуты она была так похожа на Лиз, что мне хотелось схватить ее за руку и силком увести прочь. Лиз было примерно столько же, когда мы познакомились. Около двадцати пяти. В самом соку.

Рядом с Алисой нарисовался еще один претендент. Лощеный, ухоженный. Я подошел поближе; кажется, он держал ее за руку. Отпустил какую-то шуточку, и Алиса громко расхохоталась, запрокидывая голову, – волосы рассыпались по плечам, точь-в-точь как у матери. Я хотел рассказать ей о нашей с Лиз связи, но боялся. Нам и без того было что обсудить, а эта история могла стать последней каплей. Я опасался скандала.

Алиса что-то сказала, ее слова утонули в шуме голосов. Зато ее собеседник ответил четко:

– Только полный дурак может упустить такую девушку.

– Скажи это моему парню.

– Дай телефончик, непременно скажу.

«Ага, – меланхолично подумал я, – так вот как оно бывает».

Еще одно послание от Флисс: «Ты там живой?»

Все события того вечера тщательно задокументированы: я вернулся домой и закрылся у себя в кабинете, чтобы записать все по свежим следам. Потом я неоднократно подвергал их внимательному изучению. Нас учили строить убедительные цепочки доказательств, но в этом деле было слишком много отклонений, цеплявших внимание. Отвлекающих маневров.

Через некоторое время юноша разыграл целую пантомиму: водрузил себе на голову пустую пивную кружку на манер шляпы, потом поставил ее обратно на стол и воздел руки к небу, потрясая кулаками. Алисе понравилась эта выходка, она просто заходилась от хохота. И неудивительно: если бы такой молодчик был моим одноклассником, я бы непременно в него влюбился – широкие мускулистые плечи натренированы греблей, на губах играет легкая самоуверенная улыбка; умен, но не знает, куда себя деть. Молодые люди подобного рода часто встречались на моем пути, Ларри. Они мчались вперед в сиянии славы, а я тащился сзади, испытывая болезненную благодарность за их презрение и жестокость. Именно тогда в моей душе зародилась ненависть к людям: под стук ботинок в школьных раздевалках и бесконечные склонения латинских глаголов. Неискоренимое убеждение в том, что я один против их всех.

– Когда-нибудь нюхала кокс? Так, чуть-чуть, носик припудрить? – спросил он.

– Нет. Очень редко.

– Ты уж определись.

– Последний вариант. Бывало, но редко.

– Отлично. Тогда сегодня – редкий вечер!

Еще одно сообщение от Флисс: «Где тебя носит, черт побери?»

Алиса оглянулась – то ли на своих подружек, то ли на разноцветную надпись на стене «8 шотов за 7 фунтов».

– Один раз живем.

– Молодец, девчонка! – откликнулся он. – Настоящая оторва!

* * *

Внутренний меморандум правления университета Саутгемптона, 17 августа 1982 г.

От: Энтони Деверё

Кому: Чарлз Уиттекер

Статус: срочно и строго конфиденциально

Чарлз!

Мне не удалось до тебя дозвониться, а дело не терпит отлагательств. Полагаю, ты знаешь о том, что случилось с Элизабет Малленс, преподавателем английского. Мне известны далеко не все подробности, но, насколько я понимаю, сегодня она пыталась покончить с собой. Кто-то из уборщиков обнаружил ее и вызвал «Скорую» – должно быть, ее увезли в крайне тяжелом состоянии. Тут явно замешана какая-то личная драма, однако я оцениваю последствия, исходя из профессиональных соображений. Новость обязательно просочится в прессу – уборщики не имеют ни малейшего понятия о благоразумном поведении, – так что нам срочно нужно выдать официальное заявление. Глубоко скорбим, искренне поражены случившимся и так далее. Можно намекнуть на личные «трудности», и при удачном раскладе репортеры сами разузнают про ее слабость к зеленому змию. Если бы этот инцидент произошел не на кампусе, его бы можно было замять. До меня также дошли слухи о связи между Малленс и Куком с кафедры антропологии. Если это правда, то могут возникнуть осложнения. Кук гораздо старше ее и женат – уверяю тебя, газетчики не упустят такой след. Чарлз, мы должны любой ценой избежать скандала. В прошлом году лектор в одном из унылых северных политехов наложил на себя руки, и журналисты не упустили свой шанс – дело закончилось чередой увольнений. Наша с тобой дружба длится уже более двадцати лет, и потому я пишу откровенно: Кук – полная бездарность, и сейчас настал подходящий момент, чтобы решить его будущее раз и навсегда и хоть в малой мере удовлетворить газетчиков, мечтающих о расправе. С твоей стороны было бы разумно отправить Малленс букет цветов. Слава богу, студенты на каникулах – представляешь, что бы творилось здесь во время семестра?

Искренне твой,

Энтони

P.S. И вопрос на постороннюю тему: ты сможешь присоединиться к нам вечером двадцать четвертого на симпозиуме? Среди гостей будет директор «Ай-Би-Эм» с докладом о том, что в ближайшем времени компьютеры появятся в каждом доме наравне с телевизорами.

* * *

Избранные цитаты Алисы Сэлмон, профиль социальной сети «Фейсбук», 14 декабря 2011 г.

«Каждый ваш изъян, каждый порок я безжалостно запечатлею в книге. Я был нагим всего один день, а вы останетесь нагими навеки».

Джеффри Чосер

«Будь собой, прочие роли уже заняты».

Оскар Уайльд

«Если вы говорите только правду, вам не нужно ни о чем помнить».

Марк Твен

«Продается сердце. В ужасном состоянии. Согласен на любую цену. Очень вас прошу, заберите».

Анонимный автор

«В любом свободном обществе всегда наступает момент, когда кто-то должен сказать правду, какой бы тяжелой и неуместной она ни была».

Альберт Гор

* * *

Пост на веб-форуме «Поиск правды», пользователь Одинокий Волк, 14 августа 2012 г., 23:51

Теперь я знаю не только тайные мыслишки Ледяного человека, но и дома у него был! Шикарный особняк, скажу я вам. Проверил адрес по картам «Гугл», но пришлось подождать, пока он со своей супругой, тощей важной мегерой, отправится в супермаркет. Не судите строго, цель оправдывает средства – именно так работают настоящие журналисты, а не выскочки вроде Алисы. Наша задача – докопаться до грязных секретов, которые скрывают власти! Ледяной человек – настоящий ИЗВРАЩЕНЕЦ, и люди должны об этом узнать.

Эта девчонка Меган, которая дружила с Алисой, недавно плевалась ядом у себя на блоге. Писала, что он, типа, прячет у себя дома какие-то левые фотографии и чужие вещи, но я заскочил совсем ненадолго и не успел обыскать все углы. Хотя мне все равно есть что рассказать вам. Я тут недавно нашел еще одного профессора по имени Деверё – древнее ископаемое, живущее в доме для престарелых. В университете ходили слухи, что этот мужик раньше работал с Ледяным человеком и на дух его не переваривает. Пришлось, конечно, присочинить немного, иначе бы меня к нему не пустили: сказал, что пишу статью о великих ученых нашей страны. И не надо уличать меня во лжи, я же не пытался прослушивать телефон Милли Доулер!

Начал с того, как я рад встрече, говорил красиво и представительно, а он вцепился в конфеты с такой жадностью, будто неделю ничего ел. Пришлось слегка раззадорить старика. Ввернул про книжку, с помощью которой Ледяной человек хочет отхватить себе всю славу, как в истории с Дарвином и Уоллесом: работали оба, а помнят только первого. Я старательно отрепетировал этот пассаж, так что он быстро разговорился.

– Этот мерзавец изнасиловал студентку, – заявил Деверё, захлебываясь слюной от злости. – Прямо у себя в офисе!

– Да что вы говорите!

– Я всегда подозревал его в чем-то подобном, но у меня не было доказательств. А недавно прочитал статью, в которой свидетельница рассказывала об увиденном. Она заметила его под руку с пьяной студенткой. И картинка сложилась: на следующий день после этого я столкнулся с ним рано утром – он украдкой выбирался из своего офиса, видок был тот еще. Вот скажи мне, зачем ночевать на работе, если в Нью-Форесте есть очаровательный старинный домишко, до которого всего пара миль? А?

– Меткое наблюдение.

– В то утро он даже притих слегка, не лез на рожон, как обычно. Так что это вполне похоже на правду. Кук считал себя непогрешимым. «Неприкасаемый» – вот как он себя называл!

Бинго! А я-то едва не начал сомневаться в виновности нашей Ледышки, думал, что он просто шпионил за Алисой. Теперь-то все ясно: профессор затащил ее в свое логово и трахнул, пока она была в отключке – да, я влез в его дом через приоткрытое окошко, но при этом разоблачил преступника!!!

Перед Деверё я изобразил полнейшую невозмутимость, будто и так все знал. Подкинул ему идейку: Джереми Фредерик Гарри Кук в своей книжке обязательно напишет, что все вокруг трахались, как кролики, и только он один не свернул с пути истинного.

– Кро-о-олики, – протянул Деверё, – я тебе сейчас про таких кроликов расскажу. Кук просто из штанов выскакивал при виде женщин, у него была настоящая зависимость.

А потом он поведал мне еще один секрет. Теперь мне известно куда больше, чем Меган Паркер, и это такая бомба! Поверьте, стоит только рассказать об этом, и меня начнут принимать всерьез. Мои признания взорвут Интернет, а его идиотская книжка сгниет в библиотеках. Мои статьи будут читать по всему миру, за исключением стран вроде Китая, где правительство установило великий китайский брандмауэр.

Сначала я не хотел устраивать публичного разоблачения, но Кук сам решил отказаться от нашей сделки, так что я не буду церемониться в ответ. Он рассуждает про эволюцию, но я тоже гибкий, быстро реагирую и умею приспосабливаться.

Пора выйти на охоту. Одинокий волк бросает клич в небо. У жертвы нет шансов.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 9 декабря 2011 г., 25 лет

Когда любишь кого-то, начинаешь замечать в своем избраннике мелочи, неуловимые для посторонних глаз. Неуверенный взгляд, напряженные плечи, едва ощутимо дрогнувший голос. Стоило Адаму бросить ту реплику в ресторане, и я сразу все поняла. Мой парень (теперь уже бывший?) невозмутимо и ловко перевел тему: «А как тебе здешняя кухня?» – и беседа потекла дальше.

Но мне не померещилось, я уверена. «Не вылезал из койки с той девицей из Дартмута». Приятель Люка не знал, что мы вместе и что между нами еще не было ничего серьезного, когда они укатили в Прагу. Люк украдкой обернулся ко мне с фальшивой вымученной улыбкой, всем своим видом вопрошая: «Неужели услышала?»

Конечно, услышала.

Он досидел до последнего, даже настоял на десерте и вел себя как ни в чем не бывало. Невозмутимо выпил кофе, заказал ликер, ни словом не обмолвившись о Праге.

Сколько же он мне врал? Люк частенько уезжал куда-нибудь с друзьями или с регби-клубом, на мальчишники или праздновать чей-нибудь день рождения. Дублин, Ньюкасл, Брайтон, Барселона.

По дороге домой, все десять станций метро – тоже ни звука. Наверное, думал, что я промолчу, и ему удастся отвертеться. Спокойный, хладнокровный, жестокий. Таким я его еще не видела.

Десять станций. За это время можно было откреститься от всего или покаянно признать вину. Мужчина, которого я любила, не стал бы молчать так долго. Когда мы подъехали к «Овэл», он заметил плакат и предложил сходить в кино на «Шпион, выйди вон!» – хватило же гонора! – но я только пожала плечами. Мысли были заняты другим: я пыталась подсчитать, когда они ездили в Прагу, и по всему выходило, что это случилось через два месяца после нашей встречи, точно после свадьбы Эмили Ти.

Можно было притвориться, что я ничего не слышала. Неплохая альтернатива. Задвинуть воспоминание куда подальше, забыть обо всем – ничего сложного. Некоторые женщины живут так годами, прячут от себя правду… Нет, заварил кашу, пусть теперь сам расхлебывает.

Мег говорила, что нельзя терять голову.

– У него должен быть хоть какой-нибудь недостаток или грешок за душой. Он же парень!

– Даже если есть, я пока не нашла, – отвечала я. – Хотя искала очень старательно, уж поверь мне! Но ты права, мне не везет с мужчинами.

– Зато везет с друзьями!

Мы приехали домой; Софи и Алекс сидели в гостиной с друзьями, и мы пошли в мою комнату. Едва переступив порог, я выпалила:

– Помнишь, ты ездил с друзьями в Прагу? У тебя там была интрижка?

Сначала он отпирался, затем быстро сбавил тон. Сидел на самом краю постели, как провинившийся школьник.

Ничего серьезного. Он был пьян. Мы еще не начали толком встречаться. Бла-бла-бла.

– Ал, я ни капли не изменился. Ты же меня знаешь, – заявил он.

– В том-то и дело. Совсем не знаю.

Несмотря на всю свою решительность, я расплакалась. Последней каплей стала маленькая рождественская елка, увитая мигающими гирляндами. Со мной раньше часто бывало такое, я рыдала из-за самых разных мелочей: старой фотографии, ребенка с собакой, раковины, полной грязной посуды, – и я ненавидела Люка за то, что вернул к жизни это чувство.

– За идиотку меня держишь? – крикнула я. Соседи громко постучали в стену.

– Я ничего подобного не говорил.

– Вот только не надо снисхождения.

Он потер лоб.

Может, мы просто не подходим друг другу. Никогда не подходили. Как он рассуждал про этот фильм в «Овэл» – какое стильное, элегантное, умное кино! – а я слушала и думала: «Да, но наверняка скучное». Переспал с другой и болтает о шпионской истории с Гари Олдманом.

На стене висел натюрморт с цветами, оставшийся от предыдущего жильца. Я переехала сюда, потому что хотела найти свой угол. Но это была чужая квартира, чужая комната. Мы собирались жить вместе.

– Мне нужна передышка. Не присылай никаких сообщений, не звони, даже не пытайся!

В голову лезли какие-то глупости: двойное отрицание означает согласие.

– Мы ведь хотели съехаться, – сказал он. – До Рождества осталось всего две недели.

До боли тянуло обнять Люка, спрятать лицо у него на шее, вдохнуть знакомый запах: алкоголь и дым, гель для душа – а потом упасть на кровать, я справа, он слева.

– Мне нравится спать поближе к дверям, – пошутил он, когда второй раз ночевал у меня. – Вдруг посреди ночи придется сматывать удочки?

Целый день я смеялась над его шутками.

– Я не допущу этого. Не могу, нет, – сказал он.

«Давай, продолжай в том же духе, – подумала я. – Сам себе роешь могилу».

* * *

Статья на веб-сайте «Ваш дом, ваши близкие», 20 октября 2012 г.

Хранитель памяти Алисы Сэлмон смертельно болен

Всем известный профессор, работающий над «трогательной книгой памяти» для своей бывшей студентки Алисы Сэлмон, умирает от рака.

Рак простаты – таков диагноз, поставленный Джереми Куку; рак этой формы широко распространен среди мужского населения Великобритании.

Ученый решил не менять образ жизни и оставаться верным себе, несмотря на болезнь, новости о которой просочились в прессу после анонимной публикации на форуме от пользователя под псевдонимом «Одинокий Волк».

«За последние тридцать лет показатели выживаемости при раке простаты значительно улучшились. В случае обнаружения на ранней стадии большинство пациентов могут прожить до пяти лет и более, – отметил хирург, ранее работавший в больнице Саутгемптона. – Прогноз звучит гораздо более пессимистично, если метастазы успели распространиться на другие органы или проникнуть в кости».

Студенты и преподаватели готовы оказывать всяческую поддержку Старому Крекеру – так все ласково называют профессора за глаза. Бывшая коллега Амелия Бартлетт прокомментировала: «Он великолепный ученый с острым умом. Надеюсь, что даже в этой страшной ситуации он не растеряет своего мудрого отношения к жизни».

Выпускница Карли Тинсли говорит: «Про него ходили легенды. Иногда профессор играл с нами в сквош или даже пропускал за компанию кружечку пива. Всегда старался помочь и поддержать. Даже давал мне витаминки, когда я подхватила грипп на первом курсе. Хотелось бы, чтоб репортеры оставили его в покое».

В недавнем анонимном опросе среди студентов встречаются такие отзывы: «Он прочитал нам шикарную лекцию по Меланезии. Я сто пудов решил поехать туда. Лучшая награда для антрополога!»

Вот еще один отзыв: «В школе учителя только повторяли то, что вычитали в книгах. А он сам везде был, сам все испробовал. И в социолингвистике он разбирается лучше всех».

Кук живет в Гемпшире уже много лет. В первый раз он привлек внимание общественности, приняв участие в съемках популярного документального фильма Би-би-си «Становление человечества».

Профессор получил ряд известных наград, включая популярную награду Мертона Харви за «Вдохновение, подаренное молодым специалистам в области антропологии». Он также известен своими убеждениями в сфере защиты природы.

Его детские годы прошли в престижной частной школе неподалеку от Эдинбурга. Пять лет назад в интервью для радио Би-би-си профессор, активный участник местных благотворительных организаций, поклялся «бросить эту чертову машина и пересесть на велосипед, пока ноги шевелятся».

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 21 августа 2012 г.

Дорогой Ларри!

Алиса выплеснула коктейль мне в лицо и крикнула:

– Извращенец!

Я промокнул глаза платком. В баре было столько народа, что на нас никто не обратил внимания. Мы неподвижно смотрели друг на друга. Кому-то надо было начинать разговор, и я не придумал ничего лучше:

– Как проходит встреча с однокурсницами?

– Погано. Худший день в моей жизни. Еще какие-нибудь дурацкие вопросы?

– М-да.

– Хотя нет, погодите. Бывало и похуже. Первое место принадлежит другому дню – твоими стараниями, сволочь!

Ларри, ты ни за что не догадаешься, что она сделала после этого. Алиса отвесила мне оплеуху. Ей-богу.

– Вот тебе! За то, что ты сделал, когда мне было восемнадцать.

В последний раз меня били больше полувека назад – отец. Тупая знакомая боль. Как ни странно, в суете нас по-прежнему не замечали.

– Что ж, заслуженное наказание. Если тебя это утешит, я всей душой сожалею о содеянном.

– Как поэтично! Только зря. Меня это ни капли не утешает.

– Я пришел с мирными намерениями. Мне нужно с тобой объясниться.

Однажды я нашел полумертвую ласку, запутавшуюся в охотничьих силках. Алиса в тот момент смотрела на меня так же.

– Не бойся.

– Не боюсь. В принципе не боюсь мужчин.

– Принести тебе воды?

– Воды? – переспросила она таким тоном, будто я предложил забронировать целый ресторан. – Я предпочитаю алкоголь.

Я заказал ей коктейль, джин с тоником, двойной – такой часто пила ее мать. А когда вернулся, Алиса с трудом пыталась восстановить дыхание, будто только что пробежала пару миль.

– Уходи. Если уйдешь прямо сейчас, я смогу убедить себя в том, что это просто совпадение.

– Нет. Я заглянул к тебе на твиттер.

– Ты следил за мной?

– Старики, разменявшие седьмой десяток, тоже умеют пользоваться Интернетом.

– Это я уже заметила. Ты написал письмо маме! Какого черта…

– Вернемся к две тысячи четвертому. Выслушай.

– Ты просто решил плюнуть мне в лицо!

Но это была лишь бравада. Я сам поступаю так же. Твержу, как мантру, что не боюсь смерти. И чувствую себя загнанным в угол.

– Я в огромном долгу перед тобой. За молчание. Если бы ты рассказала о случившемся, моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

– Об этом я думала в последнюю очередь. Много возомнил о себе, старый дурак! Я молчала, потому что не понимала, в чем дело. Боялась что-нибудь предпринять. Если бы ты попытался отколоть такое теперь, я бы тут же выдала тебя с потрохами.

Никакой лжи, Ларри, мы клялись друг другу, но я никогда не рассказывал тебе о том, что случилось ночью в 2004-м. Антропологическое сообщество было взбудоражено последней находкой – ископаемые останки в Индонезии, Homo floresiensis. На вечеринке все только об этом и говорили: двенадцать тысяч лет назад по земле ходили похожие на хоббитов люди, скелет как у Homo erectus, а тело и мозг – совсем маленькие. Я никогда не рассказывал тебе, как Алиса упала мне на руки за плотно закрытыми дверями моего кабинета.

– Ты едва держишься на ногах, – сказал я.

Она задрожала и посмотрела на меня с ужасом.

Да, я запер дверь, хотя и не замышлял ничего дурного: Алиса уже успела выставить себя на посмешище на глазах у всей кафедры, и мне не хотелось, чтобы ее снова увидели в таком состоянии. И все же факт остается фактом. Ни один студент, независимо от пола, не должен находиться наедине с преподавателем, пребывая в крайней стадии опьянения. Тем более всю ночь. Даже если закрыть глаза на наши отношения с Лиз, я совершал крайне серьезное нарушение правил.

– Я уложил тебя спать, – сказал я. Она не расслышала, и я повторил громче. Господи, какая нелепость, с таким же успехом можно было заявить, что я живу на Луне.

Она попыталась отвернуться, но ничего не смогла с собой поделать.

– Как?

– Пришлось слегка с тобой побороться.

– Когда я проснулась, я… На мне не было одежды.

– Алиса, ты облилась вином. Блузка промокла насквозь, спать в ней было невозможно.

– И ты ее снял?

– Я помог тебе раздеться.

Ее передернуло. Алиса с тоской смотрела мне через плечо на буйную толпу субботних гуляк. «Милая моя, тебе сейчас хочется оказаться среди них, – подумал я. – Окунуться в простую и радостную жизнь».

– Хотел, чтоб тебе было удобно, – сказал я. – Обыкновенная забота.

– Позвал бы кого-нибудь из женщин.

– Ты права, именно так мне и следовало поступить. Отношения между студентом и преподавателем строятся на доверии, и я его предал.

Поверь мне, Ларри, я ничего не планировал. Не ожидал, что увижу бледное стройное тело с темной впадинкой пупка, броское ярко-лиловое белье.

Надо было уходить прочь из этого паба, но тогда я потерял бы единственный шанс, так ни в чем и не объяснившись. Мне не хотелось оставлять за спиной неотвеченные вопросы.

– С юбкой было то же самое. Ты дергала подол, жаловалась, что не сможешь уснуть в ней. Я помог ее снять.

– Старая мразь, тебе не место в университете.

Я пришел с миром, однако все катилось под откос; ее безудержный гнев сметал мои тщательно сформулированные реплики.

– Был нарушен кодекс профессионального поведения. Я поступил неэтично.

– Надо было сдать тебя в полицию. Обратиться в суд.

– На каком основании? Поступок был безответственным и аморальным, но я не совершал никаких правонарушений.

Ларри, я не искал этого! Ни сладкого дыхания мне в лицо, ни безвольного тела, прислонившегося к моей груди. Отойдя в сторону, я отстраненно разглядывал эту прекрасную копию Лиз, простертую передо мной на диване.

– Ты просто гадок. Заправский педофил.

– Я не потерплю таких обвинений. – Правый глаз начал дергаться, пульсировала венка на виске. Меня трудно вывести из себя, Ларри, – за последние двадцать лет такое случалось всего три-четыре раза, – но если уж я взрываюсь, то лучше держаться подальше. Как-то раз после очередного визита в больницу мы с Флисс отправились в парк – «выпустить пар», как выразилась жена, потому что новости были не самые радостные, – и я лупил кулаками скамейку, пока не разодрал костяшки в кровавое месиво. Самое странное, я почти не помню тот день. Просто изгнал своих демонов и забыл о случившемся. У памяти – и человеческого мозга в целом – есть удивительное свойство вытеснять самое плохое, будто срабатывает сложный механизм самозащиты.

– Я присматривал за тобой, заботился.

Алиса мгновенно отключилась, и я укрыл ее своим свитером. В ответ донеслось только тихое попискивание – беспомощный слепой котенок, мышка-малютка. Тогда я включил радио и склонился над ней, чтобы внимательно и неторопливо рассмотреть, как мне давно хотелось: черные завитки волос на шее, крошечная родинка на виске, нежный пушок на щеках.

– Сидел рядом, пока ты спала.

Всю ночь не отходил от хрупкой фигурки, ничего не соображая, держал за руку и слушал, как вяз мягко постукивает ветвями в окно. Я и вправду думал о сексе, еще как думал: такая, в сущности, нелепость, если разобраться, но при этом рушит семьи. Два чужака прижимаются друг к другу и движутся в такт, мокрое по мокрому. Вот и весь сказ.

– Ты мог сделать со мной что угодно, – сказала она.

– Алиса, это просто гнусно.

– Опять вранье?

– Нет.

Она поискала взглядом подруг. Одиночество – вот что нас объединяло в ту минуту.

– Не поверишь, я столько раз хотела припереть тебя к стенке! И все время трусила.

– А я всегда питал к тебе слабость. Юная первокурсница, которую хотелось беречь и защищать. Ты так похожа на мать.

– Я читала твое письмо. «Джем» – это ласковое прозвище, да? Думать про вас двоих не могу, дурно становится.

– Бог с тобой, Алиса. Мы ведь тоже были молодыми.

– Ты в подметки не годишься моему отцу.

– Не сомневаюсь. – Она неслась напролом, но я пришел сюда с миром и не собирался отступать. – Дело в том, что я проявлял свою заботу и расположение весьма необычным образом, как в ту ночь после вечеринки. Ты наверняка помнишь анонимную записку, которую тебе подкинули во время первой недели учебы. Боюсь, это тоже от меня.

– Ах ты сволочь!

Ларри, я промокал ей лоб носовым платком, поил водой, даже придержал волосы, когда ее стошнило. Меня клонило в сон, но я не сдавался – Алиса ведь могла просто захлебнуться в собственной рвоте; а на заднем плане монотонно бормотало радио: про переработку отходов, про лисиц, расплодившихся в городе, бесконечные вопросы от слушателей. Постепенно сквозь жалюзи начал пробиваться утренний свет, мне на глаза попалась ее выцветшая коричневая юбка, перекрученным комом брошенная на пол, и я подумал: «И это все? Неужели человек так жалок? Миллионы, миллиарды лет эволюции, а в итоге – пшик».

– Я пришел попросить прощения.

– Одних извинений здесь будет мало.

– Для начала достаточно. Это все, что я могу предложить. Только свои искренние извинения.

Алиса молча разглядывала деревянный стол, водя пальцем по лакированным прожилкам. В детстве меня всегда повергал в восторг один простой факт: возраст дерева можно определить по количеству годовых колец. Именно тогда я начал осознавать силу науки, ее способность давать нам ответы. На языке вертелись другие тайны. Лиз и вино, попытка суицида. Но эти секреты принадлежали не мне.

– Всегда лучше знать правду, – сказал я.

– Зачем было отправлять письмо?

– Алиса, твой приезд вызвал к жизни давно забытые чувства. Говорят, смерть старика – это неизбежность, а не драма, но я не старик, черт подери! Я не чувствую себя стариком. – В груди шевельнулся липкий страх. – Рак простаты. У меня рак простаты.

– Хочешь, чтобы я тебя пожалела?

– Ничего я от тебя не хочу. Просто констатирую факт. Твоя мать любила повторять, что нужно смотреть в глаза своим чудовищам. Ты сегодня так и сделала. Я тобой горжусь.

Нас разделял стол, но казалось, что Алиса далеко-далеко. Она смотрела на меня будто сквозь толщу воды. Я отпустил прошлое, и неожиданно мне стало легче.

– Я оставила маме сообщение. Разозлилась, когда прочитала твое письмо, наговорила всякого.

– Позвони ей, успокой. Нельзя заканчивать день ссорой.

– Нет, уже поздно, ничего не получится. Утром позвоню. И вообще, это не твое дело.

– Пообещай мне кое-что, – попросил я. – Постарайся не натворить глупостей сегодня, хорошо? Чтобы не жалеть всю жизнь.

– Да пошел ты. Живем один раз.

Она всхлипнула, едва не расплакалась. Меня скрутило резкой фантомной болью в животе, в паху. Время, Ларри! Времени совсем не осталось. За шестьдесят пять лет я так и не стал хорошим человеком, а теперь уже поздно. Представляешь, полиция внесла меня в список подозреваемых. Меня! Лиз ворвалась в участок – напилась, как я понимаю, – и выдвинула целое море обвинений. Ничего, мне не составило труда поставить этих болванов на место. Все тайное непременно станет явным, но только тогда, когда я решу.

– И все-таки постарайся не наделать глупостей, ладно?

– Кто бы говорил.

Меткое замечание. Я никак не мог понять, стоит ли садиться за руль после нескольких бокалов скотча. На меня снизошло новое, незнакомое чувство – настоящий дзен, экзистенциальное спокойствие. Дело сделано.

– Мне понравилась цитата у тебя на фейсбуке. «Правда может причинить боль, но раны, нанесенные ложью, не затянутся никогда». Глубоко зацепило.

Ларри, в то утро я уже собирался уходить, однако Алиса выглядела такой беззащитной, что я не удержался и легонько поцеловал ее в лоб. «Прощай, моя милая», – прошептал я. А она проснулась, перепуганная и ошарашенная, и сбежала из моего кабинета. За три года учебы в университете ни разу не обмолвилась о событиях той ночи. Судьба развела нас в разные стороны, и мы сталкивались всего пару раз. Алисе наши встречи явно были неприятны.

– Подожди, мы еще не закончили разговор, – сказала она.

На заднем плане играла музыка – какая-то незнакомая мне песня. Одна закончилась, началась другая.

– Говоришь, пришлось побороться, чтобы уложить меня спать. Тебе, наверное, это было по кайфу?

Я с трудом подавил нарастающее раздражение. Никто не ждал от нее благодарности. Но что мне еще было делать – бросить Алису на виду у всех?.. Я решил прогуляться, привести мысли в порядок. У реки сейчас хорошо – тишина, прохлада, свежий воздух.

Стоило мне подняться, как она схватила меня за руку.

– Профессор-извращенец, не уходи от ответа. Ты меня лапал. Каково оно? Понравилось?

– Неземное блаженство, Алиса. Неземное.

* * *

Пост на веб-форуме «Поиск правды», пользователь Одинокий Волк, 20 августа 2012 г., 23:02

Отполировал речь, выучил парочку новых слов и – та-дам! – старичка Деверё прорвало на откровенность. Ему было одиноко, хотелось поговорить. Я сказал, что в книжке Кук подает себя как лучшего ученого в университете, и Деверё сразу попался на крючок.

В дом престарелых я приходил уже в третий раз. Второй визит полетел к чертям собачьим: накануне он не спал всю ночь, потому что кого-то из его приятелей увезли на «Скорой», и врачи накачали моего старичка таблетками, чтобы успокоился. А вот сегодня мне удалось его растормошить.

– Ему до вас далеко, – сказал я и отбарабанил список наград, которые получил этот старый перец. У него даже есть своя страничка в википедии, самомнение – мама не горюй. Будто невзначай обронил, что Кук назвал его «ограниченным».

– Кукиш, вот как мы его звали, – рявкнул он. На губах пузырилась слюна. – Джереми Кук.

У меня дар, я легко читаю людей, и Деверё было чем со мной поделиться. Оставалось только слегка его подцепить. Так что я шустро сочинил новую байку: что, мол, Кук распустил по университету слух, что мой старик совсем превратился в овощ.

– Он переспал и с матерью этой девчонки. Еще в восьмидесятых.

Я промолчал. Когда мы жили на Каледониан-роуд, Алиса рассказывала, как журналисты используют молчание – мы все боимся провисающих пауз и стремимся заполнить их болтовней.

– Малленс. Ее звали Элизабет Малленс.

Ну и ну! Ледяной человек оприходовал мамашу Алисы наравне с дочкой. Отличный результат! Вернусь домой, заберусь к себе на третий этаж и опубликую все до последней строчки. Я снова выдержал паузу, но на этот раз эффект был подпорчен: из-за стенки донесся пронзительный вопль, и кто-то заорал «Не-е-ет».

– Она хотела покончить с собой, когда он ее бросил. Жаль, что его не выгнали из университета.

– Это вполне поправимо, – рассмеялся я.

По телевизору шла какая-то викторина. Я продолжал нести чушь о том, что Малленс, наверное, просто возненавидела этот мир, раз решилась на старое доброе харакири.

– Самоубийцы в первую очередь ненавидят себя, – ответил Деверё. – Но преждевременная смерть идет вразрез с замыслами Всевышнего. Н-да, Всевышний. На эту тему мы с Кукишем тоже много спорили.

– Вы очень умный человек, мистер Деверё.

– Тело дряхлеет, лишь разум не теряет своей остроты.

Профессора любят задирать нос, а на самом деле они как дети. Их вражда с Ледяным человеком началась из-за какого-то мелкого разногласия по бюджету кафедры и продолжалась тридцать лет подряд. Они грызлись из-за грантов, политики, удобных кабинетов, методик преподавания – только дай повод.

– Он все еще не пропускает ни одной юбки, – наугад сказал я, пытаясь вытянуть из старика еще что-нибудь.

В комнату зашла нянечка и объявила, что скоро будет ужин. Жареный барашек.

– Его проступки не ограничиваются спальней. Я не стал бы никого обвинять в плагиате без весомой на то причины. И по бюджету тоже возникали вопросы. Никто не знал, куда уходили деньги. Разумеется, ничего не доказано.

– У вас отличная память, просто закачаешься. – Я решил его подмаслить.

Если вы это читаете – не судите строго. Мы ведь с вами уже решили, что цель оправдывает средства, профессора совращают студенток и каждый Ледяной человек убивает свою Сэлмон.

– Каждый год мы проводим вечеринку на кафедре антропологии, – сказал Деверё. – И каждый год Кукиш забирает пьяную жертву к себе в офис. Традиция своего рода.

– Давайте размажем его по стенке, – прошептал я.

Деверё пялился в телевизор. От него отчетливо пахло мочой.

– Малленс едва не умерла, а он так и не оставил ее в покое. Я-то знаю, через несколько лет у них снова завертелась интрижка. Уже когда она вышла замуж. Они думали, что никто об этом не знает, но я с Кукиша глаз не сводил. После скандала прошло три года.

Я сложил два и два. Это случилось за год до того, как Алиса появилась на свет.

* * *

Речь Меган Паркер на похоронах Алисы Сэлмон, 13 февраля 2012 г.

Что такое смерть?

Я стою у воды.

Паруса наполняются утренним ветром, и корабль уходит в открытое море.

Смотрю вслед, пока он не превратится в точку на горизонте.

Пока не исчезнет вдали.

Мне говорят: «Корабля больше нет! Куда он уплыл?»

Просто скрылся из виду, вот и все.

Ничего не изменилось: мачты высоки, борта крепки, киль рассекает волны.

Мчит живой груз в незнакомый порт.

Корабль не растаял в воздухе. Просто я его больше не вижу.

И когда на моем берегу говорят: «Его больше нет», – то у другого причала разносится звонкий крик: «Корабль, смотрите, корабль!»

Вот что такое смерть.

* * *

Отрывок из дневника Алисы Сэлмон, 9 декабря 2011 г., 25 лет

Главное – писать и не останавливаться… лишь бы отвлечься… разогнать чудовищ, глядящих из темноты…

Люк, наверное, отправился домой. Скатертью дорожка, пусть хоть на вокзале ночует.

– Последний поезд ушел, – ныл Люк, пока я выталкивала его за дверь. – Уже поздно.

– Тогда прогуляйся. Или такси поймай. Мне пофиг.

Он пробормотал, что такси – это дорого. А на гулянки с друзьями и экскурсии по городам Европы денег у него хватало!

Захлопнув дверь за его спиной, я принялась названивать Мег. Ответа не было, и пришлось оставить сообщение: «Зайка, перезвони, очень нужно поговорить».

Сидела на кровати, а на телефон одно за другим сыпались сообщения: прости, не могу жить без тебя, я стану другим, такое больше не повторится, люблю тебя больше всех на свете, бла-бла-бла. «Я же ясно сказала – не звони мне больше! Или до тебя не доходит?» – напечатала я в ответ. Так странно – в первый раз не поставила в конце «Целую». Удалила в самый последний момент.

Зараза, как он мог так со мной поступить?

Легла на кровать, стала пролистывать снимки на телефоне. Повсюду он. Неужели в моей жизни не осталось ни одного уголка, куда Люк еще не пробрался? Одну за другой я отправляла фотографии в корзину. Потом нашла его номер и тоже удалила.

Мне хотелось отомстить, отыграться, и в голове возникали планы, один безумнее другого.

У соседей сверху играла музыка. Где-то захлопнули дверь, зажурчала вода в туалете, из комнат Алекса и Софи доносились приглушенные голоса – к ним в гости пришли их любимые. «Пожалуйста, только не ложитесь спать, – думала я. – Не оставляйте меня одну».

Снова позвонила Мег. Опять без ответа. Да в чем же дело? «Господи, ну что опять случилось?» – поинтересовалась бы она с напускным раздражением. «Мужчинам нельзя доверять», – говорила Мег, и до встречи с Люком я всегда с ней соглашалась. А теперь он сам доказал, что Мег была права. Ненавижу. «Парни приходят и уходят, а друзья остаются с тобой всегда!» – однажды заявила она. Я приползла к ней после очередной ссоры с Беном, и Мег завела меня в дом, включила сериал и сказала: «Все они засранцы, на уме только секс». Потом налила вина, и боль постепенно отступила.

Пару недель назад Бен ни с того ни с сего вышел на связь. Сообщение было вполне невинным: «Как жизнь, рыбина?» Я не стала отвечать – слишком хорошо знаю, куда заводят такие беседы. Но это было раньше, а теперь я трясущимися руками подхватила телефон и набрала короткую эсэмэску.

Люк, скотина, как ты мог? Мы ведь уже накопили денег, хватило бы на залог и за первый месяц аренды. Положили сбережения на общий счет в банке – мисс А. Л. Сэлмон и мистер Л. С. Эддисон – и периодически подсчитывали проценты. Сумма росла, и мы радостно обсуждали «нашу квартиру», которая с каждым днем становилась все реальнее и ближе. Бродили по Уондсуэрту и Ламбету, мрачному Денмарк-Хиллу и даже заходили в ухоженный Пимлико – посмотреть, как живут богачи, – но потом все-таки остановились на Тутинг-Бек, потому что жилье в этом районе было не слишком дорогое и вполне приличное («По богемности не уступает Шордичу», – оптимистично сообщил нам агент). Хотелось найти двухкомнатную квартирку, но против однокомнатной тоже никто не возражал. Лучше стандартная новостройка, чем старый дом с перепланировкой. Желательно последний этаж, чтобы не было шумно. Двухуровневая квартира – однозначно не для нас. Сад – приятный бонус, однако его отсутствие не станет камнем преткновения. Камень преткновения у нас был один. Люк.

Точнее, его каменное сердце.

А ведь теперь можно поехать в Австралию! Эта перспектива вызвала короткую вспышку радости. Мне всего двадцать пять. Заводить семью в двадцать пять – верх глупости, это удел тридцатилетних! Но радость быстро угасла. Какой смысл ехать туда одной?

Стены давили, хотелось на свежий воздух. Обычно в такие моменты я уходила гулять. Бродила по парку и листала ленту в фейсбуке и твиттере, выискивала незнакомцев среди чужих друзей и подписчиков, а потом отправляла им сообщения «Привет, как дела?». Иногда добавляла что-нибудь личное, чтобы меня не приняли за спамера: «Как спектакль?» или «Отличная фотография в профиле, красивое платье». Однажды кто-то из моих случайных собеседников спросил в ответ: «Где ты?» – и я написала: «Стою у пруда в Клэпхем-Коммон и смотрю на воду». На этом разговор закончился. Мег твердила, что переписываться с незнакомцами – это странно. Но мы живем в странном городе: согнаны в кучу, как курицы на насесте, спим бок о бок с посторонними и пишем письма коллегам, сидящим за соседним столом.

Почему ты молчишь, Мег?

– У них никогда не будет такой дружбы, как у нас, – рассуждала она, когда мы еще были подростками. – Кого бы мы ни встретили, за кого бы ни вышли замуж, наша дружба – особенная.

Все стихло, на улице ни одной машины. Я удержалась. Не позвонила, не написала. Стиснула зубы, включила ноутбук и принялась печатать. Попробуем обрисовать ситуацию заголовками, как в желтой прессе. Люк часто использовал этот трюк.

«Девушка выбросила из окна рождественскую елку».

«Девушку охватила привычная отстраненность, будто ее уносило течением».

«Девушка думала, куда исчез ее старый друг лис».

Я не дам ему испортить Рождество. С таким нетерпением ждала праздника, хотелось навестить родных, отведать маминой стряпни, побыть немножко «тетей Алисой». Подростком я мечтала вырваться из этого пригородного болотца, а теперь меня непреодолимо тянет обратно, особенно когда нервы на пределе – домой, домой. В детскую спальню, где мы с Мег проводили долгие воскресные дни, полные ленивой неги; туда, где носились велосипеды и пахло барбекю, где кто-то неумело и фальшиво играл на флейте, где перед компьютерными экранами виднелись силуэты людей; где по вечерам на кухнях собирались семьи, а по утрам на крылечках и мокрых лужайках сидели окрестные коты, дожидаясь, пока их впустят в дом; и малышня, играющая под окнами, звала «Ма-а-ам!» настойчиво и нежно. Что теперь скажут мама с папой? Им нравится Люк. Но они не знают, какой он на самом деле: ленивый, нерешительный, по-мальчишески беззащитный и вспыльчивый. Ах да, новый пункт в этом списке – он патологически неспособен сохранять верность.

Алиса, какая же ты дурочка. Тебя так легко обвести вокруг пальца.

– Мразь! – крикнула я. Стоило на пару минут перестать печатать, как на экране появилась заставка: Люк в солнечных очках, снят с нижнего ракурса. Я вскипела от бешенства: и здесь он! Удалить.

Через некоторое время я перестала читать его сообщения. Прокручивала до самого конца и нажимала красный крестик.

Неужели все закончилось? Полтора года. Греческий ресторанчик на Дин-стрит. Приятель его друга. Одна-единственная фраза от незнакомого человека, которого я вряд ли увижу снова.

Поклялась себе, что не буду ему звонить, не буду писать, не буду плакать и не позволю ЭТОМУ захватить меня снова.

Мне даже удалось выполнить первые два пункта.

Надо печатать дальше. Только подумайте, какая ирония – только что удалила все фотографии Люка и вот, пожалуйста, заполняю ноутбук мыслями о нем. Однако останавливаться сейчас никак нельзя, хотя руки кажутся тяжелыми и непослушными – бледные, бесформенные конечности.

Клише. Сплошные клише.

«Двадцатипятилетняя девушка ненавидит себя. Но Люка Эддисона она ненавидит больше».

На улице тихо, на дороге ни одной машины. Я не звоню ему. И не пишу.

Бью по клавишам неповоротливыми пальцами, и мои сумбурные отрывочные мысли превращаются в черные буквы на экране. Комната кружится, хотя я трезва. Что ж, напиться – это недолго.

Пиши, Алиса, пиши… не останавливайся.

Надо думать о хорошем. Впереди Рождество. А потом февраль и встреча выпускников в Саутгемптоне. Значит, вот каково это – быть несчастной? Так и буду тянуть до тридцати, отчаянно цепляясь за важные даты?

Сообщение от Бена. «Вааааау, какие люди! Когда встретимся?»

Еще девчонкой я часто воображала себе любовные драмы, будучи уверенной, что без них невозможно стать настоящей женщиной. Даже сочиняла стихи, переполненные возвышенной чушью. Реальность оказалась совсем другой: разрываешься между ненавистью и любовью и увязаешь в мелочах – надо ли отключать телефон, что говорить коллегам, если они спросят про Люка, и что делать с билетами в театр «Глобус» на следующий четверг?

Люк Эддисон – лжец.

Новое слово дня. Лжец. Сволочь. Или Прага. Предательство. Или наивность. Огромный выбор.

Пожалуй, я на время перестану вести дневник.

Лучше бы он умер. Лучше бы я умерла.

Мег так и не перезвонила.

«Буду в твоих краях в начале февраля. Целую!» – написала я Бену. Вот и новый кавалер нашелся. Секундное удовлетворение от этой мысли быстро увяло от легкого чувства вины.

За окном было совсем тихо – так тихо, как бывает в городе ночью. «Здравствуйте, старые друзья!» – сказала я вслух, приветствуя ночь, тишину и усталость, давившую на веки. Записывать это не было сил.

Вот последняя строчка на сегодня:

«Если я не переживу разрыва, Люк об этом пожалеет».

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 7 сентября 2012 г.

Ларри!

Я сделал открытие – не во сне и не в пылу работы посреди ночи. Ни грома, ни молний, ни хора небесных ангелов над головой. И обстановка была обыкновенная, никакого величия: просто выгуливал собаку в парке. Мое грандиозное прозрение случилось в весьма прозаических обстоятельствах. Убийство.

Видишь ли, теперь я знаю, что случилось с Алисой. Неожиданный, ошеломительный прорыв. Полагаю, именно это ты испытал, когда наткнулся (ох, извините, сэр, я не хотел умалить ваши заслуги: ваше открытие было основано на тщательных многолетних исследованиях!) на теорему Гутенберга. Просто вспышка вдохновения – и прости, что использую это слово по отношению к собственной скромной персоне. Вряд ли я снова достигну таких же высот.

«Не может быть, – думал я. – Не может такого быть!» Но в этом и состоит задача ученого, так ведь, Ларри? Принимать во внимание невозможное. Хотя бы в рамках теории выдвинуть постулат: а что, если?..

Стоит идее появиться на свет, как инициативу перехватывает воображение. Все факты рассматриваются под определенным углом. Будто падает цепочка домино. Открывается множество новых возможностей. Как после анализа генома человека – ведь теперь мы можем даже определять предрасположенность к заболеваниям. Для меня этот чудесный прорыв произошел слишком поздно, а для потомков он станет огромным толчком вперед.

Конечно, в наши дни чуть ли не каждый считает себя детективом-любителем, но даже непрофессионалу понятно, что полиция подошла к делу неправильно. Когда ищешь в комнате какой-то определенный предмет, на все остальное уже не обращаешь внимания. Следователи придерживаются логичной, убедительной схемы – выдвигают теории и по очереди их проверяют. Но чтобы этот метод сработал, хотя бы одна из догадок должна быть верна. Нет, здесь нужен научный подход, надо взглянуть на ситуацию под самым неожиданным углом.

Мы обсуждали текущую работу, новые этапы в «исследовании Алисы», и мой собеседник допустил ошибку. Одно-единственное неосторожное высказывание – и туман рассеялся, я все понял. «Мы можем воссоздать Алису такой, какой захотим, – беспечно заявил мне этот человек. – Мы можем заново восстановить ее и обрести себя».

Ларри, мне сразу же захотелось написать тебе письмо, но работа прежде всего. Гипотезы, не подготовленные должным образом, легко рушатся – это я знаю по собственному опыту. Нужно собрать доказательства, сформулировать аргументы, чтобы никто не смог ее оспорить. Я уверен в своей правоте. Как часто бывает с самыми запутанными проблемами, решение лежит у поверхности.

Мы с Флисс сегодня идем в театр – «Буря» в «Мэйфлауэре», критики восприняли постановку очень благосклонно. Я всегда испытывал симпатию к главному герою, загадочному Просперо – то ли бог, то ли дитя, повелитель своего мира, изгнанник, покалеченный любовью и страдающий от ее отсутствия, несовершенный, но умеющий прощать. Не тревожься, друг мой, его добросердечие не поколеблет моего решения. Справедливость восторжествует.

Пятая симфония Малера, чашка «Эрл Грея», черновик заявления об увольнении (я столько раз начинал его!). Жизнь не так уж плоха. По рабочему столу в беспорядке разбросаны заметки о книге – книге про Алису. После сегодняшней прогулки нас ждет весьма неожиданная развязка.

* * *

Сообщения, отправленные Алисой Сэлмон, 4 февраля 2012 г., 23:47–23:59

Для Бена Финча:

Ты прав, мы застыли в движении. Ты дома? Хочешь, встретимся в нашем любимом пабе???

Для Меган Паркер:

Прости, из меня вышла никудышная подруга. Люблю тебя. Целую крепко!

Для Люка Эддисона:

Все пошло наперекосяк. Я такая неудачница. Неудивительно, что ты меня ненавидишь. :(

Для Элизабет Сэлмон:

Как ты могла? Как ты могла?

Для Люка Эддисона:

Я не машу рукою, я тону.[8]

Часть 6. То, что делает тебя тобой

Публикация в блоге Меган Паркер, 26 октября 2012 г., 17:15

Сегодня утром я прочитала в твиттере, что меня считают сумасшедшей.

Долго смеялась. Честное слово. В такой ситуации только и остается, что смеяться – иначе расплачешься. Просто сломаешься под грузом этого бреда.

Когда Алисы не стало, ее семья тут же оказалась в центре внимания. Потом в расход пошли мужчины, с которыми она хоть раз общалась – в разных статьях их называли «бывшими», «возлюбленными», «кавалерами» или «воздыхателями». Потом в список официальных жертв добавили ее друзей. Я шла под первым номером. Легкая мишень.

Одно время я просто не могла выйти из дома – у порога меня подкарауливала плотная толпа журналистов. Они сидели там сутками напролет, приносили друг другу кофе из «Старбакса»; стоило мне появиться в дверном проеме, вокруг раздавались громкие щелчки затворов и дружное приветствие: «Меган, Меган, как вы себя чувствуете, Меган?»

Гибель взрослого человека никогда не вызывает такого бурного ажиотажа среди репортеров, как смерть ребенка. Но наша история удостоилась особого внимания, и один редактор окрестил ее «шекспировской драмой о двух сестрах, навсегда разлученных смертью».

И вокруг столько экспертов по части моей биографии!.. Никогда не думала, что я выросла «в милом пригороде», что по характеру я «типичные Весы» и что горе стало для меня «невыносимой ношей».

Потом в газетах приводили «мнения экспертов», публиковали статьи по психологии с разноцветными иллюстрациями и схемами. «Как справиться с потерей». «Что делать, когда умирает лучший друг». «Знаменитости, потерявшие близких друзей».

Я пыталась пойти им навстречу – смотрела в камеру, отвечала на вопросы, потому что боялась дать отпор, как оса, пойманная в банку. Когда они обернули все против меня, я отказалась участвовать в этом балагане, но проку было мало – точка зрения уже сформировалась.

Выжав меня до капли, один веб-сайт опубликовал фотографию мамы и папы «на отдыхе от трагедии», подпись под снимком гласила: «Родители Паркер гуляют по пляжу в Девоне». Видимо, автор статьи посчитал, что им нельзя отпраздновать годовщину свадьбы. Но этим дело не ограничивается. Имя Алисы стало наживкой для самых разных тем: отношения между родителями и детьми, дружба, пьяный разгул в центре города по субботним вечерам.

Я уже забыла, что говорила им и о чем умолчала. Просто нет сил. А они по-прежнему кружат поблизости, как шакалы, стремясь отхватить еще кусок мертвечины, еще один поворот сюжета, еще одну сенсацию.

Новые толкования, экстраполяции, преувеличения (Алиса сказала бы, что это похоже на комедийное шоу); поспешные и безосновательные выводы; уравнения, в которых дважды два равно пяти, причем доказательства весьма убедительны. Зачем портить увлекательную историю правдой?

В одной статье написали, что я уволилась вовсе не потому, что решила вернуться в университет, а потому, что больше не могла работать. Мои коллеги – пожелавшие остаться неизвестными – подтвердили, что я стала «тенью прежней Меган» и «не выдержала страшного груза утраты». Столько неизвестных источников, просто диву даюсь!

Не далее как на этой неделе популярный блог опубликовал «скандальную новость» – где-то в промежутке между историями о Джей-Зи и Джиме Дэвидсоне – о том, что мы с Алисой «регулярно» курили травку. Да что вы! Три или четыре раза за последние десять лет – это, по-вашему, регулярно? А доказательства? Случайно оброненная фраза нашего общего друга (не переживай, Ник, я не держу на тебя зла, ты просто попал к ним на растерзание).

Среди всплывающих объявлений о распродажах и скидках, требований о компенсации ущерба и обещаний мгновенного похудения журналисты переврали мою фамилию, возраст и родной город. Если уж на то пошло, мой отец никогда не работал менеджером в мебельном магазине, это была обивочная мастерская. Я выросла в небольшом доме на две семьи. Когда мне было одиннадцать, мы с родней Алисы ездили на каникулы в Грецию, а не в Турцию. Невозможно избавиться от мерзкого привкуса, даже когда про нас пишут что-то хорошее. Детство у нас было не «идиллическое», а вполне обыкновенное, и все слащавые эпитеты попахивают лицемерием.

Меня называли религиозным фанатиком, звездой вечеринок, девочкой на побегушках, заурядной дамой. С Алисой они обошлись точно так же. Но мне повезло больше, чем ей. В конце концов, я еще жива.

На некоторых сайтах появились другие призывы – оставить меня в покое. Может, тоже играют на аудиторию. «Сколько еще ей придется терпеть?» – вопрошают они.

Теперь я понимаю, почему Алиса так уставала от бесконечного потока новостей. «Эти люди никогда не спят, – сказала она однажды. – Прямо как я!»

Одни называют меня хорошим человеком, другие не соглашаются и ожесточенно спорят, встревая в чаты. Меня обсуждают наравне с экономическим кризисом и грязными скатертями в ресторанах на «Трипадвайзере». Кто-то говорит, что я «храбрая», другие утверждают, что я «сломалась»; меня называют «верной» и «лживой», «нормальной» и «чудаковатой».

Теперь я понимаю, зачем знаменитости и политики нанимают команды пиарщиков. Никогда не любила такую рекламу, хитрости и уловки, манипуляции вниманием, тайные сделки, которыми был так знаменит мастер пиара Макс Клиффорд, пока кровожадная пресса не накинулась на него самого. И поделом. Когда плаваешь с акулами, рискуешь быть съеденным.

Когда же им надоест? Когда эта саранча найдет себе новую жертву? Они уже напились моей крови. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Наивная. Думала, что блог поможет мне объяснить свою точку зрения, но только подлила масла в огонь. Это последняя запись. А журналистам стоит обратить внимание на Кука, который решил нажиться на чужом горе. «Уникальный взгляд на дело Алисы Сэлмон, – звучат хвалебные отзывы. – Сенсационное расследование от участника событий. Трагедия, потрясшая всю страну».

Издатели почуяли бестселлер и обещают выпустить его на прилавки уже следующим летом – а может, и весной. Ни стыда, ни совести. И у этого Кука тоже. Самодовольное чудовище с ложной скромностью посасывает дужку очков и говорит, что в этой печальной истории есть еще одна незаконченная глава.

В рекламе нужно придерживаться сценария, однако порой надо говорить прямо. Как любила повторять Алиса, выкладывать все начистоту. И я так и сделаю.

Простите, что моего горя вам показалось мало. Простите, что оно не соответствует вашим ожиданиям. И просто оставьте меня в покое. Вам не понять всю тяжесть этой потери.

Возможность комментирования отключена.

* * *

Письмо, отправленное Робертом Сэлмоном, 3 сентября 2012 г.

«Гардинг, Янг энд Шарп»

Боус-Ярд 3,

Лондон

Здравствуйте, мистер Кук!

Мне снова приходится писать вам от лица всей семьи.

Обратите внимание, что мы никоим образом не одобряем и не поддерживаем публикацию вашей книги. Так что вы не имеете права написать на обложке «с добровольного согласия и разрешения родственников».

Мою мать неприятно поразило одно описание: «помесь увлекательного чтива и социального исследования». «Скорее уж разграбление могилы!» – говорит она. Интересную вы выбрали себе работу – раскапывать мертвых.

Вы редкая дрянь, мистер Кук. Я прилагаю к письму распечатанную копию письма, которое Алиса написала, но так и не отправила десятого декабря 2004 года. Готов поспорить, вы не станете включать его в свое «всеобъемлющее» исследование. Столько рассуждений о правде – что ж, не будьте голословны, опубликуйте и это письмо.

Недавно я услышал одну радиопередачу: вы говорили, что собираетесь восстановить справедливость и верите в торжество правосудия. Но правосудие так и не дало нам никаких ответов, один бред.

Я исполнил свой сыновний долг, сообщив вам о том, какого мнения мои родители придерживаются в отношении книги. Меня не просили рассказывать вам все остальное, однако я все равно доведу до вашего сведения следующие факты: мама уже несколько недель подряд не прикасается к спиртному. Мы гордимся ею.

Послушайте, мистер Кук, я собираюсь нарушить свою клятву и вступить с вами в диалог. Правду о вас говорят, вы умеете завлекать людей в свои сети. Но постарайтесь унять свое раздувшееся самомнение. Мама сказала, что вы для нее – все равно что грязь под ногами. Слово в слово.

А что касается нас с отцом, то мы с первого взгляда распознали старого извращенца. Нам вас даже немного жаль. Воздержитесь от чванливого самодовольства – новости о любовной связи между вами и мамой не могут перевесить страшную трагедию, которую мы пережили.

Я начал это письмо, планируя придерживаться формального тона, но в процессе оно обрело совершенно иной характер. Алиса говорила, что я на редкость чванливый зануда. «Роберт, расслабься, рискни хоть разочек, – советовала она. – Вот увидишь, сразу станет легче». Я решил прислушаться к ее словам. Должен признаться: двадцать четвертого мая я оставил вам голосовое сообщение неприемлемого содержания. И приношу за это свои извинения.

Несмотря на все вышесказанное, вам следует с величайшим вниманием отнестись к нашей просьбе и держаться подальше от моей семьи. Я не стану рассказывать, что отец пообещал сделать с вами, если вы снова перейдете черту.

Все попытки выйти на связь обречены на провал. Родители уезжают. Начинают жизнь заново, перебираются в другой город, меняют номера телефонов – все с чистого листа. Вы не найдете их, профессор. Мама говорит, можете подавиться своим самомнением. Говорит, катитесь вы к черту. Она уверена, что Алиса – настоящая Алиса – будет жить в ее сердце дольше, чем в любой книге. А книжку можете засунуть… в какое-нибудь укромное место.

Кстати, никто из нас не собирается ее читать.

Искренне ваш,

Роберт Сэлмон

* * *

Письмо, отправленное Алисой Сэлмон, 3 февраля 2012 г.

От: Alicethefish7@gmail.com

Кому: Lukea504@gmail.com

Тема: МИР

Вложение: лемминги.jpg

Привет, мистер Л.

Я много думала о нас. Собственно, за последние месяцы я не думала почти ни о чем другом. И вот к какому выводу я пришла. Не стану врать, долго ходила кругами и по-прежнему ненавижу твой поступок, но тебя ненавидеть не могу. Потому что люблю. Люблю, и все тут, а прочее – ерунда. Я пока не готова к встрече, но хочу, чтобы ты знал о моих чувствах. Вот так вот.

Ты сделал ошибку, поступил как самовлюбленный идиот. Я тоже далеко не эталон добродетели. Не хочу, чтобы из-за моей гордости наше общее будущее полетело под откос. Не пугайся, я сейчас не про свадьбу – надо слегка остыть, прежде чем рассуждать о совместной жизни, – но будущее у нас определенно есть.

Помнишь, как мы катались на колесе обозрения? Хочу, чтобы такие дни бывали почаще. Мы поднимались высоко-высоко в небо, а внизу простирался Лондон – наш Лондон. Я притворялась, что разглядываю реку, Парламент и Саут-Бэнк, а на самом деле смотрела только на тебя и не могла оторваться, задыхаясь от сладкого трепета.

Последние два месяца я прожила как во сне – работа, спортзал, встречи с подругами – дел было много, но все казалось черно-белым и пресным, без ярких вспышек, без сочных красок. Настоящая жизнь начинается, когда мы вместе. Так что принять решение было нетрудно, мистер Л.: я хочу остаться с тобой, но не потому, что боюсь альтернативы – разрыв можно пережить, сцепив зубы, но разве в этом смысл? Взять и перетерпеть? К черту этот бред. Я достойна большего. Мы оба достойны.

Мне пора бежать, начальство требует материалы для статьи. Надо позвонить возмущенному читателю, который обнаружил, что поперек его подъездной аллеи начертили двойную желтую разметку. Прилежно запишу все его комментарии: «поражен», «в бешенстве», «эти бюрократы совсем с ума посходили». А ты говоришь, что я серьезный журналист. Как же! Только что по памяти набрала твой номер – удалила его из адресной книги, но из головы выбросить не удалось – и едва не нажала кнопку вызова. Знал бы ты, каких усилий мне стоило сдержаться. Слишком хорошо помню, как звучит твой голос, каждую модуляцию (загляни в словарь, если не знаешь). Но чтобы принять твой поступок, мне нужно время. Не хочу закрывать глаза на произошедшее, и ты должен уважать мое решение. Пожалуйста, послушай. На следующей неделе закончатся условленные два месяца, и мы наверняка захотим увидеться снова, замкнуть этот круг, только я прошу тебя, не дави. Знаешь, в глубине души мне даже нравится откладывать нашу встречу, растягивать сладкое ожидание. Впереди бурные выходные в Саутгемптоне (оторвемся по полной!), но даже посреди вечеринки меня будет согревать мысль о тебе. Пусть это станет нашим секретом. Думаешь, я совсем съехала с катушек? Что ж, мы все не в своем уме, особенно когда влюблены. Я ведь уже говорила, да?

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Ал

P.S. Конечно, это письмо имеет смысл, только если ты еще не передумал. Прошло восемь недель, и за такой срок ты мог найти кого-нибудь поумнее и покрасивее. Хотя, с другой стороны, редкая девушка станет часами слушать болтовню про очередной новый фильм и терпеть твой психоз на тему идеально выглаженных рубашек.

P.P.S. Если ты еще раз выкинешь такой финт, я тебя собственноручно кастрирую!

P.P.P.S. Люблю.

* * *

Письмо, отправленное Элизабет Сэлмон, 8 октября 2012 г.

От: Elizabeth_salmon101@hotmail.com

Кому: jfhcooke@gmail.com

Тема: О ней

Дорогой Джем!

Не ожидал письма, да? Я тоже не думала, что снова напишу. Что жизнь обернется таким кошмаром. Не переживай, я скоро оставлю тебя в покое. Просто после разговора с Меган я не могу промолчать. Насколько мне известно, вы с ней разошлись во мнениях, но тебе нужно забыть о своих глупых предрассудках. Она открыла мне глаза.

– Простите, что так давно вас не навещала, – сказала Мег. – Чем дольше откладываешь дело, тем труднее к нему приступить.

– Солнышко, ну что ты! – ответила я и распахнула объятия. Мег прижалась к моей груди, а я вдыхала смутно знакомый запах, напоминавший об Алисе.

Заехала к Мег под благовидным предлогом: вернуть книгу Кадзуо Исигуро. Бедняжка! Она оставила эту книжку у нас на крыльце – видимо, не смогла собраться с духом и постучать, – а я решила, что раз уж Алиса отдала Мег этот роман, пусть и останется у нее.

– Я так по ней скучаю, тетя Лиз!

С тех пор как она перестала называть меня «тетей», прошло больше десяти лет – примерно тогда же Алиса перестала называть маму этой девочки «тетей Пэм».

– Время не лечит. Боль не проходит, ты просто привыкаешь и приспосабливаешься к новой жизни.

На столе лежат сигареты, коричневый пузырек с таблетками, газеты, оставшиеся с прошлой недели, пестреют яркими заголовками про дебаты между Бараком Обамой и Миттом Ромни, столкновение с паромом в Гонконге и грузинскую долгожительницу, которая, если верить автору, умерла в возрасте ста тридцати двух лет. Вот она, новая жизнь.

– Не нужно стыдиться шрамов. Они тоже часть нашего прошлого.

Рядом с Мег я еще острее почувствовала, что Алисы больше нет: от человеческого тепла могильный холод становился только сильнее. Моя дочь далеко. Так далеко – никогда не дотянуться. Я помню детские голоса, доносившиеся со второго этажа, заливистый хохот, шепотки, проказы, песни. Девочки копили карманные деньги, чтобы купить роликовые коньки. А еще через пару лет – наряды и вечеринки, Алиса и Мег часами напролет крутились перед зеркалом, веселые, бесстрашные.

– Некоторые родители называют звезды в честь погибших детей. Взгляни на небо ясной ночью, Мег. Там наверху сияет целая галактика ребятишек. – Мы плакали и утирали друг другу слезы; когда-то Алиса тоже ее утешала. – У тебя обязательно будет ребенок, милая моя, и ты поймешь, какое это счастье! Алиса принесла мне столько радости, столько света…

– Зачем она это сделала, тетя Лиз?

Я продолжала поглаживать Мег по щеке, будто пытаясь стереть невидимый след.

– Почему она выбрала для себя такой конец? Алиса ведь…

Странно, о чем это она? Я сообразила не сразу.

– Солнышко, это был несчастный случай.

– Простите, тетя Лиз. Мы не сможем помочь друг другу, если будем кривить душой.

– Алиса никогда не пошла бы на такое.

– Но это очевидно.

– Не надо, не говори так.

– Простите. Я должна поговорить с вами начистоту, просто чтобы спокойно жить дальше. Вам нечего стыдиться. Самоубийства… Послушайте, люди сводят счеты с жизнью по самым разным причинам. Алиса сделала осознанный выбор, хотя нам трудно с этим смириться.

– Моя дочь не такая.

– Дело не в характере, так сложились обстоятельства. Это может случиться с каждым.

Стало нечем дышать: Алисы больше нет, я ее никогда не увижу.

– Она рассказывала мне о том, что произошло, когда вы преподавали в Саутгемптоне. Что вы… ну… в общем… Дедушка проболтался.

– Тридцать лет прошло.

Говорят, в эпоху Интернета не осталось секретов и тайн. Но это не так, Джем. Я получила сообщение от Алисы.

Полицейские говорили про анализ данных сотовой связи. Сбор доказательств. Сообщения Алисы, телефонные разговоры, даже история интернет-браузера стали известны широкой публике – просочились по капле в комментариях следователей, случайных догадках, сплетнях и рассказах ее собеседников. В вихре лжи мелькали цитаты с ее любимого айфона, извлеченного со дна реки, факты переплетались с выдумкой, миф с реальностью.

Однако не все сообщения вышли на свет, одно так и осталось тайной. Она отправила его мне в свою последнюю ночь.

Опять секреты.

Что мне делать, Джем?

Твоя, Лиз

* * *

Речь Элизабет Сэлмон на похоронах Алисы Сэлмон, 13 февраля 2012 г.

Смерть ничего не значит.

Я просто вышел в соседнюю комнату.

Я – по-прежнему я, а ты – это ты.

Друг для друга всегда будем теми,

Кем были и раньше.

Называй меня ласковым прозвищем,

Говори так же радостно,

Как всегда говорила.

Пусть не дрогнет твой голос,

Пусть отчаяние не нахмурит твой лоб.

Смейся, как мы вместе смеялись

Над любимыми шутками.

Веселись, улыбайся. Молись за меня.

Повторяй мое имя спокойно, привычно,

Как всегда повторяла.

Говори про меня без надрыва и боли.

Говори обо мне легко.

Все осталось по-прежнему.

Жизнь течет неизменно,

Продолжает свой бег.

Разве ты позабудешь того,

Кого нет с тобой рядом?

Я жду нашей встречи

В отмеренный срок.

Я здесь. Совсем близко.

За поворотом.

Все хорошо.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 10 октября 2012 г.

Ларри, она приезжала ко мне. Ни звонка, ни предупреждения: стук в дверь, и заходит она.

Все еще красавица. Небрежно одета, вид чудаковатый; неуловимо похожа на старых актрис – Редгрейв или Хепберн. Привлекательная женщина, как хорошее вино, с годами становится только лучше, хотя многие бы сочли это сравнение неполиткорректным.

– И где же твои хваленые ответы? – заявила она.

– Лиз… Сколько лет!

Она устроилась на самом краешке стула.

– Давай-ка, Доктор Смерть, ты возишься со своим исследованием сутками напролет. Поделись наконец выводами.

Н-да, любезностей и разговоров о погоде ждать не стоит. Тридцать лет назад наша беседа оборвалась на точно такой же ноте.

– Если ты считаешь себя таким суровым интеллектуалом, может, объяснишь, что случилось с моей дочерью, а? Я жду.

В кабинете пахло алкоголем, но запах исходил не от Лиз, а от бокала красного вина на моем столе. Из глубин памяти поднимались старые воспоминания, зыбкие, постыдные.

– А что, если она и вправду покончила с собой?

– Лиз, она не делала ничего подобного.

– Меган с тобой не согласится.

– Я бы не стал всерьез воспринимать каждое слово мисс Паркер.

– Постарайся побороть свою антипатию, это нелепо. Ты публично раскритиковал девочку, назвал «выдумщицей». Сущее ребячество.

Я хотел было процитировать слова Флисс о том, что Мег явно испытывает ко мне нездоровый интерес, но вовремя удержался. Говорить с Лиз о жене – было в этом что-то в корне неправильное; как и рассказывать Флисс о сегодняшней встрече.

– Меган была ее лучшим другом.

Я оказался в затруднительном положении, Ларри. Мы с Алисой виделись в ночь ее смерти, долго выясняли отношения, как ты помнишь, и она страшно разозлилась. Одно я могу сказать точно: люди, готовые совершить самоубийство, ведут себя совершенно иначе (делиться своим мнением с Лиз я пока не готов; о нашем разговоре с Алисой никому не известно). Да и кроме того, собирая по крупице мельчайшие подробности чужой жизни, волей-неволей составляешь четкое представление о личности этого человека. Она просто не могла покончить с собой.

– Лиз, – начал я. Почти протянул руку.

– Самоубийство – единственное, во что я отказывалась верить. И теперь все вокруг убеждают меня в обратном.

– Нет, Лиз. Она была сильной.

– Джем, старый ты осел, самоубийство – не проявление слабости. Самоубийство, как и депрессия, – болезнь сильных.

Она разглядывала мой офис. Пустой лоток для писем, папки с документами, каменное пресс-папье, которое Лиз подарила мне много лет назад. Я вспоминал гостиничные номера, кафе у обочины, ссоры, эластичное кружево ее белья.

– Я не могла смириться с такой версией событий, не могла поверить, что моя малышка настолько отчаялась. Восемь месяцев отрицания… Но тут как ни отрицай, все равно ничего не поделаешь.

Под глазами глубокие тени – тоже мучается от бессонницы. Вот мы с ней вдвоем на концерте; или едим макрель в комнате, обитой деревянными панелями; маленький пансионат в провинциальном приморском городке, пока еще никому не известный; липкие кожаные сиденья в моем спортивном авто. Воспоминания всплывают одно за другим – слоями, наносами, как в скальной породе.

– Да и вообще, она прислала мне эсэмэску.

– Эсэмэску? Какую эсэмэску?

– Ночью, в двадцать минут первого. А я заметила только утром.

– Какую эсэмэску, Лиз?

– Поначалу я не обратила внимания. Что тут такого? Алиса вечно пишет сообщения после пьянки. Но к десяти часам она по-прежнему не отвечала на звонки, и я уже не находила себе места. Потом раздался стук в дверь – на пороге стояли полицейские, мужчина и женщина. Я сразу поняла, что случилась беда: личные визиты наносят только родственникам погибших. – Она поскребла пятно на подлокотнике. – Я прочитала это сообщение обычным воскресным утром. И после этого обычная жизнь закончилась.

– Лиз, послушай меня! Что за эсэмэска?

– Цитата из Сильвии Плат, чтоб ей пусто было. «Лежать в траве…». Строчка про самоубийство.

Она лизнула палец и принялась скрести пятно на подлокотнике с удвоенным усердием.

– Не оттирается, – пробормотала Лиз, и сострадание тисками сжало мне грудь. – Журналисты пронюхали обо всем, кроме этого сообщения. Мне было страшно взглянуть правде в глаза: ее последние слова могли означать только одно… Как смириться с таким исходом? Я утаила его ото всех, даже от Дэвида.

– Полиция…

– Следователи в курсе, но больше никто не знает. Тем, которые пришли с новостями, я тоже ничего не сказала. У Алисы почти не осталось секретов. Это ее последняя тайна, и никто не имеет права совать туда свой нос.

Воцарилось напряженное молчание, будто после изнурительной ссоры.

– Я сразу поняла, что она перебрала с выпивкой. На трезвую голову Алиса не допустила бы неточности в цитате. – Лиз всхлипнула, на лице появилась слабая улыбка и тут же исчезла. – У тебя всегда на все есть свое мнение. Что скажешь, Джем?

Совсем как тридцать лет назад, когда она презрительно бросила мне в лицо: «Ты не собираешься бросать жену, да?» Моя безумная страсть привела к неизбежной трагедии, столкнула Лиз в бездну. Теперь же на смену прежней одержимости пришло другое, незнакомое чувство: глядя на ее отчаяние, я желал одного – облегчить боль.

– Полагаю, что служители правосудия рано или поздно придут к правильным выводам. Но тебе лучше уйти. Хочешь, отвезу тебя домой?

– Слишком далеко ехать.

– Мне несложно. Ты же знаешь, что для тебя я готов на многое.

– На твоем месте я бы не рискнула встречаться с моим мужем.

Я снова наполнил бокал, и перед глазами сразу всплыл образ Лиз – темные пятна от красного вина на зубах. Меня мучила совесть, Ларри, но поверь мне, я не совершал ничего дурного. После этой неожиданной встречи я отправился домой, где меня ждала другая женщина с такими же седеющими волосами – обычный шестидесятилетний мужчина, который страдает от изжоги и близоруко щурится, разглядывая информационные табло на вокзале. Тридцать лет назад события развивались точно так же, но тогда я был другим человеком: носился по живописным дорожкам на сверкающем спортивном авто, мог отыграть пять партий в сквош, а потом запрыгнуть на велосипед и умчать прочь. И ничего не знал о раке.

– Дэвид в курсе, что ты здесь?

– А сам как думаешь?

Как в 1982-м, вопросом на вопрос.

– Дэвид и Робби квохчут надо мной, как наседки. Но мне не нужна опека.

– Ты сильная.

– Нет. Разве сила тут поможет? – Она обхватила себя руками, словно пытаясь согреться. Позади нас стоял диван, на котором восемь лет назад спала ее дочь, напившись до беспамятства. – Джем, я очень люблю своего мужа.

– Журавлиная верность?

– Ага, журавлиная. Сплетники выдвинули теорию о том, что Алиса – твоя дочь. Ты наверняка заметил.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Деверё сочинил. У нас с ним кровная вражда.

– Дэвид хороший человек. Я бы никогда ему не изменила.

Алиса всегда напоминала мне о Лиз. Но в то мгновение, Ларри, причинно-следственные связи сместились: я смотрел на эту женщину и видел Алису.

– Прочитай стихотворение «Атлас» Урсулы Фанторп, – сказала она. – Там отлично сказано о том, что такое брак.

Я протер очки. У меня всегда хранился запас платочков на тот случай, если какой-нибудь первокурсник решит поделиться своими печалями, но в последнее время студенты только отстаивали свои права и требовали повторной оценки сданных работ. Ларри, у меня есть собственная теория об Алисе. Не просто теория – неоспоримый факт! И я не рассматриваю версию о самоубийстве.

– Тебе точно не нужна помощь? – поинтересовался я.

– Знаешь, синяя полицейская форма по телевизору выглядит совсем иначе, чем вживую.

– Лиз, тебе точно не нужна помощь?

Если я выполню задуманное, то без помощи будет не обойтись, – сама Лиз с этим точно не справится.

* * *

Запись телефонного разговора из шоу «Бодрое утро с Мартином Кларком» в эфире радио «Дейн», 2 сентября 2012 г.

М. К. Сегодня мы с вами обязательно ударимся в политику и обсудим вопросы свободной эмиграции, но сначала послушаем ваши истории о странных совпадениях и самых что ни на есть удивительных случайностях. Первой к нам дозвонилась Элли из Саутгемптона. Элли, приветствуем вас на нашем бодром утреннем шоу! Чем вы хотели поделиться со слушателями?

Э. Э. Хотела рассказать про одно неожиданное совпадение. Однажды я встретила девушку, про которую писали в газетах.

М. К. Так, ясно. И что же это была за девушка?

Э. Э. Алиса Сэлмон. Я разговаривала с ней в тот день, когда она умерла.

М. К. Хм, интересно. Не совсем по теме, но… Продолжайте.

Э. Э. Я была беременна, на седьмом месяце, а она уступила мне место в автобусе. «Тяжело вам, наверное, с таким животом, – говорит. – Ждете двойню?» Я сказала, что нет, и она начала извиняться, мол, до сих пор не научилась думать, прежде чем ляпать всякие глупости. А я ей в ответ: «Ничего страшного, из-за этого живота я и вправду похожа на огромную баржу». Тогда она сказала, что тоже стала как баржа, только без уважительной причины. «Вы прямо лучитесь от счастья», – говорит. Знаете, моя коллега в восторге от книги «Творите добрые дела». Так вот, эта девушка тоже сотворила доброе дело: в автобусе все обычно ездят молча.

М. К. Отлично, Элли. Наконец-то на нашем шоу вспомнили о культуре! Теперь слушатели знают, что почитать на досуге. Мы глубоко тронуты вашей историей. Расскажите поподробнее.

Э. Э. Только несколько дней спустя я сообразила, что это та самая девушка, про которую рассказывали в новостях.

М. К. Да, мы все наслышаны о трагической смерти Алисы. У нас в студии даже проводилось обсуждение по следам этой драмы. Позвольте мне выступить в роли зловредного критика, Элли: ваш рассказ весьма печален, но что же в нем удивительного?

Э. Э. Да-да, я к чему и веду. Понимаете, мой муж ни с того ни с сего прислал сообщение и предложил назвать дочку Алисой – как раз когда я разговаривала с той девушкой! И она сказала, что ее тоже зовут Алиса.

М. К. Спасибо, Элли! Жители южного побережья, подключайтесь к нашей беседе. С вами происходили удивительные случайности, которые смогут потягаться с этой историей? Непостижимые совпадения, судьбоносные встречи, воля рока… Контактные данные на нашем сайте, присоединяйтесь!

Э. Э. Она и говорит: «Собираюсь сегодня напиться до чертиков». Я в ответ пожаловалась, что мне нельзя ни капли. А она добавила, глядя на мой живот: «Как же вы, должно быть, устаете за день… Мамам всегда приходится нелегко, но они до последнего на нашей стороне. Хотя порой им самим нужна поддержка».

М. К. Чудесно, Элли, спасибо за звонок… Ах да, чуть не забыл: как же вы назвали дочку?

Э. Э. Алиса. Мы назвали ее Алисой.

М. К. Что ж, сейчас мы послушаем музыку, потом поговорим о ситуации на дорогах и выслушаем еще несколько историй об удивительных совпадениях…

* * *

Отрывок из письма, отправленного профессором Джереми Куком, 6 ноября 2012 г.

– Вы хотели со мной встретиться, – сказала она. – Вот я и пришла.

– Рад вас видеть, юная Меган. Проходите.

Она зашла в дом, развязала шарф и презрительно заявила:

– Записка под дверью… не староваты ли вы для таких интриг, профессор?

Ларри, если бы она отвечала на письма, мне бы не пришлось прибегнуть к старой уловке с запиской. «Я бы хотел искупить свою вину, – нацарапал я на листке, чтобы выманить ее из норы. – Загляните на часок, и вы не пожалеете о потраченном времени». Несмотря на холод, на ней были надеты сапоги, черные колготки и короткая юбка.

– Хорошо выглядите, – соврал я.

Она сбросила пальто и повесила его на подлокотник.

– У вас тут как в подземельях. Совсем дышать нечем.

Я протянул бокал вина, припасенного специально для ее прихода. Белое, очень холодное – так, как ей нравилось.

– Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Она села.

– Так что за предложение?

В своем послании я намекнул, что паре музеев могут потребоваться услуги ее новой рекламной фирмы, и я помогу им установить партнерские отношения. Как же быстро она позабыла о своем намерении вернуться в университет. Отношения между нами резко ухудшились, но я рассчитывал, что жадность перевесит возможные опасения. После неутешительного разговора с врачом я был готов к открытой стычке.

– Почему вы заявили, что я приставал к вам?

– Правда глаза колет?

– Этого ведь не было.

Она презрительно сморщилась и отхлебнула из бокала.

– Что за вино?

– «Ганьяр-Делагранж». Потрясающий букет.

– Я почти не пью в последнее время. Страшно – после того, что случилось с Алисой. Когда вижу пьяных девушек, хочется прочитать им мораль об опасностях, которыми чревато употребление алкоголя. Старею, наверное!

– А я с возрастом становлюсь только импульсивнее, – рассеянно ответил я. – В следующей жизни превращусь в настоящего сумасброда.

– Смерть Алисы для вас – просто большая головоломка?

– Вовсе нет.

– В одном интервью вы назвали себя «заядлым исследователем человеческой природы», но на деле вас интересуют только мертвецы и туземные племена с другого континента. С таким же успехом можно закопаться в книги! Вы просто пытаетесь сбежать от настоящей жизни, ведь жители дальних земель и мертвые никогда никому не причиняют боли.

«Жители дальних земель» – фраза из книги, вот только из какой? Моя память уже не та, что раньше, Ларри.

– Вы закончили с порицанием моих недостатков?

– Еще нет. Как насчет нас, живых? Разве мы не заслуживаем внимания? Или вы уже забыли о праве на частную жизнь? Журналисты втоптали его в грязь. Про нас обоих – и про меня, и про Алису – насочиняли такого, что просто диву даешься.

– «Про нас обеих», – автоматически поправил я. – Не «обоих», а «обеих».

Она протянула мне пустой стакан, и я послушно долил вина.

– Я говорю себе, что сегодняшние газеты завтра пойдут на оберточную бумагу. Но толку от этого мало.

Ларри, она завела речь про частную жизнь, однако сама не упустила ни одного случая покрасоваться на камеру, принять кокетливо-страдальческий вид – прямо как принцесса Диана – и с глубоким вздохом завести хвалебную оду о погибшей подруге.

– К вам-то ничего не пристает, – бросила она, – как к тефлоновому покрытию. Еще не надоело выслушивать чужие мнения на свой счет?

– Ко всему можно привыкнуть.

Многие люди из моего круга общения канули в небытие, Ларри. Отец, одноклассники, друзья из университета, коллеги. Деверё увезли в дом престарелых, и ему остается только плеваться ядом, скорчившись в темном углу.

Я поставил вопрос ребром:

– Зачем вы попытались оклеветать меня?

– Иногда преступников сажают в тюрьму за то, чего они не совершали. Зато на их совести висит другое, не менее страшное преступление. Как по-вашему, это несправедливый приговор?

– Технически – да.

– Идите к черту со своим техническим подходом. Все сводится к одному. Справедливость должна восторжествовать. Для вас тоже.

– Вы не вправе вершить правосудие, Меган.

– А вы? – Она опрокидывала один бокал за другим, будто воду. Еще немного, и вино ударит ей в голову. – Одно я знаю точно. Публике нужна простая ложь, а не запутанная правда.

Комнату освещали слабые лучи зимнего солнца.

– Правда всегда находит прямой путь, Меган. Как свет.

– Прекратите говорить загадками. Что вы там хотели мне предложить? Или это тоже вранье? Не испытывайте мое терпение.

– Никаких бесплатных автомобилей и путевок в теплые страны, Меган.

Она фыркнула.

– В одной газете написали, что я сама творец своего будущего.

– «Тайна волшебного дерева»! – Я наконец-то вспомнил, из какой книги была эта фраза. – Вот оно что! Сказка Энид Блайтон.

– У вас совсем крыша едет.

– Не могу понять, Меган, вы завидуете? Потому что я оказался под прицелом у журналистов?

– Как вы можете говорить такие мерзости!

– Может быть, не хватает внимания? Тогда я щедро осыплю вас комплиментами.

В трубах переливалась вода. Пощелкивала батарея, распространяя тепло.

– Недавно я разговаривал с Лиз. Она сообщила, что вы решительно отстаиваете версию о самоубийстве. Интересно узнать, почему.

– Этот мост – любимое местечко у суицидников, как Бичи-Хед. Прыгают оттуда толпами, будто лемминги.

Ларри, об этом сооружении и вправду ходит множество мрачных слухов. Раньше я часто прогуливался вдоль реки и должен сказать, что это едва ли не единственное место в городе, где можно побыть наедине с самим собой.

– Неверный ответ. Попробуйте еще раз.

– Мне пора идти. У вас будут неприятности, если кто-нибудь узнает о нашей встрече.

«Никуда ты не пойдешь», – подумал я, украдкой озираясь в поисках ключа.

– Бросьте, Меган. Зачем Алисе убивать себя?

– После нескольких пинт она впадала в буйство, а после наркотиков все ее демоны вырывались наружу, так что страшно было смотреть. Она и раньше говорила о суициде.

Я снова прилежно вел записи, Ларри. Незаметно вернулся к привычной роли: архивариус, аналитик, исследователь. В вечном поиске доказательств.

– Неужели? Когда?

– Раньше. Наверное, у нее просто иссякла воля к жизни.

– Чтобы жить, не нужно прилагать усилия, Меган. Этот механизм работает автоматически. А вот для того, чтобы прервать жизнь, требуется решимость.

– Откуда мне знать? Я не господь бог. – Она откинулась на спинку кресла, обмахнула лицо. – Зря я сюда пришла. Пора собираться. Меня просили присмотреть за ребенком. Да хватит уже писать!

Я незаметно подхватил ключи и направился в другой конец комнаты, будто бы за книгой, и потихоньку запер дверь у Меган за спиной. Теперь никуда не денется.

– И кто вы такой, чтобы осуждать меня?

Поверь мне, Ларри, я составил мнение об этой юной особе на весьма серьезных основаниях. Мы много времени проводили вместе: по вечерам, пока моя жена играла в бридж или посещала занятия в университете, мы с Меган просиживали над «исследованием Алисы» – бок о бок, прямо за нашим обеденным столом. Странное, пугающее единение над бесконечными кипами материалов, раскопки чужой могилы, премерзкое занятие.

– Как Алиса покончила с собой, Меган?

– Вопросами ее не вернешь! Поздно. – Меган схватила со стола папку с бумагами, вырвала листок. – Это не она! И не я. Мы живые люди, а не буквы на странице.

Снаружи замигала лампа. Надо будет вызвать электрика.

– А ведь я вас уважала, – голос становился все громче, – да только зря. Пустые слова, сотрясание воздуха… – Меган презрительно расхохоталась. «ЛОЛ» – вот как это называется, по ее словам. – Вы просто дурак, профессор.

В соседних офисах постепенно гас свет, коллеги расходились по домам. Я забрасывал Меган вопросами, перемежая их лестью. Открыл вторую бутылку. Она захмелела: неуклюже закинула ногу на ногу, глаза заблестели. Пару раз нервно поглядывала на часы, но уже не могла сосредоточиться. А я запоминал каждое оброненное слово, каждую интонацию, чтобы не упустить ничего по рассеянности (на днях я назвал Флисс «Лиз»; к счастью, жена не заметила моей оплошности).

– Расскажите, когда вы с Алисой виделись в последний раз, – сухо поинтересовался я.

– Снег. В тот день шел снег, – сонно вздохнула Меган.

Прошлой зимой снегопад был только однажды – в ночь четвертого февраля.

– Вы виделись с ней у реки? Так ведь, Меган? Вы там были. Вы были в Саутгемптоне.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 20 апреля 2013 г.

Дорогой Ларри!

– Это нормально – все время думать о женщинах? – спросил он у меня вчера вечером. – О сексе?

– Говорят, секс как кислород: пока он в достатке, не обращаешь особого внимания, а вот нехватку замечаешь сразу.

За мальчишкой интересно наблюдать: меня привлекает его грубоватая резкость, яркие рисунки на коже. И не упрекай меня, Ларри, – знаю, поганца давно надо было сдать полиции. Но пусть тот, кто без греха, первым бросит камень и прочая, прочая.

– Алиса для меня как кислород.

Он называет себя «Мокси»; на самом деле его зовут Гэвин.

– Вы собирали ее вещи. Становилось легче?

– Не особо. Это же просто вещи, не она.

На полу была разложена вся его коллекция – совсем скоро семейство Сэлмон получит ее в целости и сохранности. Несколько браслетов, игральные карты, распечатка эссе по творчеству Майи Энджелоу, открытки, ручки, подставка для пивной кружки с изображением кенгуру, засохшая роза, зубная щетка, заметки для музыкального обзора, джемпер с надписью: «СМЕЙСЯ, ЛЮБИ, ЖИВИ».

– Здесь не хватает только книжки какого-то японского автора. Я подбросил ее маме Алисы на порог.

– У меня недавно умер близкий друг, – сказал я.

– И учти, старик, я тебя по-прежнему ненавижу.

– Он был моим лучшим другом, но мы ни разу не виделись.

– И Алису ненавижу.

– Не стоит увлекаться ненавистью, Гэвин. Если вы будете пестовать ее слишком долго, то она пропитает вас насквозь.

Знаешь, Ларри, я до сих пор не привык к этому удивительному ощущению: впервые в жизни стараюсь увидеть в человеке лучшую сторону. Следует признать, что я не рассказывал Флисс все подробности об этих «встречах». В них нет ничего крамольного, но жена бы не одобрила такое поведение – в конце концов, мальчишка успел натворить бед и даже вломился в наш дом. Несомненно, он способен на злонамеренные поступки, однако в глубине души – ведь всякий ученый должен искать глубинные мотивы, правда? – он не так уж и плох. Пропащих людей не бывает. Мальчишка заявил, что хочет начать все заново, с чистого листа. «Tabula rasa»[9], как сказал бы истинный исследователь.

– Ты и про меня напишешь в своей книжке? – спросил он.

– Уже написал.

– Только не вздумай поднять хай!

– Я отплачу вам той же мерой уважения, с которой вы отнеслись ко мне на своем форуме.

– Так то Интернет! А книга – другое дело. Никто не станет удалять мои посты, если ты к этому клонишь. Политика у них такая.

– Про меня писали кое-что и похуже. Кроме того, ваши записи тоже стали частью книги.

– Не буду больше тусоваться на форумах. Одинокий Волк остался в прошлом. Стараешься, пишешь… всем начхать. От твоей книжки будет больше толку, даже если ты насочиняешь ерунды. Хоть какой-то шанс прославиться.

Мне нравится такой презрительный подход. Наши беседы напоминают мне разговоры с мозгоправом, Картером. Кстати, я его отыскал.

– Нужен редактор? Я бы мог вычитать твои каракули.

– Мне кажется, что никто из непосредственных действующих лиц не должен знать о содержании книги до ее выхода.

– Но ты-то знаешь! Думаешь, я растрезвоню всем про то, чем закончилось дело?

Мальчишка отошел к окну. Какой из нас вышел забавный дуэт, будто два аборигена с разных континентов. Экспонат А и экспонат Б. Он рассеянно потер правое ухо – в мочке красовалась огромная дыра, целый тоннель, какие сейчас в моде. Я ощутил укол жалости. Надо же было так себя изувечить!

– У тебя тоже есть свой форум, профессор: кабинет, университет, целый город. И с тобой никто не пытается спорить.

Забавно, в реальности он выглядит не так устрашающе и изъясняется куда более внятно, чем в Сети. Интернет исказил его характер, слова потеряли связь с живым человеком, невербальные средства коммуникации остались по ту сторону экрана – и на форуме разворачивается обыкновенная склока, в которой побеждают самые примитивные и низменные порывы.

– Она слишком сильная, да? Для нас обоих. Я про Алису.

– Желание, – ответил я, – это неотъемлемая часть человеческой природы. А поддаваться ему или нет – наш осознанный выбор.

На мгновение в памяти воскресло давно забытое ощущение – похоть. Упругость и солоноватый привкус чужого языка, древний непримиримый запах секса. И тут же исчезло, растаяло в пустоте, как воспоминание о стародавнем отпуске где-то на холмах острова Скай или, скажем, в итальянских Альпах. В одном из своих обличительных постов он назвал меня «сексуальным маньяком»; устаревший термин, прямиком из комедийных фильмов. Неужели меня так и запомнят? Комический персонаж, по молодости движимый тестостероном и эгоизмом, плохо замаскированным под интеллектуальность или, скорее, эксцентричность.

– Гэвин, не повторяй моих ошибок, – сказал я. – Чтобы выйти из затруднительного положения, достаточно просто избавиться от секретов, и противнику будет нечем крыть.

– Наверное, я любил ее, – сказал мальчишка. – Алису. Ну, или типа того. Теперь у меня новая девушка, настоящая. Зои. По-моему, ее я тоже люблю.

– А я люблю Флисс. Больше, чем самого себя.

– Ничего себе, прям так сильно? Я считаю, женщины меняют нас к лучшему.

– Аминь. К худшему тоже. Женское влияние сродни влиянию церкви. Я бы хотел снова обрести веру в Бога, но пока приходится верить в общечеловеческий потенциал.

– А в любовь ты веришь, Ледяной человек?

Воцарилось молчание, пока я отрешенно вспоминал о научных исследованиях, интересовавших меня много лет назад, и с нежностью думал о мелочах, из которых складывалась супружеская жизнь: вот Флисс прогоняет меня от кухонной раковины к стиральной машине, вот пощелкивают садовые ножницы, вот она дарит мне фартук с надписью «лучший в мире повар» на шестидесятилетие, а вот кондитерская на рыночной площади, букинистический магазин…

– Да, верю. Искренне верю. Все исчезает, и только любовь остается. Алиса щедро раздаривала это чувство изо дня в день. Теперь Алисы больше нет, но любовь по-прежнему с нами.

Я положил ладонь ему на плечо – узкое, на удивление мускулистое.

– Учти, Ледяной человек, я не гей.

Я вернулся к своему креслу.

– Да и я не гей. Вам тоже следует это учесть. Проблема в том, юноша, что даже те, кто выбивается из общего стада, порой нуждаются в своих соплеменниках. Защита, укрытие, общение, любовь. Человек – социальное животное.

Да, Ларри, мы с мальчиком изрядно похожи друг на друга: стремимся высказать личное мнение во что бы то ни стало, запечатлеть историю своей жизни. Он – в разноцветных узорах на предплечьях, я – в книге, а наши предки с той же целью разрисовывали стены пещер в Ласко.

– Думаете, мы и вправду сможем измениться?

– Да. Каждый способен на перемену, это заложено в человеческой природе. Мы сами выбираем, кем быть: что надеть, что сказать, что съесть на обед, как вести себя и какие татуировки сделать – нашу сущность определяют тысячи мелких повседневных решений.

– Я должен кое в чем сознаться. Старикан Деверё ничего не говорил о том, что ты оприходовал маму Алисы за год до того, как Алиса появилась на свет. Это я сам придумал!

Так трудно сдержать ненависть, Ларри… я стараюсь изо всех сил. Поудобнее устроился в кресле, расправляя затекшие ноги, и поморщился от неожиданной боли.

– Каково это, Ледяной человек? Жить с раковой опухолью? Моя бабуля говорит, что она разъедает людей изнутри.

Я страдаю вовсе не от этого, Ларри. Лечебные процедуры и постепенная физическая деградация – не самое страшное. В ужас меня повергает одна простая мысль: я умру, а жизнь будет идти своим чередом. Мы, ученые, тратим миллиарды фунтов и прилагаем невообразимые интеллектуальные усилия для каких-то отвлеченных задач, но при этом ровным счетом ничего не знаем о том, как продлить свое существование.

– Перед смертью я обязательно добьюсь справедливости. Ради Алисы.

– Надеюсь, ее мама не читала книжку, которую я оставил у них на пороге, – сказал мальчишка. – Там совсем бредовый сюжет: людей выращивают на запчасти, типа, доноры и клоны. Есть те, кто живет больше ста, и те, кто умирает молодым. Бред, в общем, полный. И все очень мрачно, лучше бы ей туда не заглядывать. Конечно, это только выдумка. Но все равно.

Он нервно почесал руку – дурная привычка. Под боевой раскраской скрывалась экзема. Я хотел сказать: «Рановато для таких украшений, ты еще совсем ребенок», – однако вышло другое:

– Набивать татуировку больно?

– Оно того стоит.

Еще пара тысяч лет, и мы наконец решим эту вселенскую головоломку. Мы, ученые. Мы, антропологи. Мое родное племя.

– Татушки – такое дело, – сказал мальчишка, – они надолго. Будто метку оставляешь.

– Так-то оно так, сынок. Жизнь тоже оставляет на нас свои метки.

* * *

Отрывок из письма, отправленного профессором Джереми Куком, 6 ноября 2012 г.

– Вы там были? – повторил я свой вопрос. – Вы были в Саутгемптоне?

Ларри, она поняла, что могла повлечь за собой неосторожно оброненная фраза, и пыталась подобрать достойный ответ. Алкоголь уже сделал свое дело: Меган выглядела потерянной, волосы торчали в разные стороны. Вино стоило целое состояние, но я ни капли не жалел о потраченных деньгах.

Пододвинул стул поближе.

– Вы ведь были там, Меган? Признайте.

Ее захлестывали злость и страх. Мне редко доводилось видеть эту эмоцию: только однажды, если быть точным. У Лиз. Меган пробормотала что-то себе под нос.

– Еще раз, – потребовал я, – громче.

Ларри, я повысил голос. С остервенением вглядывался в ее лицо, хотя ничего не мог сделать. Уже готов был ударить.

– Еще раз, – повторил я. – Если понадобится, мы просидим здесь всю ночь.

Она сморщилась, просчитывая риски и подбирая формулировки, но «Ганьяр-Делагранж» – белое вино, великолепное, утонченное, будоражащее кровь – уже спутало все мысли.

– Будет лучше, если вы сами сознаетесь. Здесь и сейчас. Расскажете мне все подробности. Это в ваших же интересах.

– Приехала, потому что она напилась до чертиков.

– Так вы действительно там были?

Ее взгляд беспорядочно блуждал по потолку.

– Да. Но с ней не виделась.

– Почему?

– Самоубийство.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да. – Пару секунд Меган разглядывала вульгарную викторианскую вазу, потом переключила свое внимание на пятно плесени. Раньше оно было размером с теннисный мяч, теперь стало чуть не с тарелку. – Она и раньше говорила про самоубийство. Какие еще доказательства вам нужны?

– Хоть какие-нибудь.

– Их не счесть!

– Не вижу ни одного.

Она икнула, заерзала. Я вылил в бокал остатки вина. Что ж, это не первая пьяная девушка в моем кабинете. Была Алиса. И другие. Да, другие.

– Меган, мы с вами наконец-то сдвинулись с мертвой точки. – Я взял со стола нож для конвертов со старомодным стальным лезвием. Похлопал им по ладони. – Это ведь было не самоубийство.

– Не отрицайте. Есть доказательства.

– Ни единого.

– Сообщение! – крикнула она. – Вот вам доказательство.

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Какое сообщение, Меган?

На мгновение она заколебалась, потом ринулась в бой:

– Суицидное!

– Суицидное сообщение?

– Да! Цитата из Сильвии Плат, которую она отправила Лиз, прежде чем свести счеты с жизнью. Что вам еще нужно?

Лиз сохранила все в секрете: «Это ее последняя тайна, и никто не имеет права совать туда свой нос».

– Как вы о нем узнали?

– Прочитала в статье.

– Не может быть.

– Может! В газете.

– В какой?

– Мало их, что ли. Я не обязана терпеть ваши расспросы. – Она попыталась встать.

Я положил руку на плечо Меган, заставляя сесть снова.

– Ну что же, просветите меня! В моих материалах не было ни одного упоминания о подобном сообщении, а ведь я, смею заявить, настоящий эксперт по истории Алисы.

– Ага, маньяк.

– Разумеется. У меня даже есть коробка с газетными вырезками. Хотите, посмотрим их с вами вместе?

– Вот уж нет, мистер Клептоман! Я вспомнила, это было на сайте. Да, точно.

– Тогда подойдите сюда, и мы посмотрим все заметки и комментарии, написанные про Алису в Интернете. Я собрал целую коллекцию закладок. Покажите вашу статью.

– Издеваетесь? Думаете, у меня фотографическая память? Просто какой-то сайт. Она написала сообщение: как прекрасна смерть, как хорошо лежать в мягкой земле…

– Хм, цитата почти точная. А говорите, у вас плохая память.

– Что-то мне не по себе…

– Пора во всем сознаться, Меган. Хватит лгать.

Она взмахнула рукой, прочертив в воздухе резкую ломаную линию.

– Путь у правды не всегда прямой! – заявила Меган.

«Я утаила его ото всех, даже от Дэвида», – вот что сказала мне Лиз.

– Сегодня все тайное станет явным.

– Она упала.

– Вы видели падение?

– Да. Нет.

– А поточнее?

– Плотина… там высоко.

– Плотина? Странно, почему вы о ней упомянули?

– Далеко было.

– Но вы видели, как она ушла под воду?

– Алиса прыгнула.

– Откуда такая уверенность? Вы же сами говорите, что было далеко.

Меган уронила голову на руки. Оставалось надеяться, что она не скатится в пьяный бред и не уснет прямо у меня в кабинете.

– Я пыталась ей помочь.

– Какое интересное развитие событий!

– Двадцать пять лет пыталась! Сколько себя помню, защищала Алису от нее же самой. Она всегда была бомбой с часовым механизмом.

Я разглядывал пятно плесени на потолке. Затевать ремонт уже не имеет смысла, этим займется следующий владелец.

– За пределами следственной группы о сообщении знали только три человека: Лиз, я и тот, кто его отправил.

– Алиса всегда норовила заглянуть в пропасть, что бы я ни делала. Сидело в ней какое-то безумие. Досталось в наследство от мамы, ничего не попишешь.

Она снова попыталась встать, потом бросила затравленный взгляд в сторону двери. Заперто.

– Алиса убежала от меня. Поскользнулась.

– Но вы же сказали, что она прыгнула?

– Отстаньте. Не могу больше.

– Вы слышали плеск, когда Алиса упала в воду? Сможете его описать?

– Зачем вы так?

– Потому что никто не знает, что мы здесь. Потому что могу. Так что же? Слышали?

– Я пыталась вытащить ее! Она звала на помощь, и я бросилась к ней что есть духу…

Ларри, Меган не сдерживала ликования, когда прошел слух об аресте Люка. Не скрывала буйной радости. Но потом его отпустили, и она нашла себе новую жертву, расчетливо и хладнокровно направила подозрения на новый объект травли – на меня.

Я сказал:

– Она не могла звать на помощь. Трудно кричать, когда пытаешься сделать вдох и захлебываешься, когда тебе в глотку льется речная вода.

– Перестаньте!

– Алиса кашляла, отплевывалась, а вода постепенно заполняла ее желудок.

– Нет.

– Трепыхалась, боролась, пыталась грести, хрипела. Хотела перевернуться на спину, жадно глотая воздух…

– Ненавижу! Ненавижу вас! И ее ненавижу!

– Наверное, она пыталась задержать дыхание, но разве это поможет? Срабатывает дыхательный рефлекс. Она ушла на дно камнем.

Я вспоминал: Меган, загнанная в угол, окрестила меня лжецом, извращенцем и чудовищем. Понимала, что я встал на верный след. «Заново воссоздать Алису и обрести себя» – одна случайная фраза, но сомнений не оставалось. «Зачем вам это?» – спросил я, и ладонь Меган скользнула вверх по моему колену. Да, Ларри, я понимаю, что выхожу на зыбкую почву воспоминаний и трактовок (например, мы с женой совсем по-разному воспринимаем розовый цвет, и этот факт всегда оставался для нас неиссякаемым источником веселья). Однако действия Меган были весьма недвусмысленны. И хотя этот инцидент произошел несколько недель назад, я прекрасно помню, как дрогнули ее пальцы, переползая чуть выше. «Вы ведь не будете возражать? – спросила она. – Против маленькой общей тайны? Конечно, не будете. Остальным невдомек. Это останется между нами. Один из сотен секретов».

«Выметайтесь из моего дома», – отрезал я.

Вслед за этим событием – и по весьма очевидным причинам – Меган разразилась серией клеветнических публикаций в своем блоге.

– Сознание Алисы помутилось от недостатка кислорода, – сказал я вслух. Осваиваю ремесло кукловода, Ларри. Подстегиваю боль, стыд и ярость, веду к неизбежному взрыву. – Так хотелось глотнуть воздуха…

– Нет! – взвыла Меган.

«Еще немного», – подумал я и снова атаковал, налетел, набросился, содрогаясь от примитивной звериной силы, пробудившейся в моей старческой груди, ринулся следом за ослепительной целью, как индеец навахо в наркотическом дурмане пейотля, как гуахибо в шаманском экстазе айяуаски.

– От кислородного голодания начинаются судороги. Значит, на губах у Алисы выступила пена.

Меган закричала – долго, пронзительно. Ларри, я прижал ее к стенке, заставил разрыдаться и не отступил, стремясь к невиданному прорыву, непостижимому откровению – к правде. Для меня и для Алисы.

– Вода в реке непроглядно черная. Алиса ушла во тьму.

Она зажала уши ладонями, затопала ногами:

– Кто дал вам право издеваться надо мной?

– Я стою на пороге смерти. Смотрю в могилу и потому имею право на многое. А еще просто знаю. – Прости, Ларри, что не поделился этой теорией раньше, слишком уж она провокационная. – Это ведь были вы? Вы убили Алису?

Не выдержав, она моргнула и издала жалобный протяжный стон. Я погладил Меган по волосам, а она в ответ уставилась на меня большими перепуганными глазами и пробормотала:

– Алиса убила моего ребенка.

* * *

Заметки на ноутбуке Люка Эддисона, 30 июня 2013 г.

Письмо я обнаружил только через три недели после твоей смерти. В теме значилось: «МИР». Прошло почти полтора года, а больно до сих пор. Подумай только, Ал, папка «Спам» – вот где ты оказалась. Все из-за вложения, отсканированной открытки с двумя леммингами, стоящими на краю обрыва. Один говорит другому: «Ты первый». Второй отвечает: «Нет, ты». А снизу твоей рукой приписано: «Иногда нужно просто набраться смелости и шагнуть в пустоту».

Меня будто молотком ударили. Вот про каких леммингов ты говорила в тот вечер у реки. Письмо пришло за день до твоей смерти – предложение мира и просьба о передышке, но ответа ты так и не получила. Неудивительно, что ты так разозлилась, когда я приехал в Саутгемптон.

Поначалу я не хотел никому рассказывать про письмо, думал, оно только подольет масла в огонь с теориями о самоубийстве. Эти безмозглые кретины просто не были с нами на Маргите и не слышали, как мы обсуждали совместную жизнь. Ты говорила: «Мы такие взрослые, что даже страшно, но иногда надо набраться смелости и совершить прыжок в пустоту». Как обычно, сплетники ничего не знают и повторяют чужие домыслы. А потом со мной связался Кук. Сказал, что разделяет мои чувства и не обидится, если я откажусь поделиться информацией или не разрешу ее публиковать. Тебе бы его книга понравилась. Он пришел к тому же выводу, что и я, пока писал заметки после твоей смерти. Сначала я хотел удалить все свои записи – и некоторые действительно отправились в корзину, – однако сейчас не помешает немного честности и прямоты. «Не надо держать все в себе», – настойчиво твердила ты. Кое-чему я у тебя научился.

– Забирайте. – Я вручил ему флешку. – Только вы ничего не поймете. Сплошная чепуха.

Все просто, Ал: ты часть моей истории, я часть твоей. Быть твоим избранником – величайшая привилегия и награда. Можешь назвать меня сентиментальным кретином, но я хочу внести свой вклад в профессорскую книгу. Большая популярность ей не грозит, все-таки не Дэн Браун, но пусть случайный читатель запомнит именно это: я был твоим парнем. До сих пор не понимаю, почему такая восхитительная девушка, как ты, встречалась с таким, как я. Честность и прямота – вот и все, чем я могу тебе отплатить (ты бы сказала «воздать должное и почтить память» – ох уж эти витиеватые формулировки!). Подозреваю, тебе бы понравилась идея запихнуть нас под одну обложку. История не должна быть плоской и однобокой, говорила ты. Любому сюжету нужен контекст. Его следует рассматривать с разных сторон.

Мы все по-разному справлялись – и справляемся – со случившимся. Кто-то предпочитает держать рот на замке, и таких людей можно понять. Однако нас все равно осудят, молчи не молчи, поэтому я решился рассказать все без утайки. Раскрыть все секреты. Пусть меня считают идиотом, но я доверяю Куку.

– Не торопитесь с выводами, молодой человек, – твердит он. – Посмотрим, что вы скажете обо мне, когда прочитаете книгу.

Судя по всему, у него полным-полно своих скелетов в шкафу. Ищет ответы, вкладывает в работу уважение, граничащее с благоговейным восторгом, заботу и страсть.

– В этом исследовании будут главы, – предупредил он, – которые покажутся вам очень непростыми.

– Так вы знаете о моих проблемах с чтением? – пошутил я.

Да, Ал, иногда я позволяю себе смеяться. Надеюсь, ты не возражаешь. Ты бы ведь не хотела, чтобы я совсем перестал смеяться после твоей смерти? Страшно сказать, я могу не думать о тебе целыми днями – а потом вдруг тону в воспоминаниях. Сидел сегодня на занудной деловой встрече – работаю на прежнем месте, но планирую последовать твоему совету и поступить в архитектурный – и втихую перечитывал письмо. Рядом со мной ты чувствовала себя живой. Ты меня любила.

Кук прав: забывать нельзя, это преступление. Люди смутно помнят то, что произошло, и я сейчас говорю не о близких, родных и любящих (хотя список тех, кто попадает в эти категории, значительно изменился), а обо всех остальных. Алиса Сэлмон, говорят они. Та, которую похитили? Нет, это было под Рождество. Да нет же, на нее напал ее собственный парень, и она утонула. Нет, парня отпустили, я точно знаю. У нее были трудности на личном фронте? Вроде бы какой-то профессор в итоге нашел разгадку…

Я даже пару раз ходил на свидания – надеюсь, ты не против. Ничего серьезного не вышло, так что пока у меня перерыв. Иначе нечестно получается. Может быть, через некоторое время я смогу начать заново. Ты точно не против? Какой бы ни была моя новая девушка, ты задала ей высоченную планку.

Когда ты умерла, у меня слегка поехала крыша, все время писал ответы на то письмо про леммингов (Куку об этом знать необязательно). А теперь мне снова хочется улыбаться. Твоя мама сказала – мы с ней встречались в «Старбаксе», Дейв не желает видеть меня у них дома, – что я не должен изводить себя. «Живи, – сказала она, – жизнь продолжается».

– Как жить?

– День за днем. Шаг за шагом.

Знаешь, есть такой жест, когда показывают кавычки? Многие иронично шевелят пальцами, рассуждая о своих «отношениях». У нас никаких кавычек не было, Ал, поверь. Все вокруг напоминает о прошлом. Когда кто-то сидит по-турецки. Большие очки. Расклешенные юбки, телепередача про Маргит, Прага. Когда кто-нибудь в поезде читает сообщение и улыбается, мохнатые наушники, маленькие татуировки. Посторонний человек скажет, что это глупость, но я-то знаю, в таких мелочах – ты.

И музыка. Раньше я терпеть не мог песни, которые тебе нравились. А теперь полюбил и даже составил плейлист из летних хитов. Сентиментальную фигню добавлять не стал, выбрал только ту музыку, от которой ты подскакивала с дивана и вопила: «Обожаю эту песню!», погромче включала радио в машине или срывалась на танцпол в Клэпхем-Гранд, улыбаясь мне через плечо.

Сейчас я включу айпод, Ал, надену наушники и пойду бродить по ночному парку, как любила делать ты. Буду идти и слушать твой голос…

«Pompeii» Bastille

«Wake Me Up» Avicii

«Locked Out of Heaven» Бруно Марс

«Ho Hey» The Lumineers

«Wrecking Ball» Майли Сайрус

«Drinking from the Bottle» Келвин Харрис (при участии Тайни Темпа)

«I Need Your Love» Келвин Харрисм(при участии Элли Голдинг)

«I Love It» Icona Pop

«Play Hard» Дэвид Гетта

«You and Me» The Wannadies

«Get Lucky» Daft Punk

«We Are Young» Fun (при участии Жанель Монэ)

* * *

Отрывок из письма, отправленного профессором Джереми Куком, 6 ноября 2012 г

– Она убила моего ребенка!

Я отшатнулся от ее вопля, но Меган ухватила меня за пояс.

– Потому я и поехала в Саутгемптон. Надо было рассказать Алисе, что она натворила…

Мне удалось вывернуться из цепкой хватки, и Меган неуклюже уронила руки на живот. Ларри, она заплакала.

– Алиса заявилась ко мне после того, как узнала, что Люк вытер об нее ноги. Напилась до бесчувствия, отказывалась ложиться спать. Я тащила ее на себе вверх по лестнице, а потом она поскользнулась.

За окнами шумел ветер. Снова слезы. Громкие булькающие всхлипы.

– Она уцепилась за меня, и мы кубарем скатились по лестнице. Алиса лежала сверху и хохотала. Дрянь такая, смешно ей было.

Жалость в моей душе смешалась с ослепительно острой яростью. За окном сгустилась непроглядная темнота.

– В первый раз в жизни со мной случилось что-то по-настоящему важное: со мной, не с Алисой! Но она даже тут не могла мне уступить, даже с малышом. Маленький мой, не успел толком появиться на свет… Просто смыт, смыт в туалете…

– Боже мой…

– Журналисты говорят, что у меня не все дома… Алиса была форменным психом! В тринадцать лет она вскрыла себе запястье, будто банку с колой. И заметьте, ваша драгоценная Алиса даже для этого умудрилась сочинить рациональное объяснение.

– Не моя. Заметьте, чья угодно, только не моя.

– Помните про угрозы, которые ей присылали? – С носа Меган свисала густая капля. – Комментарии на твиттере, письма – это все я. Свободный человек – тоже я. И засохшие цветы от меня.

– Вы столкнули ее в воду, так ведь?

– Специально приехала. Хотела, чтобы она осознала свою вину, ведь от ее глупости пострадала я.

– Вы столкнули ее в воду?

– Пожалейте меня, – ныла Меган, – пожалуйста, не надо… – А потом: – Вам все равно не поверят.

– Вы столкнули ее в воду, а потом написали то сообщение. Оно должно было подтолкнуть следователей к версии о самоубийстве.

– Вас не станут слушать. Никто не доверяет бренду с подмоченной репутацией.

– Люди – не бренды.

– Все мы бренды, все до единого.

Ветер раскачивал ветви вяза. Моего вяза.

– В детстве я на нее молилась, просто боготворила. Врала незнакомым людям, что мы сестры-двойняшки.

Ларри, мне неведомо многое в этом мире, но одержимость я знаю в лицо. Скребет наждаком, впивается колючей проволокой, душит скользкой плесенью. Грань между любовью и ненавистью слишком тонка, и когда одно перетекает в другое, срабатывает принцип обратной пропорциональности. Я собирался задать Меган вопрос, устрашающий в своей жестокости, однако выбора не было.

– Мальчик или девочка?

– Слишком рано. Слишком рано. – Она поднялась со стула, и в этот раз я не стал ей мешать. Проскользнула в угол кабинета, опустилась на пол. – Я пыталась рассказать про беременность, но Алиса ничего не соображала, пропустила мимо ушей. Не слушала, понимаете, просто не слушала. А ведь она была моим самым близким другом.

Ни свидетелей, ни камер наблюдения. Две девушки; одна сейчас лежит на деревенском кладбище неподалеку от Корнби. На надгробии цитата из Бронте: «Я не птица, и никакие сети не удержат меня».

– Я скоро умру, – сказал я. – Уважьте мою последнюю волю, не хочу оставлять за собой незавершенных дел.

– Что я натворила?

– Солгали.

– Дороги назад нет.

– Ну почему же. – Я вспомнил любимое изречение своей матушки: «Ложь обойдет полсвета, прежде чем правда успеет надеть башмаки». – Врать трудно, а быть честным легко.

Ларри, я взвешивал разные варианты действий: отвезти ее силком в полицейский участок или заставить официально подтвердить свое признание.

– Вам не удастся отвертеться.

– Ничего, я умею хранить секреты.

– Я тоже. Но говорить правду у меня получается лучше.

– Для пиара всегда нужна хорошая история.

Да, история. Должно быть, в тот вечер Меган подняла воротник повыше или обмотала лицо шарфом – шел снег, никто бы не обратил внимания – и уехала обратно в Лейк-дистрикт. На следующий день она, дождавшись новостей о трагедии, позвонила Лиз и Дейву, чтобы предложить свою поддержку. Кто, как не старый друг, лучше всех подойдет на роль утешителя?

– Вот почему вы так резко накинулись на меня.

– Выбора не было. Люка отпустили, версию с самоубийством никто не учитывал, так что вы стали следующим подозреваемым.

Значит, я был прав. Словно хамелеон, она приспосабливалась к изменившимся обстоятельствам, поддерживая каждую новую теорию, а потом, когда все возможные уловки закончились, взяла на прицел меня.

Беспристрастный наблюдатель мог бы отметить, что я сам действую из корыстного интереса. Книга, подобная моей – мы остановились на названии «По ее следам», – значительно выиграет от неожиданной развязки. Тем не менее все, что я здесь рассказываю, – правда, ведь нельзя быть честным избирательно. Это все равно что быть немного слепым, слегка мертвым или чуть-чуть беременным.

За окном ночь. Скоро я покину этот мир. Как удар под дых: я умираю.

– Вы не заслуживаете материнства. Вы бы изувечили ребенку жизнь.

– Я столкнула Алису в воду, послушала крики и ушла. Ни о чем не жалею. – Голова Меган безвольно склонилась набок. – Меня тошнит, – пробормотала она. – Я ведь даже не хотела ребенка, мне еще слишком рано заводить детей. Провела одну ночь с каким-то уродом, и вот пожалуйста! А потом поняла, как это здорово. – Она обхватила колени руками, спрятала лицо. – Мне надо исповедаться священнику, а не престарелому профессору. Разве можно тосковать по тому, чего никогда не имел?

– Легко. Это называется силой воображения. Вы сами заставили публику воображать самые невероятные вещи. – Воцарилось зловещее молчание. Я подумал: «Хватит. После сегодняшнего вечера никто и никогда не заплачет по моей вине». – Та цитата из сообщения принадлежит Уайльду, Плат ее позаимствовала.

– Я взяла с нее пример. – Немного помолчав, Меган добавила: – Телефон лежал прямо на земле. Когда она ушла под воду – спрыгнула, поскользнулась, выбирайте сами, – и все затихло, я написала послание мамочке. Лиз подумала, что это Алиса. Что Алиса решила с ней попрощаться.

Это так просто: нажать несколько кнопок, добавить пару восклицательных знаков и смайлик – вот и все прощание. И ты уже мертв.

– Крокодиловы слезы, – сказал я. – Сплошные крокодиловы слезы.

– Око за око. И зуб за зуб. Она была убийцей.

Маленькая дрянь не сомневается, что ей удастся выйти сухой из воды, но я заставлю ее предстать перед судом. Выступлю перед публикой, брошусь на баррикады, и она не избежит карающей длани закона. Я тоже последую принципу «публикуй, и гори оно синим пламенем» и исправлю вопиющую несправедливость. От этой мысли я даже слегка прослезился, Ларри. Настоящий катарсис. Я еще не разучился плакать.

– Вы меня и пальцем не сможете тронуть, – сказала она.

– Еще как смогу, – ответил я, подбираясь ближе и поднимая руку. – Уж поверьте мне!

Меган вскинула голову. В ее глазах плескалось нечто большее, чем просто страх.

* * *

Письмо, отправленное профессором Джереми Куком, 25 августа 2013 г.

От: jfhcooke@gmail.com

Кому: marlenegutenberg@gmail.com

Тема: Отъезд

Дорогая Марлен!

У меня осталось немного времени перед отлетом, поэтому я постараюсь написать вам более подробное письмо вместо вчерашней рассеянной записки.

Последняя встреча с врачом прошла не очень удачно. Он говорит, что мне осталось три года. Пять, если очень повезет. Что ж, эта треклятая книга не обеспечила мне бессмертия.

Я почти смирился с судьбой. Как ни странно, известия о болезни вызывают больше тревоги не у меня, а у моих собеседников. Я еще не отточил умение делиться такими новостями. Один составитель кроссвордов в «Гардиан», чей труд я высоко ценю, совсем недавно сообщил всему миру о своей болезни: «разрастающийся знак зодиака» (3) и «проводник для еды» (7). «Рак пищевода», – догадался я, заполняя пустые клетки.

Больше не нужно пиявкой цепляться за университетскую должность, ожидая неминуемого сокращения. Ухожу на пенсию. Хотел ускользнуть незаметно, но на кафедре планируют прощальную вечеринку. Так что меня ждет бокал теплого вина посредственного качества, канапе на подносе и прочувствованная речь от руководителя (без галстука он и сам вполне сойдет за студента), который будет описывать мой «бесценный вклад» и «уникальную методологию». После короткого приступа всеобщего благодушия я заберу вещи из кабинета, разгребу бумаги на рабочем столе, запру дверь и отправлюсь домой, где меня будут ждать Флисс и наша собака.

Нарастающую суету вокруг грядущей публикации моя жена воспринимает с неизменным терпением и достоинством. Она добросовестно прочитала гранки книги за один присест, и я не без трепета ждал вердикта. «Ну и ну», – сказала она. Мне глубоко плевать на реакцию критиков, однако мнение жены я ценю высоко. «Твои поступки нельзя назвать достойными, но я горжусь тем, что ты докопался до правды», – вот ее официальная цитата. Слезы и разбитая посуда остались за кадром: самым шокирующим откровением для Флисс оказалась девичья фамилия Элизабет.

Флисс шутит, что я стал любимчиком журналистов: слишком уж часто появляюсь в телепередачах и на радио. Прямолинейность и честность (разве станешь подвергать цензуре собственную книгу?), бесстрашие перед лицом критики, готовность обсуждать все – от употребления кокаина до этнографии – меня с радостью приглашают на разнообразные дискуссии, и благожелательные ведущие никак не могут решить, как лучше представить такого гостя: «непримиримый поборник справедливости» или «старый развратник».

До сих пор я решительно отказывался говорить о развязке книги, отвечая всем страждущим, что моя главная цель – отдать преступника в руки закона, и для этого необходимо рассказать всю историю от начала и до конца. Да и кроме того, финал пока лучше не раскрывать, чтобы не снизить продажи.

Возможно, мне следовало рассказать о своей теории сразу, но я на собственном опыте понял, насколько опасными могут быть необдуманные поступки. Так что вместо публичных признаний я только удвоил усилия, чем спровоцировал Меган на ответный шаг. Наше совместное исследование больше походило на абсурдную, запутанную партию в шахматы: прошлое Алисы вместо игровых фигур, атаки и ответные ходы, растущие подозрения, ее малодушные попытки повлиять на мои выводы, написать собственную историю, перекроить прошлое и обрести будущее, к которому она так стремилась. Я встал на верный след задолго до того, как Меган неосторожно упомянула сообщение, отправленное с телефона Алисы; тем не менее это доказательство стало решающим. «Ложь, которая помогает отыскать правду», – сказали бы ценители детективов. В нашем случае – электронное сообщение про то, как над тобой колышутся травы, как хорошо не знать ни вчера, ни завтра и изведать покой.

Я прекрасно понимаю, что публичное обвинение в убийстве может рассматриваться как клевета. Даже намек на то, что свидетель не попытался помочь жертве в подобной ситуации, может быть истолкован как порочащий. Но истина – лучшая защита от любых нападений. Кроме того, известны прецеденты. Знатоки журналистики наверняка помнят первую полосу «Дейли мейл» в 1997-м. Под заголовком «Убийцы» была опубликована фотография пяти человек – в редакции газеты никто не сомневался, что эти люди виновны в смерти Стивена Лоренса. «Если мы ошибаемся, пусть на нас подадут в суд».

Давай же, Меган. Если я ошибаюсь, если я лгу, подай на меня в суд.

Что касается самой истории Алисы, я никогда не стремился составить всеобъемлющую биографию. Стоит только вспомнить освещение дела Джоанны Йейтс (Флисс упрекала меня за нездоровый интерес к этому расследованию). На странице Джоанны в Википедии упоминается название университета, который она окончила, рост, паб, где ее видели в последний раз, даже описание записи с камеры наблюдения – девушка покупала пиццу, – однако скудость деталей сразу бросается в глаза. Основываясь на этих подробностях, можно составить приблизительное представление о том, где было обнаружено тело погибшей, но никто так и не узнает, в какие дали стремилась ее душа.

Читатели, рассматривающие мое творение с точки зрения художественной литературы, бесспорно осудят автора за то, что финал описываемых событий приводится в самом начале (наша героиня умирает в первой главе). Увы, такова жизнь: мы с самого начала знаем, чем она закончится.

Флисс дразнит меня, утверждая, что книга обречена оставаться на прилавках до уценки и распродажи, но успех – это лотерея. Совпадения, удача, догадки и недопонимания – вот главная движущая сила в наших судьбах. Если бы Лиз не решила, что книгу на ее порог подкинула Меган, а не Гэвин, она бы не поехала навестить подругу своей дочери и не примчалась загнанной тенью к моим дверям, и я бы никогда не вышел на Меган. Это была одна из любимых книг Алисы: «Не отпускай меня».

Скорей бы настало утро. Все распланировано с начала и до конца. Флисс всегда мечтала побывать в Калифорнии, и завтра я осуществлю ее мечту. Отпуск, проведенный в Долине Царей или в Панатинаикосе – это, конечно, замечательно, но впереди нас ждет две недели бесстыдного веселья и развлечений. Будем нежиться на солнце, объедаться вкусной и вредной пищей, гонять на «Шевроле» семидесятого года выпуска – ужасно непрактичная машина, бензина на нее не напасешься, но на эти две недели я планирую забыть про велосипед. Надо все-таки расслабиться перед смертью. Интересно, когда Флисс разгадает мой замысел: когда я объявлю, что занятия в вечерней школе придется пропустить, когда поедем отдавать Харли на передержку или когда увидит свой паспорт? Я так жду этого мгновения – широкой улыбки на лице жены. У нее невероятно красивая улыбка.

Марлен, буду честен: я подумывал продолжить переписку с вами. Но не стоит волноваться, я больше не буду писать; по тем же причинам мы с юным Гэвином решили прекратить наши встречи. Зачем давать пищу сплетникам? Что еще они там придумают? Странный он, этот Старый Крекер. С ним нужен глаз да глаз. Давайте попрощаемся на дружеской ноте. Пусть слова «искренне ваш» станут финальным аккордом.

Лучше позвольте мне немного помечтать о том, как я приеду в вашу чудесную страну. Объявлюсь на пороге без предупреждения, и ваш муж растерянно поднимется мне навстречу. «Да чтоб мне провалиться!» – воскликнет он. Мы чуточку выпьем, расставим все по своим местам, вспомним прошлое и отправимся путешествовать, два старых приятеля, выдающиеся умы, старые пройдохи, промчимся по Трассе 1 или 11, зарулим в Фредериктон и Монктон, крошечные точки на фоне гор. Великий Ларри Гутенберг и я.

Пора собирать вещи. Но сначала я подойду к окну и, поддавшись внезапному дежавю, начерчу на запотевшем стекле сердце, а внутри – инициалы, мои и жены. И больше мне ничего не нужно. Наконец-то – больше ничего.

Искренне ваш,

Джереми Кук

* * *

Поздравительная открытка, отправленная Алисой Сэлмон на день матери, 24 марта 2011 г.

Дорогая мама!

Ничего не планируй на третье число – в воскресенье мы с Робби приглашаем тебя в ресторан. Знаю, в детстве я была той еще врединой, но я постоянно тобой восхищалась. Ты всегда говорила очень мудрые и правильные слова… хотя поняла я это только лет десять спустя. Мне теперь даже спаржа нравится, представляешь? Спасибо за постоянную поддержку и за то, что ты – это ты. Мой главный приз, самая лучшая мама на свете. Ты просто поразительная женщина.

Обнимаю и целую,

А.

P.S. И надень платье понаряднее!

* * *

Письмо, написанное профессором Джереми Куком, 6 ноября 2013 г.

Дорогая моя Флисс!

Я где-то вычитал, что супружество похоже на танец: надо найти ритм, который устраивает обоих, но при этом каждый партнер должен выполнять свои собственные па. Пожалуй, это очень меткая формулировка.

Если бы мне выпал второй шанс, возможность прожить жизнь заново и исправить все ошибки, я бы снова выбрал тебя. Стал бы другим человеком, лучше и чище, и относился бы к тебе так, как следовало относиться всегда.

Милая, я бы мог написать тебе целую книгу с бесконечными благодарностями, но, как ты любишь повторять, в мире и так слишком много книг.

Я часто рассуждаю о людской жестокости, стенаю о том, что эволюция не может изменить человеческую природу – на дворе 2013 год, а мы по-прежнему сбрасываем бомбы на головы детям, – но иногда жизнь преподносит удивительные и светлые сюрпризы. Нам с тобой уже по шестьдесят, а мы пишем друг другу любовные послания – крохотные осколки жизни, следы на песке, эхо голосов в пещере, облачка пара на ветру.

Благодарю, что стала частью моей истории. Что сотворила эту историю – мою, нашу. Что подарила мне благословенное счастье на грешной земле. Ты была вспышкой вдохновения, Флисс. Моим озарением и наградой.

Я люблю тебя.

Дж.

Эпилог

Письмо, написанное Алисой Сэлмон, 8 сентября 2011 г.

Дорогая я!

Ты, наверное, думаешь, зачем я тебе пишу. Я, двадцатипятилетняя журналистка, живущая на юге Лондона. Не волнуйся, ты не влипла в неприятности. И я не собираюсь заводить разоблачительные речи. Это не в моем стиле.

Просто я сейчас читаю замечательную книгу под названием «Дорогой я» – это сборник писем, которые разные люди писали для шестнадцатилетних себя, чтобы поделиться добрым советом. Мне понравилась идея, и теперь я хочу запустить такой же проект у нас на работе. Вот оно, первое письмо. Для тебя.

Нужно немного расслабиться и перестать бороться с течением, юная леди. Бессонные ночи и унылые мысли ничем не помогут. Будущий начальник, с которым ты еще пока не встречалась, любит повторять на случай какого-нибудь грандиозного провала: «По крайней мере, никто не умер».

Бояться – нормально, в этом нет ничего особенного. Но нельзя позволять страху брать верх. Иногда нужно просто нырнуть в омут с головой.

Кстати, перестань страдать по поводу внешности. У тебя нормальные ноги, а не ласты, и плечи у тебя вовсе не как у культуриста. Ты единственная и неповторимая. Придется, конечно, потерпеть несколько лет в поисках своей неповторимости, но оно того стоит, потому что, как говорит твой папа – мой папа, наш папа, – второй Осы на свете нет и быть не может.

Надеюсь, это письмо не вгонит тебя в краску. Не волнуйся, «Адветайзер» (газета, на которую ты будешь работать) в среднем продает всего восемьдесят один экземпляр за день, так что особого внимания общественности мы не привлечем (придется вычеркнуть эту фразу, перед тем как отдавать письмо шефу… и ругательства тоже). Вычеркнуть либо опубликовать как есть, и гори оно синим пламенем. Все, что здесь написано, отправится в большой мир: такова наша жизнь, таково поколение эпохи Интернета.

Сомневаюсь, что ты ко мне прислушаешься: на твой взгляд, я уже давно обо всем забыла, скоро состарюсь, а то и вовсе отправлюсь на тот свет. И тебя невозможно за это упрекнуть. Если бы сорокалетняя версия меня начала бухтеть про пенсионный план и районные школы, я бы точно не обратила на нее внимания. Но можно я предложу список того, чего делать не нужно? Не пробуй наркотики, не пей слишком много, не влезай в долги, не сиди в Интернете целыми днями, не переживай из-за того, что о тебе думают посторонние люди (хм, похоже на песню «О пользе солнцезащитных кремов» из девяностых), не страдай из-за мужчин и даже не пытайся себя ненавидеть. При этом не отказывайся ни от чего, потому что, как тебе впоследствии скажет один поганый профессор, мы жалеем о том, чего не совершили, а не о том, что было сделано. Профессор не прав. Иногда мы жалеем о том, что сделали. Я точно знаю. И он тоже должен знать – к нему это относится в полной мере.

Будь поласковее с мамой. Она многое пережила и хранит тайны, которые не может рассказать шестнадцатилетней тебе. Впрочем, двадцатипятилетней мне тоже. Однажды она все-таки решит поделиться, и я обязательно выслушаю до конца. Как же иначе? У нее была жизнь до меня, у меня будет жизнь после. Помнишь, ты думала, что ни за что на свете не хочешь превратиться в мамину копию? Поверь мне, наступит день, когда ты будешь ждать такой судьбы с радостью и предвкушением. Как почетной награды.

С Робстером тоже будь поласковей. К шестнадцати годам ты уже перестала щипаться, но подросток из тебя вышел очень трудный, и Роб никогда тебя не подводил: свою маленькую сестренку, которая вела дневник обо всем на свете и так отчаянно пыталась избавиться от увиденного, что сожгла все свои записки в приступе брезгливой ярости.

К слову сказать, поздравляю с победой в конкурсе эссе «Что в имени?». Ты молодец! Кажется, я никогда тебя за это не хвалила. Будучи ушлым журналистом (подвиньтесь, Кейтлин Моран), должна отметить, что в тексте слишком много скобок и восклицательных знаков (ха, как будто в этом их нет!), и ты не дала прямого ответа на вопрос (в общем, ничего не изменилось). Кроме того, ты использовала всего 996 слов из 1000. Тем не менее ты победила. Десять лет прошло, а я все еще удивляюсь. Ты, я, мы – победили.

Когда ты писала свои 996 слов, ты даже не подозревала, что скоро будешь с нежностью думать о городе, из которого так мечтала сбежать; что поедешь учиться в Саутгемптон (кстати, отказаться от Оксфорда – отличный ход); что влюбленность в Леонардо ДиКаприо бесследно растает спустя двенадцать секунд после того, как ты отправишь эссе. Ты еще ни о чем не знаешь. Не знаешь, что десять лет спустя будешь писать это письмо под песню «Iris» группы «The Goo Goo Dolls», и она станет твоей самой любимой песней на все времена, что ты встретишь мужчину по имени Люк в баре в Ковент-Гарден, и что в тот день, когда тебе сообщат результаты конкурса, в Нью-Йорке обрушатся башни-близнецы, и десять лет подряд весь мир будет искать человека, стоящего за этим безумием, и что его найдут несколько месяцев назад в Пакистане, а первые намеки на смерть террориста просочатся в Сеть, когда его сосед напишет в твиттере о шумных американских вертолетах.

Люк бы тебе понравился. Ты часто тайком повторяла слова «мой парень», да? Тебе нравилось перекатывать их на языке, наслаждаясь звучанием и открывающимися перспективами. Скоро ты узнаешь, что мир непрост, многогранен, в нем нет одной верной точки зрения или полной определенности. Но Люк – мой парень. И мне с ним хорошо.

Среди знаменитостей появятся еще несколько Алис: Элис Каллен, героиня из саги «Сумерки», и Элис Манро, которая и раньше была знаменитой, но ты узнала о ней только недавно. Кажется, наши тезки всегда добиваются успеха в литературе. Книга Элис Уокер «Цвет пурпурный» запала мне в душу еще с тех пор, как я была тобой, хотя тогда мне пришлось уточнить значение слова «эпистолярный». Кто знает, если мне удастся запустить свои музыкальные обзоры, то и я когда-нибудь вольюсь в ряды литературных тезок. Только представь. Бессмертна, словно романтическая героиня. Я. Вот эта сама Алиса. Алиса Сэлмон.

Но пока что я – это я. Очень высокая девушка, которая уже освоилась в своем теле и научилась в нем жить, которая радуется каждой встрече с друзьями, обожает диски с «Бухтой Доусона» и даже иногда пересматривает любимые серии, вздыхая над великомудрыми высказываниями подростков. Ведь жизнь – это не череда пляжных вечеринок и осенних пейзажей. Жизнь – штука сложная и не всегда подкидывает нам счастливый финал. Не бывает так, чтобы весь мир стоял на твоей стороне и чтобы тебя любили все без исключения. Тут все иначе, как говорила рыбка из мультика «В поисках Немо» (докатилась, цитирую фильмы, как моя дражайшая половина), если жизнь тянет тебя на дно, ты просто продолжаешь плыть. Этим я и занимаюсь. Продолжаю плыть.

Не унывай, через десять лет ты наконец-то найдешь свое место. Перестанешь торопить время и убивать час за часом. Научишься жить настоящим.

Погрузись в эту странную жизнь. Она оставляет на всех отметины, но ведь шрамы – это часть нас, часть нашего прошлого, нашей борьбы, наших побед. Помнишь игру «Змеи и лестницы»? Если скатился по змеиной спине, надо сразу карабкаться наверх. И вот, например, «Скрэббл»: когда тебе попадаются хорошие буквы, используй сразу, не откладывай на потом.

А насчет недостающих четырех слов не беспокойся. Тут все просто.

Алиса Сэлмон – это я.

От автора

Я хочу поблагодарить всех сотрудников литературного агентства «Джэнклоу энд Несбит», особенно Кирсти Гордон, которая однажды сказала мне одну очень важную вещь, а также своего потрясающего агента Хелли Огден. Без редакторской хватки, делового чутья и надежной поддержки Хелли эта книга бы никогда не появилась на свет.

Мне повезло работать с неимоверно талантливым редактором Роландом Уайтом из издательства «Майкл Джозеф»/«Пингвин». Энтузиазм и свежий взгляд Роланда вдохновляли меня с самого первого дня, и наше сотрудничество для меня – большая честь. Огромное спасибо Эмаду Ахтару за полезные советы, а также всему отделу по авторским правам.

И, наконец, я выражаю свою благодарность Саре Найт из американского издательства «Саймон энд Шустер», которая щедро делилась со мной неиссякающими идеями во время создания этой книги.

Примечания

1

Автор использует игру слов. Фамилия главной героини Сэлмон может переводиться с английского как «лосось». – Примеч. ред.

2

RIP – «Покойся с миром» (лат.) – Здесь и далее примеч. пер.

3

Ни о чем не жалею (фр.).

4

«Меня там нет. И я не сплю. Ветер на снегу…» – искаженные строчки из стихотворения «Над могилой моей не плачь» Мэри Элизабет Фрай (1905–2004).

5

«Предо мной другие грешней, чем я пред ними». У. Шекспир «Король Лир», перевод М. Кузмина.

6

Квини перефразирует стихотворение Филипа Ларкина «Дни».

7

Места, где разворачивается действие трех подростковых сериалов.

8

Отсылка к стихотворению Стиви Смит «Несчастный случай».

9

Tabula rasa (лат.) – «чистая доска».

Content

Т. Ричмонд
По ее следам

Пролог

Часть 1. Застывшая в движении

Часть 2. Нас трудно описать словами

Часть 3. Жизнь, как игра в «Скрэббл»

Часть 4. Воссоздавая мир

Часть 5. Без поцелуя в конце строки

Часть 6. То, что делает тебя тобой

Эпилог

От автора

Примечания