Григорий Валерьянович Никифорович

Сорвать банк в Аризоне

Глава 1. Полтора миллиона

Административное здание университетского медицинского центра Аризонского университета, где я работаю, стоит на углу улиц Спидвей, то есть Скоростного пути, и Черри, то есть Вишневой. Правда, на Вишневой улице не растет ни одной вишни, а максимальная скорость на Скоростном пути всего тридцать пять миль в час — вдвое меньше, чем на настоящей автостраде-хайвейе. Но такое надувательство в Америке повсюду: Вишневые, Кленовые, Вязовые и Дубовые улицы есть в любом городе, неважно, растут на них хоть какие-то деревья или нет. Кстати, в городе Тусоне, штат Аризона, в котором и находится университет, кроме пальм и мандаринов в изобилии есть только кактусы, а вот обычной зеленой травы не найти.

Попасть к нам в отдел просто. Сперва поднимаешься на лифте на восьмой этаж, потом налево по коридору со сплошной стеклянной стеной — весь Тусон к западу как на ладони, — а дальше вторая дверь от конца направо. На табличке рядом с дверью написано: «Accounting Computer Support Section», что означает «Бухгалтерия: Отдел компьютерного сопровождения». Кроме того, внизу на отдельных табличках можно прочесть три имени: мое — самое нижнее, Сэма С. Льюиса (это наш начальник) и Джима Робертсона.

Как принято у американцев, стеклянная дверь нашего отдела днем не закрывается, так что видны две довольно просторные выгородки-кубики — один мой, другой Джима. За ними, немного сбоку, находится отдельный оффис Сэма. Но по утрам дверь заперта, и именно я отпираю ее своим ключом — я всегда появляюсь на работе первым. Сегодня, правда, мое утро было не таким как всегда, и я пришел почти на два часа позже, чем обычно. Включил верхний свет, прошел в свой кубик, уселся за компьютер и еще раз ругнул в душе американскую манеру экономить на мелочах. В самом деле, коридор залит солнечным светом, а наши кубики упираются в глухую перегородку без окон, окно есть только у Сэма. Хотя, может быть, это временно, поскольку наш отдел должен обслуживать компьютерную сеть бухгалтерии всего университета, а находится на территории медицинского центра. Разговоры о том, чтобы нас отсюда выставить, шли все время.

Наша работа — это начисление зарплаты, расчеты с поставщиками, перевод денег с одного счета на другой внутри университета и на университетские счета в аризонских банках, и все такое прочее. Поэтому я подробно знаю состояние университетских финансов. Бухгалтерия сама производит все перечисленные операции — тамошние девочки, по идее, сами должны нажимать правильные клавиши на своих компьютерах. Однако бывает, что они нажимают не на те клавиши, или программы для бухгалтерских расчетов дают сбой. Тогда мы обязаны отвечать на взволнованные звонки девочек — звонков шесть-восемь в день, — и устранять ошибки, сделанные кем-то лет тридцать назад в бухгалтерских программах. Плюс к тому, мы должны контролировать бесперебойность компьютерной связи между бухгалтерией и банками.

Эти обязанности распределяются между нами совершенно естественно. Джим Робертсон ведет телефонные переговоры с очередной девочкой на родном для них обоих английском языке, а я, большей частью, общаюсь с программами, написанными на языке COBOL. Что же до Сэма С. Льюиса, то он, как и положено руководителю, ходит на совещания в администрацию и доводит до нас дополнительные задания. В этом месяце, например, мы должны перевести на электронные носители архив по зарплатам за последние десять лет. Если приходится, Сэм лично выслушивает жалобы на плохое качество обслуживания. Тогда он вызывает кого-нибудь из нас и на виду у посетителя дает указание все немедленно исправить. Не знаю, как Джим, а я в таких случаях говорю, что я бы рад, но как раз сейчас очень занят еще более срочной задачей. Сэм просит меня поднапрячься, и я, к удовлетворению всех присутствующих, обещаю сделать все, что смогу. Как правило, дело бывает плевое, но раза два я и вправду не мог справиться — ни сам, ни с помощью Джима. Тогда я понял, что Сэм не просто начальник, но и классный программист. Оба раза он в тот же день находил ошибки в текстах программ и легко исправлял их за счет минимального редактирования. Мы с Джимом узнавали об этом из благодарственных писем по электронной почте, которые приходили из бухгалтерии в адрес нашего отдела — Сэм С. Льюис не покидал свой оффис, чтобы осведомить нас об этом.

Итак, я уселся за компьютер и, как всегда, включил монитор. Сам компьютер, который у меня стоит отдельно от монитора на полу, я не выключаю никогда. Во-первых, лень, а, во-вторых, некогда всякий раз ждать, пока операционная система снова загрузится. На этот раз, почему-то, система оказалась подавленной — в «спящем» состоянии, — и мне пришлось «разбудить» ее, щелкнув парой клавиш. Такой сбой иногда случается — как говорится, спасибо Биллу Гейтсу за его систему «Windows». Первым делом, я, конечно, вышел на Интернет. Хоть было все равно поздно, я посмотрел, как ведут себя акции, которые я собирался сегодня купить и продать. Биржа в Нью-Йорке открылась уже полтора часа назад, и акции, намеченные к покупке, уже поднялись в цене процентов на восемь. Это было приятно — все шло по плану, — но уже бесполезно. На всякий случай, а может, просто машинально, я попробовал связаться с моим постоянным адресатом, банком «Твенти ферст бэнк оф Аризона». К удивлению, я получил отказ от связи — скорей всего, тамошний компьютер поставили на регулярную, раз в две недели, получасовую профилактику.

Теперь-то я понимаю, что именно в тот момент я допустил чуть ли не главную ошибку, потянувшую за собой все остальные. По совокупности признаков, мне надо было немедленно связаться по крайней мере с еще одним адресом и кое-что изменить. Но за четыре месяца спокойной работы в Аризоне я ни разу не ощущал ни малейшей угрозы, и, откровенно говоря, утратил бдительность. Поэтому я просто пожал плечами — что ж, сегодня уже ничего не будет, надо было вставать раньше — и занялся очередной бухгалтерской программой. Как сейчас помню, эта программа никак не хотела расписывать по положенным графам расходы на оборудование кафедры молекулярной биологии, биохимии и биофизики.

Тем временем было уже хорошо за десять. Уже давно Сэм С. Льюис проследовал мимо моего кубика к себе в оффис, на ходу задав неизменный вопрос: «Как у тебя сегодня дела?» и услышав (а, может, и нет) вдогонку мой бодрый ответ: «О-кей, а как у тебя?». Уже первая девочка из бухгалтерии позвонила с первой жалобой на сбой системы. Джим был в отпуске, поэтому мне пришлось с грехом пополам самому объяснить, что проще всего компьютер сначала выключить, а потом снова включить. Уже я начал подумывать, не пора ли выпить чашечку кофе — неведомыми судьбами в университетский кафетерий попал итальянский кофейный автомат, готовивший настоящий кофе, а не обычную американскую бурду. И вдруг, прямо как в кино, дверь в оффис Сэма распахнулась — обычно он, против американских правил, держит ее закрытой — и сам Сэм появился на пороге. Одновременно в другую дверь, из коридора, шагнул джентльмен ростом не менее шести футов и весом не менее двухсот двадцати фунтов, одетый в тщательно выглаженную черную полицейскую форму. Оба они, джентльмен и Сэм, решительно направились в мою сторону.

Вдвоем, Сэм и полицейский производили внушительное впечатление. Сэм С. Льюис тоже мужчина видный, фунтов на двести. По контрасту, он был одет в светло-песочный, почти белый костюм со строгим галстуком в тон костюму. Но его лицо над белой рубашкой вполне гармонировало с формой полицейского — оно было таким же матово-черным. На какой-то момент мне показалось, что ко мне приближаются, с разных сторон, позитив и негатив одной и той же фотографии.

Дело в том, что мой непосредственный начальник, Сэм С. Льюис — негр. Или афро-американец, как они почему-то решили себя называть. Или черный, как говорю я сам, даже когда говорю по-русски. Нейтральное русское слово «негр» звучит слишком похоже на оскорбительное английское «ниггер», а я вовсе не хочу прослыть расистом. Хотя, конечно, «черный» — это не вполне точно. Черные в Америке бывают очень многих оттенков, от практически желтого до абсолютно черного, такого, как у Сэма.

Впрочем, когда Сэм и полицейский сошлись и нависли надо мной в моем кубике, стало заметно, что негатив и позитив все-таки отличаются. Полицейский широко и слегка покровительственно улыбался, а Сэм был скорее мрачен. Не взглянув на полицейского, Сэм произнес:

— Лио, - сказал он с ударением на «и», — это начальник нашей университетской полиции лейтенант Фрэнк Санчес. Он сказал, что хочет задать тебе несколько вопросов.

— Как поживаете, мистер Голубифф? — подхватил лейтенант. — Не найдется ли у вас несколько свободных минут? Мы могли бы поговорить в оффисе мистера Льюиса, если он не против.

— Надеюсь, это ненадолго? — сказал Сэм, давая понять, что начальник здесь все-таки он.

— Да нет, — ответил лейтенант Санчес, улыбаясь еще покровительственнее, — с полчаса, не больше. Кстати, я бы просил вас, мистер Льюис, тоже присутствовать при нашем разговоре.

— О'кей, лейтенант — согласился Сэм, став еще мрачнее. — Мой оффис в вашем распоряжении.

В целом все это выглядело довольно мирно, но я испугался. Конечно, лейтенант Санчес мог расследовать что-нибудь, вовсе не имеющее ко мне отношения. Все равно я почувствовал, что сердце стало биться чаще, а руки и ноги онемели, пускай только на пару секунд.

— Пойдемте, мистер Гольюбев, - проговорил лейтенант. Я поднялся и даже нашел в себе силы поправить его:

— Моя фамилия — Голубев. Но вы можете называть меня просто Лио, - ответил я. Я перестал пытаться заставить американцев произнести имя Леонид или даже просто Леня еще лет пять назад.

— Спасибо, Лио — обрадовался лейтенант Санчес. Но сам называть себя просто Фрэнком не предложил, что мне не понравилось. Впрочем, это еще не означало, что лейтенант хочет соблюсти официальную дистанцию между подозреваемым и офицером полиции. Это могла быть просто бессознательная реакция на мою невежливость. Я ведь не сказал Санчесу, как положено, «Очень приятно с вами познакомиться» в ответ на его «Как поживаете?».

Мы направились в оффис Сэма, вошли, расселись и закрыли за собой дверь. Сэм уселся за свой стол, спиной к окну, а мы — на стульях для посетителей лицом к Сэму. И хотя вопросы ко мне были вроде бы у лейтенанта Санчеса, первым начал Сэм.

— Лейтенант — сказал он, по-прежнему без малейшей улыбки, — вы, надеюсь, понимаете, что мы — люди занятые. Хотелось бы, чтобы ваши проблемы не слишком отвлекали нас от наших дел.

Это было странно для обычно сдержанного Сэма. Слова, и, главное, тон, которым они были произнесены, были резковаты для обычного американского делового разговора, почти на грани грубости. И, действительно, теперь уже полицейский перестал улыбаться и неприязненно посмотрел на Сэма.

— Мистер Льюис, — жестко произнес лейтенант Санчес, — у меня нет никаких проблем. Проблемы есть у вас — в вашем отделе, которым вы пока что руководите. И они настолько серьезны, что, похоже, нам, полиции, придется решать их за вас. Может быть, вам привычнее разговаривать у нас, в отделении — я ничего не имею против. В сущности, я оказываю вам услугу, придя сюда.

Видно было, что Сэм нашел бы, что ответить лейтенанту, но все-таки он сумел сдержаться:

— Простите, лейтенант, — сказал он примирительно, — вы ведь знаете, до сих пор в моем отделе не происходило ничего, что могло бы заинтересовать полицию. — Лейтенант неопределенно хмыкнул. — Поэтому объясните пожалуйста, в чем дело?

— Я же сказал, у меня есть вопросы к Лио. — Лейтенант Санчес снова расслабился и повернулся ко мне. — В сущности, это только один вопрос, потому что все остальное я уже и так знаю. Зато мой вопрос стоит полтора миллиона долларов. Лио, где эти деньги сейчас?

Слава Богу, подумал я, это какое-то недоразумение. А вслух спросил:

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Какие миллионы? При чем здесь я?

— Лио, — ответил Санчес, — не прикидывайтесь. Вы прекрасно знаете, в чем дело.

Сэм откинулся на спинку своего кресла и сказал:

— Вообще-то я тоже не понимаю, о чем речь.

— Сейчас объясню — сказал лейтенант, теперь уже вполне серьезно, — но учтите, Лио, один шанс вы уже потеряли. Сегодня кто-то ограбил «Твенти ферст бэнк оф Аризона» — взломал защиту центрального компьютера и увел со счета университета полтора миллиона долларов.

Здесь я перепугался по-настоящему. Сотни раз до этого я говорил сам себе: бояться полиции нечего, никакой американский суд не может ко мне придраться. Но одно дело — представить себе возможное столкновение с законом, а другое — понять, что оно уже наступило. Сердце мое совсем упало, но рассудок, как ни странно, продолжал работать. Например, я сообразил, почему банковский компьютер отказался утром связываться с моим — на всякий случай они заблокировали любые подключения. Но отчаиваться было еще рано, и я нахально повторил:

— И все же — причем здесь мы?

— Мистер Льюис — обратился лейтенант к Сэму, игнорируя меня — вы, как я вижу, очень ответственный руководитель, и, как мне говорили, хороший специалист. Вы наверняка знаете, что такое — тут он вынул из нагрудного кармана блокнотик, заглянул в него, и прочел — «Ай-Пи адрес».

Сэм чуть было снова не вскипел, хотя Санчес, возможно, и не думал издеваться. Действительно, не всякий знает, что любому компьютеру, подключенному к какой-либо сети, автоматически присваивается так называемый «Ай-Пи» адрес. Обычно это комбинация из двенадцати цифр, по которой сеть узнает компьютер, позволяет ему подключиться к ней и идти дальше, например связаться с другим компьютером. Маленькие сети, как в нашем отделе, объединяются в большие, скажем в университетскую. И так далее, вплоть до глобальной сети Интернета. «Ай-Пи» адреса — это вроде как личные пароли компьютеров, без них компьютеры всего мира не смогли бы общаться друг с другом.

— Да, — сухо ответил Сэм, — я знаю, что такое Ай-Пи адрес. Что дальше?

— А вам известен такой адрес? — лейтенант перегнулся через стол и показал Сэму запись в блокноте. — Центральный банковский компьютер зарегистрировал взлом в два тридцать ночи. Он зарегистрировал и адрес компьютера-взломщика — вот этот адрес. Теперь понятно?

На лице у Сэма появилось непонимающее выражение.

— Лио, — воскликнул он — это адрес компьютера в твоем кубике! Ты что — увел из банка полтора миллиона?

— Не может быть! — воскликнул я в свою очередь.

Глава 2. Апрельское утро

И этого действительно не могло быть по крайней мере по трем причинам. Во-первых, в два тридцать ночи я либо уже спал, либо еще не спал, причем не один. Во-вторых, никакой нужды взламывать центральный банковский компьютер у меня никогда не было. А, в-третьих, я и вправду не помышлял спереть из банка полтора миллиона — ни вообще, ни тем более сегодня.

Наоборот, сегодня я проснулся расслабленным — не по звонку будильника, а от того, что солнце светило мне прямо в правый глаз. Окно — это сильно сказано. На самом деле это довольно узкая щель, высотой примерно в два фута и шириной футов пять. Она расположена почти под самым потолком, но при моем среднем росте в метр семьдесят пять я вполне могу дотянуться и приоткрыть ее — потолки невысокие. В моем собственном доме я предпочел бы нормальное окно с видом на озеро или лесок, а на ночь задергивал бы плотные шторы. Но — и дом это не мой, и город не очень знакомый, и даже страна не моя — так к чему волноваться?

Первым делом я взглянул на будильник, и убедился, что уже около восьми часов. Хотя будильник был поставлен, как всегда, на пять тридцать — я не поленился проверить, — но вовремя он не прозвонил. А может и звонил, все три раза с перерывами в семь минут, как положено, но я почему-то не расслышал. Это показалось мне странным, поскольку вообще-то сон у меня довольно чуткий.

Однако я тут же понял, что произошло. На столике рядом с будильником лежала короткая записка: «Целую. До встречи. 6.10.». Значит, Инка проснулась по будильнику и решила поехать домой, хотя могла бы и не спешить — мы знали, что Джим вернется только к субботе. И, наверное, заглушала будильник всякий раз, как он начинал звонить снова. А как выключить полностью, не догадалась, на это ее гуманитарного образования не хватило. Впрочем, главное в ней было не образование.

Главное было то, что всю сегодняшнюю ночь, со вторника на среду, эта огненно-рыжая тридцатилетняя женщина с очень белой кожей и немалым сексуальным аппетитом провела в моей постели. И оба мы — за себя я ручаюсь, — остались друг другом довольны. Я — поскольку вот уже почти полгода жил один, вдалеке от моей семьи и моей жены, а она — не знаю, почему. Может быть, ее американского мужа ей было мало. Может быть, в постели приятнее разговаривать на родном языке — если захочется еще и поговорить. А может быть, кто знает, я вдруг оказался мужчиной ее мечты.

Понятно, я не хочу преувеличивать мои мужские способности. Дело совсем не во мне — просто здесь, в Америке, женщины в загоне. Нет, они прекрасно выглядят, отлично ухожены и, казалось бы, куда до них нашим советским труженицам. Но вот с мужиками счастья у них нет. Борьба за равные права довела их до того, что нормальный мужчина просто боится лишний раз на нее посмотреть, не то, что погладить. А ей ведь тоже хочется — но равноправие не велит. Остается выбор между мужем, который и так уже надоел до чертиков, и подругой-лесбиянкой. Поэтому, когда обычный советский человек, еще не понимающий все тонкости американской жизни, все-таки гладит ее по разным местам, американская женщина тает и бросается в его объятья.

Я сам лично наблюдал такую бурную любовь, произошедшую между моим приятелем Димой — между прочим, вахлак вахлаком, — и американской женщиной Сандрой. Правда, кончилось все печально. Сначала Сандра пришла к его жене Любе и, рыдая, попросила отдать Диму ей. Это было бы еще ничего, поскольку Люба, по обычаю нашей исторической советской родины, просто послала ее подальше и даже ничего не сказала Диме. Но потом появился адвокат с доверенностью от Сандры на начало бракоразводного процесса. Пришлось Диме и Любе подхватить детей и быстренько переезжать из Чикаго в соседние Милуоки, расположенные, однако, уже не в штате Иллинойс, а в штате Висконсин. А в новом штате Сандре надо было бы искать нового адвоката. Тем только и спаслись.

Все это я к тому, что советский мужчина в Америке, особенно поначалу, пока он еще не запуган всей этой болтовней о равных правах — большая ценность для женского населения. А для советской женщины замужем за американцем — тем более.

Американского мужа Инки зовут Джим Робертсон, что, понятно, многое объясняет. В самом деле, День Благодарения отмечается в последний четверг ноября, Рождество двадцать четвертого декабря, а день рождения Мартина Лютера Кинга пятнадцатого января. Накануне каждого из этих праздников наш компьютерный отдел вместе со всей администрацией медцентра дружно откладывал работу в сторону. Все мы, с женами и детьми, собирались на небольшой алкогольный междусобойчик, не только разрешенный, но и поощряемый руководством. Вообще-то на территории университета официально запрещено не только принимать наркотики и употреблять алкоголь, но даже и курить. Тем не менее, университетская полиция в такие дни на эти нарушения внимания не обращает. А выпивка, хоть и в очень небольших по нашим понятиям дозах, сильно помогает американским женщинам решать их проблемы. Всего через три праздника оказалось, что мы с Инкой можем и не дожидаться очередного служебного мероприятия для того, чтобы снова встретиться и пообщаться — благо я живу один и совсем недалеко. Правда, до настоящего общения дошло только еще через пару месяцев, а целую ночь Инка провела у меня вообще впервые. Как пойдет дальше, я не знал, но, в любом случае, я от всей души желал Джиму всего самого лучшего. Видит Бог, я совершенно не собирался разбивать его крепкую протестанскую семью. А свою собственную — тем более.

Проснулся я этим утром, стало быть, около восьми, а мой официальный рабочий день начинается в девять тридцать. В Чикаго, где живет моя семья, и который все-таки больше похож на мой родной город — как-никак, семь лет прожито, — я бы уже опаздывал на работу. Мне бы пришлось сломя голову бежать под душ, не позавтракать и не менее часа пилить в моем лимузине выпуска 1991 года до места службы. Но здесь, в благословенном городе Тусоне, в восемь часов утра мне уже не нужно было никуда спешить. Поэтому я спокойно встал, принял душ, побрился и убрал оставшиеся с вечера бокалы в посудомойку — немного выпили с Инкой до того, как приступить к повторению пройденного. Затем, опять-таки не спеша, я приготовил завтрак, съел его, просмотрел по телевизору местные новости и вышел прямо под апрельское ясное небо и утреннее еще не жаркое солнце. В городе Тусоне до работы мне было ровно двенадцать минут пешком.

Я приехал в Тусон в конце октября, а сегодня было уже двенадцатое апреля — День космонавтики, — но мне так ни разу и не пришлось надеть толстый свитер, который мне выдала в дорогу моя жена Рая. Дождей, по сути, не было вовсе, а снег выпал один раз в январе и пролежал только одно утро. Дольше всего он лежал не на земле, а высоко на листьях королевских пальм, окаймляющих огромный внутренний двор университета. Помню, все японцы, сколько их у нас было, тут же высыпали во двор, чтобы заснять на фото и видео это сочетание: белый снег, ярко-зеленые листья, голубое небо и лиловые горы на горизонте. Конечно, когда я собирался в Тусон, я выяснил, что летом тут страшная жара, под сто двадцать градусов — это, по-нашему, уже ближе к пятидесяти. Но пока, в начале апреля, с утра было, как сказали по телевизору, семьдесят шесть градусов, а к четырем часам обещали девяносто, то есть чуть за тридцать. Это примерно как в разгар лета в Чикаго. Только в Чикаго очень влажно из-за необъятного озера Мичиган, а Тусон, наоборот, лежит в пустыне высоко между двумя горными хребтами, и здесь очень сухо. И солнечно — Тусон, как ни странно, считается астрономическим центром мира, потому что солнце сияет на его безоблачном небе не менее трехсот дней в году.

Откровенно говоря, я не пришел в восторг от города Тусона, когда такси с мексиканцем за рулем везло меня из аэропорта в центр города, по американски — даунтаун, к Аризонскому университету. Университет оказался самым большим комплексом высоких зданий в Тусоне — высотой аж в целых пять-двенадцать этажей. Он, кстати, сразу заметен на фоне города уже с воздуха, когда только подлетаешь к Тусону, потому что весь университет построен из одинакового темно-красного кирпича. В остальном даунтауне я потом насчитал еще три «небоскреба» — не выше двадцати этажей. Вот и решайте, что такое Тусон — город, или просто большая одноэтажная деревня. Кто-то, может, и не любит «каменные джунгли», как выражались советские газеты, но я вырос в центре столичного города Минска, и не помню, чтобы когда-нибудь мне хотелось по своей доброй воле переселиться в деревню. Приехать поработать — куда ни шло, а жить постоянно — поищите кого другого.

Тем не менее, солнце сегодня с утра светило, приятный ветерок обдувал мою уже лысеющую голову — сорок два года, никуда не денешься, — и я с удовольствием шагал в сторону университета от моей Десятой улицы по Парк-авеню. Слово «авеню», впрочем, не должно вводить в заблуждение. Пейзаж на Парк-авеню больше всего напоминает какое-нибудь большое село на южной Украине. На такую мысль в первую очередь наводят мексиканские домики, густо обмазанные глиной, которые здесь, впрочем, называются не мазанки, а «адобе». Считается, что адобе хорошо защищают от жары, и потому они очень популярны и в Тусоне, и в остальной Аризоне. Как в любом украинском селе, прохожих на авеню не было — я шел один. По всей длине Парк-авеню, не по-украински, растут молодые мандариновые деревья, а под деревьями кое-где валялись опавшие февральские мандарины. Когда я зимой впервые увидел, что свежие мандарины растут прямо на деревьях, я, конечно, нарвал с десяток и спрятал в наплечную сумку, опасливо озираясь — а вдруг нельзя. Но никто не стал меня хватать и требовать мандарины обратно. Вскоре я понял, почему — мандарины были или очень кислые, или очень горькие. Тогда-то я и вспомнил, как учительница биологии рассказывала нам в школе про Мичурина и про его попытки перевоспитать дикие саженцы. Здесь, в Тусоне, о Мичурине явно не слыхали. А верней того, и в школу не ходили. Одно слово, пустыня.

С таких мирных размышлений начиналось мое сегодняшнее утро. Собственно, оно еще продолжалось — но от раннего спокойствия и расслабленности не оставалось и следа. Все изменилось за каких-то несколько минут — и вот я уже растерянно переводил взгляд с черного лица на белое в надежде угадать, что на самом деле им известно о моей деятельности в Аризонском университете. Особенно меня тревожил лейтенант Санчес. А он, ошеломив и меня, и Сэма сообщением о полутора миллионах, снова пришел в состояние прежнего благодушия.

— Лио, вы же не глупый человек. — Санчес улыбнулся мне почти сочувственно. — Вы ведь понимаете, что никаких шансов в суде у вас не будет. Факт ограбления налицо, способ известен, и кто ограбил — в смысле, какой компьютер — известно тоже. Да и лично с вами уже почти все ясно.

— То есть как это — все ясно? — возмутился я. — Вы вообще ничего обо мне не знаете. Сэм, неужели ты ему веришь?

Сэм все еще переваривал сообщение о похищенных деньгах. Видно было, что он находится в состоянии полного недоумения, но рефлекс руководителя работал у него хорошо, и он автоматически произнес:

— Лио у нас очень хороший работник, ни одной жалобы за все время.

— Причем здесь «хороший работник», — отмахнулся лейтенант. — Лио ведь родом из России, не так ли? Русская мафия, русские программисты, русские хакеры… вы меня понимаете?

— Нет, не понимаю, — отрезал Сэм, наконец собравшись с мыслями, но, к сожалению, он был не прав.

Прав был лейтенант Санчес. Россия, по мнению среднего американца, это родина понаехавших Япончика с Тайваньчиком, которые развели убийства и бандитизм на Брайтон-Бич в Нью-Йорке, а заодно и в других американских городах. По мнению же эксперта по программированию, который выступит в суде, Россия — это родина прекрасно образованных компьютерных взломщиков-хакеров, которые тоже нагло попирают американские законы. И крыть тут нечем, потому что и то, и другое в общем-то правда. А объяснить американцам из штата Аризона, что Белоруссия — это не Россия, и вообще невозможно. Это было бы еще труднее, чем научить их правильно выговаривать «Голубев». При получении американского гражданства я нарочно принял эту более простую фамилию вместо моей настоящей — Голубович. Но я быстро понял, что просчитался — надо было сокращать хотя бы до «Голуб».

А еще не надо забывать наше славное коммунистическое прошлое. Одна наша знакомая, родом из города Каменец-Подольский на Западной Украине, подала в суд в городе Гэллапе, штат Нью-Мексико, на дантиста, по ошибке вырвавшего ей один здоровый зуб и заодно сломавшего другой, тоже здоровый. Отрицать причиненный ущерб было невозможно, но адвокат дантиста, между прочим, спросил у нашей знакомой, состоял ли в Коммунистической партии ее давно уже покойный отец. Не подозревая подвоха, она честно ответила, что да, и даже был парторгом на своем предприятии — кажется, это был стеклозавод. В заключительном слове, не касаясь существа дела, адвокат нарисовал картину дочери коммунистического функционера, которая не только прекрасно устроилась на наших американских хлебах, но еще и пытается шантажировать нашего американского врача. Адвокат знал, что среди присяжных были две женщины, чьи близкие в свое время погибли во Вьетнаме, сражаясь с коммунистами. Естественно, дантист был полностью оправдан, а Америка надежно защищена от распространения коммунистической заразы.

Когда я потом вспоминал об этой истории, я иногда пытался вообразить, как бы то же самое дело обернулось на исторической родине. Например, что бы сказал я сам, если бы сидел среди присяжных, и слушал, как добивается правды дочь какого-нибудь мелкого эсэсовца — хотя бы вахмистра-унтершарфюрера. А при этом я бы помнил, что в моем доме висят на стене фотографии дедушки с бабушкой, расстрелянных такими же эсэсовцами в Тростянце под Минском. Однако на то, чтобы представить себе свободных советских присяжных, в том числе и себя самого, моего воображения никогда не хватало.

Эти рассуждения, впрочем, ничуть не помогали мне в том идиотском положении, куда меня загнал лейтенант Санчес. Отступать мне было некуда — не признаваться же в преступлении, которое я не совершал! Кроме того, если лейтенант уверен, что он все знает, почему он до сих пор не предъявляет мне официальные обвинения или не арестует меня? Решив, что путь напролом самый короткий, я его так прямо об этом и спросил.

Санчес хмыкнул, почти как некоторое время назад, когда услышал примирительные слова Сэма.

— Лио, - медленно произнес он, — что бы ни думал обо мне мистер Льюис, я не хочу проблем ни для него, ни для себя. Вы украли университетские деньги, и это нехорошо для мистера Льюиса, потому что ответственность ложится и на него также. Это нехорошо для меня, потому что я обязан следить, чтобы в университете никто и ничего не украл. Факт кражи уже установлен, и расследование уже идет. Вор тоже установлен — это вы, Лио, - и рано или поздно дело должно попасть в суд.

На этих словах лейтенант остановился, спрятал в карман блокнот, который все еще держал в руках, и продолжил:

— Но дело пойдет в суд только если университет официально, через окружного прокурора, предъявит вам обвинения. А обвинения могут быть разными. Например, если деньги будут возвращены, причем немедленно, обвинение может быть только в несанкционированном и незаконном использовании университетской компьютерной сети. Правда, остается взлом компьютеров банка, но ведь вы знаете, что университет — самый крупный клиент «Твенти ферст бэнка», так что и банк не будет склонен поднимать шум. Если же деньги не найдут, банк будет вынужден возместить эту сумму университету за счет своей страховки от кражи и ограбления. В результате страховая компания поднимет страховые взносы настолько, что банк может их и не потянуть. А если деньги снова окажутся на месте, все будет тихо и спокойно. Иначе скандала не избежать, и, тогда, если даже и банк, и университет решат не предъявлять вам обвинения, окружной прокурор сам может возбудить дело. А кража полутора миллионов в Аризоне, да еще с громким процессом против русского хакера — это лет десять, не меньше.

— А если бы он был не русский, а, скажем, мексиканец? — спросил Сэм.

— Тогда — пять, а то и два, — ухмыльнулся лейтенант Санчес, — учитывая влияние мексиканской общины в Тусоне. Кстати, если вы, мистер Льюис, хотели подчеркнуть, что я мексиканец, вы ошиблись. Мои отец и мать, к вашему сведению, эмигрировали не из Мексики, а из Сальвадора. И, заметьте, эмигрировали совершенно законным образом.

На этом месте Сэм начал заверять лейтенанта, что ничего подобного он в виду не имел, а я стал лихорадочно обдумывать, как же мне быть. Картина, нарисованная Санчесом — конечно, за исключением того, что это я украл полтора миллиона, - была вполне правдоподобной. Более того, сделка, которую он предлагал — признание и возвращение денег взамен на снятие большинства обвинений, — была бы вполне законной. Американцы народ практичный, и они всегда предпочитают договориться, хотя бы и с преступником — их закон это позволяет. Конечно, обменять убийство на кражу со взломом никому не удастся, но кражу со взломом на просто кражу — это запросто. Однажды в Чикаго я сам нанимал адвоката, чтобы договориться с судьей о замене штрафа за превышение скорости на штраф за стоянку в неположенном месте. Сам по себе новый штраф плюс адвокат обошлись мне дороже, но если бы я просто заплатил старый штраф, я бы тем самым признал себя виновным в превышении скорости. А тогда страховая компания повысила бы страховку на мой автомобиль, и я бы потерял еще больше — в точности, как только что объяснял мне лейтенант Санчес про банк.

Но ни гибкость американской юридической системы, ни даже возможное согласие университета не поднимать шум в этот раз мне все равно помочь не могли. Миллионы из банка я не крал, где они сейчас находились, не знал, и шанс на спасение у меня был один — все отрицать. В конце концов, я имел железное алиби — Инку. Правда, Инка могла заупрямиться, но дело было слишком серьезным, и вряд ли она решилась бы врать в суде под присягой. На этой позиции я остановился и решил оборонять ее, как бы страшно мне ни было.

Глава 3. Как стать богатым

А страшно было очень. К сожалению, какую бы позицию я ни занял, любая из них легко могла развалиться. Потому что, хоть я и успокаивал самого себя, мои отношения с американским законом все-таки были натянутыми. Правда, как я считал, не по моей вине.

Собственно, никого конкретно и винить было нельзя. Если вдуматься, виновато было опять-таки наше славное прошлое. В нашей солнечной советской стране все жили не просто дружно, но, главное, одинаково. Кто-то лучше, кто-то хуже, но — не слишком, так что настоящей зависти друг к другу не было. Даже хозяева жизни, партийные и прочие функционеры, хоть и имели доступ к положенным по рангу кормушкам, но тактично не демонстрировали свое личное изобилие на людях. И народ в целом это одобрял. Всех нас воспитывали в честной бедности, и поэтому мы с детства были уверены, что честно разбогатеть нельзя — надо или красть государственное добро, или брать взятки, или еще как-то нарушать закон. Эта уверенность незаметно закрепилась в сознании как четкое правило, но в чуть-чуть измененном виде: чтобы разбогатеть, нужно нарушить закон. Пока солнечная страна еще не развалилась, в подтверждение этого правила приводилось неправедное богатство жителей проклятого Запада — откуда, как не от ограбления всего остального мира оно взялось? А когда страна развалилась, смотреть на Запад стало уже не нужно — примеры успешного и безнаказанного воровства появились во множестве прямо у нас в Минске.

Оказавшись в Соединенных Штатах Америки, я, как и все, погрузился в обычную жизнь советского эмигранта. И хоть с первого дня я и моя жена стали трудиться, начиная с утреннего развоза газет, уборки чужих домов и изготовления тортов на продажу, честным американским заработком это назвать было нельзя, потому что налоги государству мы не платили — все расчеты были только в наличных. Со временем мы встали на ноги, нашли работу поприличнее: жена Рая — в детском садике, а я сам, как уже известно, стал программистом. Появился более или менее стабильный доход, уже не скрываемый от государства. Но, увы, разбогатеть — хотя бы даже купить свой собственный дом — нам никак не удавалось. А время шло, и нашей дочери Леночке уже пора было думать о поступлении в колледж года через три-четыре. И тут мой друг Зиновий Дворкин рассказал нам о своей грандиозной идее.

Я знал Зиновия — он почему-то обижался, когда его называли просто Зямой, - еще с той поры, когда мы оба учились в 30-ой средней школе, что на улице Революционной. Мы не были близкими друзьями, но относились друг к другу с симпатией. Зиновий был аккуратным, подтянутым и очень умным, но маленького роста и совсем не спортивным. После школы я поступил в Политехнический институт на энергофак, а он — в Белорусский университет на математику. Время от времени мы встречались, и я знал, что он хоть и попал в аспирантуру, но диссертации защитить не смог и стал работать в каком-то НИИ где занимался, в основном, программированием. Таким образом, к тому времени, когда он, как и все наши знакомые евреи, начал поговаривать об отъезде, хорошая специальность у него в руках уже была. В положенный срок он уехал, и, по слухам, неплохо устроился в Чикаго. Когда, лет через десять, туда приехали и мы, Зиновий был уже почти стопроцентным американцем — уверенным в себе свободным человеком, почти полностью сохранившим буйную курчавую шевелюру. На вновь прибывших он походил только тем, что тоже постоянно носил костюм и галстук. Однако те донашивали свои советские запасы, а Зиновий каждые полгода покупал новую пару, поскольку, как он объяснял, в фирме, где он работает, иначе нельзя. В Чикаго мы стали гораздо ближе, встречались чаще, иногда даже вспоминали родную школу и Зиновий объяснял нам с Раей, как правильно жить в Америке. Надо признать, что его советы во многом помогали — например, это он первый подсказал мне, что пора, по его стопам, податься в программисты.

Откровенно говоря, программист я был еще тот. Вся моя подготовка ограничивалась курсами по программированию, на которых я как-то отсидел три месяца по разнарядке нашего проектного института в Минске. Но года полтора тому назад в Америке состоялся всеобщий призыв в программисты под лозунгом «Ошибка-2000», если кто еще помнит о такой. Под самый конец тысячелетия американцы вдруг жутко испугались. Им показалось, что банковские и прочие программы, написанные много лет назад, перепутают новый двухтысячный год и тысяча девятисотый, поскольку на обозначение года, по тогдашней экономии машинной памяти, отводилось всего две цифры. Под это дело в программисты брали всех, кто мог хоть как-то отличить компьютер от просто телевизора. Со страшным скрипом, скрежетом и конечно с новыми ошибками новобранцы переписали старые программы на четыре цифры. Разумеется, впереди всех — даже впереди индусов и китайцев — были наши люди, раньше всех сообразившие, какая замечательная халява подвернулась. К сожалению, конец халявы предвиделся ровно первого января двухтысячного года, и большинству переписчиков предназначено было вновь оказаться за воротами — в том числе и мне.

Так вот, когда уже стало ясно, что сразу после встречи Нового 2000 года я окажусь не у дел, Зиновий позвонил мне и предложил встретиться в субботу у меня на улице Калифорния, где я тогда жил — это на северных окраинах Чикаго, там, где собственно город Чикаго переходит в пригород Скоки. Еще точнее, это рядом со знаменитой улицей Диван, которая имела все шансы стать чикагской Брайтон-Бич, если расположившихся было на Диване русских потихоньку не потеснили бы индусы. Сам Зиновий давно жил в своем доме в очень неплохом пригороде Гленвью, гораздо севернее — в Чикаго чем севернее, тем богаче и престижнее.

Разумеется, Зиновий был приглашен на обед, приехал, мы выпили и закусили, и он спросил у меня, знаю ли я, что в данный момент происходит на бирже, или, как он сказал, на маркете. Убедившись в моем невежестве, он объяснил, что маркет круто и уже давно идет вверх — особенно все, что связано с компьютерами и программным обеспечением. Люди, купившие, к примеру, год назад акции фирмы «Майкрософт», уже окупили свои вложения чуть ли не трижды. А цены на акции некоторых маленьких, но перспективных компаний поднялись в десятки раз. В подтверждение своих слов Зиновий вытащил из папки толстенный номер газеты «Уолл-Стрит Джорнел» с итогами третьего квартала. Таблицы акций все были исчерканы разноцветными карандашами — Зиновий провел большую работу, — и из них было видно, что Зиновий говорит правду.

В такой ситуации, сказал Зиновий, не заработать на этом подъеме может только ленивый. Он сам уже кое-что вложил в маркет, причем вполне успешно, а теперь предлагает заняться инвестициями и мне.

Признаться, я рассмеялся. На квартиру, хозяйство, автомобили, мой и Раисы, — в общем, на жизнь, — мне тогда хватало, но это было почти и все. А ведь надо было хоть что-то отложить на будущее, для дочери. Поэтому сама мысль о том, чтобы найти деньги еще и на вклад в маркет, была в самом деле смешной. К тому же, сказал я Зиновию, допустим, я куплю акции на общую сумму долларов двести — больше не могу, — и через год получу целых пятьсот, а то и шестьсот. Все равно, мои денежные проблемы это не решит. А свободных двухсот тысяч долларов — чтобы получить пятьсот тысяч, — у меня нет. Да и ты мне вряд ли одолжишь столько — это ведь не как когда-то, до получки.

Зиновий, однако, не смеялся. Вместо этого он сказал, что одолжить двести тысяч он, конечно, не может, но может подсказать, где их взять, чтобы обернуть через биржу и получить гарантированную прибыль. Он продумал и просчитал абсолютно надежную и простую комбинацию, как именно это сделать. Но комбинация требует участия двоих, поэтому он предлагает мне вступить в долю. Доходы мы делим ровно пополам, причем никакого вступительного взноса не требуется. Более того, небольшие начальные расходы он оплатит сам. Он предлагает сотрудничество именно мне, поскольку он знает меня всю жизнь, и уверен, что обмануть его я не способен.

Последняя фраза прозвучала несколько двусмысленно — уж не считает ли он меня полным идиотом, - но Зиновий тут же меня успокоил. Во-первых, сказал он, имеется в виду именно моя честность и порядочность, а не что-нибудь иное. Во-вторых, вся комбинация основана на умелом использовании компьютеров, а в этом, нельзя не согласиться, Зиновий разбирается куда получше меня. Хорошо, сказал я, объясни идею, а там посмотрим. По требованию Зиновия, я поклялся, что сохраню его замысел в тайне — дал, так сказать, подписку о неразглашении, — и Зиновий начал излагать свой план.

Прежде всего, он объяснил, как покупают и продают акции через Интернет. Существует несколько сайтов — адресов на Интернете, — принадлежащих брокерским компаниям, тем, которые получили право торговать акциями на бирже. Любой желающий может открыть свой счет в такой компании, положить на него какую-то сумму, и в ее пределах заказать покупку акций по своему выбору через Интернет, заплатив компании-посреднику минимальные комиссионные. При этом компания гарантирует, что с момента получения заказа до момента покупки акций пройдет не более тридцати секунд — иначе заказ будет выполнен бесплатно, без комиссионных. Те же правила действуют и при продаже акций. Брокерские компании дают также возможность следить за ценами акций почти в реальном времени, с запозданием всего на пять-семь минут.

Таким образом, если, к примеру, ты купил тысячу акций по пятнадцать долларов штука в час дня, а к двум часам их стоимость уже пятнадцать долларов тридцать центов, то, продав их в этот момент, ты заработаешь по тридцать центов на каждой акции, итого триста долларов.

В этот момент моя жена Рая, которая не сводила с Зиновия глаз, заметила, что такой способ разбогатеть — покупать дешево и продавать дорого, — известен испокон веку. Если знать заранее, какие акции подымутся, а какие упадут, то и работать не надо было бы. На это Зиновий, пришедший к нам, кстати, один, без жены, похвалил Раину сообразительность. В этом-то, сказал он, вся соль его замысла. Он не собирается сидеть и ждать, опустятся акции или поднимутся — он сам будет управлять их повышением или понижением.

Если бы я не был в приятном состоянии легкого алкогольного опьянения, наш разговор на этом бы и закончился. При всем моем уважении к Зиновию я не стал бы выслушивать такие фантазии, тем более, что обычно спокойный Зиновий уже явно возбудился. Он ослабил узел галстука — пиджак он так и не снимал, — и, хотя его лицо оставалось, как всегда, бледным, кончики ушей уже явно покраснели. Но тогда я рассудил, что гостя, пусть даже и фантазера, прерывать не годится. В конце концов, до сих пор ничего, кроме хорошего, мы от Зиновия не видели. Поэтому я промолчал, а Зиновий продолжил.

Желающих разбогатеть на покупке и продаже акций через Интернет, сказал Зиновий, десятки, если не сотни тысяч. В основном это простые американцы, не располагающие серьезными деньгами — они могут вложить в это дело тысяч по пять-десять, не больше, причем они не могут вкладывать их на долгий срок. Поэтому эти люди стараются найти быстро растущие маленькие компании, особенно только что возникшие, чтобы купить их акции, пока они на подъеме, а потом тут же, через несколько дней, а то и часов, продать. Но как узнать, какая компания пойдет вверх, а какая вниз? Серьезные аналитики, экономические прогнозы которых заполняют газеты и телевидение, мелкими компаниями не занимаются, они прогнозируют поведение экономики в целом, или ее отдельных отраслей.

Именно эту нишу и решил заполнить Зиновий. Он открыл на Интернете свой собственный сайт, на котором ежедневно появлялись рекомендации по покупке тех или иных акций маленьких компаний. Сообщалось, например, что акции компании АБВ вскоре должны повыситься, потому что компания разработала, к примеру, перспективную технологию пересадки печени. Такую информацию о компании АБВ легко было найти, и она была совершенно правдивой. Это, однако, еще не означало, что ее акции действительно пойдут вверх. Но предсказания, появившиеся на сайте Зиновия, в самом деле сбывались, причем буквально на следующий день.

Техника этого маленького экономического чуда была такая. Компания АБВ выбиралась среди совсем новых, у которых общее количество акций на бирже было сравнительно небольшим, скажем, двести тысяч, причем каждая стоила немного, допустим, пятьдесят центов. Одновременно с тем, как Зиновий рекомендовал покупать акции АБВ, он сам покупал, к примеру, десять тысяч этих акций, то есть пять процентов от общего количества. Пять процентов — это большой объем, и биржа реагировала на такую крупную покупку повышением цены, ведь акции АБВ внезапно начинали пользоваться спросом. Читатели сайта Зиновия, убедившись, что цена рекомендованных акций действительно пошла вверх, сами начинали их покупать, отчего акции поднимались еще выше и на следующий день достигали, скажем, пятидесяти трех центов. В этот момент Зиновий продавал акции, заработав за день шесть процентов от вложенной вчера суммы. Опять-таки, из-за крупной продажи начинался обратный процесс, и цена акций компании АБВ быстро снова возвращалась к исходным пятидесяти центам, а то и ниже. Те, кто успевал вовремя от них избавиться, не теряли ничего. Ну, а те, кто не успел…

Самое замечательное, что никакого мошенничества, по крайней мере легко доказуемого, здесь не было. Зиновий имел полное право уверовать в перспективы компании АБВ, поделиться своей уверенностью с читателями сайта — свобода слова гарантируется нашей американской конституцией, — а на следующий день разочароваться в этих перспективах. Поверившие Зиновию вкладчики не могли узнать, что первоначальный подъем цены спровоцировал сам Зиновий — тайна вкладов у нас в Америке соблюдается строго. А если бы и узнали, претензий к нему быть не могло. Никакого отношения к компании АБВ Зиновий не имел, и решение купить ее акции читатели сайта принимали самостоятельно.

Рая слушала Зиновия как завороженная. Я, однако, все еще упорствовал и пытался найти ошибку в его рассуждениях. Но ошибки не было. В самом деле, схема Зиновия опиралась на три главных компонента, каждый из которых уже существовал. Десятки начинающих компаний со сравнительно небольшим общим количеством акций появлялись на маркете ежедневно. Мелких вкладчиков, желающих быстро заработать — то есть потенциальных читателей Зиновия — было сколько угодно. А купить или продать акции с помощью Интернета можно было, как уже говорилось, за тридцать секунд.

Мало того, схема уже работала. Из той же папки Зиновий достал свои записи с названиями компаний и суммами сделок, из которых следовало, что он четыре раза за последний месяц проводил описанную операцию со средней прибылью три-пять процентов. За месяц — двенадцать-пятнадцать. А за год — посчитайте сами.

Когда я все это усвоил, мои уши, признаюсь, тоже разгорелись. Я понял, что пора предложить Зиновию снять, наконец, пиджак и выпить еще по одной. Я был прав — Зиновий уже настолько завелся, что сделал и то, и другое. О Рае и говорить нечего — она метнулась на кухню и как раз успела вовремя с новой, не запланированной ранее, партией бутербродов с икрой. Мы поздравили Зиновия с успехом его замечательной идеи. Еще раз подтвердилось, что голова у Зиновия работала прекрасно. На нашей исторической родине, в Минске, о таких, как Зиновий, старые евреи с уважением говорили: «а идише копф», что в вольном переводе значит: «настоящая еврейская голова». В Чикаго, где полно своих собственных евреев, те же самые старые минские евреи теперь говорят совершенно то же самое, но по-другому: «американцам такого не придумать».

После поздравлений я спросил Зиновия, зачем ему, в сущности, партнер, если он и так прекрасно справляется со своим бизнесом. Оказалось, что партнер нужен потому, что Зиновию недостает денег — он может вкладывать в каждую операцию не более пяти тысяч. Таким образом, он зарабатывает всего около двухсот долларов за раз, поднимая и опуская акции только какой-нибудь одной компании, притом очень маленькой. А если бы в его распоряжении были, к примеру, пятьсот тысяч, можно было бы работать с компаниями побольше, и не с одной, а с несколькими сразу. И заработок, естественно, был бы в сто раз больше.

Потом, когда мы с Раей обсуждали визит Зиновия, она сказала, что больше всего ее удивила откровенность, с которой Зиновий назвал сумму, какой он может располагать — всего пять тысяч. Она считала его намного более богатым. Меня же удивило другое — неужели Зиновий всерьез думает получить сотни тысяч долларов через меня? Если он знает, как это сделать, то зачем ему я? А если, по какой-то неизвестной мне причине, деньги могу добыть только я, а не он, то зачем мне вкладывать их в его комбинации? Мне и так уже будет хорошо.

Зиновий одобрил мою прямоту, и подчеркнул, что ее-то он и ценит во мне больше всего. По его замыслу, деньги, которые я мог бы ему предоставить — впрочем, заметил Зиновий, не ему, а нашему совместному предприятию — не будут, строго говоря, моими. Я буду их одалживать, причем на очень короткий срок, всего на пару часов. Этого времени должно хватить, чтобы купить указанные Зиновием акции, пока цена их еще на нижнем пределе, и продать, когда цена повысится.

Я не успел еще задать очевидный вопрос — а кто же одолжит мне такую сумму, — как Зиновий уже ответил на него. Никто, сказал он, по своей доброй воле не даст такие деньги ни мне, ни ему. Но подержать их в руках, тем не менее, можно. Подержать — и вернуть в целости, хоть и без ведома владельца, но ничем не нарушая его прав и спокойствия. Ни о какой краже, сказал Зиновий в ответ на мои возражения, и речи быть не может. Как ни высоко он ценит мою прямоту, в том числе и уважение к закону, некоторая гибкость, особенно в американском окружении, все же необходима. Предположим, я бы получил доступ к банковскому счету, на котором лежит миллион долларов, причем я бы твердо знал, что в ближайшие два часа никто не добавит и не снимет с этого счета ни цента. Более того, эти два часа банк не будет даже знать, сколько, собственно, денег находится на счете. Если я считаю, что попользоваться этим миллионом в течение двух часов, пока он так и лежит мертвым грузом — это кража, тогда забудем все о чем мы говорили, кроме обещания о неразглашении. Перейдем лучше к мясу а-ля де Голль, которое нам было обещано как главное блюдо сегодняшнего ужина.

Рая было подхватилась снова, но она уже настолько увлеклась этим разговором, что пересилила свой инстинкт хозяйки и соврала, что мясо еще должно с полчаса постоять. Мне пришлось что-то отвечать Зиновию. С одной стороны, я чувствовал определенную опасность в его предложении, но, с другой стороны, картина, которую он нарисовал, была действительно почти в рамках закона, и, следовательно, бояться было почти нечего. С третьей стороны, никаких других шансов реально разбогатеть за все годы нашей эмиграции у нас не появилось. Да, еще лет за десять мы бы выбились на уровень того же Зиновия — свой дом в хорошем районе и дочь в приличном колледже, — а к пенсии, пожалуй, и выплатили бы долг за этот дом. Но разве стоило ломать жизнь и отправляться в Америку — страну неограниченных возможностей, — только за этим? Вот она, возможность — хватайся за нее!

И я сказал Зиновию, что, в принципе, он меня убедил. Так и быть, я согласен взять миллион во временное пользование, если он объяснит мне, где такие миллионы плохо лежат. Честно говоря, мне самому было интересно, что же Зиновий придумал на этот раз. И Зиновий не подвел. Он снова изложил такую комбинацию, которую ни одному американцу и вправду не придумать.

Биржа, по словам Зиновия, открывается в Нью-Йорке, на восточном побережье, в девять тридцать утра каждый рабочий день. Только после этого можно продавать и покупать акции — и через Интернет, и любым другим способом. В Чикаго в это время восемь тридцать, а на западном побережье, где-нибудь в Лос-Анджелесе, еще только шесть тридцать. До открытия большинства банков на Западе еще по крайней мере два с половиной часа, поскольку обычно до девяти по местному времени они закрыты. Конечно, обмен денег между крупными банками производится круглосуточно по всей стране, но для этого используются внутренние счета банков. На внешних же счетах, то есть на счетах организаций и отдельных лиц, пользующихся банком, всегда могут находиться какие-то суммы, еще не переведенные на внутренний счет. Эти активы западных банков как бы заморожены на два с половиной часа каждое утро. Они-то и есть те самые миллионы, которые лежат и ждут, когда умный человек позаимствует их на два часа, чтобы обернуть на бирже и возвратить назад в целости и сохранности.

Однако взять миллионы взаймы без ведома банка не так просто. Грубо взламывать защиту центральных банковских компьютеров, чтобы на этом тут же попасться, могут только идиоты. Совсем другое дело, если я получу неограниченный доступ к компьютерам, обеспечивающим связь между какой-нибудь организацией и ее счетом в данном банке, причем такой организацией, которая переводит деньги в банк каждый день. Неплохо также, если бы банк не знал с вечера, сколько денег на этом счете окажется утром. Скажем, организация каждый день собирает с клиентов платежи, причем нерегулярно, так что всякий день они разные. Последний платеж приходит, к примеру, в семь вечера, и вся собранная за день сумма тогда же направляется по компьютеру в банк, на внешний счет этой самой организации.

Но в семь вечера по местному времени банк уже закрыт — он закрывается в пять — и, сколько денег поступило на этот счет, работникам банка станет известно только не ранее девяти утра назавтра. К этому времени в Нью-Йорке будет уже двенадцать, и биржа уже проработает два с половиной часа. Значит, в течение двух с половиной часов — до открытия банка — деньги, переведенные вчера на счет нашей гипотетической организации будут лежать нетронутыми, и банк даже не будет знать, сколько их. Остается не полениться, встать пораньше и направить эти еще неучтенные деньги из банка на открытый нами наш собственный счет брокерской компании в Интернете. Затем купить нужные акции, как только биржа откроется, продать их через два часа, и возвратить заем банку за полчаса до открытия. А заработанные на бирже деньги сбросить на отдельный счет, открытый в совершенно другом месте.

Рая не могла больше делать вид, что мясо не готово — оно и вправду могло перестояться, — и подала его на стол. Если кому интересно, мясо а-ля де Голль состоит из небольших кусочков шпигованной чесноком говяжьей вырезки, каждый из которых обернут ломтиком жирной свинины или бекона. На эту конструкцию сверху обильно натирается сыр, кладется репчатый лук, и все вместе запекается в духовке на медленном огне. Блюдо это Рая переняла у одного нашего минского приятеля, прекрасного кулинара, который утверждал, что придумал его сам. В Минске мясо а-ля де Голль в исполнении Раи всегда имело ошеломительный и вполне заслуженный успех. В Чикаго, однако, некоторые из наших знакомых — но, слава Богу, не Зиновий — сурово напомнили нам, что употребление свинины, а тем более смешение мясных и молочных продуктов есть открытый вызов законам кашрута, еврейской религиозной диеты. При этом, впрочем, от поедания некошерного мяса а-ля де Голль они не уклонялись, хоть и испытывали, наверное, смешанные чувства.

Похожие чувства испытывал теперь и я. Моральных сомнений — брать или не брать деньги у банка во временное пользование — у меня, как и у всякого советского человека, не было и быть не могло. К тому же изящная комбинация, задуманная Зиновием, выглядела вполне безопасной и почти законной. Однако, по-моему, один ее элемент все-таки предполагал явное правонарушение. Ведь мне предстояло незаконным образом проникнуть в компьютер, управляющий внешними счетами банка. Я уже достаточно разбирался в компьютерах, чтобы понимать, что каждый раз, когда один компьютер связывается с другим, этот факт регистрируется с указанием адресата и времени связи, так что несанкционированное подключение к любому компьютеру легко может быть обнаружено.

Зиновий сперва покончил с мясом а-ля де Голль — он, между прочим, вообще не умел делать несколько дел сразу, — а затем начисто отмел мои возражения. Ни о каком несанкционированном подключении речи не пойдет, поскольку компьютер, с которого я буду проводить свои операции, наоборот, как раз и будет чуть ли не основным партнером банковского компьютера. Видя мое недоумение, Зиновий пояснил, что для этого я должен поступить на работу в бухгалтерскую систему какой-нибудь организации на западном побережье, которая постоянно связывается с каким-нибудь местным банком. Тогда мой компьютер по долгу службы будет обязан постоянно подключаться к компьютерам банка, и никто не сможет доказать, что два-три лишних соединения рано утром были злонамеренными, а не просто, скажем, регулярной профилактикой. К тому же, за год работы я неплохо освоил устаревший алгоритмический язык COBOL и, следовательно, мог успешно конкурировать с американскими программистами в немногих уцелевших заповедниках COBOL'а вроде бухгалтерии.

За десертом — свежеиспеченные булочки с корицей и шоколадный мексиканский ликер — моя дальнейшая судьба была окончательна решена. На следующей неделе я разослал запросы о возможном трудоустройстве — то, что у нас называют «резюме» — во все многочисленные университеты и колледжи, расположенные на запад от Скалистых гор. В резюме я описывал свой несуществующий многолетний опыт бухгалтерско-банковской работы до моего приезда в Америку, а также мои успехи в программировании после приезда, особенно на языке COBOL. На этом основании, проверить которое, конечно, никто не смог бы, я предлагал свои услуги в качестве программиста, связанного с бухгалтерией. Университеты и колледжи были избраны потому, что их фонды достаточно велики, и, в отличие от, скажем, корпораций, режим работы там посвободней — никто не удивится, если программисту удобней сидеть на рабочем месте не с девяти до пяти, а с шести до двух. Надо сказать, что идея насчет университетов пришла в голову мне самому, а не Зиновию, и я был горд, когда Зиновий с энтузиазмом ее поддержал.

Дальнейшее очевидно. Через месяца полтора двое из семидесяти восьми опрошенных учебных заведений — колледж по подготовке медицинских сестер в городе Спокане, штат Вашингтон и Аризонский университет, — сообщили, что у них есть подходящие вакансии программистов, связанные с бухгалтерскими операциями. Остальные прислали вежливые пожелания успехов в поисках работы. Из Спокана и из Тусона мне позвонили и поскольку я заранее очень тщательно подготовился к разговору, раскопав на Интернете все, что мог о моих возможных работодателях, я получил предложения приезжать от обоих. Время в штате Вашингтон — не путать со столицей нашей новой родины городом Вашингтоном — сдвинуто, по сравнению с Нью-Йорком, на три часа, а в штате Аризона только на два, что, конечно, было менее удобно для нашей затеи. Но зато Аризонский университет, судя по информации на Интернете, был намного больше и богаче споканского колледжа медсестер. К тому же, оказалось, что штат Аризона не желает подчиняться общеамериканскому стандарту и не переходит, как все остальные, на летнее время с апреля по октябрь включительно, поэтому летом разрыв во времени с Нью-Йорком составляет все те же три часа. Правда, платили в Аризонском университете очень скромно — все мои познания оценили всего лишь в тридцать семь тысяч в год, что настоящему американскому программисту в разгар экономического бума никакая компания даже и не смела предложить

В октябре прошлого 1999-го года я сел на самолет до Тусона — билет, как и обещано, был куплен Зиновием, — и, с благословения моей жены Раи, приступил к работе. В семь утра, еще в темноте, я приходил в наш отдел и получал очередное электронное послание от Зиновия. Выглядело оно в точности, как шифровка для Штирлица, например: MNTH — 15, IHKO — 20, MDRG — 15, KOTH — 40, VBHU — 10. Буквы означали компании, намеченные Зиновием к покупке и расхваленные на вчерашнем выпуске его сайта, а цифры — сколько процентов от общей суммы он рекомендует потратить на каждую компанию. Я выходил на банковский компьютер, с которым был связан постоянно и смотрел, какой суммой я могу располагать сегодня.

Как правило, это было не менее пятиста тысяч долларов. Я разбрасывал эти деньги по позициям «купить» на сайте интернетовской брокерской компании и ждал открытия биржи. В семь тридцать по аризонскому времени биржа начинала работу, и нужные мне акции немедленно покупались. В восемь двадцать, минута в минуту, я отдавал команду «продать», и к восьми тридцати деньги — за исключением прибыли — снова переводились в банк. За поведением купленных акций за проходившие пятьдесят минут я не следил — лишнее волнение мне было ни к чему. До сих пор, хвала Господу, мы никогда не проигрывали, хотя прибыль всякий раз была небольшой — процента полтора-два. Из этой прибыли за первые три недели мы создали неприкосновенный фонд, с тем, чтобы покрыть банковские потери, если в какой-то черный день мы все-таки проиграем. Когда фонд был создан, половину прибыли я стал переводить на счет Зиновия в респектабельной брокерской конторе «Фиделити Инвестментс», а вторую половину — на свой личный счет в той же «Фиделити». На эти деньги я немедленно покупал, на этот раз через «Фиделити», акции для себя по своему выбору. Я облюбовал быстро растущие в цене интернетные компании CMGI, ICGE и EMRG, — и, на сегодняшнее утро, мои честно заработанные вклады в «Фиделити» уже составляли около пятидесяти тысяч.

И вот теперь, когда все уже было налажено, а аризонское время отодвинулось еще на час, обещая нам солидное увеличение заработка, случилось именно то, что мы с Зиновием считали невозможным. Какой-то идиот использовал мой компьютер, чтобы внаглую обокрасть банк, и я сразу очутился в положении обвиняемого. При этом рассказать полиции всю правду о моих контактах с банком я, конечно, не мог. А достаточно убедительно врать я не умел — насчет моей прямоты Зиновий был, как всегда, прав.

Глава 4. Отпечаток пальца

Между тем Сэм и Санчес закончили выяснять отношения, и лейтенант снова повернулся ко мне. Но только я собрался заявить ему, что знать ничего не знаю и ведать не ведаю, ситуация опять резко изменилась. В дверь постучали и не дожидаясь ответа вошли двое незнакомцев. Пока дверь была открыта, было видно, что в коридоре возле моего кубика чем-то заняты несколько университетских полицейских в такой же, как и у Санчеса, черной форме.

Хоть вошедшие не были знакомы ни мне, ни Сэму — во всяком случае, судя по его удивлению, — лейтенант Санчес, по-видимому, знал их хорошо. Он явно помрачнел и без всякого энтузиазма представил незнакомцев Сэму — но не мне.

— Мистер Льюис, — сказал он, — познакомьтесь с агентом Джеймсом Фаррелом. А это — агент Роберт Чен.

— Как поживаете, мистер Льюис, — широко улыбнулся невысокий блондин Фаррел. — Очень рад с вами познакомиться.

А худой и неожиданно высокий китаец Чен произнес еще более изысканную формулу приветствия:

— Встретить вас, мистер Льюис, — сказал Чен, - для меня почет и удовольствие.

Непохоже было, чтобы Сэм разделял это удовольствие, но он, тем не менее, ответил, как и следовало, что также весьма рад. Он даже обменялся с вошедшими рукопожатиями. Сесть он им, однако, не предложил, что их совершенно не смутило — они и без приглашения уселись на свободные стулья, аккуратно подтянув штанины одинаковых темно-серых брюк. Кроме того, на Фарреле был темно-серый же пиджак и синий галстук, а на Чене — голубая спортивная курточка.

— Ну, как дела, Фрэнк, — обратился Фаррел к лейтенанту Санчесу, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания. — Я вижу, ты уже работаешь вовсю. Похоже, еще немного, и нам с Бобом тут нечего будет делать.

— Вам и сейчас здесь делать нечего, — неприязненно сказал Санчес. — Это расследование веду я, и оно находится вне вашей юрисдикции. Собственно, оно уже почти закончено, и университету ваша помощь совершенно не нужна. Хотя, конечно, я благодарен вам обоим за то, что вы ее предлагаете.

— Да, — подхватил Сэм, в первый раз поддержав лейтенанта, — университет благодарит вас за помощь, но мы справимся и сами.

— Вы так и не дадите нам поговорить с этим милым джентльменом? — спросил Чен, кивая в мою сторону. — Он уже все вам рассказал?

— Почти, — сказал лейтенант, — и, если бы не ваше вмешательство, мы бы уже давно договорились по-дружески. Не правда ли, Лио?

В продолжение всего этого разговора я не произнес ни слова, и не только потому, что никто меня и не просил ничего говорить — я лихорадочно соображал. Мой мозг работал может быть и не очень четко, но удивительно быстро — должно быть от испуга. Я не знал, кто такие агенты Чен и Фаррел, но я видел, что они совсем не друзья лейтенанту Санчесу. A загонял меня в угол пока что именно Санчес, и я решил для начала выяснить, в чем разница между ним и этими двумя. Поэтому я не стал торопиться отвечать Санчесу. Вместо этого я спросил, обращаясь к Чену:

— Могу я узнать, кто вы такие?

— Да, разумеется, — ответил за Чена Фаррел. — Мы из Федерального бюро расследований.

Агент Фаррел вынул из внутреннего кармана пиджака раскладную прозрачную обложку из пластика и раскрыл ее, не выпуская из рук. Сине-белое удостоверение ФБР с цветной фотографией Фаррела размещалось в верхней половине, а в нижней половине был укреплен внушительный, то ли медный, то ли латунный опознавательный знак агента ФБР. Агент Чен просто распахнул полы своей курточки — такая же обложка, уже раскрытая, была подвешена на нагрудном кармане его рубашки.

Я отметил мельком, что я бы в жизни не отличил настоящего удостоверения ФБР от поддельного — в этом смысле было хорошо, что лейтенант Санчес знал обоих агентов лично. Не успел я удивиться появлению на сцене еще и ФБР, как Санчес заговорил снова:

— Ребята, — твердо сказал он, обращаясь к ФБР-овцам, - я еще раз хочу вам напомнить, что это — Аризонский университет, где действуют законы суверенного штата Аризона. Это — моя территория, и только я могу вести здесь расследование любого правонарушения, нравится вам это или нет. Вы прекрасно знаете, что я вам не подчиняюсь.

Мой мозг продолжал фиксировать происходящее. Во-первых, Санчес употребил слово «правонарушение», а не «преступление», имея, наверное, в виду возможность полюбовного соглашения, о которой он говорил мне до прихода двух агентов. Во-вторых, стало яснее, почему он противится вмешательству ФБР. Чья тут юрисдикция, и кто главней — суверенный штат Аризона или федеральное правительство, — мне лично было совершенно наплевать. Но для лейтенанта Санчеса это имело решающее значение. По его мнению, преступник — это я — уже был у него в когтях. Признаюсь ли я в своих прегрешениях, или, наоборот, буду упорствовать, лейтенант Санчес уже может рапортовать университетскому начальству — он, действительно, подчинялся только университету, — что он свою работу успешно выполнил. А если ФБР вырвет меня из его когтей, успех придется разделить с конкурирующей организацией. К тому же, возможность мягко спустить всю историю на тормозах, договорившись со мной, будет упущена, за что Санчеса тоже не похвалят.

— Фрэнк, — примирительно сказал агент Чен, - не кипятись. Ты сам понимаешь, что у нас и без того дел по горло — нехватало нам только твоих проблем! Но здесь мы вынуждены вмешаться. Ты, наверное, еще не знаешь, что твой подопечный, — Чен взглянул на меня, — перевел украденные деньги в «Сити-Бэнк» в Нью-Йорке. А Нью-Йорк пока не находится в штате Аризона, так что это дело уже федерального масштаба. Кроме того, «Сити-Бэнк», как тебе, может быть, известно, был связан с делом Виктора Ливанова.

Все-таки агенты ФБР куда более тренированы для своей работы, чем аризонские полицейские. Вряд ли лейтенант Санчес смог бы правильно выговорить трудную русскую фамилию «Ливанов», а вот агент Чен, даром что китаец, произнес его без запинки. И Санчес явно слышал это имя не впервые. Он задумчиво покачал головой и посмотрел на меня с каким-то новым интересом и даже с уважением. Жаль только, что я не мог этого интереса разделить — никогда в жизни не встречал я никакого Виктора Ливанова и даже не слыхал о нем.

— Так что, Фрэнк, сдавай нам своего арестованного, а заодно и все, что ты уже накопал. — поддержал Чена Фаррел. — Можешь не сомневаться, твои заслуги будут отмечены. Я сам лично подам рапорт в Вашингтон, и директор Фри напишет в университет, что без тебя мы бы никак не справились с русской мафией. Ну как, договорились?

Упоминание о русской мафии, на этот раз уже вполне определенное, напугало меня до такой степени, что я непроизвольно взвыл:

— Какого арестованного? Какая русская мафия? Что еще за Ливанов?

Оставив все мои вопросы без ответа, Фаррел удивленно взглянул на Санчеса:

— В чем дело, Фрэнк? Ты его еще не арестовал?

Лейтенант замялся. Ему определенно не хотелось сообщать ФБР-овцам о том, как он уговаривал меня разойтись с университетом почти по-хорошему.

— Нет, — сказал он, — мы с Лио пока что просто беседовали. Без протокола и предупреждения о его правах. Мы так хорошо говорили, что я вообще не уверен, следует ли его арестовывать — как вы думаете, Лио? А что — у вас, ребята, есть ордер на его арест?

Тут замялись уже агенты.

— Мы не получили ордер, — признался Чен, — не успели. Мы думали, ты сам его оформишь. Но раз ты говоришь, что с ним можно разговаривать…

Не ответив Чену, Санчес посмотрел на меня, и, как и раньше, дружески улыбнулся.

— Лио, вы не возражаете, если мы немножко посплетничаем за вашей спиной? Я позову вас, когда мы закончим, — лейтенант приоткрыл дверь в коридор, — только не уходите далеко.

Не знаю, что было у Санчеса на уме, но я кажется, понимал, почему я еще не под арестом. В этой стране, чтобы арестовать человека, нужны веские основания. Если бы я напился и буянил у входа в наш административный корпус, или был бы задержан при попытке ограбления магазина, или просто сопротивлялся бы полицейскому — тогда любой патрульный имел бы полное право задержать меня и посадить в здешний участок на срок до сорока восьми часов. Однако, чтобы задержать меня за сомнительное ненасильственное преступление, которое еще не доказано, нужно разрешение судьи. Получить его, наверное, не так просто, иначе ФБР-овцы уже бы его имели. Впрочем, поскольку я подозреваюсь в связях с самим Виктором Ливановым — по всей видимости, крупным русским мафиози, — за разрешением дело не станет. Но пока американская бюрократия все же приоткрывала мне маленькое окошко — минут в пятнадцать.

Я встал со своего места, и, ни слова не говоря, покинул оффис Сэма. Дверь закрывать я не стал, чтобы Санчес видел, что я не собираюсь сбежать. Действительно, пытаться сбежать было бы глупо — да и куда? Предоставленную отсрочку я хотел использовать совсем по-другому. Пятнадцати минут до ареста вполне бы хватило, чтобы отправить по электронной почте сообщение Зиновию и предупредить его, что произошло. А может быть и успеть получить ответ.

Однако я недооценил предусмотрительность лейтенанта Санчеса. Люди в форме, которых я заметил, когда в дверь Сэма вошли агенты ФБР, были полицейскими техниками. Сейчас они уже покинули наш отдел, но наружная дверь была закрыта и сквозь стеклянную панель было видно, что у двери стоит полицейский — на всякий случай. Пока Санчес уговаривал меня признаться, полиция успела опечатать ящики моего стола и книжную полку. Опечатан — то есть обмотан крест-накрест полицейской желтой лентой — был и сам компьютер, и монитор, и даже клавиатура. На книжной полке раньше стояли несколько компьютерных инструкций в пластмассовых переплетах и навалом лежали распечатки тех самых бухгалтерских архивов по зарплате, которые мы с Джимом помаленьку превращали в компьютерные файлы. Теперь полка была пустой — видимо, техники унесли все это с собой. Кроме того, кругом был рассыпан черный, очень жирный на вид порошок, который, должно быть, использовался для снятия отпечатков пальцев.

У компьютера оставался еще только один молодой парень в черной форме и в тонких резиновых перчатках. Он стоял на полу на коленях и очень осторожно, мягкой кистью, счищал излишки порошка с верхней панели компьютера. Парень услышал, как я подхожу, обернулся — снизу вверх — и сказал:

— Привет, Лио! Ты что тут делаешь?

Память на имена у меня плохая, и я не помнил, как его зовут, но мы с ним были знакомы. Этот парень жил в том же доме, что и я, на той же Десятой улице. Наш одноэтажный дом состоял из двух десятков квартир, которые обрамляли внутренний двор с бассейном. По сути дела, бассейн занимал весь двор — оставались лишь асфальтированные дорожки на которые выходили двери квартир. Уже сейчас, в начале апреля, бассейн был открыт, и я, приходя с работы, с удовольствием в нем плескался. Большинство жильцов в бассейн пока не стремились, потому что ждали настоящего тусонского лета, но этот парнишка — как теперь выяснилось, полицейский — иногда ко мне присоединялся.

— Я здесь работаю, — ответил я, — а ты?

— И я тоже, — засмеялся он. — Вот, видишь, приходится вылизывать чей-то компьютер. Уж не твой ли?

— Мой, — согласился я. — А что?

— Тогда и отпечатки твои, — рассудил он. — Смотри, какой этот красивый.

С этими словами он сделал несколько завершающих взмахов кисточкой и указал мне на действительно очень отчетливый отпечаток пальца — черными штрихами на светлой поверхности. Отпечаток приходился в точности на кнопку «sleep». Если нажать на эту кнопку, система отключается и отсылает компьютер в «спящее» состояние. Эта была та кнопка, которую я не нажимал никогда. Так что мой напарник по бассейну ошибался — именно этот отпечаток оставил не я.

Я был уверен, что отпечаток не мой, еще по одной причине. Наклонившись поближе, я увидел деликатный завиток линий, напоминавший несколько перекошенную восьмерку. Линии были четкие и гладкие, как волны, их ничто не пересекало — а если бы отпечаток принадлежал мне, на нем был бы ясный поперечный след. Много лет назад, еще в детстве, я как-то занозил указательный и средний пальцы правой руки. Получилось заражение, на обоих пальцах образовались абсцессы, и пришлось вырезать кусочки гнойной ткани. Со временем все зажило, но поперечные шрамы на подушечках этих пальцев так и остались. А компьютер стоял на полу справа от моего рабочего кресла, и если бы я все-таки когда-нибудь нажал на кнопку «sleep», я бы сделал это или указательным, или средним пальцем правой руки.

С другой стороны, сегодня утром я застал компьютер в «спящем» режиме, чего раньше никогда не было. То есть, кто-то, причем нынешней ночью, нажимал на эту кнопку. И, вполне вероятно, отпечаток принадлежал тому самому взломщику, из-за которого я и попал в переплет.

Когда я все это сообразил, моей первой реакцией было вернуться в оффис Сэма и рассказать о своей находке лейтенанту Санчесу. Я даже повернулся и увидел через дверь, как агент Фаррел разговаривает по телефону, а Санчес что-то доказывает Сэму. Но я засомневался. Во-первых, эта находка сама по себе стоила мало. Она становилась важной уликой, только если поверить моим объяснениям насчет необычного поведения компьютера сегодня утром — а почему полиция будет мне верить? Во-вторых, один отпечаток чьего-то пальца на моем компьютере еще ничего не значит — моих собственных отпечатков на компьютере куда больше. Уборки, хоть и очень тщательные, проводились в нашем помещении по пятницам, а сегодня была среда — кто-то вполне мог побывать в нашем отделе с того времени. И, самое главное, Санчес, как и ФБР-овцы, уверен в том, что преступник найден, и новые улики, не подходящие к этой версии, его не обрадуют, совсем наоборот. Я, правда, не допускал, что американская полиция пойдет на намеренное уничтожение нежелательных улик — ну, а вдруг?

Из этого следовало, что отпечаток пальца настоящего взломщика надо было, на всякий случай, сохранить в своем распоряжении. И, по счастливой случайности, как раз сейчас я мог это сделать.

— Послушай, — сказал я молодому полицейскому, который тем временем встал на ноги и перешел к обработке монитора, — похоже, сегодня я уже тут работать не буду. Наверное, Фрэнк, — я нарочно назвал лейтенанта Санчеса по имени, словно речь шла о хорошем приятеле, — захочет поговорить со мной подольше. Ты не против, если я заберу свою сумку?

— Давай, — беспечно откликнулся парнишка, не отрываясь от работы.

Я протянул руку и снял с крючка, привинченного к стенке кубика, наплечную сумку, которую, как обычно, повесил туда утром. Помимо всякой мелочи вроде бумаг, карандашей и расчесок, в сумке лежал так называемый ноутбук — портативный компьютер со складывающимся плоским экраном, изящная вещица размером с большую книгу и стоимостью в две тысячи долларов. Ноутбук был совсем новый. Еще пару месяцев назад я бы не смог и мечтать о таком красавце. Но теперь, имея в запасе пятьдесят тысяч, я решил, что можно себя побаловать и завести ноутбук для домашнего пользования. Вот только оставлять такую ценность в квартире с очень ненадежным замком я не хотел. Поэтому со дня покупки ноутбук всюду путешествовал со мной в моей неразлучной сумке.

Я вытащил ноутбук из сумки. К нему, на гибком трехфутовом кабеле, был присоединен ручной сканер — штуковина вроде насадки на шланг пылесоса, только там, где у насадки широкая и сплющенная щель, у сканера просвечивала тонкая полоска стекла. За стеклом были расположены оптические датчики. С их помощью сканер различает более темные или более светлые участки на любой поверхности, в том числе и на листе бумаги. Достаточно провести стеклянную полоску, скажем, по странице книги, и сканер автоматически запоминает эту страницу целиком как картинку и переводит ее в электронный файл. Сканер был не мой, а казенный — мы использовали его для работы с архивами по зарплате, — но вчера я взял его домой, чтобы скопировать понравившийся мне орнамент на расписной бумажной салфетке, которую прихватил однажды из мексиканского ресторана. Вот это и была моя счастливая случайность.

— Черт, — сказал я полицейскому, — я чуть было сканер не стащил. Вот было бы делов, как ты думаешь?

— Не беда, — взглянул он мельком на ноутбук с присоединенным сканером, — отключай его и давай мне. Я его обработаю, когда с монитором покончу.

Я начал, вроде бы, отвинчивать крепление кабеля, но потом вместо этого включил ноутбук — слава Богу, батарея была заряжена, — и медленно провел полоской сканера буквально в двух-трех миллиметрах над кнопкой с отпечатком. Парнишка, по-прежнему занятый монитором, ничего не заметил. Изображение отпечатка тут же высветилось на экране ноутбука — качество было вполне приличным. Я свернул изображение в файл и засунул его поглубже в память ноутбука. После этого я отвинтил кабель полностью и положил сканер на стол, поближе к полицейскому.

— Спасибо, Лио, - пробурчал тот. — Ну что, больше ты ничего не украл?

Маленькая удача со сканером несколько меня приободрила, и я ответил с тем, что, должно быть, и называют юмором висельника:

— Говорят, что украл.

— Много? — поинтересовался полицейский.

— Полтора миллиона, - честно ответил я.

— А кто говорит?

— Твой босс, Фрэнк Санчес.

Полицейский внимательно посмотрел на меня, и сказал:

— Лио, ты только не обижайся… Ты старше меня, и образование у тебя есть, и человек ты неглупый. Но я тебе скажу, как есть — на полтора миллиона тебя не хватит.

И не успел я удивиться, откуда этот совсем молодой парнишка так хорошо разбирается в человеческой натуре, лейтенант Санчес уже призывно замахал мне рукой с порога оффиса Сэма.

Глава 5. Свободный выбор

— Ну вот, — жизнерадостно сообщил мне Санчес, — мы с ребятами обо всем договорились. Америка, как вы, Лио, уже знаете, страна беспредельных возможностей. Поэтому мы предлагаем вам на выбор: или вы соглашаетесь добровольно поехать со мной и этими джентльменами к ним в оффис, или я вас задерживаю до тех пор, пока они получат ордер на ваш арест, после чего мы опять-таки направляемся к ним. Что вы предпочитаете?

На мой взгляд, особой разницы между обоими вариантами не было. Но я уже знал, что, как говорят американцы, подвох всегда в подробностях. Эта поговорка особенно подходит к их невероятно запутанной юридической системе, в которой без адвоката обойтись невозможно. Поэтому я спросил, обращаясь ко всем представителям закона сразу:

— Могу я посоветоваться со своим адвокатом?

— У тебя в Тусоне есть свой адвокат? — удивленно спросил Сэм, опередив лейтенанта Санчеса, который явно хотел задать тот же самый вопрос.

— Да, — с гордостью ответил я. — Стьюарт Розенбергер.

— Ах, Розенбергер, — протянул агент Фаррел и посмотрел на Чена. Тот пожал плечами. — Ну, что ж, позвоните ему.

Я познакомился со Стьюартом Розенбергером довольно странным образом — в кондитерском магазине. Вскоре после моего приезда я обнаружил на улице Бродвей — в Тусоне тоже есть свой Бродвей — на пересечении с Генри-роуд, небольшое заведение под названием «Шок-энд-Лат». Там продавали шоколад любых сортов и в любом воплощении — конфеты, плитки, пирожные, горячий шоколад и так далее. А так как мало что может сравниться со вкусом черного горьковатого шоколада, в который окунается палочка из хрустящего сладкого теста, я иногда позволял себе после работы съездить в этот магазин и полакомиться. Однажды я отхлебнул больше, чем нужно по-настоящему горячего шоколада, и, не сдержавшись, произнес несколько энергичных, но, слава Богу, достаточно пристойных слов по-русски. И вдруг владелица магазина, немолодая, но миловидная дама обратилась ко мне на вполне приличном русском языке. Оказалось, что мама у нее была из России, отец из Польши, а сама она родилась в Израиле, куда семья эмигрировала еще до войны. Мы немножко поговорили о том, о сем, и она, посетовав, что в Тусоне очень немного людей, говорящих по-русски, предложила заходить почаще. В какой-то заход она и познакомила меня со своим приятелем Стьюартом, который тоже любил шоколад.

Стьюарт Розенбергер был старше меня лет на пятнадцать, но выглядел ничуть не хуже, чем я сам. Невысокого роста, подтянутый и энергичный, он обладал такой подвижной мимикой лица, что морщины, по-моему, просто не успевали образоваться. Стьюарт постоянно носил традиционную еврейскую шапочку-кипу и при знакомстве и при нескольких последующих встречах постоянно расспрашивал меня о еврейской жизни в Белоруссии вообще и в Минске в частности. Откровенно говоря, я мало что мог рассказать ему, поскольку почти ничего об этом не знал. Тем не менее, уверял он меня, наши беседы весьма помогали ему с точки зрения его профессии — Стьюарт был юрист, специализирующийся по вопросам иммиграции. Теперь он мой должник, говорил Стьюарт.

Я достал из сумки записную книжку и набрал телефон Стьюарта. Он оказался дома — это и был его оффис. Поскольку и ФБР-овцы, и лейтенант Санчес настороженно прислушивались к разговору, я сказал Стьюарту только то, что я попал в идиотскую историю и изложил предложение, сделанное Санчесом и ФБР. Стьюарт не задал ни одного вопроса, а когда я закончил, скомандовал:

— Скажи, что тебя будет представлять адвокат Розенбергер — Чен и Фаррел меня знают, — и что ты согласен добровольно давать показания, но только в моем присутствии. Я приеду к ним часа через полтора, раньше не смогу. И потребуй, чтобы они нашли переводчика для допроса.

— Но я и сам могу говорить по-английски, — сказал я.

— Тебе придется отвечать на серьезные вопросы, а для этого надо будет думать. Переводчик даст тебе дополнительное время, чтобы подумать. Поверь, я не в первый раз применяю этот прием. И вообще, если я согласился тебя представлять, это значит, что ты обязался меня слушать. Понятно?

— Йес, сэр, — ответил я по-военному. — Спасибо, Стьюарт, — и повесил трубку.

Когда я пересказал представителям власти слова Стьюарта, агенты переглянулись. Фаррел сказал, что ничего другого от адвоката Розенбергера он и не ожидал. Его не удивляет также, многозначительно добавил Фаррел, мое знакомство с Розенбергером, который, похоже, только и делает, что защищает сомнительных иностранцев от американского правосудия. Я благоразумно промолчал — Санчес, кстати, тоже воздержался от замечаний. Однако, пока — пока, подчеркнул Фаррел, - такой вариант им подходит. Они даже постараются, но не обещают, найти переводчика с русского. В конце концов, заключил Фаррел, арестовать меня они всегда успеют.

Я распрощался с Сэмом — он по-прежнему оставался хмурым, но уже снова обрел былую сдержанность, — и мы направились в даунтаун, в оффис ФБР. Весь путь пешком занял бы минут десять, но в Америке, понятно, пешком никто кроме меня не ходит. Мы поехали на двух машинах — оба агента вместе со мной, а лейтенант Санчес за нами в своем полицейском автомобиле. Я было испугался, что он посадит меня в свою машину, в специальное отделение для перевозки преступника — заднее сиденье, отгороженное двойной стальной решеткой, — но Санчес на это не претендовал. Меня усадили хоть и на заднее сиденье, но в обычную машину без решеток и даже наручники не надели. Правда, рядом со мной сидел агент Чен, и замки дверей были защелкнуты.

ФБР в Тусоне занимает два этажа в так называемом Федеральном Доме — одном из трех тусонских небоскребов. Все здание принадлежит федеральному правительству и все учреждения, которые подчиняются центральной власти — иммиграционное ведомство, ФБР, борьба с наркотиками, пограничный контроль, налоговая инспекция — располагаются именно здесь. Такие здания есть во многих крупных американских городах. Жизнь в Америке устроена так, что обычные американцы редко соприкасаются с федеральными чиновниками и люди зачастую даже не знают о существовании Федерального Дома в их городе. Например, многие жители Оклахома-Сити узнали о тамошнем федеральном здании только когда идейный борец с центральным правительством, отморозок Тимоти Маквей, припарковал рядом с ним фургон, набитый самодельной взрывчаткой и подорвал его с безопасного расстояния. Сто шестьдесят восемь человек из числа работающих в здании и их детей — там был и детский сад — погибли в этом взрыве.

История в Оклахома-Сити случилась в апреле 1995 года, почти ровно пять лет тому назад. Охрана федеральных зданий с тех пор резко усилилась и массивные бетонные блоки, установленные вокруг тусонского Федерального Дома, не позволяли припарковать машину ближе, чем метров за сто. Лейтенанту Санчесу пришлось пройти эти сто метров пешком — думаю, что он остался недоволен, — а мы проехали через шлагбаум с караульной будкой прямо к заднему входу. Здесь я расстался с ФБР-овцами, и дежурный полицейский отвел меня в небольшую комнату с замечательным видом на горы из окна восьмого этажа — но и окно и дверь были забраны решеткой — где мне предстояло ожидать допроса. Из мебели в комнате стоял только большой стол для заседаний и стулья вокруг него.

По логике событий, мне полагалось бы провести время, оставшееся до допроса или в непреодолимом страхе перед разоблачением, или мучительно соображая, какие же вопросы мне будут задавать Фаррел и Чен. Но вместо этого наступило неожиданное расслабление. По-видимому, события сегодняшнего утра — время подходило к часу дня, — измотали меня настолько, что тревожиться за себя еще больше я был просто не в состоянии. В конце концов, я уже сделал все, что мог — продумал линию защиты, нашел и пригласил адвоката, и даже разыскал дополнительную улику, о которой еще никто ничего не знал. А всерьез представить, что меня посадят на десять лет за преступление, которое я не совершал, я не мог — воображения не хватало.

А вот чувство голода я ощущал вполне отчетливо. Дверь, конечно, была заперта, но я начал стучать в нее, и со временем на пороге возник полицейский. Я объяснил ему, что мне пора что-нибудь съесть. К моему удивлению, полицейский задумался, и, в свою очередь, стал объяснять, почему это не так просто, как кажется.

— Понимаете, сэр — сказал он, — отвести вас в наш кафетерий я не могу — это не положено. Кормить вас тюремным пайком будут, когда вас переведут в тюрьму, скорее всего сразу после допроса. — Типун тебе на язык, подумал я. — Я бы мог принести вам что-нибудь из кафетерия по вашему выбору, но и это не положено. Мне очень жаль, но порядки устанавливаю не я.

— Как же быть? — спросил я.

Полицейский опять задумался, но вдруг просиял:

— Я могу принести вам кофе и бублик, — сказал он. — Вот это — положено. Вам все равно предложат их на допросе.

— А как насчет двух комплектов? — поинтересовался я.

— Нет проблем, — сказал полицейский, и уже через несколько минут принес поднос с бубликами, маленьким творожным сырком и двумя бумажными стаканами с отвратительным американским кофе. Я поблагодарил его и принялся за еду.

Кофе, хоть и невкусный, подбодрил меня. Не скажу, что я полностью пришел в себя, но через час я уже встретил Стьюарта почти искренне улыбаясь, как и всякий добропорядочный американец.

Впрочем, Стьюарту, по-моему, было безразлично, смеюсь я или плачу. Он быстро вошел в комнату, кивком головы отпустил сопровождавшего его полицейского, уселся рядом со мной и сказал:

— Я только что переговорил с Бобом Ченом — они дают тебе полчаса на предварительную консультацию со мной. Чен рассказал мне, что сегодня ночью твой компьютер соединился с центральным компьютером «Твенти ферст бэнк оф Аризона» и перевел в «Сити-бэнк» полтора миллиона долларов. Из «Сити-бэнка» деньги были немедленно переведены еще дальше — куда, он мне не сказал. С другой стороны, ты постоянно работаешь с «Твенти ферст бэнком» — это они уже проверили, — и, значит, знаешь, как соединиться с его компьютерами. Кроме того, ты работаешь в университете сравнительно недавно, и до твоего появления никаких проблем с «Твенти ферст бэнком» не было. По их мнению, все это делает тебя главным подозреваемым. А теперь расскажи мне твою версию.

Я возмущенно сказал Стьюарту, что мне не нужно придумывать никаких версий — я расскажу ему чистую правду. При этом заявлении обычно подвижное лицо Стьюарта даже не дрогнуло. Я продолжил и объяснил ему все по пунктам. Во-первых, я никогда не работал с центральным компьютером «Твенти ферст бэнка». Во-вторых, мой компьютер стоит в открытом кубике, и любой человек, имеющий хоть какое-то отношение к нашему отделу, может его использовать в мое отсутствие. И, в-третьих, у меня есть алиби на сегодняшнюю ночь. Про отпечаток пальца я говорить не стал, потому что, по идее, я не должен был вообще знать о нем.

— Что за алиби? — спросил Стьюарт.

— Женщина, — коротко ответил я. Я ожидал, что Стьюарт спросит, кто это, но он задал другой вопрос:

— Она согласится подтвердить твое алиби?

— Полагаю, что да, — сказал я, — но полностью — не уверен.

Стьюарт замолчал и несколько минут сосредоточено думал. Затем он сказал:

— Хорошо. Я думаю, что здесь есть за что зацепиться. Во всяком случае, даже без алиби, это дело можно представить как вызывающее обоснованные сомнения. Ты когда-нибудь раньше привлекался к суду?

— Нет, — ответил я.

— Еще лучше. А полиция тебя когда-нибудь задерживала?

— Тоже нет, — сказал я. — Это для меня впервые.

— Совсем замечательно! — воскликнул Стьюарт. — Кстати, ты и сейчас формально не задержан и не арестован. Понимаешь, если бы они тебя формально арестовали, они должны были бы предупредить тебя, что ты можешь не отвечать на их вопросы, поскольку тогда твои ответы могли бы быть использованы против тебя в суде. Это было бы твоим преимуществом, но зато, будучи арестованным, ты бы автоматически оказался в тюрьме, и тебя пришлось бы вытаскивать оттуда под залог. Поэтому я и посоветовал согласиться давать показания добровольно, без ареста. Правда, это значит, что ты обязался отвечать на любой вопрос, и тебе надо быть очень осторожным. Кроме того, я теперь могу только присутствовать на допросе и изредка подавать реплики, но я не смогу останавливать допрос и подсказывать тебе правильные ответы. Главное, не раздражай их, а то быстро окажешься за решеткой. Ты все хорошо понял?

Я кивнул. Как и прежде, я плохо понимал юридические тонкости, о которых толковал Стьюарт, но совет быть очень осторожным я усвоил. Кроме того, я вновь убедился, что Стьюарт и вправду мне необходим.

— А теперь, — сказал Стьюарт, - давай поговорим о другом. Я помогу тебе в этой истории, потому что не верю, что ты способен украсть полтора миллиона, - уже второй человек сегодня говорит мне это, с некоторой обидой подумал я, — и еще потому, что еврей всегда должен помогать еврею. Но я не хотел бы делать это бесплатно. У тебя найдется две-три тысячи, чтобы оплатить услуги юриста?

Я не стал напоминать Стьюарту, как совсем еще недавно он говорил, кто у кого в долгу — может быть, для него это была просто фигура речи. Не стал я и объяснять, что я, Леонид Николаевич Голубович, никакой не еврей, а самый настоящий белорус, хоть и не христианин. Я просто подтвердил, что деньги у меня найдутся и Стьюарту не стоит беспокоиться из-за такой мелочи. Я уже достаточно долго жил в Америке, чтобы понимать, что заветы пророка Моисея — это одно, а деловые отношения юриста и клиента — это совсем другое. С другой стороны, я знал — если бы денег у меня вовсе не было, Стьюарт, скорей всего, все-таки не бросил бы меня в беде. Любой американский еврей и в самом деле искренне хочет помочь своим собратьям, тем более бедным иммигрантам — я много раз убеждался в этом лично. Вроде бы это противоречие, но Америка действительно такая.

Выяснив вопрос с деньгами, Стьюарт попросил меня как можно подробнее рассказать, что и где я делал, начиная с прошлого вечера вторника одиннадцатого апреля. Он по-прежнему не спрашивал, кто же была моя напарница, а я, конечно, ни словом не обмолвился о моих настоящих отношениях с «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Я как раз успел добраться до прихода лейтенанта Санчеса в наш отдел сегодня утром, когда в комнату вошел сам лейтенант вместе с обоими агентами. Представлений не последовало: как оказалось, Санчес и Розенбергер были давно знакомы, причем не как полицейский и адвокат, а как члены какой-то местной организации борьбы за права национальных меньшинств — по-видимому, мексиканцев и других латинос, как называют в Америке тех, для кого родной язык испанский.

Фаррел и Чен, наши хозяева, уселись с двух коротких сторон стола, а лейтенант Санчес занял место напротив меня и Стьюарта. На этот раз заседание — если можно так назвать допрос — открыл агент Чен.

— Дорогой мистер Голубев, — гладко произнес мою фамилию Чен, - мы благодарны вам за то, что вы согласились, без всякого принуждения, придти к нам и откровенно ответить на наши вопросы. Я надеюсь также, что вы понимаете, насколько важно для нас — а еще больше для вас, — то, что мы от вас услышим.

— Да, я понимаю, — согласился я.

— Вы понимаете также, — продолжал разливаться Чен, - что мы пошли на необычный шаг, пригласив, по вашей просьбе, присутствовать при нашем разговоре адвоката Розенбергера.

Стьюарт вежливо наклонил голову и, неожиданно выставив два растопыренных пальца правой руки, показал их Чену. Я не понял, что он имел в виду, но агент Чен понял:

— Также, — сказал он, — по вашей же просьбе, мы обратились в бюро по переводам и пригласили опытного переводчика с русского. Хотя, по нашему мнению, переводчик вам не нужен, поскольку вы и без того прекрасно владеете английским.

В свою очередь, я поклонился и изобразил смущение.

— К сожалению, — Чен взглянул на часы, — переводчик почему-то задерживается. Но, как мне кажется, мы и так сделали нашу беседу как можно более удобной для вас, и мы надеемся, что вы не будете возражать, если мы начнем ее, не дожидаясь переводчика.

Я взглянул на Стьюарта, который развел в стороны большие пальцы сплетенных ладоней и вздернул брови. «Что поделать» — мысленно перевел я его сигнал, и сказал:

— Что ж, давайте начинать.

В это время в дверь постучали.

— А вот и переводчик, — обрадованно сказал агент Фаррел. — Минутку, я сейчас открою.

Мы со Стьюартом сидели лицом к окну, и дверь была у нас за спиной. Он резко повернулся, чтобы посмотреть, кто появится в двери, а я в первую секунду замешкался. В то же мгновение знакомый женский голос произнес:

— Добрый день, джентьмены, извините за небольшое опоздание. Меня зовут Инесса Робертсон.

Поворачиваться мне сразу расхотелось — в качестве переводчика ФБР пригласило Инку.

Глава 6. Конфликт интересов

Нельзя сказать, что я совсем не прислушивался к тому, о чем щебетала Инка во время наших свиданий. Но если спросить меня, предпочитала ли она говорить о своей жизни, или вспоминать своих мужчин, или рассказывать, какой кинофильм она больше всего любит, я бы не смог ответить. Женщины, особенно в определенных обстоятельствах, говорят не для того, чтобы услышать в ответ мнение собеседника, а просто в надежде наконец-то выговориться. В этом отношении я был для Инки идеальным партнером. Я никогда не перебивал ее, вовремя подавал подходящие реплики, и отвечал на ее немногие вопросы так коротко, как это было возможно.

И все же, когда Инка в своем элегантном светло-голубом костюме вошла в комнату и одарила ослепительной улыбкой всех пятерых мужчин сразу, я, несмотря на удивление, сумел сообразить, что произошло. Инка закончила в Москве Институт иностранных языков и здесь, в Тусоне, подрабатывала в бюро переводов. Кстати, именно знание языка и помогло ей стать миссис Робертсон. В отличие от многих других русских «невест по почте», она покорила сердце Джима не только соблазнительными фотографиями, выставленными на Интернете, но и эмоциональными письмами на прекрасном литературном английском языке — во всяком случае, так она мне говорила.

Поэтому появление Инки в ФБР объяснялось довольно просто — как верно заметила моя знакомая-шоколадница, в Тусоне не так много людей говорит по-русски. Хотя то, что бюро прислало именно Инку, было, конечно, чистой случайностью, одной из многих, уже случившихся со мной сегодня.

Однако для Инки мое присутствие за столом было, наверное, первой случайностью за день. И когда агент Фаррел называл ей наши имена, начав с себя самого, она не удержалась, и спросила меня по-русски:

— Ленчик, а ты что здесь делаешь?

— Наслаждаюсь жизнью, — хмуро ответил я на том же языке.

— Вы знакомы? — спросил Инку Фаррел.

— Да, — ответила она, — мистер Голубев работает в университете в одном отделе с моим мужем, Джимом Робертсоном.

Фаррел посмотрел на лейтенанта Санчеса.

— Верно, — подтвердил тот.

— Миссис Робертсон, — сказал Чен, — мы пригласили вас, чтобы мистер Голубев как можно точнее понимал наши вопросы к нему, а мы — его ответы. Но, если вы считаете, что ваше с ним знакомство может каким-то образом повлиять на качество вашей работы и из-за этого может возникнуть «конфликт интересов», вы обязаны сказать нам это прямо сейчас.

«Conflict of interests» в Америке считается очень важным юридическим обстоятельством. Скажем, судья не может принять к слушанию дело, связанное с банком, где лежат его собственные деньги. В данном случае, по-моему, конфликт интересов у Инки был совершенно очевидным, но она и бровью не повела.

— Нет, — сказала Инка, — я так не думаю. Я не настолько хорошо знакома с мистером Голубевым.

— А вы что скажете? — обратился Фаррел ко мне.

Откровенно говоря, я был в затруднении. После Инкиных слов похоже было, что, если дело дойдет до моего алиби, она меня не поддержит. С другой стороны, она еще не знала, о чем, собственно пойдет речь и насколько серьезно мое положение. А когда узнает, не станет же она топить меня просто так. В конце концов, замужняя женщина не обязана сразу же признаваться в связи на стороне — даже если ее об этом спрашивает ФБР. Было бы неплохо обсудить все это со Стьюартом, но Фаррел ждал ответа, и я сказал:

— О'кей, я не возражаю, — после чего Фаррел указал Инке на место рядом с лейтенантом Санчесом. Таким образом мы оказались с Инкой лицом к лицу. Я нежно — насколько мог — улыбнулся ей, но она не ответила.

Агент Чен вернулся к своим председательским обязанностям, и оба они, Чен и Фаррел, очень подробно расспросили меня, откуда я родом, как попал в Америку, когда приехал в Тусон и каким образом получил работу в университете. Лейтенант Санчес вопросов не задавал, он только слушал, но зато очень внимательно. На все вопросы я отвечал охотно и подробно, не забыв упомянуть, что разослал семьдесят восемь запросов. Про географию запросов я умолчал. Инка вначале переводила каждый вопрос на русский, но, поскольку я отвечал все равно по-английски, она начала пропускать короткие вопросы и переводить только длинные. Стьюарт был явно недоволен моим языковым непослушанием. Он то и дело выразительно поднимал брови и закрывал глаза. Но мне и в самом деле было легче и слушать и говорить на том же самом языке, пусть и не родном, чем постоянно переключаться с английского на русский и наоборот. Ответил я и на вопрос о моей семье, причем Инка с удивлением взглянула на меня, когда я сказал, что у меня есть дочь — этого она не знала.

Следующая серия вопросов была о моих обязанностях в университете. Здесь я уже не смог бы отвечать по-русски, даже если бы и хотел — слишком многие компьютерные термины я узнал только в Америке и только по-английски. К удивлению, агенты прекрасно разбирались в компьютерной терминологии, и их вопросы почти всегда были точными и по делу. Как оказалось, разбиралась в ней и Инка — раньше я такого у нее не замечал, но, видимо, замужество за программистом даром не проходит. Зато Стьюарт чувствовал себя не вполне в своей тарелке и, прислушиваясь к незнакомым словам, даже делал какие-то заметки на лежащем перед ним листом бумаги.

В целом, все проходило тихо и мирно. Однако, когда меня начали расспрашивать о моей работе с «Твенти ферст бэнк оф Аризона», я насторожился. Я мог легко объяснить, почему мне был нужен доступ к тем компьютерам банка, которые контролировали счета университета — для проверки наших бухгалтерских программ. Но почему я связывался с этими компьютерами каждый день? Этот вопрос мне рано или поздно должны были задать, но я не думал, что он возникнет на первом же допросе. Однако ФБР, видимо, уже успело проверить списки всех внешних подключений моего компьютера, и когда я замешкался с ответом, агент Фаррел сказал:

— За последние месяцы вы подключались к банковским компьютерам сотни раз, причем чаще всего рано утром. Мне кажется, что вы нащупывали подходы к центральному компьютеру — и, в конце концов, взломали его.

Переводя эту фразу, Инка впервые не выдержала роль случайной знакомой и добавила к переводу по-русски:

— Вот в чем, оказывается дело. А я-то думала, Ленчик, что ты у меня теленочек…

Этой добавки никто, конечно, не заметил. Но по ней я понял, что ФБР-овцы усиливают давление — это было первое открытое нападение на меня на этом допросе. Преодолевая страх, я сказал:

— Меня задевает такое несправедливое обвинение. Я действительно каждое утро, а иногда и не раз, соединялся с «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Как вы знаете, бухгалтерские программы должны уметь работать в разных режимах. Нам потому и приходится их постоянно переделывать, что с самого начала они не были на это рассчитаны. Вот я и испытываю по одной-две программы в разных режимах каждую неделю — я проверяю их на совместимость с банковским программным обеспечением.

— Это ваша собственная инициатива, — спросил агент Чен, — или задание вашего начальника мистера Льюиса?

А Фаррел задумчиво протянул:

— А, может быть, вы вообще все это придумали прямо сейчас для отвода глаз?

— Нет, — возмущенно ответил я Фаррелу, и это была не вполне ложь. То есть, мое объяснение было, конечно, придумано, но не прямо сейчас, и даже не мной. Его разработал Зиновий для того случая, если кто-нибудь заподозрит что-то неладное в моей трудовой активности с семи до девяти утра.

— Что же до инициативы, — повернулся я к Чену, — то да, я решил регулярно испытывать эти программы сам, без консультации с Сэмом Льюисом. Видите ли, я не такой хороший программист, чтобы с первого же раза уловить все ошибки в чужих программах. Поэтому мне и приходиться проверять их так часто. А кому хочется признаваться, что квалификация еще хромает? Вот я и разбираюсь с этими программами по утрам, пока никто не видит.

Эту мотивировку я соорудил сам, частично по наитию и под влиянием страха, а частично потому, что уже сам, без Зиновия, не раз размышлял, как буду выкручиваться, если меня все-таки схватят за руку. Я надеялся, что Чен, как большинство китайцев, поймет человека, который боится потерять лицо перед коллегами. Но я ошибся — Чен, по-видимому, родился в Америке, и у него не было комплексов, свойственных первому поколению иммигрантов из Китая.

— Нет, дорогой мистер Голубев, — сказал Чен, приятно улыбаясь, — ваше объяснение, хоть и правдоподобно, но мало убедительно. А главное, оно не отвечает на вопрос агента Фаррела. Предположим, вы действительно проверяли программы на разных режимах, пусть и без ведома вашего начальника. Но вы сами говорите, что режимы связи с банковскими компьютерами были каждый раз разные, значит, в ходе ваших проверок вы каждый раз получали все новые сведения о компьютерах в «Твенти ферст бэнк оф Аризона». И, мало-помалу, накопили достаточно информации, чтобы взломать центральный компьютер и перевести деньги в «Сити-бэнк».

— Да, Ленчик, ты и вправду даешь, — прокомментировала Инка по-русски и стала переводить рассуждение Чена. При этом она выглядела слегка озабоченной, как будто наконец уразумела, в чем меня обвиняют.

— Боб, — обратился Фаррел к Чену, — а ведь так все и было. Этот тип копал-копал потихоньку, а когда увидел, что никто ничего не замечает, решил, что уже пора. А то, что он заливает про свою низкую квалификацию — это ерунда. Вы ведь у себя в России чуть не десять лет проработали в бухгалтерии? — спросил он у меня. — Чему-то вы там научились?

Мне стало совсем неприятно. Дело было не в намеренной грубости Фаррела — он просто играл «плохого» полицейского в противовес «хорошему» Чену. Но я попался в собственную западню — не мог ведь я рассказать, как очутились эти десять лет бухгалтерского опыта в моем резюме. И я впервые за время допроса растерялся. ФБР-овцы немедленно заметили это и выжидательно уставились на меня с двух сторон. Надо было что-то говорить, и я не нашел ничего лучшего, как промямлить, что бухгалтерия в России сильно отличается от бухгалтерии в Америке. Хоть я и не врал, мне явно никто не поверил, даже Инка. На этот раз ей пришлось переводить мое бормотание, потому что мямлил я невнятно — агенты с первого раза меня не поняли.

Услышав перевод, Фаррел саркастически усмехнулся. И я сразу почувствовал, как Стьюарт дергает меня за рукав. Он показал мне сжатый левый кулак и медленно, один за другим, отогнул три пальца, начиная с мизинца.

— Давай, Лио, — произнес он, — во-первых… во-вторых… в-третьих…

Я понял Стьюарта. Он хотел, чтобы я сменил тактику и перешел от обороны к нападению. Прежде, чем Фаррел успел что-либо сказать, я начал говорить сам, причем по-русски. Как ни странно, страх придал мне красноречие. Я заявил, что, в свою очередь, хочу задать ФБР несколько вопросов. Эти вопросы очень важны для выяснения истины, поэтому я решил сформулировать их на родном языке. Мне крайне неприятно, продолжал я, быть заподозренным в нарушении закона. Но давайте проанализируем, на чем основаны эти подозрения. Например, вы считаете, что я собирал информацию о центральном компьютере «Твенти ферст бэнк оф Аризона» с тем, чтобы взломать его и украсть крупную сумму денег. Значит, я должен был как-то взаимодействовать с центральным компьютером, и тогда он регистрировал бы каждую мою попытку подключения. Отсюда вопрос номер один: зафиксирована ли хоть одна такая попытка? Уверен, что нет.

Инка старательно переводила все, что я сказал, предложение за предложением. Она действительно хорошо знала язык — я сам не смог бы изложить свои слова столь же гладко. К тому же, агенты теперь были вынуждены делить свое внимание между мной и Инкой, и это ослабляло психологическое давление на меня, так что Стьюарт был прав, настаивая на участии переводчика. Но когда я задал свой вопрос, Чен и Фаррел вместо ответа повернули головы к лейтенанту Санчесу. Тот откашлялся и в первый раз вступил в разговор.

— Здесь Лио прав, — признал Санчес. — Мы получили данные о всех соединениях центрального банковского компьютера с другими адресами за последние два месяца. Адреса компьютера Лио среди них нет.

— Увы, это опять-таки ничего не доказывает, дорогой мистер Голубев, — пропел агент Чен. — Вы вполне могли подключаться к центральному банковскому компьютеру через те компьютеры банка, к которым вы имели доступ — этого вы не можете отрицать?

— Да, — парировал я, — мог бы. Но тогда бы я и деньги увел через те же самые компьютеры. Зачем же мне тогда светиться и оставлять вам адрес своего рабочего компьютера? Или вы считаете, что я полный идиот?

Инка несколько замешкалась с переводом последней фразы и посмотрела на меня с каким-то новым уважением. Еще сегодня ночью после такого взгляда я бы возгордился, но теперь мне было не до нее. Я ожидал реакции Чена и Фаррела.

Однако Чен остался непроницаемым, а Фаррел хмыкнул, что могло быть истолковано как угодно. Зато Стьюарт одобрительно и несколько демонстративно похлопал меня по плечу. Этот раунд я, пожалуй, выиграл.

Ободренный успехом, я задал свой второй вопрос. Откуда известно, что именно я, а не кто-нибудь другой сидел за клавиатурой моего компьютера сегодня ночью? Ведь компьютер могли использовать и без моего ведома?

При переводе Инка вдруг раскашлялась, а ответил мне снова Санчес. Лейтенант, видимо, понял, что его утренняя попытка застать меня врасплох и получить мое признание наскоком уже провалилась. На этот раз он говорил серьезно, тщательно подбирая слова. Здания университета, сказал он, на ночь запираются. Войти может только тот, у кого есть ключ, причем подходящий только к этому зданию. Двери внутри здания, в свою очередь, заперты, и только сотрудникам, работающим в данном отделе, выдаются ключи, отпирающие какую-то одну дверь.

— Кстати, Лио, — вдруг сказал он, — а где ваши личные ключи? Вы можете показать их мне?

— Вот, — ответил я, доставая оба ключа из сумки и, одновременно, отстегивая их от карабинчика, на котором они висели внутри сумки.

— Пожалуй, вам лучше оставить их у меня, — сказал Санчес, забирая ключи. — Я не думаю, что они снова вам понадобятся.

— Я что — уволен? — спросил я.

— Не знаю, — сказал лейтенант, — это не мне решать, но вы не волнуйтесь — зарплату за первую неделю апреля вам выплатят в любом случае.

Конфисковав мои ключи, Санчес продолжил свои объяснения. Итак, сказал он, дверь отдела можно было отпереть только тремя ключами — моим, Сэма С. Льюиса и Джима Робертсона. Сегодня ночью Сэм находился у себя дома со своей семьей. Джим Робертсон, как, должно быть, подтвердит миссис Робертсон — Инка с растерянным видом кивнула — был в отъезде. Остаюсь я. Как все только что убедились, мои ключи были у меня, в целости и сохранности, никто их не украл. Следовательно, заключил лейтенант, полиция и ФБР вправе считать меня главным подозреваемым.

— Да, — сказал Фаррел, — как вы намерены это опровергнуть?

Стьюарт снова дернул меня за рукав. Было видно, что он недоволен направлением, которое принял разговор.

— В третьих, — решительно сказал он.

Я и сам понимал, что второй раунд проигран и без отчета о том, как и с кем я провел сегодняшнюю ночь, не обойтись. И все же я колебался. Ведь Стьюарт не знал, что мое алиби — это женщина, которая сидела вместе с нами за тем же столом. К тому же, верьте или нет, но мне не хотелось, чтобы у Инки были неприятности из-за меня. Однако другого выхода не было, и я, стараясь не смотреть на Инку, сказал по-английски:

— На сегодняшнюю ночь у меня тоже есть алиби. Я был не один.

— Леня, не смей! — негромко сказала Инка по-русски, — Ты что, хочешь меня подставить?

На Чена, Фаррела и Санчеса так подействовало мое заявление, что они не обратили бы внимание на слова Инки, даже если бы и понимали их. Только подвижное лицо Стьюарта выразило заинтересованное удивление.

— С кем вы были? — немедленно спросил Чен.

— С женщиной, — ответил я.

— Слава Богу, что не с мужчиной, — осклабился Фаррел. — Имя?

— Послушайте, — сказал я, — эта женщина замужем. Я не хотел бы называть ее имени. А врать о своей личной жизни я тоже не хочу — я ведь не президент Клинтон. Кстати, а вы, никак, противник сексуальных меньшинств?

Вот этого говорить не следовало. Я-то пытался пошутить и разрядить обстановку, но получилось наоборот — Фаррел рассвирепел. Его лицо покраснело, и он встал у торца стола во весь свой небольшой рост.

— Слушай, ты, Лио, — прошипел он, — если ты хочешь быть умником за мой счет — пожалуйста. Ты не хочешь говорить, с кем ты барахтался в постели сегодня ночью — пожалуйста. Мы идем тебе навстречу, ты это понимаешь? Ведь мы можем и не поверить твоему алиби, что бы ты там ни придумал. Если хочешь получить срок и отсидеть его от звонка до звонка — на здоровье, ты в свободной стране. Но не вздумай делать из нас идиотов. Миссис Робертсон, — обратился он к Инке, - переведите то, что я сказал, этому умнику, и поточнее!

Глава 7. На Десятой улице

Но миссис Робертсон не оправдала ожиданий агента Фаррела. За семь лет, прожитых в Соединенных Штатах, я всего четыре раза видел — и, конечно, слышал — как человек в полный голос орет на другого. Однажды ранним утром, месяца через три после приезда, когда я еще развозил газеты, я случайно услыхал, как корпулентная дама в ночной рубашке кричит на соседа, разрешившего своей собачке присесть на газон перед ее домом. Два раза это была реакция водителя, машина которого только что попала в аварию по вине другого водителя. И один раз, к моему стыду, кричал я сам, опаздывая на самолет и требуя поскорее оформить билет.

Все эти случаи, однако, ни шли ни в какое сравнение со скандалом, который устроила Инка. Она вскочила на ноги и начала орать на меня. Орала она, разумеется, по-русски. Она называла меня болваном, кретином, козлом и, почему-то, пидарасом. Она упрекала меня за то, что я связался с ней, а себя за то, что она связалась со мной. Ее филологическая подготовка позволяла ей без труда применять, и очень искусно, так называемую ненормативную лексику, которая, по моим наблюдениям, уже почти вытеснила в современном русском языке лексику нормативную. Она сетовала на свою семейную жизнь, разбитую теперь по моей вине. Она стучала кулачками по столу и топала ногами. В конце концов, минут через пять непрерывного крика, она в последний раз обозвала меня подонком, схватила свою белую сумочку, стоящую на столе, выбежала из комнаты и хлопнула дверью.

Даже я, который, как-никак, знал Инку и понимал, что именно она кричала, не ожидал ничего подобного. Что уж говорить о бедных американцах — они, готов поспорить, впервые видели такое бурное проявление чувств не на киноэкране, a наяву, да еще и на непонятном языке. Понимали они только одно — неизвестно почему, миссис Робертсон накинулась на своего соотечественника Лио Голубева, хотя тот ничего плохого ей, вроде бы, не сказал. Поэтому, когда первый шок от выступления Инки прошел, оба агента и лейтенант Санчес отнеслись ко мне с большей симпатией, чем до этого инцидента. Стьюарт же вообще с трудом сдержал смех — он-то понял все моментально.

— Что это было, Лио, — опомнился первым лейтенант Санчес. — Чего хочет от вас эта женщина?

— В том-то и беда, — ответил я, — что она уже ничего от меня не хочет. Она и есть мое алиби.

— Вы имеете в виду, — уточнил агент Чен, — что вы провели сегодняшнюю ночь с миссис Робертсон? Но этого не может быть!

— Почему же, — раздраженно ответил я, — очень даже может быть. Именно это я и имею в виду. Я ведь предупреждал — она замужем, и ей вовсе не хочется, чтобы наши отношения стали кому-либо известны. Если бы вы понимали, что именно она кричала, у вас ни осталось бы никаких сомнений. Я могу попытаться перевести для вас кое-что, но не все — она умеет ругаться по-русски намного лучше, чем я по-английски.

— Вот уж не ожидал, — задумчиво произнес лейтенант Санчес. — Миссис Робертсон такая яркая женщина, а вы, Лио — извините меня, конечно — не очень похожи на страстного любовника.

Я промолчал. Санчес, с его ростом, весом и жгучими черными глазами был, конечно, куда более интересной приманкой для женской половины населения города Тусона — во всяком случае, для женщин из латинос. Я не сомневался, что не одна сеньора добивалась — и добилась — его взаимности, благо нравы испаноязычных жительниц Соединенных Штатов выгодно отличаются от лицемерия их бледнолицых подруг. Впрочем, судя по большому перстню с распятием на левом мизинце лейтенанта Санчеса, он был католиком и, возможно, относился к чужим брачным узам с гораздо большим почтением, чем я.

— Боб, — сказал Фаррел, оправившись от неожиданности — все-таки тут что-то не то. Допустим, что этот тип состоит в незаконной связи с миссис Робертсон. Допустим, она поняла, что он вот-вот назовет ее и возмутилась. Но откуда мы знаем, что она была с ним именно сегодняшней ночью? Ведь она, в сущности, не сказала ни да, ни нет — до этого просто еще не дошло.

Агрессивное замечание Фаррела меня обескуражило — мне казалось, что Чен и уж конечно лейтенант Санчес поверили моим словам. Заметив мою растерянность, Стьюарт поднял руку, как ученик за партой.

— Джентльмены, — сказал он, — я полностью соблюдал нашу договоренность. Я ни одним словом не вмешивался в вашу беседу с Лио, хотя и представляю — пусть пока неофициально — его интересы. Но сейчас я хочу напомнить вам о презумпции невиновности. Не Лио должен доказывать свое алиби — в данном случае, то, что эту ночь он провел с миссис Робертсон. Наоборот, вы должны доказать его вину, если он намеренно вводит вас в заблуждение. Кроме того, по-моему, поведение миссис Робертсон говорит само за себя — при необходимости я мог бы это засвидетельствовать, потому что я тоже наблюдал эту вспышку.

С точки зрения американского правосудия, реплика Стьюарта была вполне разумной. В самом деле, даже будучи под подозрением, я находился под двойной защитой — закона Соединенных Штатов и адвоката Стьюарта Розенбергера. Будь я настоящим американцем, мне, конечно, следовало бы вообще ничего не отвечать агенту Фаррелу. Но я не был настоящим американцем — я слишком хорошо помнил нашу доблестную советскую милицию. Я имел то, что тогда называли «привод» в отделение милиции только однажды, еще в студенческие годы. Поскольку как раз тогда партия и правительство объявили очередной поход против пьянства, меня и еще троих студентов забрали за совершенно невинное занятие — распитие бутылки водки вечером на скамеечке в парке Янки Купалы. В отделении с нами обошлись мягко — каждый получил всего по несколько ударов резиновой дубинкой по ребрам — и, зарегистрировав, отпустили.

Поэтому я не стал молчать. Я заявил:

— Если вы сомневаетесь, что я говорю правду, давайте прямо сейчас поедем ко мне на квартиру. Я докажу вам, что Инка — простите, миссис Робертсон — была у меня сегодня ночью.

ФБР-овцы в очередной раз переглянулись, и Чен сказал, что, вообще говоря, они не должны обыскивать частное помещение без ордера на обыск, подписанного судьей. Но если я выражаю добровольное согласие, они, так и быть, окажут мне эту любезность.

— Лио, — сказал Стьюарт, — ты хорошо подумал? Эти джентьмены не просто не должны — они не имеют права входить в твой дом без твоего разрешения или без ордера на обыск. А вы, — обратился он к агентам Чену и Фаррелу, — надеюсь, понимаете, что улики, полученные без ордера на обыск, могут быть не приняты судом к рассмотрению?

— Дорогой мистер Розенбергер, — в очередной раз улыбнулся Чен, — мы чрезвычайно вам благодарны за те усилия, которые вы прилагаете к повышению уровня нашего юридического образования. Но мы с вами старые знакомые, и вы, безусловно, знаете, что мы никогда не выходим за рамки закона, не так ли? Поэтому, если вы пожелаете сопровождать мистера Голубева, который, как вы сами заметили, официально все еще не ваш клиент, мы не будем возражать.

На этом юридические препирательства закончились, и все мы дружно отправились ко мне на Десятую улицу. Хотя Федеральный Дом, в меру своих возможностей, проявил ко мне гостеприимство, все же, оказавшись вне его стен, я вздохнул с облегчением. Сейчас, в пять вечера, солнце уже склонялось к закату и небо, хоть по-прежнему безоблачное, стало не нежно-голубым, как утром, а, скорее, синим. Цвет горной гряды на горизонте тоже изменился. Складки гор превратились в темно-сиреневые, и я знал, что еще через час они будут совсем фиолетовыми. Как и обещали утром по телевизору, температура явно перевалила за тридцать по Цельсию, и я подумал, что правильно выбрал утром рубашку без рукавов. Жара была заметна только на открытом воздухе — в помещении или в машине всегда были включены кондиционеры.

Из даунтауна мы ехали уже на трех автомобилях — к нашему кортежу присоединился Стьюарт. На этот раз ФБР-овцы не стали усаживать меня в свою машину, и я поехал вместе со Стьюартом, а лейтенант Санчес, как прежде, в одиночестве. По дороге Стьюарт продолжал убеждать меня, что я зря согласился на несанкционированный судьей обыск — это, говорил он, очень необычно и заставляет подозревать какой-то подвох со стороны ФБР. Я не очень внимательно его слушал, поскольку никогда раньше не бывал пассажиром в его машине. Разговаривая за рулем, Стьюарт продолжал, как ни в чем не бывало, оживленно жестикулировать, временами вовсе бросая управление. По счастью, до дома, где я жил, мы добрались очень быстро, так что разбиться не успели.

Запарковав машины у обочины, мы прошли по запыленной асфальтовой полоске к металлическим воротам из кованых прутьев, крашеных черной краской. Ворота запирались на ключ, выдаваемый каждому из жильцов, в том числе, конечно, и мне. Я пропустил своих спутников во двор. Двери каждой квартиры смотрели, как я уже упоминал, внутрь двора. Стены дома были из рыжего неоштукатуренного кирпича. Моя дверь находилась в самом дальнем конце двора, рядом с маленькой калиткой запасного выхода. Навещая меня, Инка пользовалась как раз этой калиткой — я заранее открывал ее изнутри.

Из бассейна доносился плеск, и, даже не посмотрев, я знал, что это мой молодой друг-полицейский. Он вынырнул, повернул к краю бассейна и встал на ноги.

— Добрый вечер, Лио, — жизнерадостно сказал он, — выходит, тебя еще не посадили? — Тут он заметил лейтенанта Санчеса и несколько смутился.

— Нет, — ответил Санчес вместо меня, — Лио все еще на свободе. А ты, выходит, на сегодня уже закончил? Я не знал, что Лио живет с тобой в одном доме. Мы как раз идем к нему в гости — вылезай и присоединяйся к нам, ты можешь пригодиться.

— О'кей, босс, — сказал парень, вылез из бассейна и начал вытираться.

Мы подошли к моей двери и остановились.

— Отпирать? — спросил я. Я понятия не имел, какой должна быть процедура обыска.

— Отпирайте, но пока не входите, — распорядился лейтенант. Он повернулся к агентам. — Вы не возражаете, что командовать буду я?

Дверь открывалась вовнутрь, прямо в жилую комнату. Налево, через проем, комната расширялась в небольшую кухню, а прямо был вход в спальню — типичная квартира холостяка. В том же доме можно было бы снять и так называемое «студио», где все вместе — и кухня, и спальня — умещалось в одной комнате. Студио были дешевле и пользовались большим спросом у студентов университета. Но я, когда выбирал квартиру в Тусоне, решил, что уже не так молод, и не смогу спать мертвым сном под всхрапывания кухонного холодильника.

Санчес вошел в дверь первым и включил свет. На руках у него уже были тонкие резиновые перчатки — я не успел заметить, когда он их надел и откуда вынул. Он прошел на середину комнаты, к дивану, напротив которого стоял телевизор, и сказал:

— Лио, теперь подойдите ко мне. А вы, ребята, входите и постойте у входа. Теперь ваше дело — наблюдать, но не вмешиваться.

Стьюарт, Чен и Фаррел сгрудились у двери. За ними я увидел своего молодого приятеля, который оставался на пороге, не входя в помещение. Он так и был в мокрых плавках — мысли пойти и одеться у него не возникло.

— Лио, — обратился лейтенант ко мне, — вы говорили, что можете доказать нам, что миссис Робертсон была здесь с вами сегодня ночью. Какие доказательства вы имели в виду?

— Вчера мы с ней приехали ко мне около десяти вечера, — сказал я. — Посидели, поговорили, выпили вина, потом чаю с пирожными, а потом она осталась у меня на ночь. В холодильнике еще должны оставаться пирожные — мы купили дюжину в супермаркете. Посуду я мою обычно по вечерам, но вчера, конечно, не мыл. На чашке и бокале, из которых она пила, должна быть ее губная помада, может быть сохранились и отпечатки пальцев. Посуда вон там, в мойке. Она могла обронить что-нибудь в спальне — платочек, шпильку. Кстати, — вдруг вспомнил я, — в спальне на столике должна лежать записка, которую она оставила мне утром. Она ушла до того, как я проснулся.

— Хорошо, — сказал Санчес. — Теперь вы, Лио, стойте где стоите, а остальные джентльмены вместе со мной посмотрят, правда ли то, что вы сказали.

Разумеется, все оказалось правдой — я ведь и не собирался ничего скрывать. Комнатка была маленькой, и когда Санчес включил верхний свет на кухне, я и не подходя ближе отчетливо увидел Инкину губную помаду на бокале и чашке. Наполовину пустая коробка с пирожными, как я и сказал, лежала на верхней полке в холодильнике. Зайти в спальню вместе со всеми лейтенант мне не позволил, так что я не видел, где именно они нашли записку — она могла, к примеру, завалиться за кровать.

Но записка была благополучно найдена и даже произвела некоторую сенсацию. Я как-то не подумал, что написана она по-русски, и никто из присутствующих прочесть ее не сможет. Однако не успел агент Фаррел выразить свое недовольство по этому поводу, Стьюарт перехватил инициативу. Русский язык записки еще раз подтверждает мою невиновность, сказал он, поскольку по-русски записку могла написать только миссис Робертсон. Мало того, в записке указано время — шесть часов десять минут утра. Следовательно, миссис Робертсон действительно оставалась здесь всю ночь.

Все-таки Фаррел не хотел сдаваться. Он возразил Стьюарту:

— Во-первых, эксперты еще должны проверить, кому принадлежат следы, оставленные на посуде и кем написана записка. Фрэнк, — сказал он лейтенанту Санчесу, — ты ведь займешься этим?

Конечно, — ответил Санчес, — мы проведем изъятие записки и, пожалуй, чашки с блюдцем прямо сейчас, если Лио не возражает. Билл, у тебя найдется дома пара наших вакуумных пакетов для вещественных доказательств? — спросил он полицейского, стоящего у входной двери. Тот утвердительно кивнул. — Принеси, пожалуйста. И заодно надень штаны.

Билл — теперь я вспомнил, что так его и зовут — нехотя начал разворачиваться к нам спиной, но, услышав, что Фаррел продолжает говорить, вернулся на прежнее место. Фаррел сказал:

— Во-вторых, даже если мистер Голубев действительно провел ночь с миссис Робертсон, — Фаррел уже не говорил «этот тип», — как он докажет, что это была сегодняшняя ночь? На записке нет даты, только время. А что, если он моет посуду не каждый вечер, а раз в неделю?

Я хотел было обидеться за такое сомнение в моей чистоплотности, но вдруг раздался голос Билла:

— Простите, сэр, — произнес он, обращаясь к Фаррелу, — если речь идет о той самой немолодой рыжей кошечке, которая иногда захаживает к Лио, то я вчера вечером видел как они приходили. Понимаете, обычно он впускает ее через запасной выход, а вчера они вошли в основные ворота и прошли через весь двор. Любой мог их увидеть.

— Черт возьми, — воскликнул лейтенант Санчес, — а ты откуда все это знаешь? Ты что — специально следил за ними?

— Нет, — скромно потупился Билл, — но я ведь учусь на курсах детективов при городской полиции, и один из моих классов — наблюдение. Я стараюсь запомнить, что я случайно мог видеть в течение дня, а вечером записываю, чтобы в конце семестра составить полный отчет. Они хотят развить у нас общую наблюдательность — класс по настоящей слежке будет только в следующем году.

Лейтенант Санчес не нашел подходящий ответ. Конечно, ему не очень понравилось, как его же собственный подчиненный подкрепляет мое алиби — а ведь еще несколько часов назад Санчес был уверен, что мне не ускользнуть. Но, с другой стороны, благодаря зоркому глазу университетского полицейского ФБР могло остаться ни с чем, и это Санчеса явно радовало.

— Ладно, — пробурчал он, — мы с этим разберемся. Ты что — все еще здесь, и притом без штанов?

Пока Билл бегал за своими криминалистическими принадлежностями, Стьюарт обратился к обоим агентам с маленькой речью:

— Джейми, — сказал он, назвав Фаррела по имени, — и ты, Боб. По-моему, ваша миссия здесь на сегодня закончена. Вы сами увидели, как мистер Голубев совершенно добровольно дал показания, подтвержденные независимым свидетелем. Криминалистическая экспертиза, которую проведет лейтенант Санчес, также, несомненно, подтвердит его слова. Кроме того, вы наблюдали реакцию миссис Робертсон — она испугалась, когда Лио был готов назвать ее имя. Таким образом, мистер Голубев имеет надежное алиби и, следовательно, никак не мог взламывать компьютер «Твенти ферст бэнк оф Аризона» сегодня в два тридцать ночи. Вы, конечно, можете оспаривать эти факты, но, согласитесь, сейчас у вас нет никаких оснований задерживать мистера Голубева. Со своей стороны, я гарантирую вам — он по-прежнему будет к вашим услугам, если это потребуется в дальнейшем.

Фаррел не ответил Стьюарту, но было видно, что ФБР-овцы могут смириться с поражением, по крайней мере временно. Наверно, они уже обсуждали такой вариант по дороге из Федерального Дома ко мне на Десятую улицу.

— Хорошо, — сказал Чен, — мы полагаемся на ваши гарантии, Стьюарт. Мы не будем задерживать мистера Голубева сегодня. Мы заранее просим у вас прощения, дорогой мистер Голубев, если наши подозрения окажутся необоснованными, но вы, разумеется, понимаете, что мы должны исполнить наш долг. Мы полагаем также, что мы еще увидимся с вами и, может быть, не один раз. До свидания, мистер Голубев. До свидания, Стьюарт. Фрэнк, как только у тебя что-то будет известно, дашь нам знать.

Чен похлопал Стьюарта по плечу и вышел. Фаррел ограничился общим поклоном и молча отправился догонять своего напарника. Стьюарт многозначительно посмотрел на лейтенанта Санчеса, и тот сказал:

— Да, я понимаю — вам хочется поговорить с Лио наедине. Подождите, пока мы с Биллом закончим.

Билл, уже в штанах и футболке, как раз входил в комнату с небольшим чемоданчиком в руке. Он раскрыл чемоданчик и Санчес достал оттуда несколько пластиковых пакетов, в которые вскоре были упакованы блюдце, чашка и записка — каждый предмет отдельно. Санчес собрал пакеты, выбросил резиновые перчатки в мое мусорное ведро и, попрощавшись, вышел — он не пообещал мне, что мы скоро увидимся. Билл последовал за ним, и мы остались вдвоем со Стьюартом.

Солнце уже село — быстро, как это всегда бывает на юге, — и я прикрыл дверь, чтобы на свет не налетели мошки. День закончился, и я только сейчас ощутил, насколько он был для меня тяжелым — ведь я на самом деле чуть не попал сегодня в тюрьму. Я был полностью измотан и мне не хотелось разговаривать даже со Стьюартом. Он видел это, и поэтому встал и сказал:

— Ну что ж, Лио, пора и мне. Я думаю, что мы сегодня хорошо поработали. Во всяком случае, эти недотепы из ФБР трогать тебя пока не будут. А с Фрэнком Санчесом можно договориться. Завтра мы еще созвонимся, а пока давай решим только один маленький вопрос. Ты хочешь, чтобы я прислал тебе счет за сегодняшнюю работу по почте, или выпишешь чек прямо сейчас?

— Пришли счет, — устало сказал я. — И, извини, у меня нет сил даже тебя проводить.

— Ничего, я понимаю, — ответил он. — До свидания.

После ухода Стьюарта я хотел было позвонить Зиновию, но представив, как он начнет меня подробно выспрашивать, я решил отложить звонок на завтра. Потом я вспомнил, что целый день почти ничего не ел и направился к холодильнику. Приготовил яичницу с ветчиной, поужинал, запил чаем с пирожным и почувствовал себя немного веселее — настолько, что взялся за ежевечернюю мойку посуды.

Но посуда так и осталась не вымытой. Когда я вынимал из мойки стеклянный бокал со вчерашней губной помадой, он блеснул своей гладкой поверхностью и на нем четко отразились отпечатки пальцев — моих и Инкиных. И вдруг я увидел знакомую перекошенную восьмерку. Не веря собственным глазам, я бросился к сумке, вытащил ноутбук и раскрыл изображение отпечатка, который кто-то оставил на кнопке «sleep» моего компьютера. На экране ноутбука высветилась все та же восьмерка. Это значило, что миссис Робертсон сегодня ночью взломала центральный компьютер «Твенти ферст бэнк оф Аризона» и украла ни много ни мало — полтора миллиона долларов.

Я попытался обдумать полученную информацию, но мой мозг отказался ее переваривать. Слишком много событий произошло со мной за один день. Я не выдержал и завалился спать.

Глава 8. Пятьдесят тысяч

На следующее утро я проснулся вовремя, около шести утра, хотя будильник не включал. Спал я спокойно и, против обыкновения, не видел никаких снов. Впрочем, сомневаюсь, что в самом причудливом сне мне бы привиделись вчерашние события, которые произошли со мной наяву.

За ночь я отдохнул, на работу спешить мне уже было не нужно, и поэтому я остался лежать в постели и размышлял. Получалось, что прошлой ночью, когда, как я полагал, мы с Инкой сладко уснули в объятьях друг друга, заснул только я. Инка же выскользнула из постели, оделась и добралась до нашего отдела. Там она села за мой компьютер и провела сложную операцию по взлому центрального компьютера банка и переводу полутора миллионов долларов в «Сити-бэнк». Затем она вернулась в мои объятья — что-то такое я смутно помнил — и покинула меня вновь в шесть десять.

В эту стройную и логичную картину укладывались все известные мне факты, а о неизвестных было легко догадаться. Например, Инка могла добавить немного снотворного в вино, и я не заметил ее отсутствия. Возвратившись, она меня разбудила, но снотворное все еще продолжало действовать и, в результате, прошлым утром я проспал звонок будильника. А может, наши совместные упражнения были слишком утомительными и потому я спал так крепко. Кроме того, Инка не знала, что я не выключаю свой рабочий компьютер и поэтому машинально нажала на кнопку «sleep».

И тем не менее, такое объяснение меня не удовлетворяло. Во-первых, я не мог представить себе обычно спокойную и вполне добропорядочную Инку закоренелой преступницей, цинично использовавшей меня как прикрытие. Не могу сказать, что я очень хорошо разбираюсь в женщинах — кто разбирается, подымите руку, и мы потом обсудим это отдельно, — но, по-моему, Инка относилась ко мне совсем неплохо. Конечно, горячей любви между нами не было, но она всегда охотно шла мне навстречу. Она не была мне врагом, скорее другом.

А если все-таки я неправильно оценивал характер Инки, тогда почему она устроила такой скандал в ФБР? Она могла хладнокровно отрицать, что была у меня прошлой ночью, и как бы я тогда доказал, что она врет? Ведь о совпадении двух отпечатков пальцев — на моем компьютере и на бокале — ни ей, ни даже мне самому вчера днем еще не было известно. Да и это, честно говоря, мало что доказывает — ведь Инка не раз бывала у нас в отделе и ее отпечатки могли быть и на моем компьютере. Не махнули уборщики лишний раз своей тряпкой в прошлую пятницу, вот отпечаток и сохранился. А что компьютер утром оказался не в том состоянии, в котором я оставил его вечером, так это, опять-таки, только я так говорю.

Кстати говоря, именно поэтому ей не надо было бы разыгрывать такую запутанную комедию и убегать ночью из моей постели. Никто не мешал ей улучить любой другой удобный момент — скажем, то время, когда я обычно уходил на ланч в кафетерий — и проделать все то же самое. Даже если бы кто-то застал ее прямо за моим компьютером, легко было бы объяснить, что Лио, пока он сам за ним не сидит, разрешил ей, скажем, выйти на Интернет. И, между прочим, я бы это подтвердил — ведь я все же был ее другом.

Еще один неясный момент был чисто техническим. Конечно, Инка была хоть и гуманитарий, но человек современный, и обращаться с компьютером умела — в том смысле, что она могла напечатать текст, получить электронное послание или послушать музыку на Интернете. Но все это очень далеко от такой сложной операции, как взлом защиты двух банковских компьютеров — один в Тусоне и другой в Нью-Йорке — и перевод денег между ними. Поэтому либо Инка тщательно скрывала свои незаурядные программистские способности, либо ей помогал муж, Джим Робертсон, который, действительно, был хорошим программистом.

Но, с другой стороны, если во всем этом участвовал Джим, почему он не провел всю эту операцию сам? Он мог подставить меня точно так же, как и Инка, притом в гораздо более спокойной обстановке. Подсылать ко мне в постель свою жену, чтобы она посреди ночи отправлялась в отдел, где он сам работает днем — это было выше моего понимания. Все-таки она была ему жена, а не просто знакомая дама вольных нравов, какой она была для меня. И он ее по-настоящему любил, во всяком случае, по моим наблюдениям.

Таким образом, я окончательно запутался в своих рассуждениях и решил временно перестать ломать себе голову. В конце концов, кто бы там ни увел миллионы из «Твенти ферст бэнк оф Аризона», мне может быть и удастся выйти из этой истории сухим — благодаря скандалу, который Инка закатила в ФБР, быстроглазому Биллу и отпечаткам Инкиных пальцев на посуде. Кстати, отпечатки пальцев Инки, как и мои, должны были храниться в базе данных ФБР. Все мы, приезжие, сдавали их по крайней мере трижды — при въезде в США в качестве иммигрантов, при получении разрешения на постоянное жительство и при подаче документов на американское гражданство. Помнится, всякий раз самым сложным было отчистить потом черную краску с пальцев, хотя для этого всегда любезно предлагались специальные салфетки, пропитанные растворителем.

В любом случае, пора было начинать новый день и звонить Зиновию. Как-никак, у нас был свой бизнес и он требовал заботы и внимания. Еще позавчера, во вторник, он работал как часы, но сегодня все переменилось. Самого худшего не случилось — о нашей деятельности по-прежнему никто не догадывался, — но продолжать ее стало невозможно. Чем бы ни закончилось расследование агентов Чена и Фаррела, из университета я, скорее всего, уже уволен. Значит, так или иначе, надо сворачивать дела, то есть продать свои акции, которые находятся на моем счете в «Фиделити» и забрать накопившиеся пятьдесят тысяч, пока никто не спросил, откуда взялся первоначальный вклад. Конечно, жаль, что вместо года я проработал в Аризонском университете всего четыре месяца, и не заработал двести-триста тысяч, как планировалось, но и пятьдесят тысяч неплохие деньги.

Правда, была одна деталь, которая меня слегка беспокоила. В свое время, когда я открывал свой счет в «Фиделити», я решил создать дополнительный уровень защиты и сделал так, чтобы доступ к счету мог получить только мой университетский компьютер. Другими словами, при любой попытке подключения к моему личному счету компьютеры «Фиделити» проверяли адрес компьютера, требующего соединения, и разрешали соединиться только тому компьютеру, который был установлен в моем кубике. Пока я работал в университете, это было и надежно, и удобно — я ведь не мог предполагать, что буквально за несколько минут компьютер перестанет быть моим. Теперь моя непредусмотрительность оборачивалась против меня. Я не мог просто зайти в любой Интернет-центр и связаться со своим счетом в «Фиделити» — мне нужен был именно мой компьютер, точнее, не собственно компьютер, а его адрес. Это была проблема, но разрешимая — я знал, что искусный программист может, работая на одном компьютере, имитировать адрес другого компьютера. Сам я так не умел, но для Зиновия это наверняка было несложно.

Я поднялся, позавтракал и вышел на улицу. Небо было таким же безоблачным, как вчера — больше трехсот солнечных дней в году, как в Тусоне и положено. На другой стороне Парк-авеню был расположен магазинчик «7 — 11», которых в Соединенных Штатах не меньше, чем закусочных «Макдональдс». Эти магазины торгуют, как следует из названия, с семи утра до одиннадцати вечера каждый день. Между прочим, по-английски название произносится в рифму: «сéвен — илéвен». В «7 — 11» можно найти всего понемногу: кое-какие продукты, безалкогольные напитки, канцтовары, сигареты и тому подобное. Часто рядом с магазином находится бензозаправка или банкомат. Но мне нужен был телефон-автомат, который висел сбоку от входа, прямо на внешней стене магазина.

Понятно, что обычно я звонил Зиновию из дома. Но в этот раз я заколебался — а вдруг ФБР начало подслушивать мой телефон, — и решил воспользоваться автоматом. Зиновий должен был быть уже на работе, так что я позвонил прямо туда, а не к нему домой. Это отступление от правил само по себе означало сигнал тревоги и Зиновий, конечно, не мог обсуждать наши проблемы по служебному телефону. Поэтому, как только он поднял трубку, я назвал ему номер автомата, из которого звонил и попросил перезвонить. Через полминуты раздался звонок — Зиновий набрал номер со своего мобильного телефона. Слышно было хорошо, благо по Парк-авеню в этот утренний час проезжали лишь редкие автомобили, а в «7 — 11» и вообще еще никто не заходил.

Я рассказал Зиновию, что произошло со мной вчера, но, естественно, не упомянул Инку ни словом — наши семьи были в слишком близких отношениях, и жена Зиновия вполне могла что-нибудь сболтнуть Рае. Поэтому я сделал упор на то, что кто-то — неизвестно кто — засветил мой компьютер при взломе банка, и университетская полиция и ФБР подозревают меня. Однако, сказал я, мне, наверное, удастся отвертеться — я не стал уточнять, каким образом.

Реакция Зиновия меня, честно сказать, удивила. Все-таки это он задумал нашу операцию и даже предусмотрел, как отвечать на многие неприятные вопросы. А теперь, когда наступил действительно опасный момент, Зиновий растерялся. Вместо того, чтобы посоветовать мне что-нибудь дельное, он опять и опять интересовался, почему в дело вмешалось ФБР и о чем они меня расспрашивали. Когда я заметил, что не так важно, какое именно учреждение нас посадит, если докопается до сути наших махинаций, Зиновий рассердился.

— Ты, — сказал он, — просто не понимаешь, что значит попасть на заметку у ФБР. Это еще хуже, чем КГБ. Ты когда-нибудь имел дело с КГБ?

— Нет, — ответил я честно, — не приходилось.

— Ну, конечно, куда тебе, — раздраженно заметил Зиновий, — такими зайчиками, как ты, КГБ не интересовался. А ко мне они однажды приставали, но, слава Богу, не надолго, видно, других дел стало много. У них ведь как было: приказ есть — они копают, приказ отменили — все, они про тебя забыли. А ФБР, если прихватит, ни за что не отцепится. А раз тебя зацепили, они и до меня могут добраться.

— Что ж мне теперь, застрелиться что ли, — огрызнулся я. — Не плачь, Зиновий, меня они еще не прихватили, а ты и вовсе далеко, чего тебе-то бояться? О наших делах им ничего не известно.

Но Зиновий по-прежнему нервничал и говорил о том, как это неудачно получилось с ФБР. Я начал постепенно понимать, что полгода назад в Чикаго Зиновий умолчал чуть ли не о главной причине, по которой ему потребовался партнер. Мозги у Зиновия работали замечательно, но вот смелости ему явно нехватало. Он придумал почти неуязвимую схему, но самостоятельно жонглировать деньгами на чужих банковских счетах он не смог бы. Он бы просто умирал от страха, хотя, как показала моя четырехмесячная практика, особенного риска не было. Но Зиновий был не практиком, а теоретиком, и даже небольшой психологической нагрузки он бы не выдержал. И сейчас я не мог больше полагаться на его руководство — наоборот, мне самому надо было брать командование на себя.

Как только я это понял, моей первой задачей стало оборвать стенания Зиновия и заставить его думать, а не паниковать. Я решил пойти на крайние меры.

— Зяма, — сказал я сурово, — сейчас же перестань трепать языком, как какой-нибудь шлемазл, и слушай меня. Все не так плохо, как ты думаешь.

В последний раз я называл Зиновия Зямой лет двадцать тому назад, когда мы, оба в подпитии, чуть не повздорили из-за какой-то его сокурсницы. Что же касается слова «шлемазл», которое на языке идиш означает, примерно, «недоумок», то его Зиновий вообще никогда от меня не слыхал. Сам я впервые — но не в последний раз — услышал это слово из уст моей тещи, Ребекки Марковны, месяца через два после того, как женился на Рае. В Америке я обнаружил, что слово «шлемазл» прекрасно прижилось в английском языке и никто даже не подозревает о его еврейском происхождении.

Как я и рассчитывал, моя двойная наглость ошеломила Зиновия, и он, наконец, замолчал. Воспользовавшись этим, я продолжил:

— Забудь о ФБР, давай лучше поговорим о деле. Мы ведь пока ничего не проиграли — просто не выиграли столько, сколько хотели. Понятно, что никаких операций я больше проводить не буду. Я постараюсь убраться из Тусона как только смогу, и я уверен, что тебя никто не побеспокоит. Но мне нужно, чтобы и ты кое-что сделал.

И я рассказал ему о своей проблеме с «Фиделити». Несмотря на душевное смятение, Зиновий понял меня сразу. Однако ответ его был вовсе не таким, на который я надеялся.

— Да, — сказал он, — имитировать адрес другого компьютера не очень сложно. Но, ты прости меня, Леня, я этого делать не стану. Я понимаю твою ситуацию, но и ты пойми мою. ФБР наверняка следит теперь за всеми твоими контактами — кстати, ты молодец, что звонишь из автомата. Твой счет в «Фиделити» уже тоже им известен. Теперь предположим, что я, как будто бы с твоего компьютера, связываюсь с этим счетом и что-то там делаю. Но ты ведь сам сейчас уже не можешь работать на своем компьютере, и они об этом знают! Значит, кто-то сделал это за тебя — а кто? Начинают копать и докапываются до моего настоящего адреса — это тоже не так трудно сделать. Так что ты извини, но я — пас. Я же не виноват, что ты такую дурацкую защиту себе придумал — и кто из нас шлемазл, между прочим?

Голос Зиновия креп по мере этой речи, и к концу ее я почувствовал, что командиром снова стал он. Действительно, странно будет, если мой бывший компьютер подключится к моему счету, но без меня. Правда, Зиновий, как мне казалось, преувеличивал грозящую ему опасность. Я бы на его месте, пожалуй, рискнул, чтобы помочь другу. До сих пор я никогда не сомневался в том, что Зиновий мой друг, но вот считал ли он меня своим другом? Теперь я уже не был в этом так уверен.

— Ладно, — сказал я, — ты меня опять убедил. Ну, и что же мне делать?

— Я думаю, — ответил Зиновий уже гораздо спокойнее, — что тебе нужно переждать хотя бы две-три недели, пока все утихомирится и ФБР от тебя отстанет. А потом попробуй договориться с кем-нибудь из вашего отдела и попроси, чтобы тебя пустили поработать на компьютере с твоим адресом. Ты можешь так и сказать, что, дескать, иначе тебе не удается выручить твои собственные деньги. Это никакое не преступление, и любой американец тебя поймет. В крайнем случае предложи какой-то процент. А если и тогда ничего не выйдет, что ж, уезжай из Тусона назад в Чикаго. Я подробно объясню тебе, как добраться до твоего счета с другого компьютера, и ты сделаешь это сам. В конце концов, за пару недель с деньгами ничего не случится — никто не сможет их у тебя украсть, это уж точно. Договорились? А теперь давай закончим этот разговор и вообще прекратим на время наши контакты. Мой тебе дружеский совет — первым делом отвяжись за это время от ФБР. Ну что — пока?

— Пока, — мрачно сказал я и повесил трубку. По сути дела, друг Зиновий предоставил мне выбираться из моих проблем самому — помощи от него не будет. Но, с другой стороны, он был прав — надо окончательно разобраться с полицией и ФБР и убедить их, что я не имею никакого отношения к краже полутора миллионов из «Твенти ферст бэнк оф Аризона».

Я перешел Парк-авеню в обратном направлении, вернулся домой и собрался было позвонить Стьюарту, чтобы договориться о встрече. Зиновий не оправдал мои надежды, но, может быть, со Стьюартом повезет больше — все-таки он дает мне советы не бесплатно, и, как я уже убедился, он умеет разговаривать с агентами ФБР. Я уже подошел к телефону, но меня остановило то, что я услышал и увидел на экране телевизора.

Уходя, я оставил телевизор включенным на обычной утренней программе местных тусонских новостей. Как раз сейчас ведущие перешли к новостям бизнеса, и на экране появилась очаровательная темноволосая головка. Совмещая некоторую озабоченность с ослепительной улыбкой — не понимаю, как ей это удавалось, — она сообщила, что биржевый индекс НАСДАК снова начал снижаться по сравнению со своим вчерашним уровнем. Эксперты, сказала она, пока не считают положение серьезным, хотя по сравнению с концом прошлой недели НАСДАК потерял уже почти одиннадцать процентов.

Индекс НАСДАК, как известно каждому, кто когда-либо вкладывал деньги в биржевые акции, представляет собой что-то вроде суммарного показателя средних цен акций высокотехнологических компаний. За то время, что я провел в Тусоне, НАСДАК стабильно рос, хотя и не без колебаний. К третьей неделе марта он поднялся с трех тысяч пунктов до пяти тысяч. Такого бурного роста до сих пор не было никогда, и он был обеспечен, прежде всего, резким подъемом цен на акции компьютерных и околокомпьютерных компаний — как раз тех, в которые я вложил мои кровные пятьдесят тысяч долларов. Ясно было, что когда-нибудь цены перестанут подниматься и начнут падать — но когда и насколько? К концу прошлой недели индекс снизился до четырех с половиной тысяч, что было все еще очень неплохо. В понедельник НАСДАК упал до четырех тысяч двухсот, во вторник снижение приостановилось, но вчера, в среду, вместо того, чтобы начать подниматься, НАСДАК снова пошел вниз.

Ничего особенно тревожного в этом не было. Рынок поднимается и падает, но, в целом, вложенные в рынок деньги всегда приносят прибыль — если не дергаться, а выжидать, перераспределяя свои вклады только изредка. Время на вашей стороне, не устают повторять американцам тысячи специалистов по личным финансам. Вкладывайте хотя бы понемногу, но постоянно, начиная с вашего первого заработка — и на пенсию вы выйдете миллионером. И это правда — для американцев. Но когда начинаешь жизнь в Америке уже не молодым человеком, время не на твоей стороне. И если каким-то образом удается сколотить пусть даже всего пятьдесят тысяч, меньше всего хочется потерять их в одночасье из-за капризов биржевого курса.

Одним словом, я решил, что ФБР подождет, а я, наоборот, не буду выжидать две-три недели, как советовал Зиновий. Может быть, я и перестраховщик, но я попытаюсь вытащить свои деньги из «Фиделити» как можно раньше. И для начала попробую наиболее прямой путь — отправлюсь поговорить с Сэмом С. Льюисом.

Я все же позвонил Стьюарту, но договорился не о встрече, а о повторном звонке сегодня вечером. Стьюарт сказал, что он рассчитывает за сегодняшний день связаться с Ченом и Фаррелом и разузнать об их планах.

— А тебе, — сказал Стьюарт, — я советую посидеть сегодня дома. Искупайся в бассейне со своим другом Биллом, может, он тебе опять расскажет что-нибудь интересное — у него это хорошо получается. И не вздумай ввязываться в какие-нибудь новые приключения. Главное, держись подальше от миссис Робертсон. Когда надо будет, мы встретимся с ней втроем и напомним ей о показаниях под присягой.

— Не беспокойся, Стьюарт, — ответил я, — далеко от дома я отходить не буду.

И, в сущности, я не обманул Стьюарта. Мне не нужно было далеко отходить от дома, чтобы добраться до места своей работы — теперь уже бывшей. Признаться, в глубине души я все еще не верил, что действительно уволен. Но Сэм сообщил мне об этом немедленно, едва я вошел в наш отдел. Сэм был один во всем отделе — неделя отпуска Джима еще не кончилась. Пустое помещение без людей казалось заброшенным. Компьютера и монитора в моем кубике не было — видимо, полицейские, уходя, забрали их с собой. Несмотря на запустение, Сэм был по-прежнему тщательно одет, в том же светло-песочном костюме, но уже в другой рубашке и галстуке.

Сэм встретил меня не так плохо, как можно было бы ожидать, но, конечно, и без особой радости. Он провел меня в свой оффис, мы уселись, и Сэм протянул мне официальное письмо, подписанное каким-то начальником, в котором было написано, что мои трудовые отношения с Аризонским университетом прекращаются с сегодняшнего числа. Как и предсказывал лейтенант Санчес, мне была обещана зарплата за первую неделю апреля, но не за понедельник и вторник этой недели, хотя, по-моему, я их отработал.

— Сэм, — сказал я как можно более убедительно, — это очень несправедливо. Я не принес университету никакого вреда. Как ты думаешь, если бы я действительно украл полтора миллиона, смог бы я сейчас с тобой разговаривать? Санчес или ФБР уже давно бы меня посадили. Да ты и сам ведь знаешь, что я человек честный.

— Что я знаю, — нехотя ответил Сэм, — остается при мне. А вот почему ты на свободе — это и в самом деле непонятно.

— Потому что у них нет никаких доказательств против меня, — твердо сказал я. — А я, наоборот, могу доказать, что я в это дело не замешан. У меня есть железное алиби на прошлую ночь.

Я замолчал, ожидая, вопроса Сэма, какое алиби я имею в виду. И я уже решил, что не стану говорить ему об Инке — скажу просто: женщина, как я сказал вчера Стьюарту. Но Сэма мое алиби не интересовало. Вместо этого он проговорил:

— Значит, у тебя все в порядке. У тебя есть алиби, и ты не виноват. Полиция не имеет к тебе претензий, верно? — Я кивнул. — А что делать мне? Кто-то же все-таки украл эти миллионы, и притом через компьютеры, установленные у меня в отделе. В этом полиция не сомневается, верно? — Я опять кивнул. — Значит, у них виноватым буду я, если ты не виноват.

— Постой, Сэм, — запротестовал я, — а причем здесь ты вообще? Ты же не обязан лежать ночью поперек нашей двери и никого не впускать. Это как раз полиция виновата, что не предусмотрела такого случая. Это они пусть отдуваются за провал в системе безопасности.

— Да, Лио, — усмехнулся Сэм, — ты все-таки наивный человек. Ты думаешь, полиция так и скажет — это, мол, мы сами прохлопали. Нет, такого не будет. Вот ты говоришь, что тебя уволили несправедливо. А почему они должны быть справедливы ко мне?

В голосе Сэма послышалась настоящая горечь, и мне стало его жалко — он-то оказался под ударом и вовсе ни за что. Поэтому я заговорил о другом.

— Сэм, — сказал я, — ты преувеличиваешь. Меня вчера целый день трясли и лейтенант Санчес и ФБР, и я думаю, что скоро они выйдут на настоящего виновника. Тогда никаких претензий к тебе больше не будет. А вот меня назад на работу не возьмут так или иначе.

— Да, — согласился Сэм, — это верно. В этом смысле тебе еще хуже, чем мне.

Я почувствовал, что Сэм смягчился, и в нашем разговоре настал подходящий момент, который нельзя пропускать. Я честно признался, что использовал рабочий компьютер для связи со своим счетом в «Фиделити» — не такое уж большое прегрешение, — и объяснил свою проблему: мне нужно еще хотя бы раз подключиться к этому счету. Если Сэм захочет, я могу это сделать в его присутствии — мне скрывать нечего. Разумеется, я не говорил, откуда взялись деньги на счете и сколько их там — в Америке нет ничего более неприличного, чем спросить кого-то, сколько у него денег, и я знал, что Сэм этого не сделает.

Он и не спросил. Сэм вообще ничего не спрашивал, не перебивал меня, а только слушал. Когда я закончил, Сэм резюмировал:

— Значит, ты хочешь, чтобы я разрешил тебе еще раз нарушить правила, но уже под моим контролем? Ты знаешь, что лейтенант Санчес уже звонил мне сегодня насчет тебя? Он хотел узнать, правда ли то, что ты отвечаешь за программы по связи бухгалтерии с банком, и надо ли их отлаживать каждый день. Я сказал ему, что да, эти программы под твоим наблюдением, а как часто их надо прогонять — тебе должно быть видней самому. Я сказал так потому, что я не очень верю в то, что ты преступник. Но сейчас ты просишь слишком многого. Я не могу на это пойти. Я не могу рисковать своим положением, особенно сейчас, когда оно и так пошатнулось.

— Но, Сэм, — обескураженно сказал я, — ведь у тебя как раз положение очень прочное. Ты отличный программист, хороший руководитель отдела — кто тебя тронет? Мало ли что могло случиться — подумаешь! Почему ты так боишься?

— Я вижу, ты и в самом деле не понимаешь, — сказал Сэм. — Придется разжевать тебе это поподробнее. Ты давно живешь в Америке?

— Семь лет, — недоуменно ответил я, — а что?

— И где ты жил? Все время в Чикаго?

— Да, — подтвердил я.

— А я в Америке родился, и знаешь где? В городе Гармония, штат Миссисипи. Слыхал о таком?

— О штате?

— Нет, о городе. Можешь не отвечать, ясно, что не слыхал. Никто не слыхал, кроме тех, кто сами там живут. Представь себе лес — на мили вокруг густой хвойный лес из огромных деревьев. Посередине леса прогалина, мили две в длину и милю в ширину. Через прогалину идет дорога, по ней лесовозы вывозят срубленные стволы. Вдоль дороги — город Гармония, тысяча пятьсот человек. Домики, магазинчики, школа, церковь. И все люди в городе — черные, ни одного белого. Знаешь, почему? Потому, что белый человек не будет жить в этом городе — кроме лесоповала, никакой работы нет. И даже лесорубы — а они-то как раз все белые — живут не в городе, а прямо в лесу, по нескольку недель в своих вагончиках. Это одна причина. А вторая — потому что черному человеку на Юге трудно жить среди белых. Вот он и остается жить в таком городке, если сил не хватит уехать подальше — на Север или на Запад.

— Обожди, Сэм, — сказал я растерянно, — тебе, конечно, видней, но ведь сегрегация на Юге давно кончилась. А в Чикаго, если правду сказать, у черных, пожалуй, побольше прав, чем у белых. Не дай Бог попадешь в какой-нибудь конфликт, где замешаны черные — сразу тебя обвинят в расизме.

— Насчет сегрегации, — ответил Сэм, — мне действительно видней. Она-то кончилась, но ты пойди попробуй зайти к тем же лесорубам в столовую — у них и кухня, и столовая есть. Тебе, пожалуй, дадут поесть и бесплатно, если попросишь — народ там простой и добродушный. А мне, с моей кожей, и за деньги разве что наружу вынесут, а с собой за стол не посадят. Конечно, это незаконно, но не бегать же каждый раз к прокурору? Вот так на Юге. А в Чикаго, если хочешь знать, та же сегрегация, только наоборот. Ты боишься с черными повздорить, чтобы тебя расистом не назвали, а мне, наоборот, там надо было бы следить, чтобы случайно с белыми не подружиться, а то свои же братья дядей Томом обзовут.

— Но здесь-то Аризона, — возразил я. — Здесь, вроде, ни того, ни другого нет. Да и вообще черных очень мало.

— Вот, — наставительно сказал Сэм, — ты начинаешь понимать. В том-то и дело, что здесь черных мало. Я для того и перебрался в Аризону, чтобы избавиться, наконец, от расовых проблем. А оказалось, университету нужно показать, что у них тут полная расовая справедливость! По-твоему, например, я хороший специалист. Может быть это и правда. Но многие так не считают, а думают, что меня назначили начальником только потому, что я черный. Они все время ждут, когда я поскользнусь. Ты видел, как со мной разговаривал Санчес? Как будто я укрываю преступника. — Сэм и вправду разволновался, и даже привстал. — А ты говоришь — прочное положение. Нет, Лио, устраивайся как знаешь, но без меня. Я хоть и хотел бы тебе поверить, а все-таки… — Сэм приостановился и, как будто придя к какому-то решению, продолжил. — Но, так и быть, кое-что для тебя я сделаю. Я поставлю новый компьютер, с тем же адресом, на то место, где стоял твой старый. И я сделаю это сегодня же. Ты меня понял? — завершил он.

— Не очень, — признался я. — Но все равно спасибо.

— Тебе спасибо, — ответил Сэм стандартной формулой. — Может, когда и увидимся.

Мы пожали друг другу руки, я повернулся и вышел. По дороге домой я думал о том, что, как ни различны между собой худосочный еврей Зиновий с берегов минской реки Свислочь и массивный чернокожий Сэм С. Льюис из штата Миссисипи, между ними можно найти много общего — и в интеллекте, и в характере. Во всяком случае, ни на одного, ни на другого надежды не было — помочь себе должен был я сам.

Глава 9. Красные розы, белые розы

Прогулка вдоль мексиканских мазанок и мандариновых деревьев под уже начинающим припекать тусонским солнцем пошла мне на пользу. Не то, чтобы я перестал беспокоиться, но, по крайней мере, я перестал думать сразу обо всем — в моих мыслях установилась некоторая очередность.

Для начала я решил полностью выбросить из головы все опасения, связанные с нашими с Зиновием биржевыми операциями. Ни лейтенант Санчес, ни агенты Чен и Фаррел, ни Сэм — никто ни намеком не обмолвился, что хоть как-то подозревает меня в регулярном использовании активов «Твенти ферст бэнк оф Аризона» для собственного обогащения. Единственный раз эта тема могла возникнуть, когда Фаррел захотел узнать, почему это я так часто соединялся с банком по утрам. Но я правильно ответил ему насчет постоянной проверки наших бухгалтерских программ и, слава Богу, Сэм С. Льюис меня не опроверг.

Но он меня и не поддержал. В общем-то, я, как мне кажется, понимал Сэма. В самом деле, это должно быть обидно — видеть, что твой служебный рост приписывают не твоим способностям и усердию, а твоему цвету кожи. Сам я в такую ситуацию, естественно, не попадал, но что-то похожее случалось с некоторыми из моих знакомых евреев в нашей прошлой жизни в Минске. Только там это было наоборот — они не могли достичь положения, которого безусловно заслуживали, только из-за своей «неправильной» национальности. Зачем далеко ходить — тот же Зиновий в свое время не смог защитить диссертацию именно по этой причине. Что, кстати, еще раз подтверждало подмеченное мной сходство между ним и Сэмом.

Однако в моих сегодняшних разговорах с обоими проявились и их различия. Зиновий, с его острым умом и слабым характером предпочитал обходить возникающие препятствия, а не преодолевать их. Поэтому он и не согласился мне помочь, а отложил решение моих проблем на потом, когда, быть может, они уже каким-нибудь образом разрешатся без него. Сэм тоже отказался мне помочь, но его отказ прозвучал по-другому. Мы не были с ним близкими друзьями, и он мог бы не рассказывать мне о своей жизни и о своей ситуации в университете. Достаточно было бы предъявить бумагу об увольнении и показать на дверь. Но Сэм неожиданно разговорился. Я еще раз припомнил его слова. Он сказал: «Кто-то украл деньги через компьютеры в моем отделе, и я теперь буду виноват». Значит, если бы он знал, кто этот взломщик, и смог бы доказать это полиции, его положение снова бы укрепилось. Не намекал ли Сэм на то, что тогда бы он мог разрешить мне, под его наблюдением, соединиться с «Фиделити»? Ведь он твердо заявил: «Я не думаю, что ты преступник». К тому же он пообещал установить новый компьютер на старое место сегодня же — зачем?

Дойдя до дома, где я жил, я не остановился, а решил продолжить прогулку, свернув налево по Десятой улице. Здесь дорога слегка подымалась в гору, и мандариновые деревья уже не росли — только белая пыль на асфальтовой мостовой и тротуарах. Ни машин, ни прохожих поблизости не было видно, и я снова удивился расточительству городских властей Тусона, соорудивших тротуары в таком безлюдном районе. В Америке тротуары на небольших улочках, даже в центре города — это скорее роскошь, чем правило.

Итак, продолжал я размышлять, похоже, что у меня могут быть два пути, чтобы добраться до компьютера с моим адресом, который сегодня уже будет стоять на месте. Если бы, например, у меня все еще оставались ключи от здания администрации и от нашего отдела, я бы сегодня же ночью ими воспользовался, и проблема была бы решена. Но ключей у меня нет, а пойти на взлом — не компьютерный, а буквальный — было бы просто безумием. Так что этот путь я отверг сразу, и подумал только — интересно, знает ли Сэм, что лейтенант Санчес вчера отобрал у меня ключи. Наверное, знает — иначе ему пришлось бы сделать это сегодня самому.

Другой путь был не таким прямым, и, может быть, тоже нереальным, но зато более безопасным. Допустим, я бы выяснил, что же действительно происходило прошлой ночью в нашем отделе и кто на самом деле украл эти злополучные полтора миллиона. Тогда бы я принес эту информацию Сэму, а он в обмен позволил бы мне воспользоваться компьютером. Конечно, маловероятно, чтобы я смог опередить полицию и ФБР, которые прямо сейчас копают изо всех сил, чтобы отыскать виновного. Но одно преимущество у меня все-таки было — я уже знал, что без Инки в этом деле не обошлось, а они еще нет. Даже если они уже обнаружили отпечатки ее пальцев на компьютере и сличили их с отпечатками из базы данных ФБР.

Получалось, что мне предстояла беседа с Инкой, и, как можно было предполагать, беседа очень не простая. Однако другого шанса я не видел, так что выбирать не приходилось. Я круто повернул назад к дому.

Остальную часть дня я провел, выполняя рекомендации Стьюарта. Я не отходил далеко от моей квартиры, а еще точнее — от моего дивана. Я почитал местную газетку, которую бесплатно распространяли среди тусонских жителей и посмотрел телевизор. НАСДАК продолжал падать, но в разумных пределах. Телефон не звонил, не считая одного случайного звонка какой-то старушки с предложением пожертвовать десять долларов на нужды школы в резервации индейцев племени апачи. От нечего делать я попросил объяснить мне, почему апачи нуждаются в помощи. Лет сто пятьдесят назад, сказала старушка, из-за нас — то есть из-за американцев — индейцам пришлось покинуть родные земли и переселиться на семьсот миль западнее. С тех пор их уклад жизни и культура оказались разрушенными, и вот теперь для нас настала пора покаяться и помочь возродить культуру апачей. Я возразил, что мне, например, тоже пришлось покинуть землю предков, переселиться на много тысяч миль западнее, и мой жизненный уклад тоже был разрушен, причем на его восстановление у меня пока было всего семь лет, а не сто пятьдесят. Однако мне никто не помогает — за исключением нескольких месяцев сразу по приезде. Не беда, ответила старушка, если я не хочу пожертвовать десять долларов, она согласна и на пять. Удивленный таким неожиданным поворотом в дискуссии, я вежливо отказался и положил трубку.

Так я тянул время часов до четырех, а потом искупался в бассейне — моего друга Билла еще не было, видно все они по горло были заняты поимкой компьютерных взломщиков, — и стал готовиться к походу. Звонить Инке и предупреждать о том, что я хочу ее навестить, было бы неразумно — она могла тогда и улизнуть из дома. Я переоделся в мой лучший летний костюм — белые брюки, светлые открытые туфли и темно-красная рубашка, — и пошел заводить свою машину.

Машина стояла на отведенном ей месте, за задней стеной дома. Каждый раз, когда я вставлял ключ зажигания в прорезь на ее массивной рулевой колонке, я опасался, что в этот раз она не заведется. Правда, до сих пор такого не случалось — несмотря на почтенный пятнадцатилетний возраст и шестизначное число пройденных миль, мой двухдверный «Шевроле-Камаро» хоть и дребезжал, но работал. Когда-то этот автомобиль был ярко-красным спортивным красавцем, с удлиненным капотом и стильным аэродинамическим обтекателем на багажнике. Сейчас краска по большей части облупилась, одна из дверей была черной, а крыша и вовсе прохудилась вплоть до ржавых дырок. Такие машины в Америке называют «джанк» — мусор, и в Чикаго я на нее бы даже и не посмотрел. Но для моей жизни в Тусоне это средство передвижения обладало несомненным достоинством — ценой.

Я купил эту прелесть в самом бедном мексиканском районе на юге Тусона за четыреста семьдесят долларов, рассудив, что дожди в Тусоне бывают редко, а на работу я все равно хожу пешком. Машина мне нужна была только для еженедельных поездок за продуктами и для нечастых выездов в город — к примеру, попить горячего шоколада. По моим расчетам, на год ее хватило бы, а потом, улетая из Тусона, я бы просто бросил ее на стоянке возле аэропорта, предварительно отвинтив номера.

Сначала я поехал в ближайший супермаркет и купил бутылку ликера «Айриш крим» и дюжину роз, шесть белых и шесть красных. По-моему, какой-то цвет означал любовь, а какой-то разлуку, но я никогда не помнил, какой из них означает что. Я знал только, что надо избегать желтого цвета — цвета измены, хотя, быть может, именно он был бы сейчас наиболее уместен. После этого я поехал на север, где у подножия горной гряды под названием Каталина жили мистер и миссис Робертсон.

Это был совсем неплохой район, за которым дальше на север и выше в горы начинались районы уже очень хорошие. Моя подруга-шоколадница и Стьюарт как-то рассказывали мне, что раньше, когда еще кондиционеры не были так широко распространены и доступны, богатые тусонцы строили дома в горах Каталина и, таким образом, для них летняя жара становилась на несколько градусов холодней. Эта традиция сохранилась по сей день, только участки под застройку в горах стали гораздо меньше и дороже. А у подножья гор расселился средний класс.

Я никогда не бывал у Инки дома прежде, и поэтому немного опасался, что мой ободранный «Камаро» привлечет к себе в этом районе ненужное внимание. Но мне повезло — небольшой одноэтажный дом Джима и Инки стоял третьим с краю, а на углу наискосок через улицу была какая-то пивнушка, и при ней паркинг. Я припарковался с самого краю, капотом в сторону улицы, спрятав мою черную дверь за заборчиком паркинга и двумя-тремя ветвистыми кактусами сагуаро, которые росли во дворе соседнего дома. По моим прикидкам, Инка еще не вернулась с работы, но, на всякий случай, я вылез из машины, подошел сзади к их дому и осторожно заглянул во все окна. Никого не было. Я вернулся к машине, уселся на переднем сиденье и приготовился ждать, проклиная собственную скупость — кондиционер в «Камаро» не работал, а апрельское солнце еще довольно высоко висело в по-прежнему безоблачном небе.

Новенький Инкин «Додж-Неон», автомобиль, популярный среди эмигрантов, подьехал к дому как раз на закате солнца, часов в шесть. Я увидел, как она поставила его под пристроенный к дому навес — под навесом оставалось место для еще одной машины — и вошла в дом через переднюю дверь. В доме зажегся свет. Я подождал еще полчаса, пока совсем стемнело, и последовал за ней — взошел на крохотное бетонное крылечко и постучал в дверь.

— Кто там? — спросила Инка по-английски, и над дверью зажглась лампочка.

— Это всего лишь я, — ответил я тоже по-английски и сделал шаг в сторону, чтобы меня не видно было в дверной глазок. Я опасался, что Инка, услышав русскую речь или увидев меня в свете лампочки, не станет открывать дверь.

Опасался я не напрасно. Как только Инка приоткрыла дверь и обнаружила, что это я, она первым делом попыталась сразу снова захлопнуть дверь. Но я был начеку и, навалившись на дверь плечом, не дал ей этого сделать. После некоторой молчаливой возни — Инка явно не хотела, чтобы соседи хоть что-нибудь услышали — мы оба оказались внутри дома и я прикрыл за нами дверь свободной правой рукой. В левой руке, которую я держал за спиной, были зажаты розы и бутылка ликера.

Инка была в золотистом домашнем халатике под цвет ее рыжих волос. Она остановилась передо мной, заслоняя своей невысокой фигуркой проход в глубину дома, и продолжала молчать, глядя мне в лицо. Но ее глаза угрожающе блестели, и я понимал, что молчание долго не продлится. В самом деле, секунд через пятнадцать Инка заговорила.

Точнее говоря, Инка закричала, но тихо, а не во всю мощь ее маленьких легких, как это было вчера в ФБР. Но слова были все те же — про мое коварство и ее доверчивость, про то, как я хочу разрушить ее семью и про то, как я подставляю ее, беззащитную женщину, под всяческие неприятности и опасности. При этом кулачками она стучала не по столу, как давеча, а прямо по моей груди.

— А теперь, — сказала она уже поспокойнее, — уходи немедленно. Я тебя видеть больше не могу. И не хочу, тоже.

Конечно, я мог многое ответить Инке. Но я не стал этого делать, а отвел правую руку за спину, переложил розы из левой руки в правую и протянул их Инке. Полежав в моем драндулете, розы чуть-чуть привяли, но все равно были очень хороши, особенно красные, на которых появилась едва приметная, в ниточку толщиной, черная окантовка.

— Это тебе, — сказал я.

Инка машинально взяла розы, взглянула на них, и вдруг горько заплакала. Я шагнул к ней, и она, отставив руку с розами в сторону, прислонила голову к моей груди, как раз к тому месту, по которому она только что колотила, и заревела уже в голос. Я осторожно поглаживал ее по шелковистому плечу халатика и бормотал, что, мол, не надо плакать, все обойдется. Так прошло несколько минут. Инка немного успокоилась, подняла голову и сказала, что розы нужно поставить в воду, чтобы они совсем не погибли.

— А ты проходи, — сказала она мне. — Проходи, садись, раз уж пришел.

Пока Инка в кухне подрезала розы и ставила их в вазу с водой, я расположился в гостиной. По одной стене стоял очень длинный диван, а на другой, напротив, с потолка до пола свисал ковер. На фоне ковра выделялся большой, но не новый телевизор. Торцевую стену занимал камин, у которого стоял включенный торшер — в гостиной, как это принято почти во всех американских домах, не было верхнего света. На каминной доске стояли семейные фотографии: Инка-школьница с мамой и папой, Инка-студентка на фоне Московского университета, Джим и Инка на Красной площади в Москве — а я и не знал, что он туда за ней ездил, — Джим, висящий вниз головой на гимнастических кольцах, Джим в альпинистском снаряжении на каком-то восхождении и прочее, чего я не успел рассмотреть, потому что Инка вошла с вазой в руках и поставила розы на столик у камина. Она успела сполоснуть зареванное лицо и даже заново подкраситься. Золотистый халатик, правда, она не сменила.

Я поставил бутылку с ликером рядом с вазой и спросил:

— Ну, что, хозяйка, рюмки найдутся, или из горлá будем пить?

— Найдутся, — не очень охотно ответила Инка и, действительно, вынула два маленьких стаканчика граммов по двадцать пять из шкафчика у входа.

Я налил ликер в стаканчики и уселся на диване. Инка не села со мной рядом, а придвинула к столику что-то вроде банкетки и расположилась напротив. Рядом со столиком был еще один торшер, так что обстановка получилась почти интимной.

— Инночка, — сказал я очень осторожно, — лапочка, нам надо поговорить.

— Какая я тебе лапочка, — неуверенно возразила Инка, — и о чем нам с тобой разговаривать? Как тебе не терпелось всем рассказать, что я у тебя ночь провела? Ты понимаешь, что ты меня перед людьми опозорил? А если они теперь Джиму расскажут? Да и вообще, они теперь никогда мне переводов не дадут — неожиданно заключила она.

— Инночка, — снова повторил я, — давай чуть-чуть выпьем. Сегодня и повод есть хороший — вчера было двенадцатое апреля, День космонавтики.

Инка бросила взгляд на меня, потом на розы, а потом махнула рукой и сказала:

— Давай.

И мы выпили по маленькому стаканчику этого дамского ликера «Айриш крим». Не знаю, чем положено его закусывать — конфетами, что ли, — но конфет захватить с собой я не догадался, а свои Инка не предложила. Даже после одного крохотного стаканчика выражение ее лица как-то смягчилось, и я, наливая еще по одной, продолжил:

— Инночка, миленькая, но ведь ты сама видела, в какую историю я попал. Меня ведь обвиняют черт знает в чем, в краже полутора миллионов. Неужели ты была бы рада, если бы меня ни за что в тюрьму засадили?

— И правильно бы сделали, — сказала Инка, — я бы тебе и не то устроила.

— А может, еще и посадят, — не дал я себя отвлечь. — И, кроме тебя, кто подтвердит, что вчера ночью я мирно спал у себя дома? Только ты. На тебе все мое алиби держится. Давай выпьем по второй, а ты тем временем подумай.

Вторая пошла не хуже, чем первая, и Инка расслабилась еще больше.

— Во-первых, — заметила она, и даже слегка улыбнулась, — не так уж мирно ты спал. А во-вторых, не надейся, что я буду твоим свидетелем. Ты что, хочешь, чтобы Джим мне голову оторвал?

— Инночка, золотце мое, — вкрадчиво сказал я, — ну при чем тут Джим? Обходились же мы как-то без него, правда? А твои показания будут сугубо конфиденциальными — клянусь тебе, никто ничего не узнает.

— Да, как же, — ответила Инка, — обойдешься тут без Джима… Нет, Ленчик, дорогой, я ничего никому говорить не буду — вот тогда и вправду никто ничего не узнает.

— Ну, раз ты так, — сказал я, — тогда все забудем и нальем еще. А я пусть тогда в тюряге сдохну. За твое здоровье, лапочка!

Мы выпили по третьему стаканчику, и Инка заметила:

— Ну, Ленчик, что ж ты так мрачно смотришь на будущее? Может, тебя еще и не посадят. Может, какие другие доказательства, кроме меня, найдутся. Да ты и сам парень неглупый — отговоришься как-нибудь.

— Значит, не будешь за меня свидетельствовать, — уныло сказал я. — Ладно, лапочка, Бог с тобой. Придется, видно, другие доказательства полиции предъявлять — ты уж меня извини тогда.

— Какие такие доказательства, — заволновалась Инка. — Что ты там еще придумал?

— Так тут и думать нечего, — усмехнулся я, — только собирай да подноси. По всей моей квартире твоих отпечатков видимо-невидимо. Да еще и сосед мой позавчера вечером видел, как мы с тобой ко мне заходили. Что ж, по-твоему, ФБР этого всего не узнает — даже если я буду молчать, как рыба? Вот тогда и послушаем, что ты им скажешь.

— Ну, подумаешь, отпечатки, — возразила Инка. — Ну, заходила я к тебе, когда твой сосед нас засек. Зашла и ушла — а что ты ночью делал, этого я не знаю. Вот и будет — как это говорится: «твои слова против моих слов».

Фразу, которую Инка процитировала, можно было услышать чуть ли не в любом кинобоевике, только включи телевизор. Но Инка отбарабанила цитату уж слишком бойко и отчетливо, даром, что после трех стаканчиков. Неужели она специально готовилась к нашему разговору, подумал я. На обычно импульсивную Инку это было не похоже.

— А там ты еще записку оставила, когда уходила, — напомнил я, — мол, до скорой встречи. И время поставила — шесть тридцать. Почти что на рассвете…

— Ты что же — и записку сохранил? — возмутилась Инка. — Выходит, ты за мной специально шпионил? Вот уж чего от тебя не ожидала.

Но все же упоминание о записке немного осадило Инку. Она отбросила рукой золотые волосы, закрывающие лоб, и выпрямилась на своей банкетке. Потом потянулась к бутылке, и сама налила по новой. Все это она делала медленно, и было видно, что она пытается обдумать сказанное. Мы выпили в молчании, и Инка приблизила свое лицо к розам и вдохнула их запах. Потом она снова откинулась назад и посмотрела на меня через столик почти трезвым взглядом.

— Я вспомнила, — сказала она, — в записке действительно стояло: шесть тридцать. Но не было сказано, утра или вечера. И какого дня — тоже неизвестно. Так что не выйдет, Ленечка, не удастся тебе на меня все это повесить. А я-то, дура, от чистого сердца написала, не хотела, чтобы ты нервничал, когда проснешься — ты так спал сладко… Одним словом, если что у нас и было, то не в ту ночь — и все дела. И закончим на этом. Погуляли мы с тобой хорошо — а теперь хорошо и разойдемся.

Такого упрямства я от Инки не ожидал. Я задумал этот разговор совсем по-другому. В моем сценарии Инка, конечно, могла посопротивляться, но, в конце концов, должна была подтвердить мое алиби. Ведь она видела, что множество доказательств, пусть косвенных — ее отпечатки в моей квартире, записка и слова Билла-следопыта — говорят в мою пользу. А когда бы Инка согласилась, и, тем самым, перешла на мою сторону, я бы по-дружески расспросил ее, каким образом ее пальчики отпечатались на моем компьютере.

Но по-дружески не получалось, и я был вынужден прибегнуть к самому что ни на есть открытому шантажу. Для начала я, в свою очередь, понюхал розы — их аромат становился все сильнее — и произнес:

— Инночка, кисанька, нам с тобой никак разойтись не удастся. Мы с тобой будем сидеть вместе. Жаль, правда, что не в одной камере. А может быть, сидеть будешь только ты. Но ты не бойся, здесь в Тусоне, говорят, очень хорошую женскую тюрьму недавно открыли. Представляешь, тебя в камере держат только ночью. А днем, наоборот, все из камер выходят в большой красивый зал и занимаются кто чем хочет. Кто телевизор смотрит, кто в шашки играет, а кто в кружке кройки и шитья занимается. Ты как насчет шитья — не очень? Вот тебя и научат — времени-то будет много, лет десять как минимум.

— Ленчик, ты с ума сошел, — сказала Инка, но как-то менее уверенно, чем раньше. — Что ты там плетешь про кройку и шитье? С чего это вдруг меня посадят?

— А с того, дорогая, — нежно сказал я, — что нельзя так просто полтора миллиона у банка украсть — за это посидеть придется. Ты думаешь, я не знаю, как на самом деле было? Прошлой ночью ты, лапочка, встала, пока я храпел, проникла к нам в отдел и, с моего компьютера, увела эти деньги. И не говори мне, что этого не было — у меня есть стопроцентная улика. Ты мой компьютер выключала? Вот твой отпечаток там и остался. Я его еще вчера заметил и отсканировал, а ФБР, наверное, сегодня о нем уже узнало. Так что я, пожалуй, и вправду пойду, а то вдруг сейчас придут тебя забирать — а я тут сижу, как будто твой соучастник.

Конечно, Инка бурно запротестовала. Сначала она назвала мои слова бредом сумасшедшего и порождением моей извращенной фантазии. На это я заметил, что ее отпечаток мне вовсе не приснился, и, если ее до тех пор не загребут, завтра я могу ей его продемонстрировать. Потом Инка засомневалась, поверит ли вообще ФБР такому проходимцу как я. Если бы не верило, не ходить мне сейчас на свободе, ответил я на это. И вообще, сказал я уже более жестко, не хочешь мне помочь — я тебе тоже помогать не стану. Если ФБР само ни о чем не догадается — а это вряд ли, — то я им подскажу.

Сопротивление Инки продолжалось минут пять. После этого она замолчала и, неожиданно для меня, снова заплакала. Слезы прямо так и катились на золотистый халатик. Мне стало ее жалко, я поднялся, обнял ее за плечи и пересадил на диван рядом с собой. Она не сопротивлялась, но расплакалась еще больше. Теперь слезы капали и на мои белые брюки тоже. По счастью, пятен не было видно — тушь на Инкиных ресницах была хорошего качества, и так просто не смывалась. Через какое-то время Инка успокоилась, вытерла слезы моим носовым платком и высморкалась в него. Я налил очередной стаканчик и подал ей его почти как лекарство. Инка выпила и с сердцем сказала:

— Что ж вы за люди, мужики, что один, что другой! Ну, ошиблась женщина, не в ту сторону посмотрела — с кем не бывает? Что ж теперь, казнить меня за это? Один про тюрьму, другой про тюрьму — сил моих больше нет. Давайте, сажайте. Только у меня тоже есть что порассказать. И про одного, и про другого.

До сих пор ликер «Айриш крим» не вызывал у меня особого уважения — на мой вкус, он слишком сладкий и не слишком крепкий. Но сейчас он мне здорово помог, смягчив мой наглый шантаж и развязав язык Инке. И, конечно, розы — каким бы хорошим мужем Джим ни был, таких роз он Инке не дарил, все-таки американец есть американец. В общем, мы оба — и Джим, и я — давили на бедную Инку с двух сторон, но на моей стороне были еще ликер и розы.

Вот что рассказала мне Инка, сидя рядом со мной на диване и позволяя обнимать ее плечи в золотистом халатике, но не глядя на меня. Оказывается, еще в феврале, когда наши с ней встречи только начались, Джим уже заподозрил неладное. Он не подал виду, но продолжал следить за Инкой. В конце концов, недели две назад, Джим сказал Инке, что ему известно все — с кем, где и когда. Инка сначала ни в чем не признавалась, но потом поняла, что Джим не блефует — он действительно все знал. Состоялось объяснение, и Джим потребовал, чтобы Инка, если она хочет оставаться его женой, еще раз встретилась бы со мной и сделала бы в точности так, как он ей скажет.

— Понимаешь, Ленчик, — доверительно говорила мне Инка, продолжая иногда сморкаться в мой платок — ведь ты бы не бросил свою жену ради меня? Вот и я так же. Ты мне нравился, я даже и сейчас к тебе хорошо отношусь — слово «любила» Инка все же не произнесла, — но это же совсем другое. Я никогда тебе не говорила, но в России у меня ничего хорошего с семейной жизнью не получилось. Я была уже раз замужем, только Джим об этом не знает. А Джим приехал за мной в Москву, женился на мне, увез меня сюда… Я думала, у нас и дети появятся, но у Джима с этим делом что-то оказалось не в порядке. Он начал лечиться от бесплодия, ну и, — тут Инка замялась, — он пока не мог в постели вообще ничего, понимаешь? А тут вдруг ты… А я же тоже не железная!

Короче, Инка на все согласилась, чтобы примириться с мужем и загладить свою вину. Джим, как он сказал ей, решил меня попугать, да так, чтобы и духу моего в Тусоне не осталось. План у него был такой. Сам он берет отпуск на неделю и уезжает в горный заповедник Чирикахуа неподалеку от Тусона — отдохнуть и полазить по горам. Инка же остается у меня на ночь со вторника на среду и, как я и предполагал, незаметно опускает мне в бокал пол-таблетки снотворного. Посреди ночи она встает и идет в наш отдел — Джим вручил ей ключ, который открывает обе входных двери, и в здание, и в отдел. Там Инка включает мой компьютер и выполняет серию команд — Джим выписал их ей на отдельном листке. Джим объяснил, что из-за этих команд часть программ, за которые я отвечаю, будут безвозвратно испорчены, и, в результате, Сэм С. Льюис с треском выгонит меня из отдела с волчьим билетом.

— Так было страшно, Ленчик, — рассказывала Инка, — темно, никого нет — свет я не зажигала, Джим велел фонарик взять. А еще страшней, что вдруг ты проснулся, а меня нет. Ты бы тогда обо всем догадался. Но все обошлось. А дальше ты уже знаешь… Утром я собралась уходить, а ты лежишь и сопишь, и ничего не знаешь, такой невинненький… А я ведь, как ни крути, все-таки тебя предала… В общем, я написала записку, чтобы ты не волновался, поцеловала тебя спящего — хочешь верь, хочешь не верь — и ушла. Тогда я ничего ни о каких миллионах не знала.

— Инночка, — спросил я, чуть-чуть теснее прижимая ее к себе, — а когда ты эти команды вводила, ты что-нибудь на экране компьютера видела?

— Нет, — сказала Инка, не протестуя и сама придвигаясь ближе, — не видела вообще ничего. Только черный фон и белые строчки. Он, — Инка не назвала Джима по имени, — мне на том же листочке записал, какие ответы компьютер должен давать на мои команды. И так оно и было.

— А этот листочек, случайно, не сохранился? — с надеждой спросил я.

— Нет, — ответила Инка, — он сказал, чтобы я его порвала на мелкие части и выбросила. Я так и сделала — прямо когда бежала ночью назад к тебе. А утром позвонила ему в мотель и подробно доложила об исполнении. Он был очень доволен.

— Знаешь, — сказал я, — я все-таки чего-то тут не понимаю. Ну ладно, твой муж хотел мне гадость устроить — это я понять могу. Но зачем ему было тебя заставлять ночью из постели на компьютер бегать? Он что — наказать тебя хотел?

— Хотел, — горько усмехнулась Инка, — хотел и наказал. Да так, что я сейчас от страха ни жива ни мертва.

Про полтора миллиона Инка впервые услышала в ФБР на моем допросе, на который попала совершенно случайно — просто оказалась под рукой в бюро переводов, когда пришел заказ. Увидев меня, она подумала, что это как-то может быть связано с ее ночным приключением, но не стала особенно переживать — ведь ничего серьезного, насколько она знала, за мной не могло быть. Но, когда она поняла, в чем меня обвиняют, она жутко испугалась. Ей стало ясно — это она, пусть и ничего не подозревая, украла деньги из «Твенти ферст бэнк оф Аризона». А тут еще я начал запутывать ее в эту историю, уже почти назвав ее как свое алиби. Умом она понимала, что надо бы просто все отрицать, но нервы не выдержали, и она закатила скандал.

— Я прибежала домой, и мне было очень страшно, — жаловалась Инка мне, вторично переживая произошедшее и постепенно переходя к негодованию. — Я позвонила ему и все рассказала, и знаешь, как он ответил? Он расхохотался! Он сказал, что все прошло, как он и задумал, и не только тебе не сносить головы, но и я теперь у него на крючке. Если хоть что-нибудь подобное повторится, сказал он, я окажусь в тюрьме, поскольку он записал мой утренний звонок на пленку. У него в руках есть теперь страховой полис для нашего брака — именно так он выразился. А если я буду вести себя хорошо, то все будет в порядке — ведь, в случае чего, это будет просто «твои слова против моих слов». Подумай — страховой полис! Давай-ка мы еще выпьем! — И, не дожидаясь меня, Инка налила очередной стаканчик.

Наконец-то все стало на свои места. Хитрец Джим решил одним ударом и запугать жену, и уничтожить соперника. И, в общем, ему это почти удалось. Но именно — почти. Во-первых, я не верил в прочность брака, основанного на компромате против жены. Я бы посоветовал Джиму лучше поторопиться со своим лечением от бесплодия. И меня уничтожить ему тоже не удалось, пусть и по чистой случайности. Ведь это я, а не ФБР первым обнаружил Инкин отпечаток на моем компьютере и понял, как было дело. Впрочем, мне на руку сыграла и Инкина истерика в ФБР, которую Джим не предусмотрел — хотя, конечно, он не мог предвидеть, что Инка будет присутствовать при моем допросе.

Казалось бы, разгадав эту загадку, я должен был ощутить удовлетворение, как бывает, когда находишь в программе запутанную ошибку и программа вдруг начинает выдавать правильные результаты. Однако такого чувства у меня не было. Да, я узнал, кто и как совершил кражу, в которой меня обвиняют и которая так беспокоила Сэма. Но как я докажу, что я прав, другим людям — тому же Сэму? Джим, может быть, и не достиг своих целей, но он по-прежнему вне всяких подозрений. Даже если Инка признается в открытую — а это крайне сомнительно, — то кто поверит жене, только что изменившей мужу? И тогда заветный компьютер, через который я только и могу дотянуться до своих пятидесяти тысяч, так и останется недосягаемым.

Единственным человеком, кто знал правду и кому бы поверили, был, как ни печально, Джим. Печально — потому что за правдой мне теперь надо было ехать к нему в Чирикахуа и попытаться нажать на него. А нажимать на человека, с женой которого ты переспал всего два дня назад — причем ему об этом известно — очень нелегко. И даже, кто знает, может быть попросту опасно. Я, во всяком случае, этого не знал, поскольку в подобные ситуации никогда раньше не попадал.

Впрочем, одна идея о том, как справиться с Джимом, у меня все-таки была. И попробовать стоило — где наша ни пропадала! Но надо было уточнить еще некоторые подробности.

Инка задвигалась, выбираясь из-под моей руки и попыталась встать, но пошатнулась и снова приземлилась на диване. Ликер «Айриш крим» был не таким уж безобидным, а перенервничала она вчера и сегодня здорово. Ей-Богу, таких потрясений она не заслужила, хотя и чуть не отправила меня в кутузку.

— Инночка, — спросил я, — а что стало с тем ключом, который он тебе давал? — Я тоже, как и Инка, избегал называть Джима по имени. — Ключ сейчас у тебя?

— Нет, — сказала Инка, уже с трудом выговаривая слова — когда я звонила ему утром, он велел положить ключ в конверт и по почте отправить к нему в мотель. Я так и сделала. Маленький такой плоский ключик, и к нему большой брелок привешен, кожаный, ярко-красный, тоже плоский.

— А адрес мотеля ты знаешь? — спросил я опять.

— Это в Вилкоксе, — позевывая, ответила Инка, — там он один такой. Ленчик, скажи, что мне делать? Неужели я так и буду на крючке висеть всю жизнь?

— Инночка, радость моя, — сказал я проникновенно, — не бойся, я тебе помогу. Тебя в постельку не проводить?

Инка выпрямилась и, наконец, встала.

— Нет, спасибо, — твердо ответила она. — Я сама доберусь. Вот только розы с собой возьму. До свидания, Ленечка.

Глава 10. Чирикахуа

Заповедник Чирикахуа расположен в ста двадцати милях на восток от Тусона, близ города под названием Вилкокс. Это небольшой городок — в нем живет чуть больше трех тысяч человек, — но его можно найти на любой настенной карте Соединенных Штатов. Дело в том, что между Тусоном и Вилкоксом на карте ничего нет — эти два населенных пункта разделяет пустыня Сонора. А соединяет их хайвей номер десять, который сначала незаметно спускается с горного плато, где стоит Тусон, а затем, столь же плавно, поднимается вверх на уровень Вилкокса. Как и все федеральные дороги в Америке, хайвей номер десять состоит из четырех полос — двух в одном направлении и двух в другом, — причем оба направления разнесены на приличное расстояние друг от друга. Хайвей в прекрасном состоянии, потому что ни настоящего снега, ни сопутствующей ему соли он никогда не знал, а мелкий текущий ремонт проводится вовремя. Одним словом, автопробег из Тусона в Вилкокс должен занимать часа два и не доставлять водителю никаких хлопот.

Однако, всякий автопробег зависит, кроме автострады и водителя, еще и от автомобиля. А как поведет себя мой старичок «Шевроле-Камаро» на хайвее на большой скорости, я понятия не имел. Поэтому я решил отправиться в свою экспедицию пораньше, прямо с восходом солнца в шесть утра, на случай, если придется ехать медленно. Была и еще одна причина для раннего выезда, очевидная для всякого аризонца, у кого кондиционер в машине не работает — рано утром не так жарко.

Так я и сделал. В половине седьмого я уже катил на восток, в сторону слепящего солнца, по гладкому асфальту. Перед выездом я заправил «Камаро» и даже начисто протер ветровое стекло. Попутных машин было немного. Утренний поток шел в основном в другую сторону — люди ехали в Тусон на работу. Через миль десять выяснилось, что восьмицилиндровый мотор моего автомобиля без труда мог бы развить скорость до ста миль в час — но тогда машина попросту развалится. Разумный компромисс между мотором и остальными частями «Камаро» достигался на скорости чуть меньше шестидесяти миль в час, которой я и стал придерживаться. Эта скорость давала еще и дополнительный плюс — она была существенно ниже официального предела скорости в семьдесят пять миль в час, установленного штатом Аризона. Таким образом, дорожной полиции я мог не опасаться.

Вообще-то, область между Тусоном и Вилкоксом — это только маленький северо-восточный участок огромной пустыни Сонора, которая покрывает собой всю юго-западную Аризону, задевает юго-восток Калифорнии и тянется далеко на юг в Мексику, до берегов Калифорнийского залива. Хотя самая высокая в мире температура наблюдалась в Долине смерти в соседней пустыне Мохаве в Калифорнии, Сонора считается, в среднем, самой жаркой пустыней в Северной Америке. Эти сведения я почерпнул в местном зоопарке под названием «пустыня Сонора-Аризона», где очень большое впечатление на меня произвели хамелеоны — я как-то раньше не думал, что не только цвет, но и рисунок их кожи меняется в зависимости от окружения.

Но тусонский зоопарк невелик, от силы два-три гектара, а сейчас, когда горные хребты, окружающие Тусон, расступились, пустыня легла по обе стороны дороги до самого горизонта. В этой пустыне не было песка, только серая земля, камни, глина, редкие кустарники и всевозможные кактусы — от маленьких приплюснутых лепешек до трехметровых ветвящихся столбов кактуса сагуаро, который не растет нигде в мире, кроме пустыни Сонора. Высоко над дорогой иногда кружился орел, высматривая добычу — суслика, змею или, на худой конец, мышь. На десятки миль кругом природа здесь не знала вмешательства человека, и странным казалось, что это необъятное безлюдное пространство — часть той же самой страны, где есть такие супергорода как Нью-Йорк или Чикаго.

В том же зоопарке я видел огромные глянцевые фотографии кактусов, усеянных цветами самых различных оттенков — от красного и желтого до нежно-сиреневого и лилового. Мой молодой друг Билл тоже рассказывал, как красива пустыня вокруг Тусона весной, когда кактусы расцветают. Но мне не довелось сегодня взглянуть на эту красоту — за весь апрель еще не выпало ни капли дождя, а без воды кактусы могут терпеть долго, но цвести не будут. В самом Тусоне были энтузиасты, которые весной поливали кактусы неподалеку от своих домов, и иногда такой кактус и вправду выбрасывал цветы даже в марте. Однако здесь, в пустыне, пока что все было уныло — пыльно-зеленые и коричневатые цвета преобладали.

На полдороге до Вилкокса я проехал еще один маленький городок, Бенсон, который своей главной улицей упирался в хайвей. После Бенсона дорога постепенно пошла вверх, и горы снова начали заслонять пустыню. Теперь орлы парили в небе уже постоянно — видно, живности в горах стало побольше. Солнце тоже поднялось повыше, и я это сразу заметил — в машине сделалось жарче, несмотря на открытые окна. К тому времени, как я увидел указатель на Вилкокс, жара меня порядочно измучила. Может быть, поэтому я не мог сосредоточиться и подумать, что же я скажу Джиму — больше всего я хотел приехать и вылезти, наконец, из этой раскаленной консервной банки. Я решил искать его сначала в мотеле, а потом, если не найду, в заповеднике.

В Вилкоксе, действительно, был лишь один мотель «Супер 8», стоящий прямо на дороге, которая ответвлялась от хайвея. Я никак не мог заблудиться и проехать мимо этого двухэтажного здания с высоко поднятым треугольным фронтоном и колоннами у входа, а главное, с большой яркой вывеской на столбе неподалеку. Точно такие же гостиничные постройки я видел и в Тусоне, и в родном Чикаго. Я запарковал машину у чахлого кустика напротив входа, с наслаждением вылез, размял ноги и пошел вовнутрь отыскивать Джима.

Долго искать мне не пришлось. Джим сидел в кресле сбоку от входной двери, положив ноги в фирменных кроссовках на столик перед ним и держал в руках газету. Еще несколько газет лежали возле него на полу аккуратной стопочкой — видимо, он провел здесь уже некоторое время. Джим посмотрел на меня поверх газеты, сложил ее и положил в стопку, а потом встал и сказал:

— Что-то ты опаздываешь, Лио. Ты когда выехал?

— В полседьмого, — растерянно ответил я, — но на моей машине быстрей не получилось. А ты что — ждешь меня? И давно?

— С утра, — сказал Джим. — Я думал, ты к девяти поспеешь, а сейчас, смотри — и он указал мне на часы над гостиничной стойкой, — уже скоро десять.

— Обожди, — все еще в недоумении спросил я, — а ты откуда знал, что я приеду?

— Жена звонила, — пояснил Джим. — Ты ведь мою жену знаешь? Ну, ладно, поехали, — и он прошел мимо меня и вышел на паркинг перед мотелем.

Я последовал за ним. На паркинге Джим подошел к своей машине — у него был роскошный черный джип, — обернулся и сказал:

— Значит, я сейчас поеду, а ты давай за мной. Только не отставай, а если что — встречаемся у ворот. Тут недалеко, еще миль сорок.

— А куда мы едем-то? — спросил я.

— Как куда — в заповедник, — ответил Джим. — Ты ведь погулять хотел? Вот мы с тобой и погуляем. — Он влез в джип и захлопнул дверцу.

Несколько ошеломленный такой неожиданной встречей, я покорно побрел к своему «Камаро». Когда я забрался в него, мне показалось, что он нагрелся еще больше. Я чертыхнулся по этому поводу, но этим и ограничился — Джим уже выезжал со своего места, и мне надо было торопиться. Вслед за ним я объехал здание мотеля, переехал через полотно железной дороги, проходившей сразу за мотелем, и выехал на отходящее в сторону шоссе, где первым делом увидел указатель: «Заповедник Чирикахуа — 36 миль».

Эта дорога была довольно узкой — только по одной полосе в каждую сторону, причем без разделения, — но такой же гладкой и ухоженной, как и хайвей. Она шла все в гору и в гору, и слегка петляла, но слишком крутых поворотов не попадалось. Склоны гор поднимались слева, а справа от дороги иногда виднелись обрывы. Кое-где на откосах появлялась металлическая заградительная сетка с предупредительной надписью — в этих местах бывали камнепады.

Джима я потерял из виду очень быстро. Его джип без труда набрал разрешенную скорость в семьдесят пять миль в час — на боковых дорогах в Аризоне ограничение скорости такое же, как и на хайвеях, — а, может быть, и превысил ее. Я же по-прежнему был вынужден тащиться на шестидесяти милях, все время посматривая в зеркальце заднего вида — не едет ли кто у меня на хвосте, негодуя, что я еду так медленно. Обгон на этом шоссе был почти везде запрещен, и мне бы не избежать недовольства тех, кому я загораживал дорогу, но, по счастью, в пятницу, в рабочий день, желающих попасть в заповедник было немного — никто за мной так и не пристроился.

При въезде в заповедник дорога действительно проходила сквозь железные крашеные ворота, но они были широко распахнуты. Маленькая мазанка, где, скорей всего, размещался туалет, возвышалась на пригорке справа. Я проехал дальше и остановил машину на небольшой площадке перед скромным зданием, где находилась касса. На пустой площадке стояло всего три-четыре автомобиля, и среди них, самым крайним, джип Джима. Джим сидел за рулем и, не выходя из машины, показал мне пальцем на кассу. Я подошел и купил входной билет у широкоскулой мексиканской девушки в серо-коричневой форме рейнджера. Билет стоил пять долларов, но зато план и прочая информация прилагались бесплатно.

С билетом в руках я повернулся к площадке, и увидел, что Джим уже вышел из джипа и стоит за углом здания, лицом в сторону неширокой и не слишком крутой долины между двумя грядами скал — такая долина в Аризоне называется каньоном. Он приглашающе помахал мне рукой и углубился в каньон.

Тут только я сообразил, что наше с ним объяснение — каким оно ни будет — состоится на свежем воздухе, на туристской тропе. И первая моя мысль, как ни странно, была об обуви — хорошо, что я в кроссовках, а не в туфлях, подумал я. В моих обычных туфлях с кожаной подметкой я не прошел бы по скользким камням и ста метров. С другой стороны, если бы я заранее знал о предстоящем мне горном походе, я бы надел шорты и футболку, как Джим, а не джинсы и рубашку.

Я смело двинулся вслед за Джимом по еле заметной на камне тропинке, уходившей в каньон. Как и дорога в заповедник, эта тропинка была проложена по склону — справа была скала, а слева обрыв, довольно покатый и не очень глубокий, метров пять. Действительно, без кроссовок я бы совсем пропал — но и в них я то и дело оскальзывался. Тропа шла по каньону вверх, и я не стал догонять легко шагавшего впереди Джима. Я посмотрел на план заповедника и понял, что мы идем по каньону Риолито и через милю с небольшим поднимемся на развилку тропинок, огибающих нагромождение камней под названием «Сердцевина скал». Наверное, там Джим и подождет меня.

Я всегда полагал, что я нахожусь в неплохой физической форме — для моего возраста, конечно. В самом деле, я не пил, не курил, никаких хронических болезней у меня не было, и если мой вес и превышал оптимальный, то ненамного — впрочем, последний раз я взвешивался года два назад. Но все-таки идти вверх по камням было нелегко. А вокруг, чем выше я поднимался, тем фантастичнее становился пейзаж. За невысокими скалами, обрамляющими каньон, вырастали новые, повыше, а за теми еще более высокие. Склоны скал отливали темно-красным, и по ним шли горизонтальные уступы — казалось, сетка черных линий прочерчена по склонам параллельно основанию. А между скалами торчали отдельные утесы самых причудливых очертаний. Нечто подобное я видел раньше только в голливудских вестернах, там, где всадники на горячих скакунах проносятся мимо именно таких скал и утесов. Оказывается, это были не декорации, как я часто думал, а вполне настоящие горы.

Насчет Джима я не ошибся — к тому времени, когда я дошел до развилки, он уже стоял там. Вот он действительно был в отличной форме — тридцать пять лет, выше меня на голову и ни капли лишнего жира. На месте Инки я бы никогда и не посмотрел на другого мужчину, пусть даже и с проблемами по части бесплодия. Но сердце красавицы — или это не сердце? — понять все равно невозможно.

— Ну, что ж, — сказал Джим, — немножко мы уже погуляли, а теперь расскажи мне, зачем ты приехал. Сделай так, чтобы мне это было интересно — ведь я уже потратил почти час, ожидая тебя в мотеле. Хотя, по правде говоря, я не представляю, чем может мне быть интересна такая вонючка, как ты.

Услышав такое, я по-настоящему испугался. Американцы, по нашим понятиям, чудовищно вежливы и очень осторожно выбирают слова для разговора. Даже ФБР-овцы, как бы они ни хотели меня припугнуть, никогда не стали бы называть меня «вонючкой» — это оскорбление на всю жизнь, и в тех самых голливудских вестернах сразу за ним должна следовать пуля в лоб. Если Джим готов оскорбить меня, значит он настолько разъярен, что не поколеблется и прихлопнуть меня, если удастся. И, кстати, это вполне возможно — мы здесь одни среди скал, а до дна обрыва, хоть склон и не крутой, в этом месте было метров восемь. А Джим, как уже говорилось, в прекрасной форме, и совладать мне с ним не под силу.

Когда я все это осознал, моим первым порывом было немедленно повернуться и побежать вниз, к машине, чтобы погнать назад в Тусон и как можно скорее улететь домой в Чикаго. Но я смог подавить это естественное желание с помощью трусости и жадности. Трусость подсказала, что Джим, если захочет, легко меня догонит. А жадность напомнила о пятидесяти тысячах, которые я потеряю, даже если окажусь быстрее Джима.

Так что я не убежал, а, пересиливая страх, сказал Джиму:

— Не знаю, что бы ты хотел от меня услышать, но я сознаю свою вину перед тобой. Я не должен был, — я помялся, подыскивая как можно более нейтральное слово, — контактировать с твоей женой. Мне очень жаль, если это причинило тебе боль. Я был неправ. Я искренне приношу свои извинения.

Джим стиснул зубы, и я подумал, что вот сейчас он хорошенько врежет мне по морде за мои извинения. Но он только процедил сквозь зубы:

— Давай дальше.

— Я уверяю тебя, — продолжил я, ободренный его бездействием, — что никогда больше и близко не подойду к твоей жене. Более того, в ближайшие дни я вообще покину Тусон. — Джим наклонил голову. — Но я не могу это сделать, пока не решу свои проблемы.

— Проблемы? — издевательски протянул Джим. — Какие проблемы могут быть у подонков?

Он снова меня оскорблял, но удобный момент для мордобоя был, по-моему, уже упущен. Мой страх начал постепенно сменяться гневом. Я сказал:

— Проблема моя в том, что на меня хотят повесить кражу полутора миллионов долларов из «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Якобы я взломал компьютеры банка через свой компьютер на работе, два дня назад ночью.

— Сомневаюсь, что ты на это способен, — отреагировал Джим, — но кто, вас, русских, знает? Ничего, у нас в Америке хорошие тюрьмы. Сколько лет тебе обещают?

— Но я не крал этих денег, — не дал я себя сбить. — Их украл другой человек и я знаю, кто. Поэтому я и приехал к тебе.

— Ко мне? — удивился Джим. — Какое все это может иметь отношение ко мне? Два дня назад ночью я был здесь, в мотеле в Вилкоксе. Это многие могут подтвердить, потому что мы с друзьями допоздна играли в карты. А ты, что, не помнишь, где ты был в ту ночь? Выпил слишком много водки?

Джим явно издевался, и моя злость пересилила мое благоразумие. Я сказал:

— Я очень хорошо знаю, где и с кем я был в ту ночь. И ты это знаешь не хуже меня. Я, конечно, несчастный русский пьянчужка, и ничего, кроме водки, не вижу. Но я не прячусь за спину женщины, когда хочу навредить мужчине. Так поступают, видно, только американские джентльмены.

Джим сжал кулаки и шагнул ко мне. Моя душа провалилась куда-то вниз, и я живо представил, как сейчас сам покачусь вслед за ней на дно оврага. Но вдруг на тропинке снизу послышались голоса и показались сначала рюкзаки, а за ними и головы двух навьюченных рюкзаками туристов. Немолодая супружеская пара прошла мимо нас не останавливаясь, сказав только что-то вроде: «Какой прекрасный день!», на что ни я, ни Джим не ответили, вопреки правилам приличия. Туристы повернули по тропинке дальше влево и вскоре скрылись за скалами. Джим овладел собой и медленно произнес:

— Не твое собачье дело, как мы с Инес, — так он называл Инку, — улаживаем наши семейные дела. Во всяком случае, к твоему воровству они не имеют никакого касательства. Что бы ты там ни плел насчет позавчерашней ночи, факты против тебя, и я с удовольствием приду на суд посмотреть, как тебя посадят. А Инес — попробуй только вытащить ее на суд, и тебе же будет хуже. Она ни одного слова твоего не подтвердит, вот увидишь.

С моей точки зрения, это был прогресс — Джим уже не отрицал, что Инка была как-то замешана в события тогдашней ночи. И убивать меня он, похоже, передумал. Поэтому я пошел дальше:

— Факты, говоришь? — переспросил я. — Да ведь ты и половины фактов не знаешь. Ты знаешь только, что твоя жена, — теперь уже я не мог назвать по имени Инку, — действуя по твоей шпаргалке, украла деньги так, чтобы подставить меня. И еще ты знаешь, что кража вскрылась сразу же, и твоя жена не захотела подтверждать мое алиби.

Джим не сказал ничего, но лицо его прояснилось — именно так события должны были разыграться по его замыслу. Ну хорошо, подумал я, теперь моя очередь тебе врезать.

— Но это не все факты, — снова вступил я. — Ты еще не знаешь, что твою жену видел мой сосед, когда она вечером входила ко мне. А этот сосед работает в университетской полиции. Ты не знаешь, что ее свежие отпечатки найдены на посуде в моей квартире. Так что алиби у меня уже есть, и твоя жена вовсе не такая дура, чтобы этого не понимать. У меня даже есть адвокат, и он заставит ее говорить правду.

— Правду, — фыркнул Джим, — что за чепуха! Моя жена скажет все так, как я ей велю. А ты со своим адвокатом и со своим соседом можешь отправляться к дьяволу! Мало ли, что ты там скажешь — почему тебе будут верить больше, чем ей?

— Ты плохо меня слушал, — сказал я. — Я ведь сказал, что знаю, кто украл деньги. И знаешь, откуда? Этот человек оставил свои отпечатки на кнопке «sleep» моего компьютера. Утром, когда я пришел на работу, компьютер был в «спящем» состоянии. А я никогда не выключаю компьютера — ты этого не знал? И мне удалось эти отпечатки сканировать и запомнить. Ты догадался, чьи это отпечатки? Правильно, твоей жены. Я еще не сказал об этом ни полиции, ни ФБР, но я сказал об этом твоей жене. А она рассказала мне всю историю — и про тебя, и про твою шпаргалку. Ей ничего другого не оставалось — иначе я пошел бы в полицию. И ей ничего другого и не останется — она будет моим свидетелем, а не твоим, и тогда не меня, а тебя начнут сажать. Ведь, по сути, это ты украл деньги, а не она.

Это был серьезный удар, и Джим задумался. Он опустил голову, подошел совсем близко к склону и начал, один за другим, сшибать туда мелкие камешки носком кроссовки. Я молчал и настороженно наблюдал за ним. Джим попробовал поддеть ногой камень побольше, тот соскользнул с ноги и остался лежать на тропинке. Тогда Джим повернулся ко мне.

— Значит, это я украл деньги, — медленно произнес он. — И ты, выходит, собираешься заложить меня ФБР, да еще и с помощью моей жены. Ну что ж, давай позвоним в ФБР.

Джим достал из маленькой сумочки на поясе мобильный телефон и набрал какой-то номер. Он включил динамик, и я услышал телефонные гудки. Потом трубку подняли, и мужской голос произнес:

— ФБР, тусонское отделение. Агент Фаррел слушает.

— Джейми, — сказал Джим, — Боб там есть где-нибудь поблизости? Ты не можешь подключить его на линию?

— Погоди, — ответил Фаррел, — сейчас он подойдет. Как ты там в заповеднике?

— Да неплохо, — ответил Джим, — только вот всякие мелкие грызуны одолели.

— А вот и я, — раздался голос Чена, — привет, Джим! Что-нибудь новенькое?

— Сейчас, — сказал Джим и выключил динамик. — Иди, пройдись, — сказал он мне, — только вниз не свались от удивления. А я тут с ребятами поговорю.

Насчет удивления — это Джим сказал слишком мягко. Как говорится, если бы земля разверзлась у меня под ногами — не так, как в этом овраге, а по-настоящему, с языками пламени и запахом серы, — я бы не был так поражен, как сейчас, услыхав голоса Чена и Фаррела. Я поплелся по тропинке вправо, пытаясь сообразить, что же происходит. Джим работает на ФБР? А зачем он тогда украл деньги? Или он ведет какую-то непонятную мне игру и со мной и с агентами одновременно? А знает ли об этом Инка? Если да, то почему она мне даже не намекнула на это? Нет, наверное она не знает. А может быть, и Сэм в этом заговоре? Постой, в каком заговоре, подумал я, против кого они могли бы составить заговор? А потом вдруг понял — против меня! Они все, американцы, собрались и решили затравить меня, бедного иммигранта. Как те орлы, которые вот и сейчас парят в вышине как будто они не при чем, а потом возьмут и спикируют на серенькую мышку — на меня. А ведь это они еще не все обо мне знают!

Я не припомню, чтобы когда-нибудь прежде я испытывал такую же панику. Но тропинка была совершенно безлюдной, орлы не обращали на меня никакого внимания, фантастический пейзаж по-прежнему расстилался вокруг, равномерная ходьба успокаивала — тропа больше не лезла в гору — и паника постепенно улеглась. Вслед за дорожкой я повернул резко налево, и вскоре увидел одно из чудес, особо отмеченных на плане заповедника — «Большой камень на весу», как я перевел его название. Скала, похожая на цилиндр, метра три в диаметре и метров десять в высоту, торчком стояла на своем основании, которое, однако, резко сужалось книзу до диаметра никак не больше полуметра и, в свою очередь, располагалось на верхушке невысокого круглого камня. Все сооружение напоминало ствол какого-то гигантского дерева, уже подрубленный со всех сторон почти полностью, но непонятно как еще удерживающийся в вертикальном положении. Впечатление, что скала вот-вот упадет, создавалось полное — но камень занимал эту позицию сотни лет, и явно не собирался сдаваться.

Большой камень на весу придал мне бодрости — если он устоял, подумал я, то мне сам Бог велел. Я присел возле него на обочине тропинки и стал ждать Джима. Я почему-то был уверен, что он придет за мной — хотя бы, чтобы раздавить меня окончательно.

В самом деле, через минут двадцать Джим появился на тропинке и подошел ко мне. Теперь он выглядел гораздо более спокойным, чем раньше, и даже слегка улыбался. Он присел со мной рядом, вытянул ноги, перегораживая тропу, и сказал:

— Пора заканчивать, не так ли? Ну как, ты все еще хочешь доложить обо мне в ФБР? Давай, действуй. Они таким козлам не верят, но, может, тебе повезет. А вообще-то, мой тебе совет — сматывайся поскорее и забудь про всю эту историю. И про «Твенти ферст бэнк», и про меня, и про Инес. Ничего этого не было, понимаешь?

— Постой, — сказал я, — а деньги? А полтора миллиона, которые ты украл? Ты что — поделился с ФБР? А лейтенант Санчес тоже в доле? Нет, я, может быть, и козел, но не такой болван, как ты думаешь. Я никуда не уеду. Я расскажу все, что знаю про тебя и твоих друзей, своему адвокату, а он это дело так не оставит. Пусть суд разбирается, кто виноват — я или ты. Я-то знаю, что я невиновен.

— Да ты не только козел, ты еще и зануда, — ответил Джим. — В чем, по-твоему, суд будет разбираться? Во взломе банковских компьютеров? В краже денег? — Я кивнул. — Но ничего этого не было, понял? Я уже второй раз тебе это говорю, а ты все никак не сообразишь.

— Как это не было, — сказал я, — что за чушь ты несешь? Полиция и ФБР из меня душу вытрясали, они снова землю роют прямо сейчас — и этого всего не было, что ли?

— Нет, это было, — согласился Джим. — А вот кражи денег из банка не было. Если ты и вправду не болван, подумай, откуда ты знаешь про эту кражу. От Чена и Фаррела, верно? А теперь прикинь, что бы с тобой было, если бы они на самом деле тебя подозревали. Во-первых, ты бы уже сидел в предварительном заключении, и даже если бы судья выпустил тебя под залог, они бы тебя сначала арестовали по всей форме. И обыск твоей квартиры проходил бы совсем не так, потому что для него тоже нужен ордер, подписанный судьей. Таков закон, понимаешь, козлик? Ну ты, ладно — ты русский, у вас там законов нет. Но куда тот самый твой адвокат смотрел — не понимаю.

Я припомнил, что Стьюарт действительно бубнил мне что-то про необычное поведение ФБР-овцев, когда мы ехали из Федерального дома на Десятую улицу. Неужели Джим на этот раз говорит правду?

— А что же было на самом деле? — жалобно спросил я. — Кто украл деньги?

— Ох, какой ты непонятливый, — вздохнул Джим. — Не стоило бы мне с тобой вообще разговаривать, но так и быть, объясню по буквам. Деньги как были в банке, так и остались. Ты их не крал, Инес их не крала, и я их не крал. Но твой компьютер в ту ночь действительно попытался взломать защиту компьютера в банке. Но не взломал, а только след оставил. Банк первым делом сообщил об этом ФБР, а Чен и Фаррел попросили банк связаться с лейтенантом Санчесом и упомянуть о полутора миллионах. Маленькая услуга, только и всего. А если через два дня выяснится, что банк ошибся, и на самом деле ничего не пропало, так что с банка взять? Попытка взлома ведь была, так что лучше преувеличить опасность, чем недоглядеть, правильно?

Голова у меня пошла кругом от таких открытий и мне показалось, что даже Большой камень на весу чуть-чуть покачнулся. Я снова спросил:

— Значит, все это было согласовано с ФБР? А как же Инес? — Я был настолько сбит с толка, что назвал Инку ее семейным именем. — Ведь она была на моем компьютере. Выходит, это она пыталась взломать банковскую защиту?

— Неужели ты думаешь, — сказал Джим, — что я позволил бы своей жене вступить в конфликт с законом? Инес ничего не сделала. Она думает, что эти мифические деньги украдены с ее помощью, но на самом деле она даже не пыталась ничего взломать. Она просто заставила твой компьютер выполнить несколько безобидных команд, вот и все. Кстати, на всякий случай они записались в памяти твоего компьютера, а теперь переписаны в моем компьютере. Она просто прогулялась ночью по улице и натерпелась страху, — голос Джима снова стал жестким, — и, даст Бог, навсегда это запомнит.

— А кто же тогда пытался взломать банковский компьютер? — уже совсем ничего не понимая, спросил я.

— Ты, Лио, — Джим в первый раз назвал меня по имени. — вернее, твой компьютер. Ты, конечно, программист дрянной, но даже ты, наверное, знаешь, что один компьютер может притвориться другим. — Еще бы мне не знать, подумал я, как раз этого я и хотел от Зиновия. — Чего ты, может быть, не знаешь, так это то, что при этом необязательно самому сидеть за компьютером. Достаточно написать такую программу, которая включится в определенное время, по таймеру, и сделает все, что нужно и когда нужно — хоть в два тридцать в ночь со вторника на среду. Теперь дошло?

Теперь-таки до меня, наконец, дошло, да так, что я вскочил на ноги. Итак, это Джим имитировал взлом банковского компьютера от моего имени с помощи программы, которая сама включилась в намеченное время. Время и обстоятельства Джим выбрал так, чтобы хорошенько припугнуть свою непутевую жену. Сделано это было с ведома ФБР, а лейтенант Санчес ни о чем не знал. Банк подыграл ФБР, хотя на самом деле полтора миллиона никто и пальцем не тронул. Последовательность событий стала мне понятна. Но, ради всего святого, почему эти события вообще происходили? Причем здесь я?!

Видимо, последний вопрос я задал вслух, потому что Джим тоже встал и, глядя на меня сверху вниз, сказал:

— По-хорошему, мне бы надо сейчас с тобой распрощаться и уйти, а ты тут мучайся и недоумевай, причем здесь ты, пока не сойдешь с ума. Я вижу, тебе уже недолго осталось. Но я не хочу брать греха на душу — ты-то не знаешь, что такое грех, — и еще не хочу, чтобы ты болтался по Тусону и расспрашивал кого не надо. Я хочу, чтобы духу твоего здесь не было, и как можно скорее. Поэтому я тебе расскажу — причем здесь ты.

И Джим начал рассказывать — ему явно хотелось показать, какой он умный и какой я дурак. Все началось около года тому назад, еще до моего приезда в Тусон, и не в Тусоне, а в штате Нью-Джерси. Владельцу компании, предоставлявшей доступ к Интернету и различные услуги на Интернете, позвонил некто, и на ломаном английском языке представился Александром Иванцовым. Он сказал, что звонит из русского города Днепропетровска и его хобби — хакерство, то есть взлом защиты компьютеров. Он сам, в основном, специализируется на кражах номеров кредитных карточек и другой информации о тех, кто пользуется Интернетом. По его словам, он перекачал с сайта нью-джерсийской компании уже около двадцати тысяч номеров и теперь предлагает сделку — компания платит ему отступные, а он за это обещает не проводить с этими номерами никаких махинаций. В противном случае он немедленно выкладывает в Интернете все номера карточек и фамилии их владельцев, объяснив, откуда он их похитил. Утрата клиентов обойдется компании куда дороже, чем скромная шестизначная сумма, которую он просит.

— Погоди, Джим, — автоматически перебил его я, — Днепропетровск — не русский город, это на Украине.

— Да? — удивился Джим. — Ну, это вам, русским, лучше знать. Но все разговоры велись по-русски, это я точно знаю. А если тебе неинтересно, я могу и помолчать…

— Нет-нет, — быстро сказал я, — давай дальше.

— А ты не перебивай, — огрызнулся Джим, — тоже мне — специалист.

Джим успокоился и продолжал говорить. Бизнесмен из Нью-Джерси предложил Иванцову представить ему доказательства его слов — они были представлены — и обещал подумать. Затем он связался с ФБР. ФБР попросило его продолжать переговоры и узнать об Иванцове как можно больше. Бизнесмен так и сделал, благо Иванцов звонил ему опять-таки через Интернет и притом бесплатно. Через несколько недель они стали почти друзьями, и Иванцов, в подтверждение своей высокой квалификации хакера, рассказал, как он обобрал еще несколько компаний в Сан-Диего в Калифорнии, причем не один, а со своим напарником Виталием Горошковым. Иванцов сказал, что оба они молоды — около двадцати, — и не стали бы заниматься хакерством, если бы не полное отсутствие перспектив в Днепропетровске, да и вообще в России. «На Украине» — чуть снова не поправил я Джима, но вовремя прикусил язык. Какая разница — в России перспектив тоже не было.

Здесь ФБР почувствовало свой шанс. До сих пор борьбу с русскими хакерами оно, большей частью, проигрывало. Правда, в 1995 году по наводке ФБР в Лондоне был арестован Виктор Ливанов из Санкт-Петербурга, который увел около десяти миллионов долларов из «Сити-Бэнк» летом 1994 года. Но, если бы Ливанов не поехал в Лондон, он бы вряд ли оказался на скамье подсудимых в США — в самом крайнем случае, Россия бы арестовала и судила его сама. Дело в том, что по закону ФБР не имеет права ничего делать на чужой территории — только на американской земле. Поэтому достать Иванцова и Горошкова в Днепропетровске ФБР не могло. Вот если бы они приехали в Америку…

Для того, чтобы заманить этих двоих малолетних преступников в Америку, ФБР разработало уникальную операцию. Бизнесмен в Нью-Джерси сказал днепропетровским хакерам, что он знает людей, кто мог бы заинтересоваться их талантами и предложить легальную работу в Штатах — консультантами по защите компьютеров. А ФБР тем временем стало искать в разных городах США на Западе — подальше от Нью-Джерси, — кто бы мог выступить в качестве подставных работодателей. В январе ФБР-овцы предложили Джиму поучаствовать в этой игре. Джим согласился.

— А почему именно тебе? — поинтересовался я.

— Потому, что я — хороший программист, — с оттенком гордости ответил Джим. — К тому же, я был в России, и жена у меня русская. — Тут он опять помрачнел. — А еще вот почему…

Джим закатал короткий рукав футболки и под ним обнаружилась татуировка — фамилия Робертсон и под ней какие-то цифры.

— Я воевал в морской пехоте в Заливе, — пояснил Джим. — Это мой личный номер и группа крови — если убьют или ранят, чтобы опознать.

Но где-то в начале марта Джим заметил, что между мной и Инкой что-то происходит. Сначала он собирался защитить свое семейное счастье домашними средствами, но затем решил поступить по-другому. Он посоветовал ФБР подключить к операции меня — дескать, русскому американцу ребята из Днепропетровска будут больше доверять. А для того, чтобы ФБР было уверено в моей лояльности, он предложил устроить небольшую провокацию — Джим имитирует компьютерную кражу, а ФБР прижимает меня и заставляет сотрудничать в обмен на обещание закрыть глаза на мое преступление. Чен и Фаррел согласились — они обсудили этот вопрос с юристами из ФБР, и те сказали, что эта затея вроде бы не нарушает американские законы, поскольку преступление, как таковое, не состоится.

Тогда Джим — уже ничего не говоря ФБР — ввел в дело Инку и, как и хотел с самого начала, хорошенько ее напугал и, тем самым, проучил. К тому же она теперь полностью зависела от Джима — впредь он всегда мог шантажировать ее участием в мнимой краже. Но из-за скандала в ФБР, из-за отпечатков пальцев Инки у меня дома, и, главное, из-за того, что мое алиби обеспечивалось женой Джима — а ведь в операции по поимке хакеров из Днепропетровска нам с ним предстояло тесно сотрудничать, — Чен и Фаррел дали отбой. Еще вчера они позвонили Джиму с сообщением о необычном поведении его жены — ведь агенты так и не знали об Инкином ночном походе на компьютер, — и с решением отказаться от всяких контактов со мной. Восстанавливать мое честное имя они, однако, не собирались. По уточненным данным, как они собираются сказать лейтенанту Санчесу, Сэму и, возможно, Стьюарту, я пытался — но не сумел — взломать компьютеры «Твенти ферст бэнк оф Аризона». А насчет полутора миллионов банк просто ошибся с перепугу, когда узнал о попытке взлома — у страха глаза велики, — а на самом деле деньги на месте. Разумеется, банк будет очень признателен и Сэму, и Санчесу, если они сохранят всю эту неприятную историю в секрете. А мое увольнение будет выглядеть совершенно естественно. И если я собираюсь помешать ему, спекулируя отпечатком, который я якобы разглядел на своем компьютере в то утро, то этот номер, по словам Джима, не пройдет — он вместе с ФБР примет все меры, чтобы мне никто не поверил.

— Вот, пожалуй, и все, — сказал Джим. — Я рассказал тебе больше, чем хотел, но это не беда — ты ведь немедленно покинешь Тусон, верно? В сущности, тебя уже нет. А если попробуешь задержаться — что ж, тогда я не буду замешивать в дело ФБР, справлюсь сам. Ты, когда ехал сюда в Чирикахуа, видел — пустыня большая и в ней запросто можно заплутать и погибнуть. А в горах тем более. Понимаешь? Вот и молодец. Прощай, Лио. Надеюсь, мы больше не увидимся.

Джим повернулся и медленно пошел назад по тропинке. Но я не мог отпустить его просто так. Фраза о том, что меня уже нет, особенно меня возмутила. Я стал лихорадочно думать, как достойно ему ответить, и вдруг вспомнил о той идее, которая пришла мне в голову вчера поздно вечером, когда я прощался с Инкой. Рано ты меня хоронишь, морпех хреновый, злобно подумал я. Я тебе еще всю малину испорчу. Опасно, правда, этого медведя дразнить, ну да как-нибудь обойдется. По крайней мере, хоть свои деньги унесу.

— Погоди, Джим! — закричал я и встал на ноги. — Я еще одну вещь хотел спросить!

Джим остановился у поворота тропы и, вполоборота, недовольно спросил:

— Ну, что тебе еще?

— Я хотел спросить, — замирая от собственной наглости сказал я, — как у тебя идет лечение от бесплодия? Таблетки помогают? Или тебе специальные тренировки прописаны?

Джим моментально оказался рядом. Две ящерки, которые мирно отдыхали на солнце у подножия Большого камня на весу, бросились наутек, подавая мне пример, но я устоял и даже принял оборонительную позу.

— Ты что это, сукин сын, и вправду смерти захотел? — прошипел Джим. — Если ты хоть близко к Инес подойдешь, я тебе ноги выдерну. И еще что-нибудь заодно. — Все-таки Джим воздержался от немедленного применения силы.

— Дурак ты, Джим, — продолжал я хамить, превозмогая страх. — Ты думаешь, я уеду, и у тебя с женой все будет о'кей. Нет, дорогой, ты крупно ошибаешься. Дело ведь не во мне, а в ней. Это она не может спокойно мимо мужика пройти. Меня не будет — другой найдется, не сомневайся. Ты ее не удержишь.

— Заткнись, скотина, — ощерился Джим. — Никуда она теперь не денется, на шаг от мужа не отойдет. На всю жизнь урок получила.

— Наивный ты, Джим, — ухмыльнулся я как можно более развязно. — Чем же ты ее держать собираешься — сказочкой о том, как она ночью компьютеры взламывала и деньги у банков воровала?

— Хотя бы и так, — раздраженно сказал Джим. — Это сработает, не беспокойся. В наш отдел ходила? Ходила. На компьютере клавиши нажимала? Нажимала. Ее отпечатки на твоем компьютере есть? Есть, ты сам говорил — и полиция их тоже зафиксировала. И, к тому же, — тут Джим замешкался, как будто наскочил на препятствие, но все же преодолел его, — она той ночью была с тобой. Это тоже не в ее пользу.

— Вот именно, — сказал я, — она была со мной. И я ничего такого не заметил. Никуда она не ходила, ни на какие клавиши не нажимала. Я это хорошо помню и в любом суде так и скажу. Не спал, скажу, я той ночью, ни одной минутки. И она скажет, что не спала. Ты пойми, Джим, алиби — штука двойная. Ее слова — это мое алиби, но и мои слова — ее алиби. А что ты там на нее вешаешь, это все одно твое воображение. Не спорю, Инес этого сейчас не понимает, и ей это, может, и в голову никогда не придет. Но ведь она может все понять, особенно если я позвоню и намекну. Вот ты же, я вижу, мой намек понял?

По-моему, это был самый опасный момент за весь день. Джим прямо-таки позеленел и мои шансы загреметь вниз по камням резко повысились. Если бы Джим столкнул меня туда, я бы, скорей всего, просто скатился по склону и уцелел, но покалечился бы сильно. Но Джим все-таки взял себя в руки. Он сказал:

— Допустим, я тебя понял. Ты мне хочешь что-нибудь предложить?

— Да, — с облегчением сказал я, — хочу. Давай заключим контракт как деловые люди. Я обязуюсь ни словом не обмолвиться ни твоей жене, ни кому-нибудь другому о том, что я тебе только что изложил. Я спал как сурок и не могу знать, где была твоя жена. Я обязуюсь покинуть Тусон — самое большее, через неделю. Я обязуюсь навсегда уйти из твоей жизни и из жизни твоей жены. Тебя это устраивает?

— Устраивает, — ответил Джим. — Но ты не сказал мне, чем я буду за это платить.

— Ничем, — сказал я. — Во всяком случае, ничем таким, что имело бы для тебя хоть какую-то ценность. Я хочу получить одну-единственную вещь — ключ, который ты давал своей жене в ту ночь. Он ведь больше тебе не нужен?

Наступило молчание — Джим задумался. Не знаю, что я говорил бы дальше, если бы Джим сказал «нет» — все мои аргументы уже были исчерпаны. Но, после некоторого перерыва, Джим сказал:

— Хорошо. Но мне нужны гарантии. Прямо сейчас ты напишешь, что в ту ночь ты спал как младенец и ничего не видел и не слышал. В конце концов, — усмехнулся он, — так ведь и было. А если дело дойдет до суда — такого свидетельства мне хватит.

Все из той же сумочки на поясе Джим достал записную книжку, раскрыл ее и протянул мне вместе с шариковой ручкой.

— Пиши здесь, — показал он на чистый лист.

Я взял книжку, встал на колени у подходящего камня и, положив книжку на камень, написал под диктовку Джима:

«Всем, кого это может касаться. Я, Лио Голубев, настоящим подтверждаю, что всю ночь с одиннадцатого на двенадцатое апреля двухтысячного года я проспал в своей постели по адресу: город Тусон, Десятая улица, дом 587, квартира 9, ни разу не просыпаясь.»

— Что-нибудь еще? — спросил я Джима, который, стоя надо мной, наблюдал, как я пишу. Текст показался мне странным и каким-то несерьезным, но это было уже дело Джима — американцы придают написанным словам куда большее значение, чем мы.

— Нет, — ответил он. — Распишись и поставь дату.

— Давай ключ, — сказал я и встал с колен.

Джим вынул из сумочки плоский ключ, на вид очень похожий на тот, который отобрал у меня лейтенант Санчес, и показал его мне. Как и говорила Инка, на ключе висел большой ярко-красный кожаный брелок с нарисованным на нем голубым Микки-Маусом. Я кивнул, расписался, поставил дату и собрался отдавать записную книжку Джиму. Я держал ее в правой руке, а левой рукой потянулся за ключом. И вдруг Джим выхватил книжку из моих рук, а свободной рукой, почти без замаха, выбросил ключ в овраг под нами. Желтый кусочек металла блеснул на солнце и исчез — даже звука падения до нас не донеслось.

— Ты был прав, Лио, — сказал Джим. — Этот ключ мне действительно больше не нужен.

Он расхохотался и, продолжая смеяться, повернулся и ушел — уже через пару минут он скрылся за поворотом. Я матерно выругался во весь голос и стал прикидывать, как бы мне спуститься на дно каньона.

Глава 11. Это судьба

Раньше я относился к Джиму скорее с симпатией, как всякий удачливый искатель благосклонности жены смотрит на пострадавшего мужа — никто из нас не может ручаться, что сам когда-нибудь не окажется в такой же ситуации. Даже когда Инка рассказывала мне о том, как Джим заставил ее, дрожа от страха, искупать свою вину перед ним, я, если и не одобрял Джима, то мог понять его. Конечно, я не стал бы натравливать на человека ФБР, чтобы разрешить собственные семейные проблемы — но и это я мог бы ему простить. Но когда Джим по-мальчишески устроил мне мелкую гадость — выбросил в овраг ключ, который я буквально выдавил из него, — от моей симпатии не осталось ни следа. Джим поступил со мной по-свински — настоящий рогоносец.

Самое скверное было то, что я никак не мог обойтись без этого проклятого ключа. Никогда в жизни Сэм С. Льюис не поверил бы моему — совершенно правдивому — рассказу о том, как Джим и ФБР устраивали мне ловушку. А если бы и поверил, то зачем ему лишние проблемы с ФБР, если все уже успокоилось и ограбление банка обернулось ложной тревогой. Нет, на сочувствие и помощь Сэма рассчитывать не приходилось. Как ни печально, все, что мне оставалось — это найти ключ и использовать его по назначению — добраться до компьютера на моем бывшем рабочем месте.

Искать маленький ключ среди россыпи камней — это, конечно, гиблое дело, и при других обстоятельствах я бы и не стал пытаться. Это в точности как та самая соломинка, за которую хватается утопающий. Но ничего, кроме этой соломинки, у меня в запасе не было, и я обреченно повернулся лицом к склону каньона.

Склон казался не таким уж крутым, но спуститься по нему на восемь метров на своих двоих нечего было и думать. Ползти вниз на четырех, цепляясь за немногие укоренившиеся среди камней кактусы и нащупывая ногами расщелины, я тоже побоялся. Оставалось идти по тропинке вперед и искать более или менее пологий спуск вниз. Такой нашелся минут через десять и, хоть и не на четырех точках, а, скорее, на пяти, но я все же скатился на дно каньона довольно благополучно — вот когда я порадовался, что надел джинсы, а не шорты.

По дну когда-то, видимо, протекал ручеек, и вдоль его высохшего русла тянулась полоска каких-то низких кустарников, перемежаемых все теми же кактусами. Они росли не очень густо, и я подумал, что отыскать среди них упавший ключ, пожалуй, можно. Я стал медленно возвращаться к тому месту, где стояли мы с Джимом — ориентиром мне служил Большой камень на весу. Внизу было еще жарче, чем на тропинке. Поскольку я все время смотрел под ноги, я не наступил ни на одну ящерицу, которых тут было множество — от совсем маленьких, до больших, размером в мою ступню. Но высматривал я не их — я опасался, как бы не наступить ненароком на змею. Змей в Аризоне тоже немало, в том числе и смертельно опасных гремучих змей, а здесь, в заповеднике, их должно было быть особенно много.

Однако, слава Богу, я не встретил ни одной змеи, пока брел к своему ориентиру. Завидев короткую тень от Большого камня, я остановился. Джим не размахивался, так что очень далеко ключ улететь не мог. Я начал поиски от русла, тщательно осмотрев землю в просветах между кустарниками и кактусами, которые отгибал ногами в кроссовках — совать руки между кустарниками я не рисковал, потому что боялся змей. Через полчаса, разворотив всю растительность вдоль русла метров на десять вперед и назад, я выпрямился — у ручья ключа не нашлось. Не видно его было и на подходах к склону, где растений было поменьше. Осмотрев эти полоски земли и камней я понял, что придется лезть наверх, прямо по тени Большого камня, прочесывая по дороге все, до чего удастся дотянуться.

Опыта лазания по скалам у меня не было никакого. Все же, в детстве я немало полазил по деревьям и по развалинам — кое-где они еще оставались в Минске, а особенно в окружающих маленьких городках, со времен войны. Какое-то бессознательное ощущение того, как управлять своим телом и балансировать на одной ноге, поставленной на камень или вставленной между камней, у меня осталось, и благодаря ему я медленно пополз вверх. На высоте метров трех мне встретился мясистый кактус, обойти который было невозможно, а хвататься за него голыми руками не хотелось — уж очень он выглядел колючим. Я остановился перед этим препятствием, изучил подходы к нему и, в конце концов, нашел выход — пропустил его у себя между ног. Мой расчет оказался верен — джинсовая ткань сдержала колючки, хотя, конечно, рисковал я немалым, можно сказать — самым дорогим.

Почти сидя верхом на этом кактусе, я огляделся и — хотите верьте, хотите нет — увидел злополучный ключ! Он висел, словно специально надетый, на кактусе побольше с еще большими колючками в паре метров выше меня. Он не брякнулся на камни — вот почему я не услышал, как он упал. Если бы не красный брелок с голубым Микки-Маусом, я бы в жизни его не заметил. А так он торчал на тусклой зелени кактуса прямо как цветок — вместо настоящих цветов, которые еще не расцвели. К сожалению, между моим кактусом и кактусом с ключом лежала гладкая, без единой расщелины скала, и долезть до него можно было только сделав большой крюк в сторону, да и то еще неясно, вышло ли бы это. Поэтому я поступил по другому. Я набрал горсть камней, скопившихся у подножия моего кактуса и запустил их, как картечь, в надежде сбить ключ. Мне это удалось с третьей попытки, когда запас камней уже кончался. Правда, подхватить падающий ключ не получилось, но зато я проследил глазами за его траекторией и теперь знал, где искать его внизу.

Процесс спуска состоял, в основном, в том, чтобы слезть с кактуса, не разорвав при этом джинсы — потому что одними джинсами дело бы не обошлось. Как только я расстался с кактусом, я просто прижался, насколько мог, к склону и заскользил вниз. Я получил несколько ссадин на локтях и ладонях, но это были пустяки. Оказавшись на дне, я выпрямился — ноги все-таки дрожали — и пошел к тому месту, где упал ключ. На этот раз я нашел его без труда и засунул в задний карман.

Еще через полчаса я уже стоял на площадке перед кассой. Джима с его джипом давно и след простыл и вообще, кроме моего «Камаро», перед кассой стоял только еще один драндулет, почти такой же ободранный — наверное, он принадлежал широкоскулой кассирше. Я сел в свою машину и, громыхая на крутых поворотах, доехал до выхода из заповедника. Здесь я запарковал «Камаро» на обочине и направился в маленький домик на возвышении.

Я не ошибся — в домике находился туалет. Я смыл с лица грязь и пот моей прогулки, промыл ссадины и вообще привел себя в порядок. Как я ни привык к американскому комфорту, этот туалет в заповеднике Чирикахуа все-таки меня поразил. Ничего особенного в нем не было, все как в стандартном туалете где-нибудь в Макдональдсе — чистый унитаз и раковина, чистые белые бумажные салфетки, большое зеркало на стене и даже кондиционер. Поражало другое — американский стандарт оставался таким же и здесь, на самых что ни на есть задворках Соединенных Штатов, в заповеднике на границе штатов Аризона и Нью-Мексико, где и людей-то не было ближе, чем за сорок миль в Вилкоксе. Я с тоской вспомнил общественные туалеты на главном проспекте моего родного Минска — несмотря на то, что в начале девяностых они перешли в частное владение, начали взимать плату и, тем самым, вроде бы стали уголками капитализма, они остались такими же грязными, как и во времена развитого социализма.

Назад в Вилкокс я приехал уже часам в двум, и, первым делом, отправился в Макдональдс перекусить. В Вилкоксе один Макдональдс, расположенный неподалеку у выезда на хайвей, и ехать к нему надо через центр города. По дороге я видел плакаты, зазывающие на ежегодный аукцион скота, но не разобрал, когда же он состоится. Зато я узнал, что в начале века, когда Аризона была еще территорией, а не штатом, Вилкокс считался «Столицей скота», самым крупным скотопродажным центром в стране. Между прочим, что-то «самое» всегда находится в любом американским городке — может быть, поэтому американцы редко чувствуют себя провинциалами.

Дорога в Тусон была почти точным повторением утреннего путешествия из Тусона в Вилкокс — даже солнце так же светило в глаза, только не с востока, а с запада. Орлы, правда, уже не парили над горами, а жара была явно сильнее, чем утром. Я добрался до Тусона только с заходом солнца, потому что в пути останавливался в Бенсоне и провел лишних полчаса в блаженном холоде кондиционированного магазинчика на автозаправке, прихлебывая кока-колу со льдом — еще через час вся эта кока-кола проступила пóтом на моей спине.

Хоть и уже стемнело, мой молодой друг Билл все еще плескался в бассейне при свете двух фонарей, установленных во дворе у входа. Я крикнул ему, чтобы он подождал меня и вскоре присоединился к нему. Мы немного поплавали вместе, а потом вылезли, уселись на железную скамейку рядом с бассейном и Билл спросил, как мои дела.

— Я все жду, когда тебя посадят, — сказал он, — а ты все еще на свободе. Интересно, как это тебе удается?

— Не надейся, — ответил я, — для русской мафии у твоего лейтенанта Санчеса руки коротки. А если серьезно, мои дела гораздо лучше, чем были два дня назад. Понимаешь, выяснилось, что никто никакие полтора миллиона не украл. Это была просто ошибка компьютеров.

— Вот видишь, — удовлетворенно сказал Билл, — я ведь сразу увидел, что полтора миллиона — это не для тебя. Все-таки у меня есть задатки хорошего полицейского — как ты думаешь?

— По-моему, ты просто прирожденный полицейский, — отозвался я, посмеиваясь про себя. Знал бы этот начинающий детектив про наши с Зиновием дела! — А, вообще-то, ты давно в полиции?

— С детства, — неожиданно ответил Билл.

— То есть, как это? — удивился я. — Ты что, состоял в каких-нибудь юных друзьях полиции? Я никогда о таких не слышал, но, может, это только у вас в Тусоне?

— Нет, — сказал он, — просто я родился в семье полицейского. И мой отец служил как раз в университетской полиции. Хочешь, я покажу тебе альбом о моем отце?

— Давай, — согласился я, не совсем понимая, что же Билл имеет в виду.

Билл сбегал в свою квартиру и вернулся с большим кожаным альбомом в руках. Он снова уселся рядом со мной и раскрыл альбом. Первая страница альбома была затянута прозрачной пластиковой пленкой, под которой виднелась большая цветная фотография человека в полной полицейской форме, в фуражке и при оружии. Человек обладал несомненным сходством с Биллом, и на вид я бы дал ему лет сорок. Только я хотел спросить Билла, где его отец сейчас, как он перевернул страницу и я увидел еще одну фотографию. На ней лейтенант Санчес, в полной парадной форме, но моложе, чем сейчас, протягивал свернутый в треугольник звездно-полосатый флаг молодой заплаканной женщине, сидящей на стуле позади темно-коричневого лакированного гроба, занимавшего весь передний план фотографии. Рядом с женщиной сидели двое ребятишек — мальчик лет двенадцати и совсем маленькая девочка.

— Господи, Билл, что случилось с твоим отцом? — спросил я.

— Погиб при исполнении служебных обязанностей в январе тысяча девятьсот девяносто третьего года, — четко ответил Билл, и добавил — Вот уже семь лет прошло.

— А это ты? — показал я на мальчика на фотографии.

— Да, — сказал Билл, — а это мои мать и сестра. Они тоже живут в Тусоне, но я стал жить отдельно, когда после школы пошел работать в полицию.

— А как погиб твой отец? — осторожно спросил я.

— Тут все изложено, — Билл снова перевернул страницу. — Видишь, все газеты об этом писали, — добавил он с гордостью.

В самом деле, остальные страницы альбома были заполнены газетными вырезками. Отец Билла погиб прямо на территории университета из-за глупой случайности. Поздно вечером они вдвоем с напарником объезжали университет по обычному патрульному маршруту. Вдруг в машине раздался телефонный звонок — полицию вызывали к близлежащему общежитию. В общежитии происходила вечеринка по случаю начала семестра, и двое студентов, слегка выпив, крупно повздорили. Один из них, алабамец, будучи новичком в Аризоне, не удержался и назвал другого, черного парня, ниггером. Тот повернулся, пошел в свою комнату и вышел оттуда с пистолетом. Обидчик бросился бежать, а обиженный, размахивая пистолетом, помчался за ним. К этому времени отец Билла с напарником уже знали, что случилось и ринулись на перехват. В большой сквозной двор одного из университетских корпусов все четверо вбежали одновременно — алабамец и его преследователь с одной стороны, и отец Билла со своим напарником с другой. Увидев друг друга, все остановились и черный парень выстрелил в алабамца, но не попал — пуля ушла в сторону, никого не задев. В ответ напарник отца Билла тоже выстрелил и эта пуля нашла цель, но, к сожалению, не ту, для которой предназначалась. Отец Билла стоял впереди, уже почти на середине двора и перекрывал линию выстрела. Пуля угодила ему под левую подмышку, в место, не прикрытое бронежилетом и ударила прямо в сердце. Отец Билла умер на месте.

— И что было потом? — спросил я, несколько ошеломленный этой страшной и вместе с тем несуразной историей.

— Ничего, — ответил Билл. — Отца похоронили, и мы стали получать за него пенсию. Мама так и не вышла снова замуж. Лейтенант Санчес — он уже тогда был начальником — и другие из полиции часто у нас бывали, и, когда я окончил школу, я уже знал, что пойду в полицию.

— А его напарник? — снова спросил я. — Что с ним случилось?

— Тоже ничего, — сказал Билл. — Служебное расследование его полностью оправдало. Но все-таки он не остался у нас — уволился и уехал из Тусона. Черного парня судили за создание опасной обстановки, и он отсидел несколько месяцев — ведь он сам никого не убил и не ранил. А алабамца даже не привлекали к суду, он всюду проходил только как свидетель.

— Да, — сказал я, — прямо и не знаю, что тебе сказать. Спасибо, что поделился со мной. Теперь я понимаю, почему ты стал полицейским.

— Спасибо на добром слове, — ответил Билл. — Понимаешь, как полицию ни ругают, а все-таки мы стоим на пятом месте в списке самых уважаемых в Америке профессий — вместе с учителями и инженерами. А на первом месте знаешь кто? Медсестры.

Мы распрощались, и я вернулся к себе. День выдался сегодня тяжелый и нервный, так что мне уже по-настоящему хотелось спать. Но ночь предстояла тоже беспокойная, и перед тем, как рухнуть на кровать, я поставил будильник на два часа.

Проснулся я по звонку будильника и, откровенно говоря, будь на то моя воля, спал бы и дальше. Я многого натерпелся за эти три дня, и несколько лишних часов сна мне бы не помешали. Однако пока было вставать и отправляться в университет, чтобы завершить, наконец, мои дела в городе Тусоне. Я с трудом поднялся, побрел в ванную, по привычке принял душ и, когда уже начал бриться, сообразил, что вокруг глухая ночь — вряд ли я испугаю кого-нибудь своей однодневной щетиной. Это меня развеселило — я даже рассмеялся вслух. Звук смеха отразился от зеркала, перед которым я стоял с намыленной щекой и от кафельных стен крохотной ванной комнаты. Я вдруг осознал, как мне не хочется никуда идти, а тем более в ночь, где темно и страшно. Наверное, так же страшно было бедной Инке — а ведь она еще и боялась, как бы я не проснулся. При этой мысли я устыдился своей слабости, решительно добрился и вышел во двор.

Ночь была непроницаемо черная, еще темнее, чем сразу после заката, когда мы с Биллом сидели у бассейна. Я подошел ко входу, где горели фонари и, мельком взглянув на почтовые ящики, укрепленные на стене у входа, вспомнил, что почту я сегодня не проверял. В своем ящике, кроме обычной никому не нужной рекламы, я нашел только одно письмо, которое стоило внимания. Адвокат Стьюарт Розенбергер, на своем фирменном бланке, представлял мне счет на общую сумму одна тысяча семьсот одиннадцать долларов сорок два цента «за оказанные услуги». Каким образом Стьюарт оценил свои услуги именно в такую сумму, да еще и с центами, я понять не мог, а спросить у него — я знал — мне будет неловко, хотя любой американец так бы и сделал, причем в первую очередь.

Я сунул письмо в карман и отправился по нахоженному пути вдоль все той же Парк-авеню, погруженной теперь в полную тишину. Ночью она еще больше походила на украинскую деревню. Луна светила вовсю, приближаясь к полнолунию, так что фонари, которые стояли только на перекрестках, были, в сущности, не нужны. Пока я дошел до университета, меня громко облаяли три собаки — конечно, из-за заборов, оставаясь на своей безопасной территории. Утром этих собак не было слышно — то ли они предпочитали дрыхнуть в теньке во время жары, то ли днем их лай терялся среди других звуков.

В расположении университета тишина казалась еще глубже, но света прибавилось — фонарей стало больше и в кое-каких зданиях попадались отдельные освещенные окна. В нашем административном здании, однако, не видно было ни одного огонька. У входа я остановился и огляделся вокруг. Я не заметил никакого движения — только вдали между зданиями медленно проехал полицейский патруль, такой же, как тот, в котором когда-то погиб отец Билла. Они не могли меня заметить — я стоял в тени, — но все равно я испытал неприятное ощущение, как будто оказался на виду. С некоторым усилием я напомнил себе, что никто не запрещает сотрудникам университета входить в здания ночью, и полицейские, даже если бы и увидели меня, ничего плохого бы не заподозрили. Я повернулся к входной двери и вставил в нее ключ.

Ключ, слава Богу, не только влез в прорезь замка, но и повернулся. Не то, чтобы я сомневался в честности Джима — вряд ли он успел бы подменить ключ, — но все же на душе стало как-то легче, когда дверь открылась. Я вошел в вестибюль, где тускло мерцали ночные лампы и подошел к лифту. Лифт, ясное дело, ночью не работал — об этом я не знал, а Инка мне тоже ничего не сказала. Я открыл железную дверь на лестницу, с тоской посмотрел снизу вверх в ее квадратный бетонный колодец и начал подниматься на восьмой этаж.

Уже на третьем этаже я почувствовал, как ноют мышцы на ногах, натруженных на тропах Чирикахуа. Но одышка не появлялась, и я благополучно вышел из лестничной клетки в коридор восьмого этажа только слегка запыхавшись. Свет в коридоре не горел, но я и не стал его включать, потому что луна висела как раз над стеклянной боковой стенкой и все и так было прекрасно видно. На двери в наш отдел произошли изменения — табличку с моим именем уже сняли. Быстро же Сэм отреагировал, мимоходом подумал я. Еще один раз сердце мое дрогнуло — а вдруг ключ не подойдет теперь уже к этой двери, — но все опять обошлось. Дверь отворилась, и я оставил ее раскрытой настежь, чтобы лунный свет хоть частично освещал бывший мой кубик.

Кубик выглядел не так, как вчера, когда он был совершенно пустым. Сегодня на столе стоял компьютер, который светился кое-где маленькими зелеными огоньками, показывая, что он подключен к сети. Выключен был только монитор.

Я сел за компьютер, включил монитор и дрожащими пальцами набрал серию команд, запускающих связь с внешним миром. Одновременно я проверил адрес этого компьютера и с облегчением увидел, что он такой же, как и у моего прежнего рабочего компьютера. Я даже перекрестился мысленно — уж очень гладко все шло до сих пор. Как только система запустилась, я открыл сайт брокерской компании, где лежали мои деньги и, первым делом, изменил защиту моего счета. Теперь я мог подключаться к нему с любого компьютера, а не только с имеющего определенный адрес — это и было то, что мне следовало сделать еще тогда, когда я впервые увидел, как лейтенант Санчес входит в двери нашего отдела. Ну, да задним умом все крепки — слава Богу, хоть сейчас все было, наконец, в порядке. Оставалось только дать команду на продажу всех моих акций и превратить мои пятьдесят тысяч в живые деньги — эта команда будет выполнена утром в понедельник, как только откроется биржа.

И вот тут мое счастье мне изменило, и судьба нанесла мне по-настоящему ошеломляющий удар. Это была именно судьба — как бы я ни барахтался, уйти от нее все равно не удалось бы. Все мои ухищрения — трудолюбивое накопление банковских активов по методу Зиновия, отчаянная борьба с ФБР и лейтенантом Санчесом, выманивание признания у Инки и даже рискованное свидание с Джимом, — все это ничего не значило перед лицом слепой судьбы и ничему не помогло.

Когда я взглянул на страничку, где размещались курсы различных биржевых индексов, я поначалу не поверил своим глазам. За один сегодняшний день, четырнадцатого апреля двухтысячного года, индекс НАСДАК обвалился до трех тысяч трехсот, то есть, по сравнению с началом недели, он упал больше, чем на четверть! Никогда за всю свою историю этот показатель не знал такого провала, и никто — а я меньше всех — не мог такое предусмотреть. Причем хуже всего пришлось компаниям, связанным с быстро растущим бизнесом на Интернете. Эти компании, казалось, имели бесконечную перспективу, и их акции раскупались немедленно, сразу после выпуска. А сейчас их курс за один день снизился в два, а то и в три раза — а ведь все мои деньги были как раз в этих перспективных акциях!

Короче говоря, из моих пятидесяти тысяч едва уцелели пятнадцать. Еще вчера — еще даже сегодня утром, — я мог бы спасти вдвое больше. Но судьба не позволила мне этого сделать. Это было так обидно, что я, солидный сорокадвухлетний господин, обладатель высшего технического образования, муж и отец, не выдержал и горько заплакал. В тишине ночи, при лунном свете я сидел и плакал взахлеб над своим невезением. Никогда не быть мне богатым, плакал я, и слезы катились по моим свежевыбритым щекам — только для того мое бритье и пригодилось. Что за проклятая страна эта Америка — поманит, и тут же отбирает приманку. И какого черта я поперся в этот проклятый Тусон из своего родного Чикаго, да и из своего родного Минска, если уж на то пошло. Выходит, не судьба мне, плакал я, не судьба…

Потом я немножко успокоился, вытер слезы и выручил свои оставшиеся пятнадцать тысяч. А потом упер подбородок в скрещенные ладони и стал думать, как и с чем я вернусь теперь к моей жене Рае. Она не выгонит меня, думал я, не должна. Не повезло, что ж поделать…

Я так углубился в свои раздумья, что даже не удивился, когда щелкнул выключатель и загорелся яркий свет — я только зажмурил глаза и несколько секунд выжидал, пока снова открыл их. А когда открыл, то увидел, как во сне, повторение все той же картины из позавчера — надо мной нависали все те же двое, лейтенант Санчес и Сэм С. Льюис. Я оглянулся — над дверью в коридор была укреплена маленькая инфракрасная камера, и ее объектив смотрел прямо на меня.

— Вот, лейтенант, — сказал Сэм, — я же вам говорил — никуда Лио не денется, придет к своему компьютеру. И время я вам правильно указал — сегодня ночью.

— Да, мистер Льюис, — отозвался Санчес, — вы оказались правы. Мы, полиция, теперь перед вами в долгу. Ну что, Лио, сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет. Будем наручники надевать, или так пойдем? Мы не ФБР, у нас нравы простые, никаких хитростей — попался с поличным, и все дела.

— Погодите, Санчес, — задержал его Сэм. — Дайте сначала мне взглянуть.

Сэм придвинулся к монитору, положил свои черные пальцы на клавиатуру и первым делом убрал с экрана картинку сайта «Фиделити». Потом он вошел в операционную систему компьютера и высветил список всех команд, которые выполнял компьютер за последние несколько часов. Их было немного, и Сэм просмотрел их за несколько секунд.

— Лейтенант, — сказал он, — я был прав, но не вполне. Вчера я не поверил Лио, но он говорил правду — он и не собирался взламывать банковские компьютеры. Так что наша засада не очень-то удалась. Лио, извини — я зря тебя подозревал.

Тут Сэм взглянул, наконец, на меня и сразу сменил тон.

— Лио, — обеспокоенно спросил он, — что с тобой? Тебе плохо? Ты не заболел? Что случилось?

Я хотел ответить ему, но почувствовал, что если заговорю, то снова расплачусь. Я просто снова открыл сайт «Фиделити» и показал ему на экран монитора с графиком курса этих идиотских акций за последнюю неделю. Сэм посмотрел и понял все без слов.

— Это были все твои деньги? — тихо спросил он. Я кивнул. — Бедный Лио… — сказал Сэм и осторожно положил руку мне на плечо. — Уж лучше бы ты украл эти полтора миллиона…

Послесловие от автора

Я записал эту историю со слов Лио через четыре года после событий, то есть весной две тысячи четвертого года. К тому времени некоторые детали изгладились из его памяти, но самые значительные, я надеюсь, сохранились. Во всяком случае, общий фон американской жизни в то время, биржевые котировки, операции ФБР, а также географические описания должны соответствовать действительности.

Остается рассказать, чем все закончилось, и что сталось с персонажами за прошедшие четыре года. Лио был арестован лейтенантом Санчесом, но очень скоро отпущен на все четыре стороны. Его единственный проступок — использование служебного компьютера без разрешения — никак нельзя было считать преступлением. Так и написал в своем заявлении по этому делу адвокат Стьюарт Розенбергер. Приметный ключ с ярко-красным брелоком, объяснил Лио, он нашел случайно в коридоре еще в понедельник и как раз собирался отдать его Сэму С. Льюису, когда заварилась вся кутерьма. Коллега Лио, Джим, вернувшись из отпуска подтвердил, что да, он действительно потерял такой ключ некоторое время назад. Через пару недель Лио вернулся в Чикаго и больше никогда не встречался ни с Джимом, ни с Инкой.

Джим прекратил свое сотрудничество с ФБР и ушел из университета. Теперь он работает программистом в большой тусонской больнице, которая известна своими успехами в лечении бесплодия. Два года назад Инка родила мальчика, очень похожего на мать — с белой кожей и рыжими волосами. На отца ребенок не похож.

Сэм С. Льюис получил повышение, и сейчас руководит уже всеми программистами администрации университета. Он подружился с лейтенантом Санчесом, а тот познакомил его со Стьюартом Розенбергером. Однако, когда Стьюарт попытался вовлечь Сэма в общественную деятельность, ничего не вышло — Сэм по-прежнему опасается быть слишком заметным.

Билл теперь уже дипломированный детектив и начинает подумывать о женитьбе. Он по-прежнему живет в том же доме и купается в том же бассейне, где они плескались вместе с Лио. Билл редко вспоминает Лио, но когда это случается, он вспоминает и тот единственный раз, когда он видел Инку — теперь он жалеет, что однажды назвал ее «немолодой».

Александр Иванцов и Виталий Горошков были арестованы в 2000 году в Сан-Франциско, куда они прилетели по приглашению подставной фирмы «Инновита компьютер секьюрити» — этим завершилась операция, проведенная ФБР. Иванцов был приговорен американским судом к четырем, а Горошков к трем годам лишения свободы. Украинская сторона заявила протест, утверждая, что их обоих незаконно заманили в США.

О судьбе и дальнейшей деятельности Зиновия ничего не известно. Надо полагать, что он по-прежнему живет в Чикаго, хотя поднакопившие денег пожилые иммигранты из России все больше перебираются теперь в Майами.

Content

Григорий Валерьянович Никифорович
Сорвать банк в Аризоне

Глава 1. Полтора миллиона

Глава 2. Апрельское утро

Глава 3. Как стать богатым

Глава 4. Отпечаток пальца

Глава 5. Свободный выбор

Глава 6. Конфликт интересов

Глава 7. На Десятой улице

Глава 8. Пятьдесят тысяч

Глава 9. Красные розы, белые розы

Глава 10. Чирикахуа

Глава 11. Это судьба

Послесловие от автора