Энн Хэмпсон

Светлый остров

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Не могу сказать, что я одобряю твои визиты к Эстелле; мне кажется, она недолюбливает тебя. Ты и впрямь собираешься к ней во вторник? — поудобнее устраиваясь на диване, спросила тетя Сью.

— Да, думаю, сразу же после работы. Так не хочется сидеть дома, — засмеялась Эллин. — В конце концов, Эстелла — моя сестра, и что бы нас ни разъединяло, я не хочу терять с ней отношения. — Ее большие глаза наполнились тоской — ведь совсем недавно они с сестрой были неразлучными подругами. Как приятно вспоминать веселые проделки, которые они выкидывали со своими друзьями!

— Вы стоите друг друга, — сказала тетя, нахмурив седую бровь. — Такие похожие и такие разные. Неужели это возможно? Что-то есть в Эстелле распутное! — Эллин промолчала. — Я знаю, что тебе все равно, что я скажу, но все-таки считаю нужным довести это до твоего сведения!

— Милая тетушка, времена меняются. Иметь любовников сейчас — вполне нормальное явление.

— И сразу нескольких?

— Да, — тяжело вздохнув, Эллин принялась поднимать спустившуюся петлю на чулке. — Если бы у меня был любимый, он наверняка приодел бы меня и мне не пришлось бы заниматься сейчас вот этим. Как не хочется чинить чулки!

Тетушка сразу же заподозрила что-то неладное.

— Я уже не в первый раз слышу это от тебя. Какая же ты несерьезная, — погладив племянницу по голове, сказала она. — Нет, не могу себе даже представить тебя в роли чьей-то любовницы: у тебя такие высокие запросы.

— Дни бегут, — нахмурилась Эллин и тяжело вздохнула. — Я пробуду у нее до следующей недели. Все мои деньги можно будет потратить на Джинкс.

— Прежде чем лететь к ней сломя голову, тебе следует хорошенько подумать.

Эллин укоризненно посмотрела тете в глаза.

— Как ты можешь так говорить, ведь ты любишь ее не меньше, чем я.

— К сожалению, это правда. И мы все еще стараемся оградить ее от мужчин! — воскликнула тетушка, ударив маленьким кулачком по дивану. — У тебя доброе сердце, Эллин. Кто сейчас пожелает воспитывать чужого ребенка? Только в твоем возрасте это и возможно. Тебе ведь было всего семнадцать, когда ты взяла Джинкс! Что ты могла знать о жизни? — тетушка помолчала. Потом, не выдержав, заговорила опять:

— С тех пор прошло уже пять лет! Как быстро летит время. — Как ни странно, в ее голосе не было слышно ни малейшего сожаления. — Пять лет…

Эллин промолчала. Ей вдруг стало страшно — тетушка Сью сказала как-то соседке, что чувствует приближение смерти. Старушка долго сидела молча; затем с серьезным видом посмотрела на Эллин и спросила, не сможет ли Кит помочь ей хоть чем-нибудь.

— Думаю, что нет. После смерти Ребекки мне стало его очень жалко, только поэтому я и взяла ребенка. Ты ведь знаешь, что Кит оплачивал мне работу, которую я оставила, чтобы ухаживать за Джинкс, а потом предложил выйти за него замуж. Я согласилась только ради ребенка. Она была просто прелесть. Я всегда обожала детей, тебе это хорошо известно. Но в последний момент перед свадьбой он меня бросил.

Перед глазами Эллин стали проплывать незабываемые картины прошлого. Немного успокоившись, она погрузилась в воспоминания. Ей семнадцать лет! Смерть самой близкой подруги, которая всего на восемнадцать месяцев была старше ее, поразила Эллин в самое сердце. Кит, несчастный и жалкий, этот внезапный удар, она, пытающаяся помочь ему, — одно за другим прошлые события мелькали в ее памяти, хаотически перемешиваясь, наводя еще большую тоску и печаль.

«Будь ей матерью! — умолял он; слезы катились у него по щекам. Эллин не могла выдержать этого. Ее сердце сжалось, и она согласилась. — У тебя не останется времени на работу, но я зарабатываю достаточно, так что тебе не надо волноваться», — обещал Кит.

— Я тогда получила ребенка, но не мужа, — из мягкого и нежно звучащего голос Эллин превратился в резкий. — Я не думала, что Кит бросит меня со своим ребенком. После такой измены я поклялась отомстить ему за предательство, но время залечивает все раны. — Хотя в глазах ее не было и следа злобы, Эллин сильно разволновалась, чего никогда не позволяла себе раньше. Но сейчас она не могла сдержаться, вспоминая о Ките, который обманул не только ее, но и свою жену, и крошечную дочку.

— Девчонка, с которой он гулял, самая настоящая сучка — она ведь знала, что он бросает своего ребенка на тебя! — старушка пришла в ярость, впервые высказав все, что у нее наболело. Эллин попыталась остановить ее, зная, как это вредно для нее, но тетушка не унималась. — Он знал, что делает, и был уверен, что ты не пойдешь в полицию!

— Как, впрочем, и ты, — не сдержалась Эллин. — Мы ведь обе прекрасно знали уже тогда, что Кит убежал с этой девчонкой навсегда. Не ты ли испугалась, узнав, что Джинкс могут забрать в приют, и потребовала оставить ее у нас дома?

— Да, — попыталась оправдаться тетя, — но ведь она была такая очаровательная!

— Вот именно, тетя!

— Ты всегда говорила так. А какие прелестные веснушки, а курносый носик, а эти веселые и светлые глазки — как же можно не любить такое существо… Да, на чем я остановилась? А, вот, просто изумительное существо. Мы и горя с ней не знали.

— Пока она не начала бегать. Теперь-то мы знаем, что это за ребенок.

— Если бы знать, что все так произойдет. Хоть бы его прибили, что ли, тогда мы могли бы надеяться на получение пособия, — заметила тетя. — Но, к сожалению, мы никогда не услышим о его кончине, ведь с тех пор прошло уже три года.

Эллин недовольно покачала головой.

— Мы не можем ничего требовать, тетушка. Вам хорошо известно, что, распоряжаясь судьбой Джинкс, мы тем самым нарушали закон. Нам следовало сразу же сообщить об исчезновении Кита в полицию или хотя бы местным властям. То, что мы сделали, — противозаконно. Если бы мы тогда хотя бы обвенчались с Китом, я смогла бы оставить ее у себя на законном основании.

— Все может случиться, — неумолимо возражала тетя. — Все равно, ты просто обязана получать пособие как вдова и деньги на содержание Джинкс. Это же просто беззаконие какое-то! Работать не покладая рук, заботиться о чужом ребенке столько лет — и после всего этого ты боишься рискнуть чего-то потребовать! Ты меня просто сведешь с ума, Эллин.

— Не волнуйся, дорогая тетя, — обеспокоенная Эллин принялась утешать старушку. — Дело сделано. Возможно, по своей неопытности и молодости, но я не жалею и не буду жалеть.

Несмотря на все старания Эллин, тетушка не унималась.

— Все равно, пособие тебе не помешает… Ты всегда была маленькой глупышкой, готовой на всякие жертвы. Поверь мне, что это никогда не доводит до добра. Ты еще вспомнишь мои слова, — поудобнее усаживаясь и продолжая хмуриться, заметила тетя, но тут же замолчала. Ее внимание привлек неаккуратный шов на чулках, которые она чинила. Склонив голову, она успокоилась и занялась работой.

В свете солнечных лучей, пробивающихся сквозь окно, прекрасные волосы Эллин цвета золотистого меда переливались и искрились, спадая длинными локонами, пряча и лаская ее лицо.

Эллин едва исполнилось шестнадцать, когда она осталась с тетей после смерти отца. Мать умерла пятью годами раньше. Эстелла перебралась к своим друзьям в Лондон, и, хотя они были неразлучными подругами, последнее время что-то не клеилось в их отношениях.

Эллин посмотрела на тетю. Глаза старушки слипались.

— Что-то случилось, дорогая? — спросила тетушка.

Преданно, с любовью Эллин заглянула ей в лицо.

— Нет-нет, ничего, я просто думаю, что хорошо бы мне подцепить богатого мужчину. Черт возьми, как это прекрасно, когда можно хоть чуть-чуть расслабиться!

Нахмурившись, тетя вновь стала убеждать Эллин, что порядочные девушки не говорят о том, как бы «подцепить» мужчину, тем более, что богатые всегда женятся на богатых.

— В конце концов, — продолжала тетя дрожащим голосом, — чего ты можешь ожидать? Ты никогда не избавишься от неприятностей, пока будешь возиться с этой дерзкой девчонкой!

— Вы же знаете, тетя, я не могу оставить ее. Просто мне сейчас нужны, во-первых, приличные платья, а во-вторых, деньги. Конечно, можно найти и другой способ.

— Эллин! Как ты можешь так говорить!

— Джинкс стоит этого! — воскликнула Эллин. Ничего не сказав в ответ, тетя молча смотрела на картину, стоящую на серванте. — Возможно, я смогу познакомиться с богатым мужчиной у Эстеллы, — улыбаясь, добавила Эллин, чтобы успокоить тетю.

Всякий раз, приезжая к Эстелле, Эллин оставалась одна. Сестра часто ходила на всякие вечеринки, но никогда не брала Эллин с собой.

— Я все-таки надеюсь, что ты не станешь рассчитывать на это, — защебетала тетя, успокоившись. — Эстелла тебе не пара, и ни к чему хорошему такое знакомство не приведет. Все ее знакомые — грязные соблазнители!

Эллин молча пожала плечами.

— Что тебе нужно, так это хороший преданный юноша, которому бы ты доверяла.

— Доверие? — Эллин с досадой тряхнула головой. — Можно ли найти преданного человека в наши дни, когда кругом сплошь интриги и разврат?

— Настоящий мужчина может сдерживать себя. Ты еще встретишь того единственного, моя дорогая, который ради любви будет готов пожертвовать всеми животными страстями.

Эллин засмеялась.

— Какие высокие идеалы! — поддразнила она тетушку, но тетя в ответ ласково потрепала ее по голове.

— Тот, кому посчастливится встретить тебя, будет вечно благодарен Богу за такой бесценный подарок, и если у него найдется хотя бы грамм сообразительности, он не упустит своего шанса.

— У меня такое предчувствие, что я никогда не выйду замуж, — положив иголку с ниткой в коробочку, сказала Эллин, — поэтому незачем думать о доверии.

На какое-то время она почувствовала, что теряет контроль над собой. В голове стали возникать фантастические образы и идеи. Если бы не Ребекка и Кит, она была бы свободной, и могла гулять с шумной и веселой толпой сверстников, и, возможно, быстро вышла бы замуж. У двух подруг уже были дети. Еще одна подруга вышла замуж за канадца и живет интересной жизнью на ранчо, а четвертая подруга заимела мужа-дипломата и живет сейчас в Египте.

— Не выйдешь замуж? — переспросила тетя Сью. — Что за чепуха! Тебе всего двадцать два, рано еще терять надежду. У меня есть кое-какие украшения, я продам их, и у тебя будут деньги.

— Я не позволю тебе сделать это. Неужели ты хочешь, чтобы я промотала их?

— Как я не люблю это слово, — поморщилась тетя. — У тебя вообще все, что не касается меня, Джинкс и нашего дома, проматывается. Что это вообще за слово? Ты стала пользоваться им с того момента, как купила себе новую пару туфелек. И это ты называешь проматыванием денег? У тебя еще все впереди, тебе надо заботиться о себе. — Не произнеся в ответ ни слова, Эллин встала и положила коробочку на полку. — Не теряй лучше времени, — поднимаясь, сказала тетя.

Эллин задумалась. Ей показалось, что голос тетушки взволнован, хотя тут же засомневалась в этом. Но через несколько мгновений тетя произнесла слова, в которых Эллин усмотрела реальную пользу для себя.

— Я присмотрю за Джинкс. — Тетя никогда не ложилась спать, пока не уснет малышка.

В ответ Эллин лишь благодарно взглянула на нее. После того как Кит бросил ее со своим ребенком, Эллин вынуждена была вернуться на работу, и в роли няни оказалась тетя. Это случилось через два месяца после того, как Эллин взяла ребенка. А сейчас Джинкс уже шесть месяцев ходит в подготовительную школу; ей уже четыре с половиной. Тетушка легко и с удовольствием справлялась с обязанностями няни, за что Эллин была ей очень признательна, однако в последнее время тетя стала немного уставать, поэтому могла только встретить и накормить Джинкс, когда та приходила из школы в половине третьего.

— Джинкс спит беспокойно и может проснуться, я не хочу обременять тебя, тетя. — В саду послышались какие-то звуки, и Эллин замолчала, подняв голову. Сегодня целый день не было покоя. Это началось с момента, когда она по дороге на работу встретила почтальона. С тех пор прошло уже полдня. Обычно в это время она чувствовала себя намного веселее, чем по утрам, но сегодня ей пришлось разбирать счета в автобусе, а она всегда от этого сразу терялась, не понимая, сколько и кому платить и даже куда ехать. К тому же сегодня Джинкс разбила окно. Потом пришлось прочищать от сажи дымоход, и вдобавок ко всему сломался электрический счетчик! Тетя Сью получала только пенсию, половина которой уходила на оплату аренды дома, поэтому вся тяжесть содержания семьи ложилась на плечи Эллин.

— Это дочка, — услышав стук двери, счастливо улыбнулась Эллин.

— Твоя дочка! — с возмущением произнесла тетя, но как только ребенок вихрем ворвался в комнату, лицо ее засияло так же, как и у Эллин. Блестящие озорные глазки, веснушчатое личико, вымазанное в шоколаде, курносый носик — все это придавало Джинкс довольно смешной вид.

— Мама! Я достала тебе приглашение на Пасху! Учительница сказала, что мой подарок — лучший из всех, а Маргарет Кершоу плакала. Она хотела, чтобы ее подарок был лучшим. Вот! Там будут утки, то есть я хотела сказать — куры, — выпалила Джинкс, захлебываясь от желания рассказать все и успевая при этом быстренько слизывать шоколад, которым она уже порядком измазалась.

Бережно взяв в руки приглашение, Эллин окинула взглядом маленькую фигурку дочери.

— Откуда у тебя шоколад? У тебя ведь нет денег! — рассматривая подарок, спросила Эллин.

— Пол Хэддон дал его мне. Я сказала, что поцелую его, и не поцеловала. Мне пришлось от него убегать, но он оказался быстрее и догнал меня, а потом ударил. Все равно он не забрал шоколад, потому что я его надкусила. — Увидев хмурое лицо Эллин, Джинкс остановилась, но вряд ли это могло ее удержать. — И я быстро положила его в рот. — Не успев закончить свой рассказ, она наклонилась, пытаясь что-то показать. — Смотри, какой синяк! Завтра я разрисую ему все книжки, а учительница поставит его в угол, и все ребята будут над ним смеяться.

— Его в угол? — нахмурив брови, спросила тетя Сью. — Это тебя нужно поставить в угол! Почему Пол должен страдать из-за твоей выходки!

— Ты думаешь, он ябеда? Нет, он не такой, — снова выпалила Джинкс, вытаращив глаза и доедая шоколад. Тетушка вздрогнула.

— Посмотри, Эллин, на ее поведение. Мне кажется, надо уделять ей больше внимания. Нельзя допустить, чтобы она делала все, что ей вздумается. — Но Эллин не обращала внимания на тетушкины замечания. Она была полностью занята изучением приглашения. Заметив пассивность племянницы, тетя вновь переключилась на Джинкс. — А где твои ленточки? Кому они достались на этот раз?

— Дэвид Кебишли сорвал их с моей головы и бросил под решетку, — еле сдерживаясь, протараторила Джинкс. В ее маленьких глазках загорелись огоньки. Сжав кулачки, она готова была броситься в драку, показывая всем свою удаль. — Но я схватила его за волосы и не отпускала, пока он не завопил. Жаль, что одна тетка проходила мимо. Увидев нас, она потребовала, чтобы я отпустила его, а я не послушалась и показала ей язык. Тогда она пригрозила, что отшлепает меня, а я ей еще раз показала язык. Какая смешная тетка, ты слушаешь меня, мама?

— Конечно, дорогая, я вся внимание.

— У нее такой огромный нос, а зубы! Она ими так щелкает, вот так, вот так… О-о-о! У меня даже не получается. А ты так можешь, мама?

— Ну что ты, я не могу, — положив приглашение, ответила Эллин. — Мне очень приятно, какая ты у меня молодец.

От радости глазки Джинкс загорелись еще ярче. Ловко прыгнув к стулу, она обхватила шею Эллин своими маленькими ручонками и прижалась к ее щеке.

— Тебе правда понравилось? Все для моей любимой мамочки и еще сорок семь поцелуев! Ты можешь посчитать, — и она схватила приглашение, так что с обеих сторон остались следы ее грязных пальцев.

— Хорошо, хорошо, но почему сорок семь?

— Я, конечно, могла и сто, но так получилось, что карандаш мой сломался, а учительница сказала, что больше не будет точить. Я хотела взять у Сюзанны Фостер, но он оказался весь обслюнявлен и обгрызан! Просто гадость! Поэтому получилось только сорок семь. Но если ты хочешь, я поцелую тебя по-настоящему.

— О нет, только когда ты пойдешь и вымоешь лицо.

— Хорошо, мамочка. Да, я совсем забыла тебе сказать, что Янис Питс заболела, — остановившись у двери, крикнула Джинкс.

— Янис? Малышка твоей учительницы?

— Да, она, — и Джинкс так надула щеки, что они стали похожи на шар. — Ой, мамочка, Янис подняла руку, а миссис Питс надо было поменять у нее… ой, это такое слово, даже не знаю, как и сказать, но ты понимаешь, мама? — Еле сдерживая себя, Эллин кивнула в ответ головой. — Миссис Питс положила их сушиться на батарею, но скоро пришел директор и, конечно, увидел. Миссис Питс ему все объяснила. Директор посоветовал ей забрать Янис домой, что она и сделала. Вместо нашей учительницы пришла взрослая девочка и стала с нами заниматься. Ой, мама, это такая длинная история! Ты себе представить не можешь, какая она симпатичная, у нее такие красивые черные волосы, и они блестят. Ей очень понравилось, как я рисую. А как она сама рисует! Я знаю, она показывала мне свой рисунок. С шестнадцати лет она училась рисовать в художественной школе, где учится ее брат. — Джинкс остановилась, чтобы снова набрать воздух. Тетушка и Эллин переглянулись. По лицу Эллин было видно, что она смущена. Тетушка была на грани отчаяния. Она с трудом сдерживала себя при каждой очередной выходке своей подопечной. — Мама, можно я пойду в художественную школу, когда вырасту?

— Ты будешь работать, моя девочка, и приносить маме денежки, — сказала тетя Сью.

Эллин нахмурилась. Джинкс стало грустно, но она старалась не подавать вида. Эллин тяжело переживала за свою дочь. Она не переставала питать надежду, что когда-нибудь сможет платить за обучение Джинкс до тех пор, пока у той будет желание продолжать образование.

— Я не хочу идти работать, — вдруг заупрямилась Джинкс. — Я хочу выйти замуж. В школе мы всегда играем в пап и мам. Это совсем несложно. Нужно только целовать пап, хотя я не люблю этого. Миссис Питс знает об этом. Она предупредила Пола и Дэвида, чтобы они не лезли ко мне. Ах да, мама, ты представляешь, Эврил родила ребенка, и мы написали об этом в наших новостях. Девочку. Как жалко, ведь она хотела мальчика. Ты знаешь, она совсем не пищала! Но это продолжалось недолго, потом как закричит, так что мне пришлось ее кормить. Я сказала, что у меня есть братик, а миссис Питс почему-то удивилась. Я никогда не обманываю и сказала ей об этом, а она засмеялась и только пожала плечами.

— Ух, и какая же ты болтушка, — наконец высказалась тетя. — Скажи завтра учительнице, что у тебя нет никакого братика, ты меня слышишь?

Джинкс недовольно скривилась.

— Я очень хочу братика или сестренку! У нас в классе почти у всех есть, — чуть не плача, взмолилась Джинкс, глядя на мать. — Почему я не могу иметь кого-нибудь?

— Потому что, дорогая, у тебя нет папы. Видишь, у мамы нет мужа.

Джинкс задумалась.

— А разве ты не можешь найти его?

Эллин улыбнулась, погладила ее по голове и посмотрела на тетю.

— Хорошо! Я пойду на поиски мужа, но только если вы пойдете со мной.

— У Дэррил Сомс такой замечательный папа, — убрав с глаз волосы и выпачкав лицо, заявила Джинкс. — Его раньше не было, ее мама вышла замуж недавно. Однажды я была у них в гостях. Он громко смеялся и катал Дэррил на коленях. Я тоже хочу, чтобы мой папа держал меня на коленях.

— На коленях? — оторопела Эллин. — Да ты потом не слезешь с него всю свою жизнь.

Джинкс хихикнула.

— Нет, я буду послушной. Ты ведь хочешь, чтобы у меня был папа? — И она повернулась к тете, ища у нее поддержки. Тетушка недовольно посмотрела на выпачканный лоб и щеки и тяжело вздохнула. — Тетя, ты ведь хочешь? — снова спросила Джинкс без всякой боязни. — Только запомни, что с папами надо себя хорошо вести, потому что они мужчины. Когда мама велит Дэррил, прекратить баловаться, она не слушает ее, а когда говорит папа, она сразу подчиняется.

— Будь так любезна, пойди и умой лицо и руки, — перебила ее тетя Сью, — а то ты будешь болтать до конца света! Живо в ванну и дай отдохнуть своему языку!

Джинкс, резко изменившись в лице, схватилась за живот.

— Ой, как хочется кушать. Сегодня в школе на обед давали рис и каридж, но я совсем не хотела есть.

— Каридж? — засмеялась Эллин, погладив дочку по голове. — Может быть, кэрри? Удивительно, чему они учат детей в школе, — переглянувшись с тетей, добавила она.

— Миссис Грей так сказала, вернее, ее новая повариха. Она такая хорошенькая и вечно смеется. Я не рассказывала тебе о ее собаке, которая всюду бегала? Ее так и не убили…

— Нет, ты не рассказывала, да нам это и неинтересно! — Тетя Сью начинала сердиться всерьез, так что Эллин пришлось прервать Джинкс и подтолкнуть ее к двери.

— И все это было перемешано с желтым соусом. Так невкусно, просто гадость! А что, если нам выпить чайку?

— Есть яйца и гренки.

— Чудненько! Можно мне два яйца и кусочек гренки?

— Нет, — ответила Эллин, — одно яйцо и два кусочка гренки.

— Хорошо, — остановившись у двери, Джинкс подняла вверх палец, — и немножко джема на один кусочек.

— Ладно, — вздохнула тетя, но дверь уже захлопнулась. — Спасибо небесам за несколько минут передышки! — Через некоторое время тетушка успокоилась, хотя ей действительно было не до смеха. — Эллин, мы обязаны взять ее в руки, — с серьезным видом обратилась она к племяннице, — ты же видишь, она становится невыносимой. Ты только посмотри, что она говорит, а ведь ей нет еще пяти лет, что же будет в десять? — После недолгой паузы она добавила: — Иногда мне становится страшно, но я не могу ее тронуть пальцем, а слова, как ты видишь, на нее совсем не действуют.

— Может быть, Джинкс со временем перерастет? — сама сомневаясь в своих словах, сказала Эллин, бросив взгляд на тетю.

— Нет, Эллин, сомневаюсь, что она исправится. Тебе придется с ней изрядно повозиться. Где это видано, чтобы ребенок показывал язык взрослому. Ты только представь себе! Очень интересно, кто же это был?

— Похоже, что миссис Аркврайт. Можно вообразить, что она будет рассказывать о нашей девочке!

— Что мы будем делать? — спросила тетя, хотя по ее виду нельзя было сказать, что она в чем-то сомневается. — Прежде чем ругать ребенка, надо было все досконально выяснить. Если мальчишка действительно сорвал с ее головы ленточки и бросил их на землю, то Джинкс поступила правильно, схватив его в ответ за волосы.

— Ты не заметила новые ссадины на ее коленях? — Эллин, все еще держа пасхальную открытку, автоматически передала ее тете. — Она, должно быть, снова упала сегодня.

— Я уже стараюсь ничего не замечать, — нетерпеливо вздохнула тетя Сью, взглянув на открытку. — У нее около полудюжины постоянных ссадин в разных стадиях заживления. К тому же ее платье порвано, и я видела грязь на ее штанишках. Она снова скатывалась с той горы прямо в грязную канаву.

Тетя Сью вернула открытку племяннице, и та положила ее на буфет.

— Ну ладно, — вздохнула пожилая леди, взглянув на Эллин, — как кто-то когда-то сказал: если вы завели ребенка, он будет вашим утешением, когда вы состаритесь.

«Когда состаритесь», — Эллин уже чувствовала себя старой.

В ее памяти запечатлелись дни, когда от них с Эстеллой словно исходило сияние. Они с радостью воспринимали жизнь и все то забавное, что было в ней. Бывало, они подолгу смеялись, особенно над стараниями своих друзей, которые не могли отличить их друг от друга поодиночке, ибо они всегда одевались одинаково. Они были счастливы в те беззаботные дни, которые пролетели так быстро, и в последние годы Эллин, как никогда, осознала всю тяжесть ноши, которую она добровольно взвалила на себя. Часто ей хотелось знать, что несет будущее, но она представляла себя лишь старой девой, заканчивающей свои дни в одиночестве, как тетя Сью, слушающей радио, много читающей и передвигающейся уже лишь с помощью палки. Но даже когда она была в самом подавленном состоянии, Эллин никогда, ни секунды не жалела, что взяла Джинкс.

Но что-то нужно сделать, чтобы изменить ее манеры и речь. Эллин была полностью согласна в этом со своей тетей. Природная живость ребенка не должна быть подавлена, но ее следует каким-то образом направлять. Но как это лучше сделать? Как сказала сама Джинкс, дети больше прислушиваются к замечаниям своих отцов, нежели матерей. Слова мужчины достаточно для немедленного подчинения, в то время как слово женщины будто бы и не имеет никакого веса, тем более для такого энергичного ребенка, как Джинкс. Джинкс… Это имя удивительно подходило ей.

— Люблю я среды, — сказала Джинкс позднее, когда они все трое сели за стол. — Потому что мама дома, когда я прихожу из школы. Как бы я хотела, чтобы ты была дома каждый день!

Эллин улыбнулась, а тетя Сью поджала губы на подобный детский недостаток такта. В шестнадцать лет Эллин пришлось бросить школу и найти работу, ибо хотя тетя предложила ей дом, оно не могла содержать ее. Эллин устроилась на первую же подвернувшуюся работу и больше не меняла ее, будучи уже достаточно счастливой тем, что ее снова приняли на работу после ухода, когда Кит убедил ее взять Джинкс. Она работала в большом городском магазине — одном из тех мест, где нечего было и рассчитывать на повышение, поскольку люди, занимавшие более высокие должности, все были молодыми, когда Эллин пришла на работу, и с тех пор никто не ушел. Часто Эллин думала о том, чтобы попробовать найти что-нибудь получше, но городок был небольшим, и, следовательно, у нее не было никаких шансов. Она предпочла бы работать секретарем в Лондоне, но у нее не было денег на поездки, и она так и оставалась на этой бесперспективной службе, работая пять с половиной дней в неделю и имея не более пятнадцати дней отпуска в год.

Обычно она тратила их на работу по дому, который к этому времени оказывался запущенным, поскольку тетя почти ничего не могла делать. Иногда Эллин принималась оклеивать комнаты обоями или проводила время за швейной машинкой, залатывая изношенные простыни или покрывала. И все это время ее мысли неизменно возвращались к Эстелле и к той легкой жизни, которую она вела. Подруга, в чьей квартире она жила, познакомила Эстеллу с одним из своих друзей, который тут же устроил ее работать манекенщицей. Она за несколько часов получала столько, сколько Эллин зарабатывала за неделю. Теперь Эстелла имела собственную квартиру, обставленную, по мнению Эллин, чересчур расточительно и ярко. А когда у Эстеллы подходил отпуск, она всегда отправлялась в какое-нибудь экзотическое местечко, где со своим очередным любовником жила по три-четыре недели, а порой даже и дольше.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Следующим вечером, в восемь часов, Эллин звонила в дверь квартиры своей сестры. Ей пришлось довольно долго ждать, прежде чем появилась Эстелла, одетая в халат, накинутый на голое тело. Ее волосы были собраны под банной шапочкой, а симпатичное лицо было розовым и сияющим.

— Привет! Заходи. Я буквально выскочила из ванны. Совсем забыла, что ты приедешь, правда. Проходи, располагайся. Я не задержусь.

— Ты забыла, что я приеду?

Эллин звонила всего лишь четыре дня назад, и Эстелла радостно объявила, что будет рада видеть сестру.

— А ты не уходишь?

— Нет. Это мой «домашний» вечер. У меня есть один такой на неделе, как ты знаешь. Жизнь такая лихорадочная, что он мне просто необходим, поверь. — Закрыв двери, она жестом пригласила Эллин в свою роскошную квартиру, где розовый ковер и занавески создавали фон для современной мебели, состоящей из больших кресел и подобранного под цвет длинного низкого дивана. Вычурный бар для коктейлей занимал большую часть ниши, по его сторонам в каменных арках стояли две обнаженные статуи — мужская и женская. Они были подсвечены рассеянным светом, идущим из-за арок. На безвкусном столике стояли серебряная коробочка с сигаретами и зажигалка, серебряные пепельницы и громадная коробка дорогого шоколада. Яркие букеты цветов были везде — подарки приятелей Эстеллы. Эллин знала это, потому что всегда, когда она приходила, в квартире Эстеллы было изобилие цветов, и Эстелла говорила, что их присылают почти каждый день знакомые мужчины.

— Садись, — пригласила ее Эстелла. — Я оденусь в один миг. Угощайся сигаретами, можешь выпить чего-нибудь. Бери столько шоколада, сколько хочешь, — я не возражаю. — Она машинально протянула руку за пальто Эллин и, получив его, исчезла в направлении спальни.

Устроившись в кресле поудобней, Эллин попробовала шоколад. На диване лежала страницами вниз открытая книга, и она взяла ее. Один взгляд — и она быстро положила ее на место. Эллин была убеждена, что только вконец развращенные мужчины могут читать такое!

— Какие-нибудь новости? — спросила ее Эстелла десять минут спустя, устроившись в кресле. — Почему я спрашиваю? Просто вот уже девять дней меня мучает любопытство: есть ли у тебя что-нибудь новенькое?

Эллин улыбнулась и замотала головой, и тогда Эстелла спросила о тете Сью.

— Артрит все еще беспокоит ее, ведь так?

— Да, — грустно ответила Эллин, — и, по-моему, ей хуже. — Наступила небольшая пауза, и затем Эллин продолжила: — Недавно она сказала одному из соседей, что хочет умереть. Сосед передал это мне, и я уже начинаю волноваться. Иногда у нее бывают ужасные боли. Конечно, она пытается скрыть это от меня, но я же вижу.

Эстелла пожала своими красивыми плечами.

— Это возраст. Мы ничего не можем сделать. — И, бросив на сестру косой взгляд, она добавила: — Дом… ведь ты не сможешь остаться там, если с тетей Сью что-нибудь случится?

— Думаю, хозяин дома позволит мне остаться.

— А ты оптимистка. Дом расположен на таком небольшом расстоянии от Лондона, что его с руками оторвут на аукционе. — Эстелла с жалостью посмотрела на Эллин. — Думаю, владелец с радостью похоронил бы старушку давным-давно.

— Не думаю, что он такой бессердечный. — Но, сказав это, Эллин вдруг вспомнила, что тетя Сью недавно написала владельцу дома. И попросила Эллин опустить письмо. Может быть, она просила о передаче аренды в случае ее смерти? И если это так, то она получила отрицательный ответ, этим и объясняется беспокойство, в котором она пребывала последние несколько недель. И это могло служить причиной того, что тетя Сью советовала Эллин бывать там, где она могла встретить людей своего возраста. Людей… Лучше сказать, мужчин. И, возможно, найти себе мужа. Тетя Сью готова продать свои драгоценности. Эллин побледнела. Она начинала подозревать, что тетя больна значительно серьезнее, чем ей казалось. Даже мысль о смерти тети причиняла Эллин боль. К тому же, где они с Джинкс будут жить? Чем дольше она думала о том, что сказала ее сестра, тем больше убеждалась, что владелец дома выгонит ее просто потому, что его дом стоит гораздо дороже, будучи расположенным в таком тихом месте и так близко от столицы. Сердце Эллин упало, и, стараясь отогнать от себя все эти беспокоящие ее мысли, она попросила сестру рассказать о последних новостях.

— О жизни? — усмехнулась Эстелла. — Ты будешь шокирована. Ты всегда бываешь шокирована. — Протянув руку, она достала из коробки сигарету и взяла зажигалку.

— Я не думала, что ты это замечаешь, — ответила Эллин. Она придала голосу веселость, пытаясь скрыть свои чувства.

— Ну конечно, я давно заметила. Хотя ты весьма справедливо корчишься, когда я рассказываю тебе пикантные подробности о занятиях любовью. Боже мой, а ты ведь всего этого и не понимаешь, а?

— Боюсь, что нет, — сказала Эллин, и затем, глядя на Эстеллу сквозь облако сигаретного дыма, которое та выпустила, спросила: — А кто у тебя сейчас? Расскажи-ка. Последнего, помнится мне, звали Джеймс?

— Джеймс? — Эстелла нахмурилась, безуспешно пытаясь припомнить, но вскоре ее лицо просветлело. — Не могу я вспомнить, кто такой Джеймс. — Она засмеялась и затем предположила, что, быть может, это Джеймс Крэстли. — Но он был дурак. Проиграл в карты кучу денег. Ну, и с ним было покончено. Не выношу мужчин, которые не могут как следует распорядиться своим кошельком.

Последовала небольшая пауза; Эстелла глубоко задумалась, и то, о чем она подумала, придало ее лицу злое выражение.

— А знаешь, недавно я связалась с греком…

— С греком? — Эллин была заинтригована. — И сколько же это у тебя уже перебывало национальностей?

— О, один Бог знает! У меня были американцы-южане — они знают, что и как, скажу я тебе! И северные американцы, и австралийцы, и один датчанин, и пара испанцев — у них с этим тоже все в порядке, — она прервалась и вдруг усмехнулась. — Ты раньше всегда бывала просто шокирована. Что же случилось теперь?

— Думаю, что я начинаю тебя понимать.

— Рада это слышать. Мне было невыносимо без конца ставить тебя в неловкое положение. Так где я остановилась? Ах, да, этот идиотский грек. Еще совсем молодой, всего лишь двадцать один год. Он из фантастически богатой семьи, которая занимается всем — от оливковых рощ и табачных полей до судоходства. Когда я встретила его, он ненадолго был оставлен без присмотра человеком, который является его опекуном последние десять лет. Этот опекун — его тридцатипятилетний дядя. Сулас немного рассказывал мне о нем, но из того малого, что он сказал, я узнала, что этот дядя держал поводья довольно жестко, и Сулас, достигнув двадцати одного года, сбежал с этого их острова — Крит, по-моему, — где они, враждуя, убивают всякого, кто причинит им или их семье какие-нибудь неприятности. Варвары они, что и говорить, со своими варварскими законами и вендеттами. — Эстелла сделала паузу, чтобы затянуться сигаретой, а Эллин скептически произнесла:

— По-моему, ты преувеличиваешь. В наши дни люди не держат закон в своих руках. Я уверена, что они не убивают друг друга.

Эстелла пожала плечами.

— Понимай как знаешь. Так сказал Сулас. И еще я сама кое-что читала об этих людях и об их варварских методах мести. Однако вернемся к Суласу. Он решил обзавестись своим хозяйством тут, в Лондоне, и купил себе потрясающую квартиру. Моя — просто лачуга по сравнению с ней. — Улыбнувшись удивленному выражению лица своей сестры, Эстелла немного помедлила, а затем, небрежно вытянув руку, взмахнула идеально наманикюренным пальцем вверх и вниз. — Когда-нибудь ты видела подобное?

— Неужели это настоящий бриллиант? — выдохнула Эллин, недоверчиво прищурившись. Естественно, она обратила внимание на перстень — этого невозможно было не сделать, но она предположила, что это, возможно, страз. — Это тебе купил Сулас?

Эстелла кивнула головой.

— Сначала это было забавно, потому что он все тратил и тратил деньги, наверстывая упущенное за все годы, когда он не мог позволить себе этого, а его дядя был ужасно недоволен таким поведением Суласа, — довольно нелепая позиция, так как Сулас тратил собственные деньги.

— Да, но если этот дядя является его опекуном, то он просто выполнял свои обязанности.

— Смотря с какой точки зрения. — Эстелла покрутила пальцем так, чтобы лучи света упали на великолепный камень. — Пригодится на черный день, — пробормотала она себе под нос. — Я собираю коллекцию; набрала уже семь — но, конечно, не такого качества. Такой мне уже не удастся заполучить никогда в жизни. Я покажу тебе норковое манто, которое он купил мне всего за одну минуту, однако сначала я подам нам что-нибудь поесть. Мне удалось заставить Суласа хорошенько раскошелиться на меня, прежде чем мы расстались. Я была сумасшедшая, когда решилась на это! Подумать только, я получила все это за каких-то пару недель. Чего бы я смогла добиться, если бы это продолжалось пару месяцев или более?

Эллин с недоверием уставилась на свою сестру.

— Ты сказала, две недели? Только две недели?

— Ну конечно. Мы были вместе только это время. Затем трагический конец…

— Трагический?

— Для меня, я имею в виду. Влюбился в меня, дурак! Я была вне себя! Попросил меня выйти за него замуж и посчитал само собой разумеющимся, что я соглашусь. Говорил что-то о том, что соблазнил меня, а в его стране больше никто не стал бы иметь со мной дела. Он сказал, что сделал это потому, что любит меня, и решил, что я тоже влюбилась в него, иначе бы не пошла на это. Он отказывался поверить мне, когда я говорила, что не люблю его и никогда не смогу полюбить. Я думаю, он был просто неопытным из-за чрезмерной опеки своего дяди. Ну, хотя я не хотела отпускать от себя Суласа, у меня не было альтернативы, потому что он настаивал на женитьбе. В своем воображении я видела значительно больше этих маленьких драгоценных камушков, лежащих на моем пути, вставленных в ожерелья, браслеты и всякую всячину. — Эстелла говорила спокойно, но ее прекрасные черты омрачились глубокой и мрачной задумчивостью. — Я надеялась также получить побольше наличных денег и кое-что из обстановки для квартиры. — Она пожала плечами, но спустя некоторое время ее лицо немного прояснилось. — Я считаю, что все зависит от везения. Последнее время с Суласом для меня было ужасным. Он угрожал покончить с собой, вопил, что не может жить без меня.

— Самоубийство? — воскликнула в ужасе Эллин.

— Это ему не удалось, хотя он сделал попытку. Видишь ли, он пришел сюда после того, как я сказала ему, что между нами все кончено, что замужество, с моей точки зрения, представляет собой самую крайнюю черту в отношениях с ним или с кем-либо другим. Мы обедали в уютной домашней обстановке со Стеном Мосфитлдом — мы недавно познакомились, — когда Сулас позвонил в дверь, и эта глупая служанка впустила его. Он вышел из себя и начал умолять меня вернуться к нему. Он плакал, почти рыдал. Что это была за сцена! Такое я ни за что не согласилась бы пережить снова. В конце концов я попросила Стена выбросить его вон, но малый оказался сильным, и потребовалась моя помощь, а также помощь служанки, чтобы избавиться от него. Именно тогда он пригрозил, что расстанется с жизнью.

Последовало недолгое молчание. Эллин в упор смотрела на сестру, напуганная ее признаниями. Она представила себе бедного парня, потратившего так много денег и надеявшегося, что Эстелла выйдет за него замуж. И Эллин оценила боль парня при виде его любимой с другим мужчиной, который выставил его на улицу. Как Эстелла могла оказаться настолько бессердечной?

— Тебе не следовало завлекать таким образом наивного молодого человека, Эстелла, — с упреком сказала она. — Так поступать безнравственно.

— Если ты не возьмешь верх над мужчиной, он возьмет верх над тобой. Смотри, в каком ты оказалась положении! Тебя оставили с ребенком, который даже не твой. У тебя слишком мягкий характер, Эллин, и когда ты имеешь дело с мужским полом, это заводит тебя в тупик. Они заслуживают только того, что получают, и если у тебя когда-нибудь будет возможность взять над кем-нибудь из них верх, будет глупо упустить такой шанс.

В ответ Эллин оставалось только улыбнуться.

— Я не представляю, как мне может подвернуться такая возможность. Я не имею дела с мужчинами.

— Но если бы у тебя была такая возможность? — Эстелла с любопытством посмотрела на нее. — Только предположи, что у тебя возникла возможность получить от какого-нибудь мужчины несколько драгоценных камней и норку, — ты бы использовала этот шанс?

— Нет, не использовала бы.

Эстелла рассмеялась и выпрямилась, усевшись на ручке кресла.

— Тогда ты поступила бы еще глупее меня! Ты считаешь, что лучше жить в бедности, не так ли?

— Я должна быть верна сама себе, Эстелла. Может быть, я глупая, как ты предполагаешь, но, видишь ли, это все моя беспокойная совесть виновата.

Ее сестра опять рассмеялась.

— Совесть всегда нас слишком сильно беспокоит — а твоя всегда была для тебя помехой, насколько я помню. Однако может наступить время, когда ты изменишься; я на это надеюсь, потому что мне не нравится то, как ты живешь.

Эллин улыбнулась про себя. Она знала свою сестру: в этом ее последнем замечании искренности не было ни на йоту.

— Этот дядя, — сказала она, меняя тему разговора, — он знает, что случилось?

Наступило недолгое напряженное молчание. Эстелла погасила сигарету, но тут же закурила другую и, глубоко затянувшись, выпустила дым.

— После того как его выставили вон, Сулас поклялся, что оставит посмертную записку, все объясняющую его дяде — все о подарках и деньгах и что одновременно с ним у меня был другой мужчина. Он говорил, что его самоубийство навлечет ужасный позор на его семью и что, поскольку в этом виновата я, мне следует быть наказанной его дядей. Он сказал, что мне лучше умереть до того, как тиос расправится со мной.

— Тиос… — повторила Эллин, на минуту отвлекшись. — Это мужское имя?

— Это значит — дядя. Сулас никогда не называл его иначе. Кажется, как и остальные в его семье. Дядю должны всегда называть дядя или тиос, что по-гречески означает «дядя», как я только что объяснила. — Эстелла засмеялась, освобождаясь от страха, который секундой ранее охватил ее. Она продолжала рассказывать, что у Суласа были снотворные таблетки, но он только-только успел их принять, когда пришла его служанка. Она подумала, что он заболел, и позвонила доктору, который, к счастью, сразу пришел. Суласа быстро доставили в больницу и, поскольку серьезных последствий не оказалось, почти сразу выписали. Послали за его дядей, и тот увез его назад в Грецию.

— А этот тиос получил записку Суласа?

Эстелла кивнула головой.

— В конце концов служанка быстро сообразила, в чем дело, заподозрив, что Сулас покушался на свою жизнь, осмотрела все кругом, нашла записку и сохранила ее для тиоса, поэтому скандала не получилось. Тиос представил все так, что Сулас принял таблетки нечаянно, хотя я знаю, как все было на самом деле. Я получила письмо от Суласа, в котором он написал, что все это произошло из-за меня.

— Из-за тебя? — Эллин слегка побледнела, подумав о том, что говорила Эстелла о варварских обычаях критян. Они наказывают тех, кто нанес оскорбление их семьям. Эстелла, конечно, глубоко оскорбила Суласа, и это бросило тень на его семью, так как, хотя Сулас был спасен и скандала удалось избежать, он покушался на свою жизнь, а это само по себе уже было позором, который будет висеть над его семьей очень долгое время.

— Тиос пригрозил, что я понесу наказание за то, что сделала: ограбила Суласа, как он сказал. — Она внезапно замолчала, и ее глаза заблестели. — Но он за свои деньги получил все, чего хотел!

Получил все, чего хотел! Все это — и всего за две недели. Эллин почувствовала себя слегка раздосадованной, но в то же время ей пришло в голову, что, когда им обеим будет по тридцать лет, Эстелла будет очень богатой женщиной, тогда как она, Эллин, будет такой же бедной, как сегодня. И все это из-за идеалов, которые абсолютно не соответствуют нынешнему времени.

— Тебя это не пугает? — наконец спросила она, с интересом наблюдая за выражением лица сестры.

— Я никогда за всю свою жизнь не боялась мужчин. Если этот варвар из Греции захочет каким-либо образом отомстить мне, ему сначала нужно будет схватить меня, а это уже из области невероятного. Как ты думаешь, может он похитить меня?

— Ну… нет, я полагаю, что нет. — Эллин начинала испытывать беспокойство за безопасность своей сестры.

Эстелла засмеялась:

— Ты сказала это не слишком уверенно.

— Как зовут этого дядю? — По какой-то причине, которой она не могла понять, Эллин захотела узнать побольше об этом греке, который угрожал ее сестре.

— Не имею ни малейшего понятия. Как я уже говорила, Сулас всегда называл его тиос.

Эллин нахмурилась.

— Значит, ты не знаешь его имени, — задумчиво произнесла она. — И он, вероятно, осведомлен об этом.

— Сулас упомянул это в своем письме. Он написал: «Ты не только не знаешь его имени, но и не знаешь, как он выглядит, поэтому ты не сможешь принять меры, чтобы защитить себя. Как я рад, что никогда не рассказывал тебе много о тиосе». — Лицо Эстеллы исказила гримаса. — По-видимому, любовь Суласа превратилась в ненависть.

— Таким образом, если бы ты когда-нибудь встретила тиоса, у тебя бы не было ни малейшего понятия, кто это? — Лицо Эллин побледнело еще больше. У нее не укладывалось в голове, как ее сестра могла так беспечно относиться к этому делу. — Ты о нем ничего не знаешь?

— Знаю, но не много. — Эстеллу откровенно развлекала озабоченность Эллин, и какое-то время, улыбаясь, она пристально смотрела на нее, покачивая головой, как бы показывая, что беспокойство Эллин было безосновательным. — Он холостяк и бабник. В глубине души испытывает презрение к женскому полу; берет много, а дает мало, так что никому не удалось бы вытянуть из него драгоценный камень, подобный этому.

— Это все, что ты смогла узнать о тиосе за целые две недели?

— Не слишком долгое время, — мрачно усмехнулась Эстелла. — Действительно, нет… когда так много нужно было сделать. Греки — одни из самых любвеобильных мужчин в мире, запомни это, и девушка не может надеяться получить бриллианты и норку просто так, ни за что. Во всяком случае, Сулас никогда особенно не рвался рассказывать о своем дяде, и, поскольку мне это было неинтересно, я не испытывала потребности задавать вопросы. А когда он спрашивал обо мне, то, как ты знаешь, я ведь всем всегда отвечаю, что у меня нет родственников. Гораздо проще говорить, что ты одна во всем мире, и значительно более выгодно, — со значением добавила она.

Морщины на лбу Эллин стали глубже. Она все еще чувствовала, что Эстелла смотрит на все это слишком легкомысленно. Кроме того, она всегда считала, что со стороны Эстеллы было глупостью отрицать наличие родственников. Этот тиос, например, дважды подумал бы об отмщении, знай он, что у Эстеллы есть сестра и тетя.

— Он знает твое имя и как ты выглядишь. И, конечно, Сулас сказал ему, что ты работаешь манекенщицей в модном магазине?

Эстелла кивнула головой и рассказала о том, что Сулас успел сделать много ее моментальных снимков.

— Он фотографировал меня во всевозможных позах — и пару раз в обнаженном виде.

— В каком виде?.. — Яркая краска залила щеки Эллин. — О Эстелла, ты разрешала ему фотографировать себя голой!

— Не будь такой щепетильной, Эллин, — засмеялась Эстелла. — Если любовник видит тебя обнаженной, почему бы не разрешить ему оставить пару фоток на память?

Эллин сделала глотательное движение. Она слышала много историй от своей сестры, но то, что услышала этим вечером, превзошло все слышанное ранее.

— Значит, Сулас может показать ему некоторые из этих фотографий?

— Некоторые? — Брови Эстеллы удивленно изогнулись. — Он наверняка покажет ему все снимки. Ты знаешь, каковы эти мужчины. — Она откинула голову назад и громко рассмеялась, видя, что Эллин ужасно смутилась. Затем продолжила еще энергичнее: — Ты смешная, Эллин. Когда же ты свыкнешься с этим?

— Тебе все равно, что другой мужчина может увидеть тебя в… в виде… Что он увидит все фотографии?

— Ну и что? Во всяком случае, я вряд ли что-нибудь смогла бы сделать, даже если бы это мне не понравилось.

Эллин беспокойно вздохнула; она покачала головой, как бы говоря, что Эстелле не следует безразлично относиться к угрозе, содержащейся в письме Суласа.

— Где теперь тиос? — спросила она и испытала небольшое облегчение, когда Эстелла сказала, что, насколько она знает, он сейчас в Греции.

— Он увез Суласа назад, как я говорила тебе, а на днях я видела приятеля Суласа, который только что получил от него письмо. Сулас находится в Корфу, где у него богатые имения, а тиос — на Крите, я думаю, потому, что там его дом. — Губы Эстеллы задрожали, когда она добавила нарочно, чтобы смутить свою сестру: — Ты выглядишь довольно взволнованной. Я думаю, ты боишься, что этот тиос утащит меня на свой варварский остров и — м-м-м — изнасилует или сделает что-нибудь в этом духе?

Эллин могла бы сказать, что в случае с Эстеллой это не было бы эффективной формой наказания, но она, как и следовало ожидать, воздержалась от этого.

— Это правда, что такие люди способны на убийство? — негромко проговорила она теперь уже совсем не скептически.

Откинувшись назад и вытянув ноги вдоль подлокотников кресла, Эстелла смотрела на свою сестру с большим удовольствием, явно наслаждаясь тем, как Эллин беспокоится за нее.

— Да, они могут убить; они буквально следуют правилу: око за око… жизнь за жизнь. Они, видимо, необузданны и в некоторых отдаленных местах, следуя древним традициям, практикуют правило наследственной вражды и кровной мести. По словам Суласа — а он напомнил мне об этом в своем письме, — они безжалостно расправляются с каждым, кто нанесет им оскорбление.

— Я испугалась бы, если бы оказалась на твоем месте, Эстелла.

— Я не думала, что это тебя так озаботит, — сказала ей в ответ сестра, не скрывая сарказма, но потом добавила: — Довольно скоро я собираюсь уехать, поэтому, если я ему буду нужна, ему придется подождать. — Ее глаза загорелись в предвкушении удовольствия, и можно было легко заметить, что грек и его месть внезапно отошли на второй план в ее сознании. — Меня пригласили провести каникулы на яхте!

— На яхте? Как захватывающе. Чья она? — также переключилась Эллин, с радостью отбросив все мысли о тиосе — или как там могло быть его настоящее имя.

— Я не знаю его имени, но это богатый американец, которого знает Стен. Нас пригласили целой компанией, и мы уедем по крайней мере, на несколько недель.

— Но твоя работа? Ты сможешь отсутствовать все это время? — Эллин подумала о собственных пятнадцати днях, проводимых обычно в хлопотах по дому. — Ты однажды уже уезжала в этом году, а сейчас еще только апрель.

— У меня гибкий график работы. Но, во всяком случае, мой шеф также приглашен. — Она пробежала глазами по простенькому платью Эллин. Оно было куплено очень дешево как «запачканное» в том магазине, где работала Эллин. — Знаешь, ты сумасшедшая! Ведь ты так же привлекательна, как и я, — добавила она со смехом. — Что ты делаешь со своей внешностью? А это отродье Кита все еще с тобой?

— Ты прекрасно знаешь, что она со мной, — и она не отродье!

— Хорошо, хорошо, — примирительным тоном произнесла Эстелла. — Успокойся. Но ты поступаешь глупо, оставляя ее при себе. Ты смирилась с тем, что будешь жить в бедности всю свою жизнь?

— Я не надеюсь, что когда-нибудь слишком изменюсь. — Но про себя Эллин вздохнула, оглядевшись вокруг. У Эстеллы было все, что можно купить за деньги… и у нее еще много возможностей впереди.

Поднявшись, Эстелла подошла к бару.

— Что тебе предложить?

— Я предпочла бы кофе.

— Хорошо, я тоже. Идем на кухню и поговорим, пока я его приготовлю. У нас к нему будут сандвичи. — Она пошла на кухню, и Эллин последовала за ней. То, что она там увидела, заставило ее открыть рот от удивления и вспомнить о своей собственной кухне с бурой раковиной сорокалетней давности, потому что владелец дома, сдавший его внаем, не поставил им новую. Буфеты и шкафы были из простого дерева, а пол — из грубых, неровных кафельных плиток.

— Ты все это сделала после моего последнего визита сюда. Тогда было красиво, но теперь… — Ее голос затих, когда она внимательно оглядела великолепное оборудование кухни. — Я бы никуда отсюда не выходила, если бы это была моя кухня.

— И поступила бы глупо. Кухня — это последнее место, где я бы хотела оказаться. У меня теперь есть прислуга, которая приходит каждый день. Она уходит в шесть часов, однако, когда я устраиваю вечеринки, она остается. — Эстелла потянулась за кофейником с ситечком, а Эллин спросила, чем она может помочь. Она может сделать сандвичи, сказала ей сестра и показала, где все лежит. — Все это могло бы у тебя быть, — немного погодя добавила она, видя, как Эллин снова осматривает все вокруг. Непроизвольным жестом, напоминающим старые, добрые времена, Эстелла обхватила Эллин за талию и увлекла ее в холл, где они встали рядом друг с другом перед высоким зеркалом в позолоченной раме. Глаза одинаковые, восхитительного цвета, — что-то между голубым и мягко-серым, большие и чистые, с длинными, загнутыми ресницами, придававшими им еще большее очарование. Кожа персикового цвета, подчеркивающая изящной формы скулы; полные, совершенной формы губы и высокий, умный лоб; медово-золотистые волосы, блестящие и длинные.

— Удивительно, как могут два человека так походить друг на друга. — Взгляд Эстеллы встретился в зеркале со взглядом Эллин, и обе девушки улыбнулись; в их глазах отразились воспоминания о тех прошедших днях, когда они обе получали удовольствие от того, что приводили в смущение своих друзей.

— Я не Эллин, я Эстелла, — говорила Эллин, и ту же самую выдумку повторяла Эстелла ради веселого озорства и удовольствия от возможности посмеяться над теми, кто к ним обращался.

— Кто из вас кто? — спрашивала учительница. — Вы Эстелла?

— Нет, мисс, я Эллин.

— Это было очень забавно, — пробормотала Эллин… — Мы все еще очень похожи, я думаю, будет ли это все время так?

— Не думаю. Тревоги и заботы бедности, а также воспитание ребенка преждевременно состарят тебя, если ты не послушаешься моего совета и не начнешь жить по-новому. — Естественно, Эллин на это ничего не ответила, и после недолгого молчания Эстелла, слегка нахмурившись, сказала: — На самом деле мы не совсем одинаковы. Несправедливо то, что у меня есть родимое пятно, а у тебя его нет.

Эстелла всегда с обидой говорила об этом, хотя это не имело большого значения.

— Но ведь его видно, только когда ты раздета. — Пока Эллин это говорила, она заметила, как рука ее сестры механически потянулась к левому боку.

— Сулас сходил от него с ума, — задумчиво пробормотала Эстелла, улыбаясь в зеркало Эллин. — Он всегда хотел поцеловать его — потому что, говорил он, оно находится как раз над моим сердцем. Его дядя увидит это пятно, — добавила она, снова нахмурившись. — Если бы я знала, что кто-то еще сможет посмотреть на фотографии, я бы повернулась так, чтобы родимое пятно не было видно, но Сулас хотел, чтобы оно было на снимках. — Сдвинутые брови расправились, и она засмеялась. — А покраснела сестра, — сказала она, опять поворачиваясь в сторону кухни.

Когда они поглощали свои сандвичи, Эстелла упомянула о круизе, который она собиралась совершить, если бы не подвернувшаяся поездка на яхте. Билет уже был приобретен, но, услышав о плавании на яхте, Эстелла написала в туристическое бюро с просьбой вернуть ей деньги.

— И что ты думаешь? Отказались вернуть мне стоимость билета! — с внезапной вспышкой гнева сказала она. — Все это оказалось пустой тратой денег. Я могла бы поехать в круиз, но вернулась бы домой только накануне отплытия яхты. Такую спешку я не люблю.

— Когда ты предполагала выехать в круиз?

— Через две недели.

— Две недели? Тогда и не рассчитывай, что они вернут тебе деньги. Разве они в состоянии найти замену за такое короткое время?

— Ах, как много они потеряют, если одна каюта окажется свободной. — Встав из-за маленького столика, за которым они ели, Эстелла направилась к шкафу. — Вот! — сказала она, бросив большой конверт на кушетку около Эллин. — Посмотри, может быть, ты у себя на работе всучишь это кому-нибудь. Деньги можешь оставить себе.

Эллин уставилась на конверт, и ее сердце забилось со страшной силой. Ярлыки и этикетки выпали, когда Эстелла швырнула конверт, — ярко окрашенные ярлыки, на которых было название туристического судна: «Кассиллия».

— Н-надолго рассчитан твой круиз? — она заикалась, пытаясь освободиться от мысли: «Не могла бы она оставить Джинкс с тетей Сью?».

— Две недели — и все. Это был случайный, незапланированный круиз, — легкомысленно объяснила Эстелла. — Ни в коем случае не в счет моего настоящего отпуска по работе. Ты знаешь, две недели для меня большого значения не имеют.

Казалось, что-то застряло в горле Эллин, и она сделала глотательное движение.

— Куда следует корабль? — Она собирала ярлыки и проспекты, ей казалось, что они были горячими; ее руки заметно дрожали. Тетя Сью не смогла бы остаться с Джинкс на две недели. Или, может быть, смогла бы?

— В Грецию, — Эстелла внезапно замолчала, смеясь над тем, что Эллин слегка вздрогнула. — В этом нет никакой связи с тем, о чем я тебе говорила. Я была в круизе в Греции в прошлом году и помню, что рассказывала тебе об этом. А поскольку время я провела неплохо, то решила съездить туда еще раз. К тому же мне нравится ездить самостоятельно. В круизе открывается масса возможностей, и в прошлый раз я подловила там великолепного бразильца. Подумай, не могла бы ты пристроить этот билет у себя в магазине?

Эллин покачала головой, напомнив Эстелле, что ее имя стоит на билете, который она теперь держала в руках.

— Он не может быть использован никем другим, — сказала она. — «За исключением меня… Я легко могла бы назваться Эстеллой», — подумала Эллин.

— Я об этом даже и не думала. Пропади все пропадом! Просто я ненавижу терять деньги.

Сделав опять глотательное движение, Эллин сказала:

— Я могла бы сама воспользоваться им.

— Ты? — в изумлении уставилась на нее Эстелла. — Конечно, ты могла бы, но я даже не подумала об этом раньше. Зная тебя, я не думала, что ты покинешь тетю Сью и Джинкс. — Последовала небольшая пауза. — Ты говорила, что ей становится хуже?

— Да, это так. — Воодушевление Эллин пропало. — Нет, я не могу поехать. К тому же у меня нет паспорта, — добавила она в качестве веского аргумента.

— Это не должно тебя беспокоить. Ты можешь взять мой, но с таким условием, что отдашь его сразу после того, как вернешься домой. — Эллин упрямо качала головой, однако Эстелла продолжала говорить. Если Эллин считает, что тетя сможет управиться с Джинкс, тогда она имеет возможность всерьез определиться по поводу круиза. Эстелла могла бы одолжить ей кое-что из одежды, как она сказала, а в действительности она решила дать Эллин все то, что ей будет необходимо.

— В списке пассажиров — Эстелла, поэтому тебе следует быть Эстеллой все время круиза, даже в отношении тех друзей, которых ты приобретешь на корабле, — говорила Эстелла час спустя, когда они с Эллин в спальне собирали летние туалеты и вечерние платья, а также обувь и пляжные принадлежности, которые могли бы потребоваться Эстелле, или, вернее, Эллин.

Эллин слегка беспокоилась насчет паспорта, но поскольку в обозримом будущем у нее не было возможности побывать в заграничном путешествии, она решила использовать сложившуюся ситуацию. Фотография была «ее», фамилия у них одинаковая — Марсленд. И Эстелла убеждала ее, что никаких осложнений не возникнет.

Тетя Сью еще не спала, когда, согнувшись под тяжестью двух модных чемоданов, Эллин приехала домой. Ее сообщение нарушило спокойствие дома, но после того, как эффект неожиданности прошел, тетя Сью была так же полна энтузиазма, как и ее племянница.

— Ты должна поехать, моя дорогая, — заявила она без всякого колебания. — Я присмотрю за Джинкс.

— Ты не возражаешь? Я бы не поехала, если бы ты чувствовала, что не управишься.

— Я хочу, чтобы ты поехала. — Снова это волнение и странные интонации в голосе пожилой леди. — Я определенно хочу, чтобы ты поехала в это путешествие, Эллин. Забудь обо мне, Джинкс и твоей работе. Уже прошло шесть лет с тех пор, как ты отдыхала последний раз — или больше? Я плохо помню.

— Семь лет. Отец брал Эстеллу и меня в Бурнмаут как раз перед смертью.

— Тогда ты более чем заслуживаешь такой поездки. — Глаза тети Сью сверлили чемоданы, которые Эллин поставила на пол, войдя в комнату, где ее тетя сидела и читала книгу. — Я взгляну на твои шикарные наряды завтра, покаты будешь на работе. — Она замолчала, на ее лбу появилась хмурая складка. — Тебе позволят изменить время отпуска? — озабоченно спросила она.

Эллин кивнула головой, говоря, что многие охотно поменяются с ней временем отпуска, так как у Эллин было две недели в августе — самом популярном месяце года, особенно для женщин с детьми школьного возраста.

Тетя Сью, несмотря на очевидную усталость, как всегда, хотела быть в курсе новостей, которые каким-либо образом могли коснуться непосредственно ее, и жадно слушала все, хотя в некоторых случаях пренебрежительно ворчала, пока Эллин продолжала свой рассказ.

— Бедный мальчик! — воскликнула она, когда Эллин поведала ей о Суласе. — Она — шлюха, и ей пойдет на пользу, если этот дядя встретит и проучит ее.

— Эстелла не боится. Во всяком случае, он сейчас в Греции, и если с головой ушел в свои коммерческие дела, у него, возможно, не будет времени даже думать об этом. — Эллин искренне надеялась, что так и будет, однако даже сейчас она ощущала трепетный страх за свою сестру.

— Я не знаю, — пробормотала в задумчивости тетя Сью. — Я кое-что читала об этих критянах. Они способны на такие хитрости, до которых никто другой не додумается. Это особый сорт людей. Говорят, что они отличаются от других и по внешнему виду, и по телосложению. Критяне более гордые, чем большинство остальных греков… — Она задумчиво умолкла, а затем процитировала: «Мужчины, похожие на орлов, более гордые, более свирепые, более высокие, более честные, чем все остальные греки, шагающие широкими шагами, проходящие с королевской осанкой по узким дорогам, которые другие мужчины интуитивно им уступают». — Она тряхнула своей седой головой и продолжала: — Да, я где-то однажды прочитала это описание и навсегда запомнила его. «Мужчины, похожие на орлов, живущие в краях, где орлы вьют свои гнезда на высоких плато». — Она невольно рассмеялась, когда заметила удивленное выражение на лице Эллин. — С моей памятью все в порядке; меня подводит только мое тело. Однако вернемся к Эстелле. Я не хотела бы оказаться на ее месте, если их пути когда-нибудь пересекутся, потому что она не выйдет из этой переделки невредимой. По-моему, она должна остерегаться.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Волнение Эллин возрастало с каждым днем, но в конце концов настал момент отъезда, и вот такси стояло у подъезда, а Эллин целовала свою тетю, снова благодаря ее за то, что она согласилась приглядеть за Джинкс.

— И большое, большое спасибо тебе за те деньги на расходы, которые ты мне дала. Правда, я очень не хотела, чтобы ты продавала свою золотую цепочку…

— Чепуха! Это пошло на хорошее дело. Я в любом случае оставила бы ее тебе и уверена, что ты никогда бы ее не надела; ты бы посчитала ее слишком старомодной. Трать деньги и ни о чем не думай! Не экономь в надежде привезти назад хоть что-нибудь.

— Нет, не буду. О тетя, я так счастлива, что хочу петь в полный голос!

Тетя Сью нежно улыбнулась своей племяннице, отметив яркий румянец, который еще больше подчеркивал красоту ее лица, прекрасные глаза, маленькие, изящные руки, нервно сжимающие новую дамскую сумочку, которую она ей купила.

— О, поезжай, дорогая. Таксист погрузил твой багаж и ждет тебя.

— До свидания, — повторила Эллин, на секунду крепко обняв тетю. — Я рада, что Джинкс сейчас в школе. Она бы плакала, желая поехать со мной, и я чувствовала бы себя отвратительно. Скажите, что я буду посылать ей много цветных открыток и привезу подарок для нее.

— Я все это сделаю. Желаю тебе прекрасно провести время, дорогая.

Следующие несколько часов были подобны мечте. Сначала аэропорт, откуда Эллин вылетела в Венецию, где туристическая компания организовала экскурсию по городу, после которой Эллин и остальные участники путешествия на речном трамвайчике были доставлены на набережную, где в лучах солнца сияла «Кассиллия» — огромный, безупречно чистый корабль. Каждого пассажира приветствовали улыбающиеся помощники капитана, как только он ступал со сходней на корабль. Стюард провел Эллин к ее каюте, в которой, естественно, был иллюминатор и роскошный диван-кровать вместо койки. Здесь также имелись персональная душевая, просторный шкаф и туалетный столик.

Поскольку было уже половина седьмого, у нее оставалась возможность только распаковать вещи и переодеться к обеду. Пока она занималась этим в роскоши первоклассной каюты, она снова подумала об Эстелле. Та определенно держала свою марку: удобства второго класса были не для нее. Наслаждаясь этой временной роскошью, Эллин не могла не думать о том, что это скорее всего в первый и последний раз в ее жизни.

Молодая супружеская пара уже сидела за ее столиком, когда она вошла в обеденный салон парохода. Они представились как Джим и Донна Вилдинг, и, помня свое временное имя, Эллин сказала им, что она Эстелла Марсленд. Они втроем поболтали некоторое время, и Донна предсказала, что четвертым за их столом окажется какой-нибудь молодой человек.

— Они всегда так рассаживают пассажиров, — улыбнулась она. — Джим и я встретили друг друга именно таким образом. — Она замолчала и посмотрела, как официант показал темноволосому молодому человеку на свободное место за их столиком. — Я говорила вам, — засмеялась Донна, когда мужчина сел за их стол. Его звали Хэл, и поскольку он оказался очень общительным, все четверо непринужденно болтали за обедом, а когда он закончился, Хэл предложил держаться всем вместе во время круиза, составив дружную четверку. Джим и Донна моментально согласились, но Эллин испытала приступ раздражения, так как она не хотела, чтобы этот молодой человек болтался около нее в течение всего круиза. Тетя Сью предупреждала ее о возможности оказаться в таком положении.

«Однажды я была в круизе, — рассказывала она Эллин, — и никак не могла отделаться от женщины, которая хотела подружиться со мной. Я не решилась посоветовать ей найти кого-нибудь другого и оказалась в таком положении, что не имела возможности завести дружбу ни с кем другим. Ты умеешь сходиться с людьми, моя дорогая. По крайней мере, не связывай себя дружескими отношениями ни с кем, — добавила она, — пока ты не осмотришься и не решишь сама».

Все трое вопросительно посмотрели на Эллин, и так как на этом этапе у нее не было возможности избежать утвердительного ответа на предложение Хэла, она вскоре оказалась сидящей вместе с ними за столом в ночном клубе, где под мягко затененными светильниками они танцевали, пили и смотрели эстрадное представление. Воздух стал спертым и душным от табачного дыма, и в конце концов Эллин сказала, что собирается выйти на палубу, чтобы подышать свежим воздухом.

— Я пойду с вами, — энергично сказал Хэл, и Эллин закусила губу.

Донна подмигнула, и Эллин с тоской убедилась, что у нее не будет возможности избавиться от Хэла, который слишком прижимал ее к себе во время танцев и который даже теперь, как само собой разумеющееся, обнимал ее за талию своей рукой. Объяснялось ли с ее стороны застенчивостью то, что она неохотно рассматривала перспективу общения с этим человеком на все оставшееся время путешествия? Она не могла сказать, что он совсем не нравился ей; возможно, это ее застенчивость и отсутствие опыта были виноваты в том, что она чувствовала.

После того как они провели на палубе некоторое время, Эллин объявила о своем намерении пойти спать. Протесты Хэла не подействовали, и она, покинув палубу, стала спускаться по лестнице. Она чувствовала раздражение от общения с ним, потому что он говорил глупости, пока они стояли на палубе, прося ее разделить с ним одно кресло и утверждая, что «двое могут слиться в одно целое». Как она должна была поступить, чтобы избавиться от него? Эллин не могла найти никакого выхода — разве что быть откровенно грубой.

Тем не менее на следующий день, в субботу, они довольно мило провели время, играя на палубе в различные игры или купаясь в бассейне и, конечно, находясь за столом во время еды, которую им подавал улыбающийся стюард. В воскресенье они наняли такси, которое доставило их в Афины, где осмотрели исторические места, и на следующее утро вернулись на мыс Суньон, купались в море и к ленчу вернулись на корабль.

— Я не знала, что они берут пассажиров в портах по ходу следования, — удивилась Эллин, когда они стояли втроем у перил. До отхода парохода из порта Пирей оставалось около часа, и несколько человек, преимущественно греков, поднимались на борт со своими чемоданами.

— Они иногда принимают пассажиров, — сказал Джим. — Некоторые сходят, я это заметил, когда мы прибыли сюда.

Эллин его не слышала; все ее внимание было приковано к одному из пассажиров, который поднимался по сходням. Какой высокий! Был ли он греком? Она видела его лицо только в профиль, когда он с кошачьей грацией поднимался по длинным сходням; его манера держать себя создавала впечатление благородства и высокомерия. Это был человек, привыкший к уважению, отдающий приказания и ожидающий их сиюминутного исполнения. Как бы в подтверждение этого впечатления два офицера замерли там, где кончаются сходни, встречая его. Неожиданно он поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Эллин прежде, чем он отвел глаза в сторону, продолжая подниматься по сходням. Однако в этот короткий момент что-то невероятное случилось с ней. Казалось, она получила ошеломляющий импульс, который заставил всколыхнуться все ее чувства; каждый нерв ее тела дрожал в ожидании последующих событий, и ее сердце билось в таком диком темпе, что она, бессознательно приложив руку к груди, почувствовала его прерывистое биение.

— Прошу меня извинить. — Извинение, произнесенное низким, вибрирующим голосом, почти без акцента, донеслось со стороны мужчины непосредственно после того, как она столкнулась с ним, направляясь в комнату отдыха за послеобеденным чаем. «Было ли это случайностью? — подумала Эллин. — В проходе довольно просторно…»

— Ничего страшного. — Эллин подняла глаза и увидела самое красивое лицо, какое она когда-либо видела и в то же время самое грозное, судя по его чертам, как бы высеченным из гранита. В нем была строгость ранних греческих скульптур, а также жесткость и неумолимость, предупреждающие о том, что это человек без чувств и жалости. Его глаза, черные и завораживающие, буквально сверлили ее, и она почувствовала, что не осталась безучастной. У него был низкий, весь в складках, лоб, слегка изогнутые черные брови, как у классических греческих скульптур; его высокие выступающие скулы были плотно обтянуты кожей цвета мореного дерева. Густые черные волосы лежали красивыми волнами, и, как раз в то время, когда Эллин смотрела на него, его тонкая загорелая рука, как гребень, прошлась по волосам и откинула назад локон, который упал на нахмуренную бровь.

— Боюсь, я не смотрел, куда шел. Надеюсь, я не ушиб вас.

— О, конечно, нет. — Эллин улыбнулась ему снизу вверх, вспоминая впечатление, которое он произвел на нее час назад. — Действительно, нет необходимости извиняться; это вышло случайно. — Она старалась не казаться смущенной, но знала, что краснеет, понимала, что никоим образом не сможет чувствовать себя уверенно, как, например, Эстелла при подобной встрече. Мужчина внимательно посмотрел сверху вниз ей в лицо, и ее поразило его выражение. Казалось, он был удивлен и немного озадачен, однако это длилось одно мгновение, потому что он снова заговорил:

— Вы очень добры. — Возникла пауза, в течение которой его обворожительная улыбка привела к тому, что ее и без того частый пульс увеличился почти до болезненного темпа. — Вы направлялись пить чай? — вежливо спросил мужчина, и она, по-прежнему смущенная, кивнула головой.

— Да, — ответила она, почти не дыша. — Да, н-направ-лялась.

— Тогда, может быть, мы могли бы пойти вместе? Вы одна?

Она снова кивнула головой и ответила утвердительно, но у нее было странное убеждение: он очень хорошо знал, что она одна.

Войдя в комнату отдыха, где тихие звуки музыки доносились с небольшой эстрады, мужчина повел ее, едва касаясь рукой ее спины, через зал к уединенной нише и выдвинул для нее стул. В комнате отдыха Эллин не стала оглядываться, так как, хотя она и не давала никаких обещаний, знала, что Хэл будет ждать ее, чтобы вместе провести время за чаем. Джим и Донна к чаю не появлялись, предпочитая оставаться на залитой солнцем палубе.

Чай и пирожные были поданы на подносе, и Эллин взяла чайник, чувствуя, что находится под сильным влиянием этого высокого грека, который, откинувшись на своем стуле, рассматривал ее из-под полуприкрытых век. Он казался ей озадаченным, хотя она не могла найти этому причину. Она также чувствовала, что его апатичная поза была нарочитой и что на самом деле он настороже. Она передала ему чай, и он поблагодарил ее, а затем сказал довольно тихо, пристально глядя ей в лицо:

— Меня зовут Дьюрис… — Он нерешительно замолчал, как если бы хотел убедиться, последует ли с ее стороны какая-либо реакция на его слова. Но она просто улыбнулась и продолжала ждать, и тогда он глубоко вздохнул, прежде чем сказал ей, что его первое имя — Симон. — А как вас зовут? — Он улыбнулся, однако у нее создалось впечатление, что за его улыбкой, помимо шутливости, скрывалось что-то еще.

Забывшись, она чуть не допустила промах. Ее губы фактически уже сформировали имя Эллин, однако она сдержалась и произнесла: «Эстелла Марсленд».

Как только это имя слетело с ее губ, она почувствовала внезапное сожаление от необходимости лгать. Так или иначе, ей не хотелось говорить неправду этому человеку; к тому же, в этот момент она хотела быть собой — не Эстеллой, а Эллин. Тем не менее неправда была совершенно необходима из-за списка пассажиров. Многие люди останавливались, чтобы ознакомиться с ним; она сама так поступила, и так же, вероятно, сделал Симон — или сделал бы перед тем, как путешествие закончится.

— Эстелла Марсленд… — Казалось, он повторил это имя для себя, продолжая внимательно рассматривать Эллин поверх чайной чашки, и после недолгого молчания на его губах появилась и заиграла загадочная улыбка. Он был далеко, очень далеко от нее в своих мыслях… и все же его глаза по-прежнему были прикованы к ее лицу. Она опустила ресницы, слегка смущенная таким его повышенным интересом. — Как оказалось, что вы путешествуете одна? — спросил он наконец.

Она пожала плечами с притворной небрежностью.

— Мне нравится путешествовать одной.

— Вы часто это делаете?

— В первый раз, — ответила она, бросив на него открытый взгляд, и только потом подумала о своей непоследовательности.

— Но вы только что сказали, что вам нравится путешествовать одной, — сказал он мягким тоном, все еще содержащим в себе нечто такое, что вызывало покалывание в спине Эллин. За его словами последовало неловкое молчание, которое подчеркивало, что его слова представляли собой наполовину вопрос, наполовину утверждение.

— Получилось так, что не оказалось никого, кто мог бы поехать со мной, — наконец произнесла она; к ее замешательству и удивлению, его тонкие губы скривились в презрительную гримасу. Но он сказал все тем же мягким голосом: — Я полагаю, вы понимаете, что вы недолго будете одна.

В ответ она нахмурилась; краска ударила ей в лицо.

— Боюсь, что я вас не понимаю. — В ее голосе прозвучала холодность, и она поняла, что их беседа утратила непосредственность. Симон казался циничным и немного снисходительным. В его черных глазах горел огонек, на который она не обратила особенного внимания. Она отвела взгляд в сторону и взяла пирожное. Казалось, Симон заметил ее упавшее настроение и, к ее большому облегчению, постарался сделать все, чтобы загладить свою бестактность, поэтому, когда он снова заговорил, это было сделано с таким же обаянием, которое он проявил, когда, столкнувшись с ней в коридоре, любезно извинялся.

— Вы настолько красивы, что совершенно невероятно, чтобы вы оставались одна долгое время. Уверен, что вы знаете об этом. — Его голос был приятен своей мягкостью; его глаза светились нескрываемым восхищением, а улыбка на губах была такой очевидно дружеской, что Эллин непроизвольно улыбнулась в ответ.

— Я думаю, вы обращаетесь подобным образом ко всем женщинам, — сказала она с напускным легкомыслием, не найдя ничего более оригинального, чтобы продолжить беседу.

Он засмеялся, показав два ряда ровных белых зубов, крепких и сверкающих.

— Вероятно, я говорил подобные вещи и раньше, — согласился он и наклонился вперед, чтобы взять пирожное. — Но я вполне искренен, когда говорю, что такие слова никогда не предназначались более красивой девушке, чем вы. — Его черные глаза слегка посмеивались над краской смущения на ее лице и дрожащими губами. Казалось, он понимал, что она нервничает и не может овладеть собой, а ей хотелось знать, привыкли он обращаться с женщинами, ведущими себя подобным образом, познакомившись с ним. В нем чувствовался дух превосходства, какой-то жизненный опыт. Она поняла, что если женщина не мобилизует всю свою уверенность и стойкость, то она определенно будет чувствовать себя не в своей тарелке, так как он действительно подавлял все вокруг себя. Эллин вертела в руках десертную вилку. В очередной раз отметив выражение его лица, она подумала, что помимо веселой шутливости, заметной по блеску его глаз и усмешке на губах, он одержим какой-то тайной, которая доставляет ему удовольствие.

— Надеюсь, вы будете танцевать сегодня вечером? — спросил он, как если бы хотел прийти ей на помощь в сложившейся ситуации.

Она быстро кивнула; ее сердце взволнованно дрогнуло.

— Да, конечно.

— Тогда я претендую на каждый ваш танец, — сказал он с некоторой долей властности, что заставило ее нервы приятно затрепетать.

— О… действительно? — Она чувствовала, что дрожит, и от этого злилась на себя. Неудивительно, что это его забавляло; она вела себя как застенчивая и неловкая маленькая школьница.

Симон засмеялся и, взяв тарелку с пирожными, протянул ей.

— Я абсолютно уверен, что так и будет. Я не для того столкнулся с такой девушкой, как вы, чтобы позволить вам снова исчезнуть.

Она бросила на него испуганный взгляд, чувствуя в его словах какой-то коварный, скрытый смысл. Был ли он типичным представителем своей национальности? Она вдруг подумала о Суласе. Определенно, он не имел такой самоуверенности, которой обладает этот мужчина, однако Сулас был значительно моложе — ему исполнился двадцать один год, тогда как этому мужчине было, вероятно, тридцать с лишним. На борту «Кассиллии» было много греков, но Эллин мимоходом разговаривала только с одним или двумя из них, поэтому у нее не было возможности сравнивать Симона с его земляками, но она почему-то не думала, что он типичный грек. Он казался человеком величественным, более благородным. Он все еще держал тарелку с пирожными, и она взяла одно, поблагодарив его, и положила на свое блюдце. Поставив пирожные на стол, Симон выпрямился, затем откинулся на спинку своего стула, обитого синей гобеленовой тканью.

— Вы взошли на борт в Пирее, — пробормотала Эллин, вопросительно взглянув на него. — Вы собираетесь использовать оставшуюся часть круиза?

— Я сел в Пирее. Я был в Афинах по делам и сейчас еду домой.

— Вы живете на одном из островов?

— Да, я живу на острове Родос.

Поколебался ли он, прежде чем произнес название острова? Эллин решила, что всему виной ее воображение.

— Значит, вы довольно скоро сойдете с корабля? — атмосфера разочарования повисла в воздухе — абсолютно откровенного разочарования. — Мы прибудем туда через шесть дней.

— Я надеюсь на это, — подавляя зевок, произнес Симон. Он, по-видимому, погрузился в свои мысли, а Эллин не хотела быть назойливой и сидела за столом, потягивая маленькими глоточками чай и размышляя, женат ли он и есть ли у него семья. Казалось невероятным, чтобы такой исключительно привлекательный мужчина оставался одиноким, хотя в следующий момент у нее мелькнула мысль, что он не похож на женатого и что он, вероятно, позволял себе многочисленные любовные приключения. Положив конец этим размышлениям, она позволила себе улыбнуться. Какое имеет значение для нее, женат он или нет? И заводил ли он многочисленные интрижки?

— Вы всегда жили на Родосе? — спокойным тоном спросила она, когда наконец его внимание отвлеклось от собственных мыслей. — Это очень красивый остров, не так ли?

— Да, это действительно так. Нет, я не всегда жил там. Я жил некоторое время в Аркадии, когда был ребенком.

— Аркадия? Это название вызывает в воображении картины пасторального мира и простоты; сразу представляешь тенистые деревья и журчащие ручьи, покрытые зеленью холмы и заливные луга, — Эллин остановилась, заметив изменившееся выражение лица собеседника. На нем на мгновение проступило замешательство, но тут же пропало, и насмешливый изгиб бровей отразил его возвратившуюся веселость.

— И нимфы, и пастухи, — добавил он со смехом, который вызвал у нее в спине приятное покалывание. — Извините за то, что я разочарую вас, но ничто не может быть более неточным, чем картины, созданные поэтами. Аркадия — это район разрушающихся от времени гор и темных ущелий; климат там суровый, а земля на большей части территории каменистая и бесплодная. Романтический Пан, танцевавший со своими нимфами под аккомпанемент флейт и свирелей, представляет привлекательную картину, но она абсолютно мифическая, как вы, очевидно, знаете. — Он на мгновение замолчал, прежде чем процитировал: «Нимфы и пастухи больше не танцуют на песчаных берегах заросшего лилиями Ладона…»

Эллин рассмеялась, но ее голос был печальным, когда она сказала:

— Вы испортили мою любимую картину, а она стояла передо мной с тех пор, когда я ходила в школу.

— Как много лет назад это было? — без колебания спросил он.

— Вы имеете в виду, когда я закончила школу?

Симон наклонил голову набок движением, которое она уже успела заметить, и она уловила сатирическую интонацию в его голосе, когда он произнес:

— Не увиливайте, Эстелла. Я спрашиваю вас о вашем возрасте!

Опустив голову из-за его откровенного упрека, она сказала, что ей двадцать два года. Он утвердительно кивнул головой, что не очень польстило Эллин, так как люди неизменно выражали удивление, узнав ее возраст, и говорили, что она выглядит значительно моложе.

— Расскажите мне еще немного об Аркадии, — настаивала она, снова ощутив некоторый спад в его настроении и заметив очередное изменение выражения его лица. Каковы были мысли, заставившие мрачно изогнуться его бровь?

— Что вы хотите узнать? — Его голос изменился, быстро возвращаясь к первоначальному полушутливому тону. — О нимфах и пастухах? Да, вы можете увидеть пастухов — преждевременно состарившихся мужчин с посохами и изможденными лицами. А нимфы? Что ж, вы там найдете женщин с грубыми, темными руками, измученных трудом, на чьих телах тяжело висят просторные черные балахоны. — Его горящий взгляд был устремлен на Эллин, сидящую боком у стола, со скрещенными, красивой формы ногами; ее стройная лодыжка двигалась в такт музыке. Миленькое хлопчатобумажное платье, без рукавов, украшенное цветочным узором, выгодно подчеркивало ее фигуру; вырез платья был сделан настолько удачно, что открывал все, что было необходимо в пределах разумного. Густые медово-золотистые волосы рассыпались восхитительной лавиной по плечам, добавляя дразнящее впечатление великолепным формам, скрытым от глаз.

— О милостивый государь, — вздохнула Эллин, немного смущенная его взглядом, — теперь вся моя картина полностью испорчена.

— Вы просили меня рассказать вам побольше, — напомнил он ей, и она разочарованно кивнула головой. — Я так виноват, Эстелла. — Она улыбнулась, и он неожиданно сказал: — Расскажите мне о себе. О ваших родителях, — добавил он, наблюдая за ней с близкого расстояния. — И чем вы занимаетесь, чтобы заработать себе на жизнь?

— Мои родители умерли. — Она замолчала, не желая говорить ему о работе в магазине и об однообразии своей жизни, и, естественно, она не хотела рассказывать ему о Джинкс. Она не желала дать ему повод для шуток, поведав о том, что была настолько глупа, что позволила одурачить себя мужчине, который оставил на ее попечение своего нежеланного ребенка.

Странно, но он не выказал никакого удивления, что ее родители умерли. Большинство людей, как правило, удивлялись этому из-за молодости Эллин. Не многие девушки ее возраста потеряли своих родителей.

— А ваша работа? — Небольшое колебание и затем: — Я полагаю, вы сами зарабатываете себе на жизнь?

Эллин быстро взглянула на него. Она отлично уловила нотку сарказма в слове «работа».

Она колебалась, все еще не желая ему говорить, что работает продавщицей в магазине. Не из-за того, что в этом было что-то дурное, это была честная работа… и все же она чувствовала, что сейчас она должна быть Эстеллой, а не Эллин.

— Я манекенщица, — быстро проговорила она, чтобы произнести эти слова до того, как они потребуют у нее слишком многих усилий.

— Вы манекенщица! — Его взгляд, казалось, раздел ее донага, и она покраснела. — Что вы показываете? Одежду? Или вы просто — м-м-м — манекенщица?

Она покраснела еще сильнее. Она чувствовала, что в ней поднимается гнев, а также ухудшается настроение. Этот человек из Греции способен обидеть.

— Я демонстрирую одежду, — сказала она спокойно, избегая его пристального взгляда.

— Извините, — пробормотал он через стол. — Я не имел в виду, что вы выступаете в обнаженном виде. Простите меня.

Эллин подняла глаза и удивилась внезапной колкости его взгляда, так противоречащей его тону. Симон, казалось, неподдельно сожалел о том, что его могли неправильно понять. К ней опять вернулось впечатление, что он не желает ей противоречить.

— Это не имеет значения.

— Извините, — повторил он. Извиняющийся вид абсолютно не соответствовал его высокомерию. Немного погодя он заговорил снова, но не раньше чем Эллин покончила с едой. Он спросил ее, не желает ли она пройти на палубу. Сам он ел совсем мало и выпил только одну чашку чая. Эллин не удивилась этому. Несмотря на его высокий рост и широкие плечи, говорящие о большой физической силе, его тело сплошь состояло из мускулов; Симон Дьюрис был, вероятно, одним из тех людей, которые не хотят испытывать неудобства от чрезмерного веса.

— Да, я хотела бы сейчас выйти на палубу. — Неприятный осадок исчез от его улыбки, и она опять ощутила приятное покалывание в спине.

Когда она и Симон собирались подняться из-за стола, Эллин огляделась вокруг. Хэл сидел у окна, наблюдая за ней, и хотя она не могла на таком расстоянии разобрать выражение его лица, она знала, что он зол и обижен. Но она не хотела сейчас думать о нем. Это был лучший момент в ее жизни, и она собиралась насладиться им. Прошло уже три дня — три дня, проведенных в компании Хэла, с которым у нее не было желания ничего иметь, кроме вежливых отношений. Он нарочно старался всюду попадаться ей на глаза, и Эллин начала чувствовать, что ее преследуют, что ей следует ограничить свое пребывание в его компании — а также в компании Донны и Джима — на все оставшееся время путешествия.

Но теперь… Симон заявил о своем намерении танцевать с ней целый вечер. Эллин чувствовала себя очень счастливой. Было похоже, что он хочет быть рядом с ней в течение шести дней, пока он будет на борту. А если после этого она окажется в одиночестве, потому что от нее откажутся те трое, ей будет все равно. Девушки, пришедшие выпить чаю, поглядывали на Симона, и это было неудивительно, ведь он привлекал к себе внимание. Их взгляды обращались также и на Эллин… взгляды неприкрытой зависти. Симон неторопливо поднялся со своего стула, улыбаясь Эллин с высоты своего роста, пока она собирала свою маленькую сумочку и поднималась со стула Его рука автоматически легла ей на плечо, и она поежилась под его прикосновением. Было ли это началом пароходной сентиментальной истории? Ее мысли и нервы, а также все ее существо работали на публику, когда она и Симон пересекли комнату отдыха под взглядами многих пар глаз и вышли на палубу.

— Не присесть ли нам? — Симон разложил складные стулья, не дожидаясь ответа Эллин. Они прошли в конец палубы, подальше от толпы туристов, и Симон поставил их стулья у самых поручней. Они сели, и рука Симона расположилась так, что накрыла руку Эллин, покоящуюся на деревянной ручке стула. Она повернула голову, преодолев застенчивость; ее глаза встретились с его глазами, и она увидела в них выражение, которое заставило ее сердце сильно забиться. Был ли он увлечен ею? Она так хотела это выяснить, что спросила, затаив дыхание, потому что ей нужно было это знать:

— Вы, вы живете один? Или у вас есть родственники?

Его лицо явно оживилось, что отразилось и в его голосе, когда он ответил:

— Если вы спрашиваете, женат ли я, тогда ответ будет: нет. — Он внезапно замолчал, а его губы продолжали шевелиться, тогда как она покраснела. — Вы, вероятно, придерживаетесь того мнения, что я бы не признался, если бы и был женат. Я не знаю, признался бы я или нет, — сказал он ей со всей прямотой и задумчиво добавил: — Я думаю, это зависело бы от того, с какой женщиной была бы связана моя жизнь. Но поскольку я не женат, вопрос отпадает сам собой. — Со стороны Эллин не последовало комментариев; для нее было достаточно того, что он угадал смысл ее вопроса. — Имело бы для вас значение, если бы я был женат?

Тогда она повернула к нему голову, не совсем понимая его вопрос.

— Я не знаю, что вы имеете в виду. Почему для меня должно иметь значение, женаты вы или нет?

— Мы ведь станем друзьями, не так ли? — мягкий убедительный тон, почти высокомерная уверенность. Он действительно был уверен в себе, этот грек с прекрасной внешностью.

«Что получится из этой, как он ее назвал, дружбы?» Эллин была не настолько глупой, чтобы мечтать о стремительном романе со свадьбой в конце. Симон Дьюрис не относился к такому типу мужчин — наоборот, он мог быть очень опасен. У Эллин не было иллюзий на этот счет… Но разве опасность часто не бывает восхитительной? Ее жизнь до сих пор была так скучна, что любое приключение восхищало и соблазняло ее.

Дружба?! Он подразумевал… Но Эллин предвидела опасность, но искушение было велико, будущее вызывало дрожь ввиду непредсказуемости. Все может закончиться прощанием, и их пути никогда больше не пересекутся… Но это прощание будет только через шесть дней. И эти дни Эллин хотела прожить полнокровно, конечно, не ввязываясь ни в какие рискованные ситуации. Она не Эстелла, хотя мысленно обращалась к ней, когда приходило много счетов или возникали какие-либо непредвиденные расходы. Но даже несмотря на то что тетя не раз говорила ей, что она должна завести любовника, Эллин ни на одно мгновение не воспринимала ее слова серьезно.

— Я спросил тебя, будем ли мы друзьями? — густой, чистый голос Симона прервал ее мысли, она улыбнулась и кивнула.

— Да, мы будем друзьями, — ответила Эллин, надеясь, что это не звучит ни чересчур легкомысленно, ни чересчур дешево.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Эллин открыла глаза, и в ее пробуждающемся сознании возник образ Симона. Они танцевали до двух часов утра, а после этого еще около получаса стояли на палубе. Заботливый голос Симона удерживал ее, как и его улыбка. Голос был кроток, а отношение уважительное. Неужели первая оценка его характера была ошибочной? Пробыв в его объятиях довольно долго в романтическом полумраке ночного клуба, она ожидала, что последует предложение определенного сорта; но вместо этого он просто обнял ее за талию, когда они вышли на палубу. Даже не поцеловал на прощание. Но был один восхитительный момент, когда он, заглянув ей в глаза, сказал, что она прекрасна. Он проводил ее до каюты, поцеловал на прощание руку и пообещал быть на следующее утро в бассейне в половине восьмого. Затем он повернулся и ушел, а след от его губ все еще согревал ей руку.

Семь тридцать… Солнце струилось в каюту, и, очнувшись от приятных грез, Эллин потянулась к наручным часам, лежавшим на тумбочке рядом с кроватью. Четверть восьмого… Она вскочила, решив не терять ни одного прекрасного мгновения. Улыбнулась своему отражению в зеркале. Неужели эта девушка со сверкающими глазами и есть уставшая продавщица, проводившая всю жизнь за прилавком магазина, посвящая свое время прихотям покупателей?

— «Я танцевать могу всю ночь…» — Эллин напевала эту мелодию, крутясь на небольшом пространстве между шкафчиком и умывальником. — Вот это жизнь!

Симон лежал на воде. Она остановилась, глядя на него, на его благородную голову, широкие плечи, гибкое коричневое тело с массой черных волос на груди и ногах. Он увидел ее, и в его глазах засветилась радость, погасла, затем последовало молчание, будто он знал о диком, бесконтрольном биении ее сердца.

— Заходи, — подбодрил он ее. — Вода теплая.

В ответ на его приглашение она натянула резиновую шапочку и нырнула. Симон поплыл к ней, и его губы коснулись ее в тот момент, когда она вынырнула.

— О! — воскликнула она, дрожа от волнения. — Кто-нибудь увидит.

— Пускай! Ты — моя девушка, следовательно, у меня есть все права целовать тебя.

«Ты моя девушка». Полные глубокого смысла, вызывающие трепет слова. Ее сердце забилось сильнее. Его голос звучал искренне, но все же она строго приказала себе думать о более реальных вещах и помнить о том, что менее чем через неделю они скажут друг другу «прощай» навсегда. И все же, повернувшись, она не могла не заметить нежность в его улыбке. У нее вырвался легкий вздох. Ей хотелось быть более опытной в отношениях с мужчинами, чтобы уметь отличить искренность от беззаботного флирта.

— Ты краснеешь более очаровательно, чем любая женщина из тех, которых я знаю. — Эти слова Симон прошептал ей прямо в ухо, касаясь его губами, плывя рядом в бассейне. С безоблачного Эгейского неба струилось солнце. Палуба в его лучах сверкала всеми цветами радуги, лучи освещали яркие стулья, голубой бассейн и веселые наряды людей, гуляющих по палубе или стоящих у перил.

— Ты знал много женщин?

Нарочитое безразличие ее голоса не обмануло Симона, в глазах которого вспыхнул проницательный огонек.

— Какой мужчина не знает женщин?

Эллин не ответила, она была задета за живое. Она уловила презрение в его голосе, когда он добавил:

— Не говори мне, что у тебя не было множества поклонников, потому что я все равно не поверю.

Она отвернулась от него, так как сомнение закралось в ее сердце. Должна ли она рассказать ему о своей жизни?! Что она не знала мужчин просто потому, что у нее не было времени встречаться с ними? Должна ли она рассказать ему о своем несчастливом опыте? Рассказать ему, как Кит посмеялся над ней?

Еле удерживаясь от желания раскрыть Симону правду о том, что она солгала, назвавшись манекенщицей, она перевернулась в воде, но напряженное, непроницаемое выражение его лица удержало ее от признания. Ему не будут интересны детали ее личной жизни, такой скучной и однообразной. Для него она девушка другого плана — приятный компаньон, с которым можно вместе плавать, танцевать, прогуливаться по палубе, проводить время в легкой беседе. Приняв его настроение, она легкомысленно ответила:

— Конечно, я знала много мужчин. А какая женщина не знает их?

Крутнувшись в воде, как угорь, она хотела отплыть от него, но он схватил ее за руку. Почти грубо она была притянута обратно к его боку. Он, казалось, был в ярости, но Эллин скорее почувствовала, чем увидела это.

— Ты хвастаешься своими победами? — спросил он резко, и страх, как удар тока, охватил ее. Она изумленно уставилась на него. Если б их знакомство не было таким коротким, она могла бы быть уверенной, что его гнев вызван ревностью.

— Нет, не хвастаюсь.

Он сжимал ее руку, словно тисками.

— Ты делаешь мне больно, Симон, — жалобно сказала она, и он ослабил хватку, но не отпустил ее руку.

— Я не хотел причинить тебе боль.

Его гнев прошел, и лицо снова стало нежным. И снова у нее появилось странное убеждение, что он не хотел враждовать с ней.

— Давай выходить, мы здесь уже довольно долго. В любом случае пора идти на завтрак.

Быстрая перемена настроения Симона к лучшему подняла ее настроение, и она тихо напевала, принимая душ в своей каюте и надевая ярко-синие шорты и блузку-топ. Эллин расчесывала волосы до тех пор, пока они не заблестели. Ее глаза сверкали, как звезды. И когда она вышла из каюты и направилась к ресторану, казалось, она летит по воздуху.

Симон ждал ее у входа, и они вместе вошли в ресторан. Симон повел ее к маленькому столику в нише у окна. Завтрак не был официальной частью распорядка, поэтому пассажиры приходили в разное время и не были обязаны садиться за столики, предназначенные им.

— Мы должны придумать что-то, чтобы всегда есть вместе, — сказал Симон твердо, когда им принесли завтрак. — Я поговорю с главным стюардом.

Полное согласие и даже удовольствие от этого предложения отразилось в быстрой улыбке Эллин и в ее сияющих глазах, но она была вынуждена возразить.

— Я сижу за столом с тремя людьми. Я вместе с ними с тех пор, как поднялась на борт корабля.

— Прекрасно, оставшиеся пять дней ты будешь со мной, и лучше, если ты им об этом сразу же скажешь. Какой номер твоего столика?

Она назвала его. И хотя ее самым большим желанием было проводить каждую минуту с Симоном, она снова открыла рот, чтобы сказать, что нехорошо отделяться от остальных. Действительно, просьба о смене столика могла выглядеть как проявление неуважения. Однако ее протест так и не был высказан вслух, потому что Симон помешал ей это сделать.

— Я поищу стюарда, пока ты сходишь за своей сумкой и теми вещами, что тебе понадобятся. — Посмотрев на свои часы, он добавил: — Через несколько минут мы причалим, и, если ты хочешь увидеть большую часть Миконоса, мы должны покинуть корабль как можно быстрее после завтрака.

Полчаса спустя, по дороге в свою каюту, Эллин столкнулась с Донной. Она даже не успела ничего сказать, так как женщина сразу же обратилась к ней с усмешкой:

— Возвышенный роман? О’кей, мы не знали, следовательно, и нечего извинять. Ты не обязана проводить время с такой старой женатой парой, как мы. А Хэл не идет ни в какое сравнение с твоим греком. Ты должна была заметить завистливые взгляды, обращенные на тебя вчера вечером. Один из тех мужчин, от которых нельзя отвести взгляд. Мне кажется, каждая одинокая девушка на борту ревнует, видя внимание, которое он тебе оказывает.

Лицо Эллин слегка покраснело, но она постаралась сохранить хладнокровие, сказав:

— Симон захотел, чтобы я сидела с ним за одним столиком, Донна, поэтому меня не будет с вами сегодня за обедом.

— О… конечно… Ты сказала обед, а как насчет ленча? Или мы совсем потеряем тебя?

— Я думаю, ленч будет на Миконосе. Мы вряд ли вернемся на корабль до половины второго.

— Ну, что же, ладно. Развлекайся, но не забывай старого предупреждения: если ты не можешь быть хорошей, то…

Остров был ослепительно белым в лучах солнца. Мозаика кубов и куполов.

— Типичная кикладская архитектура, — пояснил Симон, как только они увидели остров с палубы корабля.

Теперь они находились на борту маленькой лодочки, везущей их через самое синее во всем мире, прекрасное Эгейское море. Залив оживляли разноцветные суденышки, маленькие веселые лодочки плавали рядом с величественными белыми яхтами, ритмично качавшимися на воде, не потревоженной ветром.

— Я люблю Миконос, — пробормотал Симон низким, но глубоким вибрирующим голосом. — Белый Миконос. Все население Миконоса дважды в год белит свои дома, — продолжал он для нее свой рассказ. — Все жители острова очень гордятся своими домами, особенно их внешним видом.

— Здесь бывает много туристов? — спросила Эллин.

— Больше, чем на любом из Кикладских островов, но в это время здесь не очень многолюдно.

— Как тихо, — сказала Эллин, задумчиво нахмурившись. — Только легкий бриз.

— Ветер островов, — Симон улыбнулся, и в следующую секунду ее сердце замерло: «Будь осторожна, горит красный свет, ты уже на скользкой почве!»

— Миконос защищен от северного ветра молом, который ты видишь, поэтому здесь такие мягкие волны.

Его голос был низкий, но звучный и сильный, а акцент особенно привлекал внимание Эллин, и она чувствовала, что может слушать его бесконечно. Но он показывал рукой, и она, стряхнув его чары, взглянула на залив, на берегу которого город боролся с холмами. Голубятни, дома фермеров и высокие колокольни золотило поднимающееся солнце. И везде, куда обращался ее взгляд, гордо цвели экзотические цветы. Это был город из сказки. Остров казался таким прекрасным, что трудно было поверить в его бесплодность, что это всего лишь огромный кусок скалы, по греческой мифологии, подобранный и брошенный в титанов разгневанным Посейдоном — богом морей.

Маленькая лодочка, на которой находились Симон и Эллин, уже подходила к берегу. Эллин резко повернулась к Симону, чтобы сделать какое-то замечание, но слова замерли у нее на губах. Она увидела его профиль — чистые, прекрасно выточенные черты, орлиный нос, выступающие скулы, выдающуюся челюсть. Выражение его лица заставило ее промолчать, и что-то особенное пронзило все ее существо, пока она смотрела на него. Он повернулся. Его глубоко посаженные глаза были суровыми и темными, как базальт. О чем думал этот человек? Эллин вспомнила, как однажды она задавала себе этот вопрос, но на этот раз выражение его лица было вызвано каким-то внутренним непонятным беспокойством. Без сомнения, он обладал обаянием, красотой и уверенностью в себе, что притягивало к нему как магнит… Но что скрывалось под этим непроницаемым внешним лоском? Правда, его лицо могло быть мягким, его улыбка успокаивающей, голос заботливым, но Эллин начинала подозревать, что под всем этим скрывается холодный и безжалостный человек.

— Что случилось? — он нахмурился, изучая ее лицо. — Ты побледнела, Господи, может быть, ты?..

— Конечно, нет! — Эллин ухитрилась неуверенно рассмеяться. Его глаза зажглись юмором. «Почему, — спросил она себя, — я так неожиданно испытала страх?»

Когда лодка была поднята к причалу человеком, ожидавшим их на берегу, Симон встал. Его рука дотронулась до нее, когда они ступили на берег и все ее страхи испарились, как по волшебству. Эти страхи были глупыми и абсолютно необъяснимыми, в любом случае они были лишены всякого основания.

— Ты уверена, что чувствуешь себя хорошо? — Симон остановился, глядя на нее сверху вниз, и она подумала, что он выглядит взволнованным. — Цвет твоего лица стал обычным, но если это после вчерашнего, то мы выпьем по рюмочке прежде, чем отправимся бродить по острову.

Эллин покачала головой, взволнованная его заботой о ней. Это внимание было так необычно для нее, что она получила необычайное удовольствие от этого — не как Эстелла, которая приняла бы все как должное.

— Я в порядке, — ответила она, подняв руку, чтобы поправить локон, упавший на ее лицо. Она улыбнулась ему, ее огромные прозрачные глаза лучились счастьем. Как ей повезло, что она встретила такого человека, как Симон… И какое счастье, что он предпочел ее всем женщинам на корабле. Он мог остановить свой выбор на любой, в этом не было сомнения.

— Тогда идем бродить.

Его рука снова дотронулась до нее, и она почувствовала, что его пальцы ласкают ее талию.

Они прогуливались вдоль береговой линии, где темнокожие люди зазывали их посмотреть на всевозможные восхитительные товары. Женщины острова в красно-коричневых, кремовых или белых домотканых одеждах улыбались им и предлагали очаровательные, связанные вручную свитера за четверть цены, которую она заплатила бы дома. Изделия из кожи были также прелестны и дешевы. Предлагали и вышитые вещицы. Симон остановился.

— Что тебе понравилось, дорогая?

— Ничего, спасибо…

— Выбирай! — повелительная, бескомпромиссная команда была высказана так резко, что она вздрогнула от неожиданности. — Конечно, ты хочешь что-нибудь. — На этот раз в его голосе был явный циничный намек и она пришла к выводу, что это человек с частой сменой настроения, так как оно менялось не первый раз.

— Вышивка прекрасна, — ответила она, боясь сразу отказаться. Очевидно, женщины, с которыми он проводил время, стремились получить все, что могли, от такого мужчины, как Симон.

— Вот эту салфетку, пожалуйста, вы можете использовать на стол, — улыбнулась им молодая женщина, которая сразу же достала еще несколько штук, чтобы они могли выбрать.

— В таком случае мы возьмем полдюжины.

— О, но…

— И этот свитер, — Симон указал, и женщина сняла его. Он был ярко-зеленый, связанный из толстой шерсти.

— Он очарователен! — несмотря на застенчивость и нежелание принимать подарки, Эллин не могла не высказать своего восхищения. — Это вы сами его связали?

— Да, за три дня, мадам, — ответила женщина гордо.

— Три дня?! А сколько же вы работаете?

— Много-много часов — даже ночью. И ты устаешь, — добавила она, — и твои глаза слабеют, хотя ты еще молода.

Жалость промелькнула в глазах Эллин, а Симон поднял голову, и странное выражение появилось у него на лице. Ей пришла в голову странная мысль, что ее жалость к глазам молодой женщины очень удивила его.

— Почему же вы не берете дороже, — спросила она женщину. — Ваши глаза — самая большая драгоценность, которую вы имеете. — Она говорила мягко, глядя на женщину, и пытаясь понять, примет или нет она ее совет.

— Многие перестанут покупать, если цена повысится.

— Я уверена, вы можете немного повысить цену. В Британии все это стоит в четыре раза дороже.

— Это цена, которую мы хотим получить.

Свитер был положен перед Эллин, и Симон кивнул:

— Да, мы возьмем его.

Он сказал женщине что-то по-гречески, и она прошла в конец палатки и откуда-то достала вечернюю сумочку. У Эллин не было вечерней сумочки, но ее удивило, что Симон это заметил.

— Эта ткань ручной работы, — сказал он ей. — Женщины на островах ткут материю вручную.

Сумочка была очень красивой, сделанной из крепкого белого материала с вплетенными в него золотыми и серебряными нитями.

— Спасибо, Симон, — все, что Эллин смогла сказать, глядя, как его руки отсчитывают драхмы. — Ты очень добр ко мне.

— Я надеюсь, ты так всегда будешь думать.

Добрые шутливые слова, но все же страх снова охватил ее. Что же могло быть тому причиной?

— А теперь надо выпить.

Симон понес сверток, что было совершенно необычно для грека, который, если и идет гулять с женой или даже сестрой, то одну руку держит в кармане, а другая занята или сигаретой, или четками.

— Я знаю небольшую таверну, — Симон говорил почти для себя. — Какая аллея ведет туда? А, вот эта!

— Ты хорошо знаешь этот остров? — спросила Эллин, прибавляя шаг, чтобы не отстать и идти рядом с ним.

— Не очень хорошо. Я не был здесь давно. Моей маме раньше нравилось приезжать сюда, но это было несколько лет назад, до того как он стал так популярен.

— Твоя мать? Она еще жива?

— А что? Я выгляжу слишком старым, чтобы иметь живую мать?

— Нет, конечно, нет. Сама не знаю, почему я спросила. Возможно, чтобы просто что-то сказать.

— К сожалению, она умерла.

Последовало молчание, молчание, казавшееся почти священным, которое Эллин не могла нарушить, боясь рассердить его. Какой странный человек! Совершенно непостижимый. Человек, в котором текла кровь языческих предков.

Эллин была погружена в мысли об их расставании, когда корабль подойдет к Родосу. Он пойдет своей дорогой, и она будет в одиночестве осматривать достопримечательности. Что будет, когда придет момент расставания? Прощание. Поцелуй — да, конечно же, будет поцелуй. Последние объятия на причале, и потом Симон будет уходить от нее все дальше и дальше большими и быстрыми шагами. А Эллин будет стоять и смотреть ему вслед. Обернется ли он? Да, она была уверена, что он сделает это, и они будут махать друг другу до тех пор, пока он не затеряется среди зданий или других построек, или до тех пор, пока разделяющее их расстояние не превратит его в маленькую точку. Так заканчивалось большинство морских романов; ей казалось это невероятным, но все, конечно, будет именно так… У нее невольно вырвался вздох, и Симон вопросительно взглянул на нее своими черными глазами.

— Если ты действительно хочешь правду…

— В любом случае, дорогая.

— Я думала о расставании через пять дней.

Наступила такая глубокая тишина, что казалось, весь порт поглощен ею. Но тем не менее жизнь кругом продолжалась — весело шли матросы и дружно смеялись всей компанией, рыбаки сушили свои сети или чинили их, вокруг было много туристов и мелких торговцев, громко кричали ослы, протестуя против нагруженных на них овощей и фруктов.

— До следующего свидания, — наконец услышала она тихий голос Симона, но каким-то образом в нем была странная смесь восхищения и удовлетворения, и, Эллин пристально взглянула на него, пытаясь его понять. Он казался погруженным в глубины своих мыслей, куда больше никто не мог проникнуть. Казалось, что в нем есть что-то нечеловеческое.

— Вот наша таверна, — сказал он и подошел к отвесному причалу, разрушив чары, во власти которых они находились почти бессознательно. — Вам нужно попробовать амичдалото: это одна из достопримечательностей этого необычного острова. Что ты хочешь выпить?

Они сели под решетками, поддерживающими виноградные лозы, где-то сзади них звучала греческая музыка и слышался детский смех. Мысли Эллин вернулись к Джинкс. Понравилось бы все это ребенку? Эллин мысленно поклялась привести ее сюда, если ей когда-нибудь представится такая возможность. «Мне нужно найти работу получше», — подумала она, решив, что провела достаточно времени за прилавком магазина.

Эллин выпила лимонад и попробовала амичдалото, которое оказалось вкусными конфетами из засахаренного миндаля, в то время как Симон пил оцо, сделанный из оливок, калуми и кусочков копченого осьминога. Молодой человек, стоявший в ожидании заказа, подошел к ним, все время улыбаясь; он остановился, заговорил с Симоном на греческом, и оба засмеялись, как будто было сказано что-то очень смешное. Проследив за их взглядом, Эллин увидела крепкого грека, коренастого, даже толстого. Он целовал девушку, с которой прогуливался по аллее. Это была платиновая блондинка неопределенного возраста, хотя, судя по одежде, ей было около семнадцати. Эллин покраснела, потому что поняла причину смеха; заметив краску на ее лице, Симон взглянул на нее с некоторым восхищением.

— Они стоят не более драхмы, — добродушно пошутил он, и она покраснела еще сильнее. — Ладно, мне не следовало говорить это. Вы хотите еще немного портящих фигуру кондитерских изделий?

— Нет, спасибо. Куда мы пойдем теперь? — она поднялась одновременно с Симоном.

— Мы пройдемся по этим небольшим аллеям — только для того, чтобы вы могли увидеть полную картину — и после этого уедем в Делос.

Сеть аллей за гаванью была похожа на лабиринт с такими узкими проходами, что Симону и Эллин приходилось прижиматься к стене, если осел или человек проходили мимо них. Другие улицы были шире, и у входа в каждый дом имелась широкая лестница. В двух рядах горшков с обеих сторон лестниц росли цветы, привлекая своей красотой и ароматом каждого прохожего.

— Эти аллеи всегда заканчиваются тупиками, — Эллин бросила беглый взгляд вперед, и ее лицо приобрело озадаченное выражение.

— Не всегда, но часто, — поправил он и объяснил, что первоначально они были сделаны как ловушка для пиратов.

— Здесь были пираты?

— Грекам всегда нравилось пиратство, — Симон внезапно замолчал, и Эллин поняла, что он решил не продолжать. Некоторое время он молчал и был каким-то отчужденным. Но когда они наконец добрались до таверны, где все танцевали, и стали наблюдать за ловкими танцорами, Симон стал объяснять ей, что означают различные движения.

— Все это уходит корнями в мрачное языческое прошлое, — улыбнувшись, сказал он. — Эти танцы берут свое начало от оргий, устраиваемых в честь того или иного бога, хотя, наверное, вам это известно?

Она покачала головой.

— Нет. Думаю, мне следовало бы прочитать больше о греческой мифологии.

Он ничего не сказал, и они молча прошли мимо, оставив таверну позади. Они направились к причалу, и каждый был погружен в свои мысли. Ей казалось, что он богат, хотя для такого вывода не было никаких оснований. Он был образован, отлично владел английским. Возможно, он был судовладельцем, табачным плантатором или владельцем оливковых рощ. Она подняла глаза и хотела поговорить с ним об этом, но, увидев его сосредоточенное лицо, не осмелилась это сделать. Выражение его лица, казалось, запрещало подобную фамильярность.

Из Микен они поплыли на маленькой лодке к Делосу. Вышли в открытое море, миновав маленький островок Сент-Джордж, и менее чем через час после отплытия из Микен они бродили среди развалин того, что древние греки называли островом света, где был рожден лучезарный Аполлон. Три храма, посвященных этому богу, лежали в руинах. В каждом уголке, в каждой щели произрастали цветы, радуя глаз своим изобилием. Сломанные колонны и разрушенный мраморный фундамент, обломки статуй и осколки фронтонов — это все, что осталось от былого величия Делоса, процветающего торгового центра. Самыми прекрасными и известными памятниками были священные львы, но из их длинного ряда, некогда охранявшего святилище около Священного озера, осталось только пять. Частично разрушенные временем, но тем не менее необычайно впечатляющие, они стояли на своих мраморных постаментах, грациозно наклонив головы.

— Пребывание на необитаемом острове вызывает сильное волнение. — Эллин оглядывалась вокруг, затаив дыхание от восхищения. Они карабкались по склонам горы Синтус и видели город, где раньше находились знаменитые Дом Дельфина, Дом Трезубца и Дом Масок.

— Это самое чудесное место.

Здесь были мраморные столы и стулья, прекрасная мозаика и, конечно, большой театр на пять тысяч человек. Поднялся ветер и растрепал ей волосы. Симон заметил, что ее вид соответствует этому месту, потом он взял ее волосы и убрал их с ее лица. Оглядевшись и увидев, что на какое-то время они остались одни, он наклонил голову и поцеловал ее в губы. Она глянула на него широко раскрытыми глазами, очарованная волшебным островом и положением, в котором оказалась. «Будь осторожна», — вновь предупредило ее сердце, но она чувствовала такое волнение, которого никогда раньше не испытывала, и она знала, что больше никогда не испытает этого после того, как попрощается с Симоном.

— Как ты прекрасна, — его слова, сказанные шепотом, были мягкими, нежными и приятными, как ветерок. — Я рад, что встретился с тобой, Эстелла, — его руки скользнули к ее талии и обняли ее. Эллин охватил трепет, и она невольно подставила свое лицо для поцелуя. — Ты рада встрече со мной, любовь моя?

Любовь моя… значит ли это что-нибудь? Эллин сурово напомнила себе, что она и Симон знакомы меньше одного дня. Он играл, и это была игра, в которой он был знатоком. Его партнерши, несомненно, имели такой же опыт, хорошо понимая правила игры.

— Да, — наконец сказала Эллин. — Я очень рада, что встретила вас.

Он снова поцеловал ее в губы. Она почувствовала его триумф, и ее снова охватил страх. Если он предложит ей это, то романтический сон закончится. И Эллин была уверена, что сегодня или завтра он сделает ей такое предложение.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сквозь туман, повисший над морем, виднелись гребни гор.

— Родос, — сказал Симон у нее над ухом, и Эллин повернулась, улыбнувшись в знак приветствия.

— Этим утром вы встали раньше меня.

— Я хотела увидеть восход солнца.

— Одну минуту… смотрите, появился край малинового шара; весь мир вращается вокруг него. — Сейчас он стоял сзади нее, и его худые смуглые руки, скользнув вокруг тела, взяли ее ладони, покоящиеся на перилах. Эллин наклонилась к нему мягким движением и затрепетала, прислонив макушку к его подбородку.

— Посмотри туда, дорогая. Это Родос — остров роз.

Она лишь кивнула. В ее горле пересохло, и подкатил ком боли и отчаяния из-за приближавшегося прощания с Симоном. Они стояли одни на палубе. Было тихо, лишь шумело море. Все еще спало, но солнце, всходя на востоке, пробуждало мир.

Эллин задумчиво посмотрела вдаль, на остров, который назывался Родос… дом Симона. Место, где они скажут друг другу «прощай». Она плохо спала, и ей показалось, что он тоже не смог заснуть. Это была последняя ночь, которую они провели вместе.

Она с волнением вспомнила ночь, когда Симон сделал ей предложение, которого она ожидала. Тогда они оба стояли на палубе в лунном свете, его слова были мягкими и скучающими. Корабль разрезал волны, и была слышна спокойная, тихая музыка, которую играл оркестр в ночном клубе. После некоторого колебания она отказала ему и подумала с поникшим сердцем, что это конец, что Симон найдет себе более сговорчивую партнершу. К ее крайнему изумлению, ее отказ был встречен с удивлением, но без гнева. Его удивлению не было границ; очевидно, он ожидал быстрой и страстной капитуляции. Ее ответ на его уговоры вызвал у нее бессонницу, и она сказала себе, что она дура, ее идеалы совсем несовременны. Зачем преждевременно прерывать приятное времяпрепровождение, терять Симона, когда она только что нашла его? Почему не быть просто Эстеллой? Тогда жизнь будет гораздо легче.

В ту бессонную ночь она думала о том, что Симон не будет ждать ее утром у бассейна. Они больше не будут вместе завтракать, вместе танцевать, вместе загорать. Они больше не будут целоваться под звездами, и Симон не обнимет и не прижмет ее к себе своими сильными руками. Это было такое короткое и невыразимо сладкое время, которое она никогда не забудет. Но теперь все закончилось. Симон обратит свое внимание на кого-нибудь другого.

Как же она ошиблась! На следующее утро он ждал ее около бассейна, и они вместе позавтракали. И они все время были вместе, посетив Ратмос и Кос по дороге в Родос. Они вместе осмотрели достопримечательности на этих островах. Симон купил ей несколько вещей, которые она сама себе никогда не купила бы, даже несмотря на то, что у нее осталась большая часть тех денег, которые дала ей тетя. С каждым днем Симон становился все нежнее, его ухаживания — деликатнее и красивее. Теперь казалось невозможным, что они распрощаются, не договорившись встретиться снова — где-нибудь, когда-нибудь.

Но одно обстоятельство сильно беспокоило Эллин, отнимая у нее чувство уверенности: Симон никогда не спрашивал ее о доме, работе или жизни в Англии. Он ничего не знал о ней, и, казалось, его это не интересует. Несколько раз она делала робкую попытку рассказать ему правду о своей работе, о Джинкс и тете Сью. Но для Симона это не представляло абсолютно никакого интереса. Если бы ему понадобилось что-то узнать о ней, он спросил бы, и она тогда ответила бы сразу на все вопросы. И поскольку Симону это было безразлично, она не рассказывала ему о своей жизни, и после шести дней идиллии они ничего не знали друг о друге.

— Когда мы причалим? — спросила она после некоторого колебания дрожащим, хриплым голосом.

— Через два часа или около того.

— Два часа, — она все еще прижималась к нему, ощущая своей головой его подбородок.

— Почему так печально, любовь моя? — его руки, перед этим гладившие ее спину, повернули ее лицом к нему. Он взял ее руки в свои и стоял долго, глядя на них. Он не ожидал ответа на свой вопрос, потому что во время ее молчания на его лице появилось вопросительное выражение.

— Никаких колец… у вас нет колец, Эстелла? Ни одного кольца с бриллиантом для ваших чудесных пальчиков?

Казалось, ее сердце выпрыгнет из груди, она едва расслышала свой собственный голос:

— Нет, Симон. У меня нет. У меня нет никаких колец.

Наступила тишина, затем Симон сказал со странной интонацией в голосе:

— Такие красивые руки — и ни одного кольца с бриллиантом. Вам нужно кольцо с бриллиантом, любовь моя.

У нее закружилась голова. Неужели он имел в виду обручальное кольцо? Конечно так, с чего бы еще он упомянул о кольце с бриллиантом? Она посмотрела на него сияющими глазами и, не подумав, робко пробормотала:

— Вы хотите сказать, что вы… вы собираетесь подарить мне? — тут она остановилась, почувствовав себя неловко, потому что она поняла смысл сказанного. Что он подумал о ней? В подобной ситуации мужчина делает предложение, и лишь он имеет право говорить. Конечно, он сочтет ее слишком торопливой, — подумала она, закусив от злости на себя тубу из-за того, что вырвалось у нее импульсивно. Однако к ее сильному облегчению, Симон, казалось, не заметил ее поспешности — или он хорошо скрыл это, — так как он улыбнулся своей привлекательной улыбкой и, снова показав на солнце, изменил тему разговора с быстротой, которая поразила ее.

— Взгляни, Эстелла, — сказал он, прижавшись к ее волосам, — оно стало похожим на грушу.

Она повернулась в его объятиях, уже не чувствуя себя столь счастливой. Она чувствовала себя очень странно, поскольку он, должно быть, говорил о кольцах, чтобы сделать ей предложение. И, кроме того, ее озадачивало то, что их не интересовало прошлое друг друга. Эллин подумала о том, что она солгала ему. Она вспомнила о Джинкс и тете Сью, и сразу появилась масса проблем, таких больших и непреодолимых, что ей не захотелось даже думать о них.

— Да, оно похоже на грушу — как будто море хочет затолкнуть его обратно, не желая отпускать.

— Это обман зрения, — Симон слегка коснулся губами ее волос и потом воскликнул: — Вот, оно поднимается!

Перед красотой этой картины у Эллин захватило дух, хотя она не в первый раз видела такой восход. Первые три дня она выходила на палубу раньше всех, но, встретившись с Симоном, она поздно ложилась спать: он не хотел ее отпускать, да и у нее самой не было большого желания уходить. Поэтому, она не могла вовремя проснуться, чтобы застать восход солнца. Прошлая ночь была одной из бессонных, лишь пара часов тревожного сна, и в четыре она зажгла свет и попыталась заняться чтением. Но было невозможно сосредоточиться, ее мысли возвращались к расставанию с Симоном. Она была вынуждена признать, что влюбилась в него, хотя все время мужественно боролась с этим безрассудством. Странно, что сердце и ум, принадлежащие одному человеку, действовали по-разному, независимо от воли их владельца. Отношение Симона к ней, его нежность и ласки, подарки, которые он покупал ей на каждом острове, несмотря на ее возражения, — все это давало ей надежду, что он, возможно, тоже влюбился в нее. Но, по мере того, как шло время, полное отсутствие интереса к ее прошлому чувствительно задевало ее. Если бы его намерения были действительно серьезными, он, конечно, захотел бы все узнать о ней и, в свою очередь, рассказал все о себе.

Они стояли, а солнце поднималось все выше, и малиновый блеск его увеличивающейся дуги был все ярче. Он коснулся перистых облаков и изменил их жемчужный цвет на шафрановый. Блестело море, переливаясь миллионами огней и подчеркивая великолепие и впечатление от восхода солнца на Востоке. Безучастное к этому прекрасному представлению небо мягкого голубого цвета обещало хороший день.

— Мы будем плавать сегодня утром? — нарушил молчание Симон, глядя на нее тем особенным взглядом, который заставлял ее сердце биться сильнее. Каким обезоруживающим было его очарование, когда он так на нее смотрел. Знал ли он это? Понимал ли он, с какой легкостью вызывал у нее волнение? Она пыталась контролировать себя, но чувства неизменно выходили из-под контроля.

— Да, я пойду переоденусь.

Они вместе покинули палубу. Когда они достигли ее каюты и никого не было поблизости, Симон привлек ее к себе и нежно поцеловал.

— Встретимся через несколько минут, дорогая, — сказал он ей и ушел.

Она посмотрела ему вслед, крайне озадаченная. Каковы были его намерения? Конечно, он не посмотрел бы на нее с такой нежностью, если бы собирался через несколько часов распрощаться с ней навсегда. Вспомнив, что он говорил о кольце, она только теперь поняла, какими странными были его слова — как будто в них был какой-то скрытый смысл, который он умышленно утаил от нее. Эллин вошла в каюту, ее мысли смешались, и она ощутила, как возмущенно шумело какое-то внутреннее предостережение, в надежде быть услышанным. Но ее любовь к Симону была так сильна, что она не могла заставить себя подумать о недостатках в его характере. Он был ее идеалом, человеком, поразившим ее с первого взгляда, который останется в ее сердце надолго, даже если их дружба закончится. Одев купальный костюм, она выбросила из головы все мысли, кроме предстоящих двух часов. Что бы ни случилось, это время Симон будет с ней.

* * *

Эллин и Симон были одними из первых пассажиров, покинувших корабль. Гавань Мандраки сияла от огромного количества цветов, но Эллин не могла оценить это. Она думала только о том, что вернется на корабль одна, без этих сильных рук, обнимавших ее. Не будет больше танцев по вечерам после ужина в полумраке. Не будет больше прогулок по палубе под огромной луной, не будет поцелуев, он больше не скажет нежным шепотом «спокойной ночи», проводив ее до дверей каюты. От ужасной боли у нее перехватило горло. Сначала она убеждала себя ни о чем не думать, эти шесть дней будут стоить того. Но теперь пришло время…

Симон больше ничего не говорил ей о кольцах, и она решила, что его слова ничего не значили и были сказаны лишь потому, что в это время он держал ее за руки.

— Вы… вы ед-дете домой прямо сейчас? — спросила она, запинаясь, не в силах вынести тишину, когда они стояли на берегу под ясным небом, с которого солнце проливало свой свет на очаровательный город Родос. Розы, дягиль и множество других экзотических цветов наполняли теплый воздух благоуханием. На волнах покачивались разноцветные лодки, рядом с ними стояло на якоре несколько величавых яхт и развевающиеся флаги разных стран указывали на гражданство их респектабельных владельцев.

Симон взглянул на нее и заколебался на минуту.

— У меня здесь есть яхта, Эстелла. Я оставлю там этот чемодан, и мы прогуляемся по городу.

— Яхта! — воскликнула она, на какое-то время забыв о всех своих несчастьях. — Одна из этих? — Так значит, они пока не расстанутся! Как прекрасна была каждая лишняя секунда! Слезы навернулись ей на глаза, когда Симон указал ей жестом сверкающее белое судно. Как она могла сказать прощай — навсегда?

— Прекрасно, — выдохнула она. — Какой вы счастливый, Симон! Она вдруг подумала о яхте, на которой ее сестра вскоре проведет отпуск. Конечно, она будет не такая большая, как эта. Симон, наверное, очень богат, если является владельцем такого прекрасного судна.

— Наверное, — признал он с оттенком гордости своим красивым, вибрирующим голосом. — Пойдем, дорогая, и я покажу ее тебе.

Глаза Эллин блеснули. Симон взял ее за руку, и они вместе направились туда, где стояла на якоре яхта. На палубе два человека опускали паруса. Они приветствовали его, а потом с любопытством уставились на спутницу их хозяина, прежде чем продолжить разговор, разумеется, на греческом.

Внутреннее убранство яхты было сказочным, все предметы и мебель были самыми дорогим. Толстые ковры были устланы в салоне и в более маленьких комнатах для отдыха. Маленькие каюты были роскошно обставлены, и каждая была с душем. Эллин не переставала удивляться, думая об Эстелле и о том, как ей повезло провести отпуск на такой яхте.

— Хотите выпить, дорогая? — Они с Эллин были вдвоем в салоне. Он показался ей напряженным, и она не могла не думать, что расставание также очень огорчало и его. Но он был единственный, кто мог что-либо изменить, — все эти мысли проносились в голове Эллин в то время, пока она оглядывалась вокруг. Мужчина, владевший подобной яхтой, не нуждался в такой девушке, как она. Она сказала ему, что хочет выпить, и он протянул ей бокал. Они некоторое время сидели и разговаривали, потом Симон поднялся и извинился, сказав, что вернется через несколько минут.

— Там, на полке, есть несколько английских журналов, — сказал он и вышел.

Она взглянула на дверь, которая закрылась за ним. «Изменилось ли в нем что-то, — думала она, — или мне это только показалось». Она никогда раньше не видела его таким напряженным, так глубоко погруженным в свои мысли, каким он был за мгновение до того, как покинул салон. Через некоторое время она пожала плечами и снова села в кресло, думая, конечно, о расставании, которое приближалось с каждой минутой. Она взглянула на часы. Ей нужно было к трем часам вернуться на «Кассиллию», так что, если Симон останется с ней до отплытия, у них будет еще пять часов.

Прошло пять минут, Эллин выбрала журнал, но оставила его раскрытым на коленях. Десять минут… драгоценные минуты, потраченные впустую. Поднявшись, она подошла к двери, но, постояв около нее несколько секунд, опять вернулась в кресло. Она оказалась бы в глупом положении, если бы вышла искать его. Кроме того, он упомянул журналы, значит, он понимал, что некоторое время будет отсутствовать. Эллин еще раз взглянула на часы… Двенадцать минут… Казалось, прошла вечность с тех пор, как он покинул салон. Она выглянула в окно и увидела лодки, плывущие по спокойному синему морю. Она нахмурилась. Действительно, было очень странно, что Симона так долго нет. Вдруг ее сердце екнуло. Двигатели! Ее пульс начал биться в одном ритме с ними. Эллин быстро встала и бросилась к двери, едва понимая причину своего страха, поскольку полностью доверяла Симону. Через несколько секунд она недоуменно уставилась на ручку двери, не понимая, что произошло. Эллин еще раз толкнула дверь, потом схватилась за ручку двумя руками в безумной попытке открыть дверь. Она не заперта! Нет, она не могла поверить, что Симон запер ее. Просто дверь заклинило, и она закричала, огромными усилиями стараясь сдерживать свой голос:

— Симон! Симон, дверь заклинило!

Что происходит? Он взял ее с собой в плавание — да, именно так. Он не сказал ей об этом, потому что это должно было стать сюрпризом.

— Симон, где ты? — Она повернула голову, одновременно дергая ручку двери, и увидела удаляющуюся гавань и другие яхты. Эллин бросилась от двери к иллюминатору, приложив дрожащую руку к горлу. Что все это значит?

Гавань Мандраки становилась все меньше и меньше. Слезы брызнули из глаз Эллин, она стояла около двери и минут пятнадцать колотила в нее, крича от отчаяния и страха, охватившего ее, — но все было напрасно. В результате ее бесплодных попыток докричаться до кого-либо, ей стало казаться, что она — единственное живое существо на корабле.

Что она сделала? Ее охватила уверенность, что ее одурачили, и она признала, что сама во всем виновата. Знакомство на корабле — и она полностью доверилась ему. Какой дурой она была! Эстелла никогда бы не оказалась в подобной ситуации… Возможно, Эстелла поняла бы, что Симон лишь ждет момента, приглашая ее на яхту. Эллин в изумлении покачала головой. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что Симон притворялся. Но в следующий миг ее воображение вышло из-под контроля и расставило все на свои места. Не было нужды притворяться: ее привели сюда лишь с одной целью… и, кстати, почему Симон не вернулся? Как далеко уплывет яхта, прежде чем бросит якорь? Она ведь должна через несколько часов вернуться на борт «Кассиллии». Устав стучать в дверь, Эллин начала пронзительно визжать в надежде привлечь чье-нибудь внимание. Кто были эти два человека на яхте? Но они имели указания, и, очевидно, она не могла рассчитывать на их помощь.

— Что со мной будет? — закричала она, прижав руку к сердцу, как бы желая облегчить дикую, неуправляемую боль. Ее нервы были расстроены; четкое мышление было невозможно. — Допустим, я н-не попаду обратно в-вовремя на корабль, — она села и разразилась рыданиями, закрыв руками лицо. — Какая же я была дура, н-но я никогда н-не думала, что он так поступит со мной. — Эллин едва понимала, что говорит, и наконец она сказала с отчаянной мольбой в голосе, как будто он был вместе с ней в салоне: — Отпусти меня, Симон. Пожалуйста, отпусти меня. Возьми меня назад, в Родос, — ее голос утонул в безнадежной тишине, и снова полились слезы.

Эллин просидела некоторое время на краю кресла; ее разум онемел, кровь, казалось, превратилась в лед, настолько одинокой и слабой она себя чувствовала. В голове мелькали беспорядочные мысли… вероятность опоздания на корабль, тетя Сью, Джинкс, надежды Эстеллы на быстрое получение паспорта обратно. Но сильнее всего над ней довлела мысль о том, что с ней будет через несколько часов. В ее запутавшемся разуме промелькнуло несколько картин: Симон, с безразличием отнесшийся к отказу на его предложение провести с ним ночь в его каюте, быстрые перемены его настроения, нежелание противоречить ей — обстоятельства, которые удивляли ее раньше и продолжают удивлять сейчас. Она вспомнила его щедрость, его маленькие знаки внимания, которые волновали ее, потому что она никогда не знала раньше ничего подобного. Все это было для того, чтобы обмануть ее, заставить поверить в него, чтобы он мог заманить ее на борт своей яхты. Она вдруг покачала головой. Ее выводы были в чем-то неверны. Зачем было идти на такие жертвы, чтобы завоевать ее доверие, если он хотел лишь обольстить ее? Тогда, после своего отказа, она сказала себе, что ему могла бы принадлежать любая девушка, на которую он обратил бы свое внимание. Не было ни малейшей нужды продолжать их знакомство лишь для того, чтобы удовлетворить свое желание. Не нужно было так рисковать и похищать ее, понимая, что это — нарушение закона.

Эллин напряглась, услышав шаги. Она вскочила, громко закричала и начала колотить в дверь. Ключ повернулся, и она отошла назад, потому что дверь открывалась вовнутрь. В дверях стоял худой смуглый грек — один из тех мужчин, которых она видела на борту яхты. Его почти черные глаза сладострастно смотрели на ее стройное, дрожащее тело; под угольно-черными усами причмокивали толстые вульгарные губы. В одной руке с короткими и толстыми пальцами он держал сигарету, в другой руке покачивались янтарные бусы с длинной шелковой кисточкой.

— Выпустите меня отсюда! — закричала она, бросившись вперед и пытаясь проскочить мимо него. Но он поймал ее и держал до тех пор, пока она не вернулась назад в салон. — Где ваш хозяин? — твердо спросила она. — Идите и скажите ему, что я хочу видеть его. Не смотрите на меня так. Вы что, не понимаете английского?

Он продолжал смотреть на нее, его глаза остановились на ее лице со следами слез с озадаченным выражением, потом скользнули к изгибам ее грудей. Она почувствовала себя раздетой, и впервые в ней вспыхнула искра ненависти к Симону.

— Да, я немного говорю по-английски, — он говорил медленно, на ломаном английском и сильно коверкал слова, — вы достаточно прекрасная девушка для постельной подружки моего хозяина, — продолжал он одобрительно, но с наглой усмешкой, подчеркивающей значение его слов. — Много красивых девушек были его постельными подружками, но вы — самая лучшая. Такая фигура! А губы просто созданы для поцелуев.

Ее бросило в жар, глаза вспыхнули, и в ней начала подниматься волна возмущения, несмотря на сознание опасности, с которой она столкнулась.

— Я не постельная подружка вашего хозяина, как вы изволили выразиться! Где мистер Дьюрис? — Фигура грека полностью заслонила дверной проход, поэтому она больше не пыталась проскочить мимо него. Его лишь обрадует возможность схватить ее, она не сомневалась в этом.

— Что вы сказали? Вы — не постельная подружка моего хозяина? Вам не нравится заниматься любовью с моим хозяином? — Он выглядел удивленным, в его голосе послышалась нотка агрессивного раздражения, и он продолжил: — Всем женщинам нравится заниматься любовью с моим хозяином. Он горячий человек — в отличие от ваших англичан, которые так холодны. Шведы тоже холодны, и их жены приезжают на Родос в поисках любовников. Долгое время у моего хозяина была прекрасная шведская леди. — Он пошевелил пальцами, и бусы щелкнули. — Я не понимаю, почему вы так говорите. Вам не нравятся горячие мужчины?

Эллин покраснела, и ее возмущение усилилось.

— Иди и позови своего хозяина, — приказала она, постаравшись сказать это твердым голосом, насколько возможно. — Немедленно.

— Моего хозяина нет на борту «Лето».

— Нет на борту? — ее глаза широко открылись. — Этого не может быть. Иди и позови его, я сказала.

Он покачал головой.

— У него дела на Родосе, и он велел мне и Маврису отвезти вас домой на яхте. Он прилетит позже, сегодня днем.

— Сегодня днем? Но он же живет на Родосе.

— Мой хозяин живет на Крите.

— На Крите, — у нее пересохло в горле, — он критянин? — с быстротой молнии Эллин поняла эту невероятную ситуацию. Все предназначалось для Эстеллы!

— Да, он критянин. Критяне не похожи на других греков. Они дикие люди. Вы не скажете моему хозяину, что я вам говорил о любви?

— Я могу это сделать, — мстительно сказала она, хотя ее ум был занят в это время другими проблемами. Она снова возвращалась к прошедшим шести дням и только теперь поняла, как ловко Симон сумел приобрести ее полное доверие, ее — или Эстеллы…

— Нет, он ударит меня по лицу и уволит с работы.

— Так он не позволяет оскорблять своих… своих постельных подружек? Как галантно с его стороны!

— Галантно? — на его загорелом лице появилось тупое выражение. — Что это значит — галантно?

Она не обратила внимание на его вопрос, пытаясь привести в порядок свои мысли, чтобы оценить создавшееся положение.

Естественно, прежде всего Эллин подумала, что сейчас она в безопасности. Но она почувствовала боль из-за изменения своих чувств к Симону. По иронии судьбы, она безумно влюбилась в человека, который хотел наказать ее сестру за то, что она сделала с его племянником. Он все очень хорошо спланировал, предварительно узнав, что Эстелла собиралась в круиз. Вероятно, она в какой-то момент сообщила об этом Суласу. Да, Симон хорошо все спланировал, но судьба распорядилась иначе…

Симон, бесспорно, пришел бы в ярость, узнав о своей ошибке, но в данный момент не это волновало Эллин. Ее волновало то, что она не сможет попасть на «Кассиллию», покидавшую Родос. Этот человек не освободит ее, не осмелится… — и она знала это.

— Почему ваш хозяин не отправился на Крит на этом судне? — спросила она, озадаченная этим обстоятельством. Если бы это было так! Она бы все объяснила, и он отпустил бы ее. Отпустил бы… Она подумала о своих надеждах, что они с Симоном все же не расстанутся, что они встретятся еще раз, где-нибудь, когда-нибудь. Только теперь она поняла, какими нелепыми были ее надежды. Она интересовала Симона лишь как объект для мести за несправедливость, допущенную по отношению к члену его семьи. Его совсем не интересовала девушка по имени Эллин.

— Я говорил вам, что у моего хозяина есть на Родосе срочное дело. Он сказал, что не хочет, чтобы «Лето» оставалась в гавани и что мы должны плыть на Крит.

Горькая улыбка тронула ее губы. Конечно, он не хотел, чтобы «Лето» оставалась в Мандраки с его жертвой на борту. Она могла привлечь к себе внимание и разрушить его планы.

Как он сможет избежать расследования, которое начнется, если она не появится на борту «Кассиллии»? Корабль не отправится вовремя, если пассажир будет отсутствовать, и капитан корабля будет знать об этом, потому что ключ от ее номера будет находиться на борту. Есть правило, по которому пассажир, покидающий корабль, должен оставить на его борту ключ от номера. По возвращении он выдавался пассажиру обратно, и, если оставались какие-нибудь ключи, пассажиров называли по именам в громкоговорители в случае, если ключ остался там случайно. Если на обращение никто не отзывался, отплытие задерживалось, так как капитан корабля понимал, что один из пассажиров был еще на берегу.

Но как долго будет ждать корабль? В любом случае она, Эллин, не сможет быть там, потому что она была на пути в Грецию, и было бы бессмысленно просить этих людей отпустить ее.

— Мой хозяин приказал мне накормить вас, — сказал грек, — а сейчас я покажу вам каюту, в которой вы сможете отдохнуть.

— Мне не нужна ваша еда, — она сделала паузу, вспомнив, что все греки боятся полиции. Стоило посмотреть, кого боится больше этот человек — своего хозяина или полиции? Хотя она была уверена, что напрасно тратит время, Эллин объяснила, что ее увезли силой и что ее ожидают на борту «Кассиллии» перед отплытием.

— Если я не появлюсь там, полиции станет об этом известно, — сказала она, сделав ударение на слове «полиция», — и у тех, кто виновен в моем исчезновении, будут серьезные неприятности. Они попадут в тюрьму — вы понимаете? Они попадут в тюрьму. — Она внимательно наблюдала за ним, но, к ее крайнему удивлению, на смуглом лице грека появилась широкая ухмылка.

— Мой хозяин еще никогда не увозил женщин силой. Меня удивляет, что он запер дверь, но я не думаю, что он хотел помешать вам покинуть яхту. Я думаю, что это шутка моего хозяина, но вы говорите, что он увез вас силой. Это хорошая шутка, о которой я расскажу своим друзьям. Женщины всегда хотят…

— Полиция, — прервала она, пристально глядя на него. — Полиция! Вы понимаете это слово, понимаете, какие неприятности будут у вас зато, что вы насильно держите меня на этой яхте. Если вы повернете назад и отпустите меня, я ничего никому не скажу.

Но он лишь стоял и смотрел искоса. Она говорила все громче и громче, почти кричала: — Капитан «Кассиллии» узнает о том, что меня нет на борту, и свяжется с полицией…

— Но «Кассиллия» принадлежит моему хозяину, — прервал грек. — Он скажет капитану, что вы не вернетесь, — он остановился, с ухмылкой глядя на нее. — Капитан поймет все. Кроме того, — добавил он на своем ломаном английском, — ваш багаж находится в каюте, которую я вам покажу. И еще мой хозяин сказал, что я должен передать вам, что ваш паспорт у него и он вернет его вам позже.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Яхта причалила в маленьком уединенном заливе к востоку от Гераклиона, который, как сразу догадалась Эллин, был специально выбран вместо оживленной гавани, где она могла бы позвать на помощь. Костос, так звали человека, который разговаривал с ней на «Лето», буквально вручил ее шоферу в униформе, который, судя по скучающему выражению лица, ждал их довольно долго.

Она огляделась, прежде чем сесть в машину. Бежать было бесполезно — рядом находились двое мужчин, а вокруг не было видно ни души. Кроме того, это было бы неразумно, так как ее паспорт оставался у Симона. Она не желала причинять ему неприятности, несмотря на то, что он с ней сделал. Во время плавания она еще и еще раз обдумывала свое положение и наконец решила: если что-то случится, то пусть лучше случится с ней, чем с Эстеллой, потому что у Эстеллы не будет никакого выхода — Симон подвергнет ее тому наказанию, которое задумал. Теперь Эллин знала имя Симона и могла его описать, она могла предостеречь сестру, хотя Эллин подумала о том, что теперь Симон может забыть о мести.

Ей не нужно было спрашивать себя, почему она не хотела открыть ему правду. Бесспорно, она его немного ненавидела, но тем не менее любила еще сильнее. Он не стоил ее любви, она понимала это, но не могла убить свою любовь. К сожалению, она была гораздо счастливее, когда впервые ступила на борт «Кассиллии», предвкушая чудесный отпуск, чем теперь. Какой провал! Ей ужасно не хотелось возвращаться на корабль после того, что случилось, когда весь экипаж с капитаном во главе считают, что она сбежала с богатым владельцем корабля.

— Я думала, мистер Дьюрис сам встретит меня, — сказала она, пытаясь завязать разговор с шофером. Она находилась на заднем сиденье, но могла видеть его лицо в водительское зеркало. У него были черные курчавые волосы и серые усы. Сверкнув золотыми зубами, он сказал:

— Мистер Симон еще не приехал с Родоса, мадам. Сегодня утром он позвонил мне, приказал встретить «Лето» и доставить вас к нему домой. Он вернется к тому времени, когда мы приедем туда. — Ей было приятно слышать его хороший английский и видеть вежливое обращение после косых взглядов Костоса и его вульгарных намеков, которые в высшей степени раздражали ее. Временами ей хотелось убить его, и, в конце концов, она закрылась в каюте, зная, что там он не посмеет нарушить ее покой.

— Нам далеко ехать? — странно, что она была так спокойна после тех приступов страха, которые пережила прежде, чем поняла настоящую причину ее похищения. Теперь она знала, что бояться нечего. Когда она расскажет ему правду, Симон извинится и сделает все возможное для того, чтобы она добралась домой без всяких трудностей.

— Это похоже на путешествие, мадам. Видите ли, «Лето» обычно приходит к пляжу, принадлежащему мистеру Симону, но яхта должна была остаться в Гераклионе для небольшого ремонта, поэтому мы едем на машине, — он показал жестом, — отсюда очень хороший вид, мадам, и, возможно, путешествие не покажется вам слишком долгим, если вы заинтересуетесь им.

Она расслабилась, откинулась на сиденье и посмотрела в окно. Сразу после того, как они покинули маленький залив, они проехали Гераклион по узким ветреным улицам, напоминающим о востоке, но теперь они ехали через прекрасную горную область с экзотическими цветами.

Они миновали деревню, в которой люди что-то праздновали. Эллин не знала, что, и не хотела спрашивать, но она была очень удивлена, увидев диких мужчин воинственного вида, одетых в пурпурные шаровары и головные уборы с бахромой, толпящихся на деревенской площади, на которой стояла православная церковь, сверкающая своей белизной. К поясу у них были пристегнуты кривые турецкие сабли зловещего вида с рукоятками, богато украшенными драгоценными камнями. Это были мужчины Крита с их темными инстинктами, умевшие сильно ненавидеть, мужчины, которые не раз проливали свою кровь, защищая родину, место, о котором Гомер однажды сказал: «Среди моря цвета темного вина лежит Крит, светлый и богатый остров. Островитяне строго соблюдают старые обычаи, они грубы и беспощадны, настолько уважают верность, что готовы отдать за нее жизнь, и, конечно, у них есть враги».

Симон Дьюрис — критянин. Понимала ли она, насколько ему близки эти люди? Но сожалеть было поздно. Она глупо отдала свое сердце одному из этих людей, которые были более гордыми, более воинственными и более прямыми, чем остальные греки, человеку, чья чувствительная и бескомпромиссная гордость подтолкнула его на такой незаконный шаг, как ее похищение, поскольку он был уверен, что она опозорила его семью.

Такие мысли занимали Эллин, в то время как шофер вез ее через горы, усеянные цветущими черными розами, камнеломками и чабрецом, образовавшими бело-розовый ковер; прекрасные олеандры окаймляли маленький пруд у подножия горы. Они добрались до другой, сонной деревни, где люди отдыхали за столами в «таверне», расположенной под тутовыми, тамарисковыми и другими деревьями, затеняющими площадь. Мужчины пили «оузо», играли в «тавлу» или перебирали свои четки. Какой-то греческий крестьянин с ослом остановился у таверны, привязал животное, взял что-то из корзины и исчез в здании, заслоненном виноградными лозами. Появился еще один человек, тащивший красивого белого мальчика, в его руке был нож, и, охваченная внезапным ужасом, Эллин отвернулась и посмотрела в другое окно.

После того, как деревни остались далеко позади, пейзаж менялся по мере того, как они проезжали сказочный ландшафт гор, покрытых лесом, где дикий дуб рос в изобилии вместе с соснами и каштаном, и, конечно же, там росли сливы с их серебристо-серыми листьями, пытавшимися поймать солнечный свет, когда мягкий ветерок пробегал по их веткам. Поднимая ветер, машина проехала через опасное ущелье и спустилась в богатую асфоделиями, желтыми маргаритками и другими растениями холмистую местность. Вдоль дороги стояли миндальные деревья в розовом цвету и олеандровые кусты со сладким запахом. Впереди появился пляж, окаймленный прибоем. Шофер сказал Эллин, что их путешествие заканчивается.

— Город, который вы видите внизу, называется Сфакия; сейчас мы на юге острова, как вы уже догадались. — Через некоторое время он отвернулся, и взгляд Эллин с панорамы маленького городка переместился на побережье Ливийского моря, к волшебному бело-голубому особняку, стоявшему перед ним на возвышенности, покрытой лесом.

— Это дом мистера Симона. Там вы увидите крепость, построенную венецианцами. На нашем острове много таких замков.

Машина замедлила ход, и шофер нажал на тормоза. Эллин открыла дверь, и лишь очутившись во внешнем дворе, глядя на грандиозное великолепие дома Симона, она почувствовала возвращение своих старых страхов. Однако это было глупо. Скоро она все объяснит, он ее выслушает — и что тогда? Она плотно зажмурила глаза, потому что они заболели при мысли о том, что Симон не испытывал никаких чувств к девушке по имени Эллин Марсленд. Она открыла глаза, когда шофер коснулся ее, сказав, что она должна следовать за ним по белым широким ступеням, которые вели во внутренний дворик, увешанный виноградными лозами; рядом с ними в коричневых горшках с красивой деревенской росписью росло множество цветов.

Смуглая горничная открыла входную дверь, улыбнулась и пригласила ее войти.

— Мистер Симон ждет вас, мадам. Будьте добры, следуйте за мной.

И снова отличный английский. Эллин удивилась, где эта девушка так хорошо выучила его.

— Сюда, мадам, — она открыла еще одну дверь, и Эллин столкнулась лицом к лицу с человеком, который ожидал разговора с Эстеллой Марсленд.

Он сидел, но когда вошла Эллин, его длинное гибкое тело легко поднялось со стула, и он встал, глядя на нее, стоявшую в дверях. Она внутренне содрогнулась от выражения его лица, потому что у этого человека оно было сатанинское, в нем не оставалось и следа от того человека, который плавал вместе с ней по утрам и танцевал часами, человека, который всегда улыбался, едва увидя ее, заставляя ее сердце биться быстрее, а душу — парить в облаках. Это был уже не нежный и благородный влюбленный, который держал ее в объятиях и целовал под бархатным эгейским небом, который шептал ей ласковые слова, похожие на легчайший летний бриз: «Вы так восхитительны в лунном свете».

Симон заговорил с ней таким холодным тоном, что она вздрогнула.

— Теперь вы знаете, кто я такой?

Она кивнула.

— Да, вы дядя Суласа.

— Вы также знаете, почему вы здесь?

Она проглотила ком. То, что представлялось недавно таким простым, теперь оказалось настолько сложным, что она запуталась, пытаясь найти нужные слова. Эллин представила себе его гнев, когда она расскажет ему всю правду, и ее охватил страх. Теперь он возложит на нее значительную часть ответственности, она в этом не сомневалась ни на минуту, потому что она умышленно выдала себя за свою сестру.

— Это не… Это не то, что вы думаете, — начала она, но он прервал ее резким и беспощадным голосом.

— Боитесь, не так ли? Люди всегда боятся, когда приходит час расплаты. Тогда они всем сердцем хотят исправить сделанное. Но уже слишком поздно. Вы не только умышленно ограбили моего племянника, поступив с ним самым позорным образом, но вы также унизили его, когда один из ваших любовников вышвырнул его самым постыдным образом. За подобное оскорбление члена моей семьи вы дорого заплатите. — Он бросил презрительный взгляд на Эллин, и она открыла рот, чтобы все рассказать, но в горле так пересохло, что она не могла вымолвить ни слова. — Я мог бы также сообщить вам, что и меньшие оскорбления, нанесенные критской семье, приводили к ужасной мести, поскольку мы не испытываем ни прощения, ни сострадания к тем, кто нанес нам оскорбление. Месть необходима для восстановления нашего самоуважения.

Эллин все еще стояла безмолвно, глядя на потемневшее лицо Симона. Ее охватило облегчение, что не Эстелла станет жертвой дикого желания этого человека отомстить.

Красивым жестом он дернул за шнурок колокольчика. Абсолютно бесстрастным голосом судьи Симон сказал ей, что она будет находиться в одиночном заключении до тех пор, пока он не захочет освободить ее.

— Одиночное заключение? — Она была на какое-то время заинтересована и озадачена одновременно, желая узнать побольше, прежде чем рассказать ему правду.

— В помещении, которое я для вас приготовил, в здании, в темницах которого раньше содержались заключенные, — легкая улыбка тронула его губы, и Эллин задрожала. Она благодарила Бога, что сестре удалось этого избежать. Одиночное заключение для такой живой девушки, как Эстелла, девушки, которая так любила жизнь! Симон смотрел в окно, и она обернулась. Огромное количество алых гибискусов сразу же привлекло ее внимание, а также ряды величественных платановых деревьев, поднимающихся в конце широкого луга. Но Симон смотрел на замок. В ослепительном свете солнца он казался почти гротескным. За ним был виден изгиб береговой линии, за искривленной стеной из отвесных скал, нагроможденных одна на другую. Их расщелины производили впечатление гигантского сдвига, давшего им рождение.

— Он принадлежит вам? — спросила она, и он кивнул. Эллин представила свою сестру, отбывающую наказание, которое Симон придумал для нее. Как ужасно чувствовала бы она себя по ночам, с каждым шепотом бриза, звучащего, как стон привидения какого-нибудь несчастного узника, умершего много-много лет назад.

Эллин вдруг почувствовала, что Симон немного озадаченно смотрит на нее, и позволила себе улыбнуться. Очевидно, он рассчитывал вызвать у нее страх и выслушать мольбу о пощаде.

— Я не думаю, что вы полностью осознаете суровость вашего наказания, — начал он. — Вы будете находиться там в течение шести месяцев, а может, двенадцати. Все зависит от того, как я буду себя чувствовать по истечении этого срока. Сейчас я хочу оставить вас там навсегда, но я надеюсь, что в конце концов решу, что ваше наказание искупило преступление, и освобожу вас. Но уверяю вас, что в предстоящие несколько месяцев у вас будет такая тяжелая жизнь, что у вас, вероятно, не один раз появится желание умереть. — Бесстрастный голос человека, не имеющего никаких чувств или никакого воображения.

Однако посмотрев на создавшееся положение с его точки зрения, Эллин смогла понять его чувства. Это был долг, которому он следовал, долг, который был превыше любого закона. Она пристально взглянула на него, удивляясь, как она все еще может его любить, — но она любила его, несмотря на то, что он был таким далеким, несмотря на ледяную отчужденность и орлиную маску, скрывавшую нежность, которую она знала, нежность, которая, как и его благородство, объяснялась лишь стремлением завоевать ее полное доверие. Это была лишь ложная оболочка, за которой скрывалось его дьявольское намерение.

— Я осознаю суровость наказания, — она запнулась и прошла в комнату. Дверь открылась, и пришел слуга, вызванный звонком.

Едва взглянув на него, Симон снова перевел свой взгляд на Эллин, попросив ее продолжить.

— Я очень удивлена тем, что вы думаете, что это наказание сойдет вам с рук. Неужели вы считаете, что никто не будет разыскивать исчезнувшую девушку?

— Кто будет разыскивать такую девушку, как вы! — презрительно ответил он. — Кто-нибудь из ваших любовников? Думаю, нет. Такие женщины, как вы, созданы лишь для сиюминутных наслаждений, и после этого вас забывают. У вас нет родственников. Сулас рассказал мне об этом.

Эллин ничего не сказала, вспомнив о том, что Эстелла никогда не признавалась в том, что у нее есть родственники; ей было гораздо выгоднее, легче притворяться одинокой в этом мире, потому что мужчины чувствовали жалость к ней.

Симон приказал Эллин немедленно отправляться в тюрьму под присмотром человека, ожидавшего ее в дверях.

— Он будет прислуживать вам все это время, — добавил он, — будет приносить вам пищу, и вы больше никого не увидите.

Естественно, это подтолкнуло Эллин к действию, но когда она нашла нужные слова, чтобы все объяснить, Симон снова заговорил, и его голос слегка дрогнул от удивления.

— Вы не боитесь? — она почувствовала также нотку восхищения в его голосе, ведь она была одновременно его врагом и его жертвой.

— Нет, — она изобразила подобие улыбки, — я не боюсь, но вовсе не храбрость является причиной отсутствия страха. Видите ли, вы выбрали не ту сестру. У Эстеллы есть родственники. Я и она — близнецы. Меня зовут Эллин, — она все еще улыбалась, но вдруг улыбка застыла на ее губах, потому что она увидела перед собой бронзовую маску его лица — ни удивления, ни гнева. — Меня зовут Эллин, — повторила она, и страх захлестнул ее как потоп.

— Эллин? Красивое имя. Так вы близнецы, — и он засмеялся от восторга. — И чего вы от меня ожидаете? — Его глаза на короткое время взглянули на ожидавшего слугу с бесстрастным лицом и руками по швам, который был готов действовать.

— Симон, — она запнулась и сделала шаг вперед, приблизившись к нему, — Симон, я — Эллин. Эстелла рассказала мне о Суласе и… и я не одобрила то, как она с ним поступила. — Она сделала слабый, невольный жест рукой, наполовину безнадежный, наполовину умоляющий. — Она не могла ехать в круиз, поэтому отдала мне билет. — Эллин говорила торопливо и сбивчиво, с отчаянием в голосе, поскольку в ее мозгу сверкнула мысль, что у него был ее паспорт — паспорт Эстеллы. — Он-на д-дала мне б-билет, Симон. Ты должен верить мне. — Она инстинктивно взглянула на слугу, потом в окно, где под ясным Эгейским небом мрачно возвышалась большая крепость.

— Она дала тебе свой билет, не так ли? А паспорт?

— Да! И паспорт тоже! О, вы должны верить мне! Перестаньте на меня так смотреть! Я говорю вам правду! — Теперь она дрожала от страха и действовала так, как он и ожидал столь долгое время. Ее глаза наполнились слезами, но его глаза оставались беспощадными. — Вы не можете отправить меня туда! Я не пойду! Вас привлекут к суду, — она сжала кулаки, и его брови нетерпеливо дрогнули.

— Итак, вы наконец испугались, — ухмыльнулся он, — это был хороший трюк, Эстелла Марсленд, но смехотворно неубедительный. Близнецы, не так ли? Больше вы ничего не смогли придумать, правда? — Он кивнул человеку, и тот подошел ближе. Глаза Эллин расширились, никогда еще ей не было так страшно.

— Вы не сделаете этого! Я не Эстелла — о, как мне вас убедить? — Ее уверенность, куда она исчезла! Она была уверена, что Симон раскается, его гнев уляжется, и он отправит ее домой. Слуга стоял рядом, ожидая дальнейших указаний. Симон снова кивнул и тихо сказал:

— Забери ее отсюда. — Слуга начал наступать на нее, и она отступила. Он был таким же высоким, как Симон, но более толстым. Она продолжала отступать, но ее надежды исчезали, стоило ей взглянуть на кого-либо из этих двух мужчин. Ее лицо потеряло все оттенки здорового цвета, ноги отказывались держать ее. Она подумала о своей тетке, о Джинкс. Ее мозг пронзила ужасная мысль: вдруг что-нибудь произойдет с тетей Сью? Вдруг… вдруг… Эллин отгоняла от себя мысль о том, что тетя может умереть, и Джинкс заберут в интернат. Она протянула дрожащие руки и заговорила почти шепотом, с трудом выражая мысли:

— Если бы я т-только получила мой паспорт… Я бы доказала, кто я на самом деле, — она покачала головой, понимая, что слуга все еще ждет ее, и безнадежно подумала: «Если бы Симон отменил приказ». Она опустила одну руку, а другую прижала к сердцу, пытаясь сдержать глухие рыдания. — Я живу вместе с моей… с моей тетей, и она больна. Шок может… — Эллин взглянула на Симона. Его лицо расплылось из-за слез в ее глазах. — Я Эллин, н-но я не могу д-доказать это вам. — Он с заинтересованным видом разглядывал ее, сузив глаза. Через мгновение он взглянул на руку, которую она прижала к сердцу.

— Оставьте нас, — коротко скомандовал он, и слуга, слегка поклонившись, удалился, мягко закрыв за собой дверь. Эллин уставилась на дверь, не веря своим глазам. Неужели она каким-то чудом смогла пробить брешь в железной решимости Симона своими отчаянными жалобами?

— Вы верите мне! — Она провела рукой по глазам и щекам, вытирая слезы. Он ничего не сказал, но продолжал смотреть на нее. Она вспомнила, как он был удивлен тогда, на корабле. Теперь она понимала причину этого недоумения: она поступала не так, как Эстелла. Он не ожидал, что она покраснеет, и не ожидал, что она будет робкой и скованной после сказанных им нежных слов и комплиментов. Наблюдая за ним сейчас, Эллин думала, помнит ли он свое недоумение там, на корабле. Если да, то его сомнения помогут Эллин доказать, что он ошибается. Нарочито медленным и вялым движением он открыл письменный стол и достал оттуда увеличенную фотографию.

— Это вы? — спросил он, и она покачала головой. — Вы не посмотрели на нее, — резко сказал он, — это платье, — он указал пальцем на фотографию, — вы надевали в тот день, когда мы были в Микенах.

— Это платье моей сестры, — сообщила она ему, и слезы опять навернулись на ее глаза.

— Она дала вам билет, паспорт и одежду? — сказал он скептическим тоном, и Эллин сникла еще больше. Тогда Симон медленно заговорил, и его акцент слышался резче, чем обычно:

— Вы и ваша — как ее — сестра, — вы близнецы, не так ли?

— Да, — сказала она быстро и живо, — это верно.

Он посмотрел на нее своими полузакрытыми глазами.

— И родинки у вас тоже одинаковые?

Ее сердце учащенно забилось, и ей стало легче, как будто камень свалился с души.

— Нет, у меня нет родинки! Ах, почему я не подумала об этом раньше. — Но ее бросило в жар, как только она полностью поняла вопрос. Он знал о родинке, значит, он видел и фотографии, или Сулас рассказал ему об этом? Что ж, это было неважно. Важно было то, что ей удалось убедить Симона, что она Эллин, а не Эстелла. Но действительно ли это ей удалось? Почему он так смотрит?

— У меня нет родинки, — повторила она и остановилась, ее глаза расширились. — Вы не верите мне? — спросила она пересохшими губами.

Он наклонил голову, как он обычно это делал на корабле. Это была привычка, которая всегда волновала ее.

— Вы действительно думаете, что я поверю вашему слову? — Он медленно поднял бровь, одновременно покачав головой. В нем исчезла резкость, уступив место легкому юмору. Но, в любом случае, она еще не чувствовала себя в безопасности. Он хотел получить настоящее доказательство, что у нее нет родинки.

— Я не могу показать вам ее, — запинаясь, сказала она.

— Показать? Я думал, что у вас ее нет.

Она замотала головой.

— Вы знаете, что я имею в виду.

На короткое время воцарилась тишина, потом Симон сказал:

— Что ж, Эстелла, или Эллин, или как вас там, вы предъявите доказательство, или я снова должен позвонить?

Она подняла голову, ее щеки горели.

— Я говорю правду, — начала она, но потом могла лишь покачать головой.

— Доказательство, — твердо и коротко сказал он.

— Я… я… — она чувствовала себя крайне смущенной, хотя в глубине души хорошо понимала, что ни один аргумент не будет доказательством ее искренности. — Я не могу!

— Не будьте такой глупой, черт вас побери. Вы не первая женщина с обнаженным плечом, которую я увижу. — Его глаза блеснули, казалось, он не заметил, как она еще сильнее покраснела от его слов. — Все эти увертки убеждают меня в том, что вы Эстелла Марсленд, но я должен быть в этом абсолютно уверен! — И прежде, чем она поняла, что он хочет сделать, Симон крепко схватил ее, послышался треск разрываемой ткани, и он распахнул ее блузку.

— Отпустите меня! — крикнула она, но ее борьба была напрасной, и ей пришлось смириться с неизбежным. — Я ненавижу вас, — шептала она даже после того, как Симон начал бормотать извинения. Он был озадачен после того, как выяснилось, что он действительно ошибся. — Я хочу убить вас!.. Я почти жалею, что не принадлежу к критской семье, тогда бы мы стали самыми заклятыми врагами.

— Извините, — повторил он, в то время как она прикрывалась разорванной одеждой. — Поверьте, я очень сожалею. Мне не следовало этого делать. Я должен был поверить вам.

Слезы опять навернулись ей на глаза и потекли по щекам.

— Если мне когда-нибудь представится возможность отплатить вам, я это с радостью сделаю! — это были глупые слова, сказанные от гнева, унижения… и глубокой обиды. Из-за того, что она сейчас чувствовала к нему, ее любовь вмиг превратилась в ненависть. — Маловероятно, что мне представится такая возможность, но кто знает, — почему-то перед ней встал образ Кита. Он тоже унизил ее, обещав на ней жениться лишь для того, чтобы, завоевав ее доверие, подкинуть ей своего ребенка. Тогда она поклялась отомстить какому-нибудь мужчине — любому мужчине. Но теперь она хотела отомстить одному мужчине за две обиды, и этим мужчиной был Симон Дьюрис.

Он стоял и смотрел на нее, явно смущенный тем, что произошло. Потом она увидела, как быстро изменилось его лицо, отбросив маску. На нем появилось сначала раскаяние, потом гнев, и Эллин ожесточилась под этим взглядом.

— Вы сказали мне, что вы — манекенщица. Это, конечно, неправда?

— Да.

Он сжал губы.

— Вы сказали также, что у вас было много мужчин. Это тоже ложь?

— Да, я солгала.

Наступила ужасная тишина, и, не в силах вынести это бесконечное молчание, Эллин осмелилась поднять голову. Он смотрел на нее с упреком, но в его глазах уже не было той беспощадной неумолимости, которую она видела несколько минут назад.

— Я не знаю, почему я это сказала о мужчинах, — запнулась она, нервно сцепив руки, — я думаю, что сделала это лишь для того, чтобы понравиться вам.

Его черные глаза сузились, но она выдержала их пронзительный взгляд. Перед этим Симоном она испытывала лишь трепет, но не страх. Она боялась другого Симона, холодного и бесстрастного, который вселял в нее ужас, охватывавший все ее тело.

— Мне хочется задушить вас, — наконец сказал он мягко, — вы умышленно затеяли этот обман, взяли на себя эту дурацкую роль.

— Это не было дурацкой ролью, — прервала она. — Надеюсь, вы не упрекаете меня за то, что ваша идея с наказанием провалилась.

— Осторожнее, — мягко предупредил он, — вы еще не избежали опасности, — но в его угрозе был только гнев, и она почувствовала, что он тоже внутренне страдает из-за того, что допустил такую ужасную ошибку. Он указал на стул.

— Садитесь и расскажите мне все, — скомандовал он своим зловещим, но мягким голосом. — Почему произошла эта подмена? Почему Эстелла не поехала в круиз?

Эллин все объяснила, заметив, что он нахмурился, когда она рассказала о паспорте.

— Вы знаете, что это противозаконно?

Она кивнула.

— Да, я знаю, но мне не хотелось напрасно тратить деньги, чтобы ехать по своему паспорту. Видите ли, я вряд ли еще когда-нибудь поеду за границу.

— Вы, несомненно, рисковали, не так ли? — его сердитый взгляд подчеркивал его слова и, будучи уязвленной, Эллин огрызнулась.

— Я не сильно рисковала из-за паспорта, а что касается другого — того зла, которое вы хотели совершить, — то откуда я могла знать, что дядя Суласа будет на борту судна.

— Должен признать, вы правы, — он уступил ей, неожиданно смягчившись. — Ваша сестра рассказала все о том, как она поступила с Суласом? Вы имеете представление о том, как подло она с ним обошлась?

Эллин не хотела говорить об Эстелле сейчас, когда все выяснилось, но, взглянув в лицо Симона, она поняла, что было бы неблагоразумно увиливать. Он немного успокоился, она должна помочь ему остаться в таком состоянии.

— Она рассказала мне все и… и показала подарки Суласа.

На его лице отразился вернувшийся к нему гнев, и желваки заиграли под его кожей цвета красного дерева. Ей показалось, что все ее попытки провалились, и последствия пережитого ею ужаса были так сильны, что она опять залилась слезами. Он видел это, но еще долго стоял с потемневшим нечеловеческим взглядом, как скалы вдали, которые она видела из окна. Появившиеся солнечные лучи осветили ее слезы, и его лицо мгновенно изменилось. Эллин вытерла руками глаза.

— Не нужно плакать, Эллин. Вам незачем бояться меня, — он остановился и, увидев, как она вытирает глаза руками, спросил, есть ли у нее носовой платок. Она покачала головой, удивившись столь прозаическому вопросу, потом удивилась еще больше, когда он достал из кармана свой платок, наклонился и бросил его ей на колени.

— Все мои платки в чемодане, — сказала она и с любопытством посмотрела на него после того, как вытерла глаза.

— Оба ваших чемодана наверху, в замке, — он поднялся и позвонил, потом приказал вошедшему слуге пойти наверх и принести чемоданы домой.

— Оставьте их в самой лучшей комнате для гостей, — добавил он, слегка обрадованный удивлением Эллин.

— Я не останусь в этом доме, — с чувством заявила она, — я хочу домой — сейчас же!

— Домой? — повторил он, нахмурившись. — Наверное, вы хотите вернуться на корабль?

Эллин покачала головой, сказав, что она хочет домой. Ей вспомнилась та ночь, когда Эстелла отдала ей билет и одолжила одежду. Как она радовалась, особенно когда тетя Сью облегчила ее проблемы, поддержав ее и без колебаний предложив присмотреть за Джинкс. Глаза Эллин снова наполнились слезами, иона вытерла их платком.

— Это был мой первый отпуск за шесть лет, — сказала она с дрожью в голосе, — я не могла поверить в свое счастье, когда Эстелла дала мне билет, — и вы мне все испортили. Хотелось бы мне отплатить вам! — вспыхнула она, повторив то, что сказала раньше.

Лицо Симона было похоже на маску, но за ней в его глазах было раскаяние. Казалось, что он не был таким бесчувственным, как она думала. Он прошелся по своей прекрасно меблированной комнате и сел в кресло у окна.

— Расскажите мне о себе, — предложил он, — вы упомянули тетю, с которой живете. У вас есть другие родственники, кроме сестры?

— Нет, только моя тетя.

— Значит, вы с тетей живете одни?

После небольшого колебания Эллин кивнула. Ей не хотелось говорить с этим человеком о Джинкс.

— Да, мы живем одни с тетей Сью.

— Вы сказали, что она больна?

— Да, у нее артрит, и я думаю, она больна чем-то еще. Она не сказала мне, потому что знает, что я буду беспокоиться, но я чувствую, что у нее что-то с сердцем.

Его глаза странно блеснули.

— Вы будете беспокоиться… — он колебался некоторое время, прежде чем что-то добавить, потом широкая усмешка тронула его губы.

— Так вы и ваша сестра похожи лишь внешне. Она ни о ком не беспокоится, она отказывается от всех своих родственников. Эстелла сказала Суласу, что она совсем одна в мире.

— Это ее дело, — Эллин чувствовала себя обязанной сказать это, но потом пожалела, потому что Симон быстро согласился с ней, сказав, что «дело» — слово многозначное.

— Кем вы работаете? — спросил он, довольный тем, что она покраснела из-за его высказывания о ее сестре. Эллин тронула руками свои щеки, пытаясь не краснеть так быстро.

— Я работаю в магазине — я помощник продавца.

— Тогда почему же, о Господи, вы солгали? — требовательно спросил он после мрачной тишины. — Я не вижу в этом никакой необходимости.

Она нервно облизнула губы.

— Мне не следовало лгать, — призналась она, — но мне хотелось, чтобы вы думали, что я занимаюсь более интересным делом, чем работа за прилавком в магазине.

— Вы — дура! — рассерженно заявил он. — Как можно жить с таким количеством лжи! А имя — вам вовсе не нужно было называть себя Эстеллой.

— Нет, нужно. В списке пассажиров я значилась как Эстелла.

— Ну и что же? У многих другие имена, чем те, которые зарегистрированы в списке пассажиров, я говорю об именах. Должен признаться, я был очень удивлен, когда увидел, что вы не такая, как я себе представлял. Я не мог подумать о том, что допускаю ошибку, — конечно, мне ни на минуту не приходила в голову идея о близнецах, и не пришла бы, даже если Сулас не сказал, что у Эстеллы нет родственников. Однако несмотря на то, что я не мог догадаться о своей ошибке, я был так ошеломлен, что спросил вас о работе, — он в раздражении покачал головой. — Вы всегда так легко лжете?

В ее глазах вспыхнуло возмущение. Она не знала, как привлекательна, будучи рассерженной, поэтому совершенно не обратила внимание на блеск в глазах Симона.

— Вы пытаетесь найти оправдание своему поступку? — гневно спросила она. — У вас не было никакого права руководствоваться этой дьявольской идеей наказания в своих действиях. Если бы вы воздержались от этого, ни вы, ни я не пережили бы столько неприятностей.

На какое-то время его лицо снова превратилось в маску ледяного отчуждения, и на какое-то мгновение его глаза снова вспыхнули диким блеском.

— Я говорил вам — месть необходима, чтобы вернуть нам чувство самоуважения.

Эллин ничего не сказала, и он спросил, одобряла ли она образ жизни своей сестры и то, как она обошлась с Суласом.

— Я уже говорила, что не одобряю ее образ жизни, — напомнила она ему, — но это не значит, что я хочу, чтобы ее наказали. В конце концов, она моя сестра.

— Я прав в своем выводе, что вы очень мало общаетесь с ней?

— Я навещаю ее четыре или пять раз в год.

— А она? Она навещает вас или вашу тетю?

Эллин неохотно покачала головой, она не могла понять, к чему все эти расспросы.

— Нет, Эстелла никогда не навещает нас.

Он откинулся назад с напряженным и немного огорченным лицом, и она еще раз подумала, что он не такой бесчувственный, каким казался на первый взгляд. За его спиной высокие платановые деревья закрывали лужайку своей тенью, и около забора цветущие гранатовые деревья шелестели зеленой листвой с золотисто-оранжевыми и красными цветами. Сапфировое небо, казалось, приобрело стальной оттенок из-за яркого солнечного света.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он наконец, выбрав тему разговора, которая интересовала ее больше всего. — Я не вижу причин, почему бы вам не вернуться на корабль. Он возвращается в Пирей послезавтра, и там вы сядете на него. Я позабочусь о самолете, а также обо всем, что вам еще понадобится…

— Спасибо, — оборвала она его с холодным сарказмом, — вы слишком великодушны.

Он, как ни странно, остался спокоен.

— Я искренне прошу простить меня, Эллин. Я знаю, что вы чувствуете, и понимаю ваш гнев и возмущение, но… — добавил он уже резким голосом, — у вас будет большое утешение от сознания того, что вы спасли свою сестру. Я обещаю вам, что после того, как вы покинете Крит, с этим делом будет покончено.

Она сидела, глядя на свои руки. Ее ненависть все еще была сильна, но с ней боролась любовь, которая возникла так быстро во время сказочных дней на борту «Кассиллии». Ей не хотелось любить его, напротив, она хотела ненавидеть его и отомстить за то, что он с ней сделал.

— Вы ждете от меня благодарности? — спросила она с прежним сарказмом, увидев вопросительное выражение его лица.

Он покачал головой. Был ли это намек на сожаление о произошедшем? Затаив дыхание, она подумала о том, возможно ли это.

— Нет, Эллин, я не жду благодарности. Как я только что сказал, я понимаю ваше состояние. Я очень сожалею, что так напугал вас, действительно, очень сожалею, — тут он сделал паузу и вздохнул, — но вы в некоторой степени сами виноваты. Все произошло из-за этого глупого маскарада — и с вашей работой, и с мужчинами, — он взглянул на нее и добавил со странной интонацией в голосе: — У вас есть друг?

Она покачала головой.

— У меня мало свободного времени. Вот почему я так ждала отпуска, — она замолчала и с радостью увидела, как он нахмурился.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — он предложил это совершенно искренне, но она снова покачала головой.

— Мне ничего от вас не надо, — сказала она тихо, но с ожесточением. — Я лишь прошу, чтобы вы помогли мне добраться домой. У меня нет денег, чтобы заплатить за авиабилет, и тем более я не приму их от вас.

Последовало долгое и неловкое молчание. Эллин комкала в руках его большой носовой платок, а Симон, казалось, погрузился в раздумья. Его темная голова выделялась на фоне окна, и, взглянув в него, Эллин не могла не оценить красоту, открывшуюся перед ней. Солнечный свет превратил шелестящую листву деревьев в золотой каскад с темными просветами, за которыми вырисовывались неясные очертания скал.

Симон подробно рассказал о том, что он собирается сделать, и спросил, устраивает ли ее это. Она повторила, что хочет домой, но, когда он упомянул ее тетю, она поняла, как трудно будет объяснить ей, почему отпуск закончился раньше. Приняв во внимание то, что произошло, Эллин не захотела огорчать тетю, и неохотно согласилась на предложение Симона сесть на «Кассиллию» в Пирее. Всего через три дня она прибудет домой.

— Не забудьте отдать мне мой паспорт — паспорт Эстеллы, — напомнила она.

— Да, я отдам его вам сейчас. — Он встал и пошел к рабочему столу, а Эллин впервые как следует осмотрела комнату.

Роскошная обстановка, в которой не было ничего восточного. Никаких икон или чего-нибудь вроде жертвенника. Напротив, влияние запада очень сильно чувствовалось в стиле убранства, в восхитительном современном дизайне ковров и обивки.

Она вдруг вспомнила свои шутки о поисках богатого человека, и вот он был рядом с ней. Она взглянула на его спину, такую широкую и прямую, с надменной темной головой, слегка наклоненной сейчас, и поняла, что он смотрит на паспорт, который в его руках, на фотографию Эстеллы Марсленд. Он, очевидно, почувствовал ее взгляд и поднял голову; было что-то необычайно привлекательное даже в его вызывающей надменности.

Медленно повернувшись, он пристально взглянул на нее; его лицо смягчилось, и у нее появилось странное ощущение, что он вспомнил ее печальные слова о том, как она ждала этот отпуск. Она пыталась подавить ненависть к нему и глубокое желание отомстить, заставить его с раскаянием вспомнить тот день, когда он заинтересовался ею лишь для того, чтобы она стала его легкой добычей. Она забыла, что все это предназначалось для Эстеллы, но теперь это не имело значения, даже если бы она вспомнила об этом, потому что пострадала она, Эллин, а не Эстелла.

— Вот паспорт, Эллин, но в следующий раз берите свой собственный. Даже не принимая во внимание того, что случилось из-за этого, пользоваться паспортом другого человека — преступление, даже если другой человек — твой близнец. — Он протянул ей паспорт, и она потянулась за сумочкой, которую уронила на пол около кресла. Но перед тем, как убрать паспорт, она открыла его и долго и тщательно разглядывала фотографию. Эстелла предсказывала, что они не всегда будут похожи — тяжелая работа и заботы преждевременно состарят Эллин, — и сейчас Эллин чувствовала, что, наверное, Эстелла была права.

— Скажите мне, — спросила она, подняв глаза на Симона, — что вы собирались делать после того, как освободите Эстеллу? Неужели вам не приходило в голову, что она может привлечь вас к суду, сообщить о ваших действиях в полицию?

Легкая улыбка тронула его губы, и голос его был полон юмора.

— После освобождения ее предупредили бы, — сообщил он таким тоном, что у Эллин пробежала волна страха по спине, — ей сказали бы, что произойдет, если она осмелится рассказать о том, что случилось. Я уверен, что она приняла бы во внимание это предупреждение… да, я действительно уверен в этом.

Эллин задрожала, подумав, что Эстелла поймет, чего она избежала, когда Эллин возвратит ей паспорт и расскажет обо всем в подробностях.

Положив паспорт в сумочку, Эллин встала.

— Что я должна дальше делать? — спросила она, с удовольствием отметив, как по его лицу пробежала тень.

— Вы могли бы остаться моей гостьей…

— Нет, — зло прервала она, взяв сумку за ремешок, — я поеду куда-нибудь в другое место! Если вы довезете меня до Гераклиона, я поживу в отеле до тех пор, пока вы не поможете мне улететь.

Снова по его лицу пробежала тень. Был ли он огорчен ее желанием как можно скорее избавиться от его общества? Это была абсурдная мысль… и тем не менее она вертелась в голове, несмотря на все попытки Эллин выбросить ее оттуда.

— Понятно, что провести пару дней в моем обществе вам не представляется приятным, — признался он с совершенно непроницаемым видом. — Тем не менее вам придется выдержать их, потому что я должен проявить гостеприимство по отношению к вам. Это неизменный греческий обычай. Нет, Эллин, не прерывайте меня саркастическим замечанием, которое, очевидно, готово сорваться с вашего языка. Сарказм не для вас, потому что вы не принадлежите к тому типу девушек, кто может использовать его. — Он сделал паузу и услышал ее короткий испуганный вздох в ответ на его точный комментарий по поводу ее характера. — Я допускаю, что заслужил все это, и я должен исправить положение. Я не только хочу, чтобы вы были моей гостьей, Эллин, но я также хочу, чтобы вы знали, что если когда-нибудь в будущем вы почувствуете, что нуждаетесь в помощи, обратитесь ко мне — и помощь будет оказана. Вы должны оставить мне свой адрес. — Он взглянул на нее. — Имею ли я ваше торжественное обещание, что вы будете помнить предложение, которое я только что сделал, и не будете слишком горды или слишком упрямы, а воспользуетесь им?

Инстинктивно она открыла рот, чтобы отклонить предложение. По какой-то неведомой ей причине, она наверняка знала, что никогда не попросит помощи у этого человека. И все-таки она сказала, как бы повинуясь какой-то внутренней силе, которую сама едва ли осознавала:

— Да, Симон, у вас есть мое обещание, — и он так улыбнулся ей, что казалось, будто тепло и жизненные силы разлились по всему ее телу, а голос его был странно нежным, когда он, позвонив в колокольчик, сказал:

— Горничная покажет вам вашу комнату, Эллин. Вы найдете там все необходимое. Там есть ванна и балкон с прекрасным видом. Я надеюсь, что вам будет удобно. Обед обычно сервируют в девять часов, но, возможно, вы предпочитаете обедать раньше?

Она отрицательно покачала головой, изумившись его обезоруживающим манерам, остановившим слова протеста, которые были готовы сорваться с ее губ. Очевидно, он осознавал чудовищность ошибки, которую совершил, и теперь хотел хоть чем-то ее исправить.

— Нет, девять часов вполне устраивают меня, — услышала она свой голос и увидела, что в комнату вошла аккуратная темнокожая критянка. Через минуту Эллин следовала за ней через восхитительный пропорциональный холл с расположенными сбоку высокими арками, выполненными в турецком стиле. Горничная, которую звали Кирия, улыбаясь, открыла дверь спальни и посторонилась, пропуская Эллин.

— Пожалуйста, позвоните, если вам что-нибудь понадобится. Звонок за кроватью, мадам.

— Спасибо. — Эллин натянуто улыбнулась, входя в комнату и оглядываясь кругом. Эффектные атласные обои в ярко пылающих розах, белый ковер и занавес. Огромная кровать с великолепно вышитым покрывалом, белая с позолотой мебель. Дверь закрылась, и Эллин опустилась на кровать, позволив своей памяти подробно остановиться на том, что случилось с ней с тех пор, как она оставила дом… Это было только десять дней назад… Так много всего произошло, что, казалось, прошла целая вечность. Тетя Сью, Джинкс и Эстелла представлялись такими далекими и чужими. Единственным реальным лицом был Симон Дьюрис, двойственная личность, критянин со своими собственными законами, кто, даже когда извиняется после получения неоспоримых доказательств своей вины, умудряется сохранять достоинство и превосходство.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Как только такси остановилось, из дома сразу выскочила Джинкс, ее веснушчатое лицо сияло, а глаза светились радостью.

— Мама! Как долго тебя не было! Мне было так плохо без тебя и тете Сью тоже!

— Любимая моя… — Эллин подняла и поцеловала ее, не обращая внимания на улыбающегося таксиста, стоящего рядом и терпеливо ожидающего денег.

— Была ли ты хорошей девочкой с тетей Сью?

— Ужасно хорошей. Спроси ее!

Эллин рассчиталась с таксистом, и он уехал. Взяв чемодан, она поднялась по ступенькам в дом, испытывая волнение от того, как Джинкс приветствовала ее. Ребенок скучал по ней и тетя Сью, по-видимому, тоже. «Мне следовало бы остаться с ними дома», — подумала Эллин. Да, ей следовало бы остаться там, где были любовь, нежность — и безопасность. Как ей притворяться веселой перед тетей, которая так ждала ее? Она должна, решила Эллин, рассказать обо всем, что случилось. Но отчет необходимо дать без упоминания о Симоне Дьюрисе, хотя его имя готово было сорваться с ее губ в любую минуту, и его образ всплывал перед ее глазами постоянно. Как только она вошла в гостиную, где ожидала ее тетя, первое, что поразило ее, была бледность тети; кожа на ее лице казалась сморщенной и прозрачной, тонкие голубые жилки проступили под ней. Эллин затаила дыхание и спросила:

— Тетушка, дорогая, вы здоровы?

— Конечно, любовь моя. Пройди, сядь рядом и расскажи мне обо всем. — Ее глаза смотрели вопросительно; Эллин довольно легко удалось убедить тетю, что она прекрасно провела время в круизе и что чувствует себя великолепно.

— Я так рада, дорогая. — Опять этот пристальный взгляд прежде, чем тетя Сью произнесла:

— Ты не повстречала кого-нибудь для души?

Эллин отрицательно покачала головой, усаживая Джинкс на колени, так как ребенок посчитал, что это именно то место, где ему хочется быть.

— К сожалению, нет, — ответила она, пытаясь шутить. Но лицо Симона с неизбежностью вставало перед ней. — Прости, что разочаровала тебя. — Улыбка играла на ее лице, в то время, как боль разрывала сердце. Джинкс слушала спокойно до тех пор, пока Эллин рассказывала о круизе, но теперь ее руки плотно обвили шею Эллин, и ее веснушчатая щека прижалась к ней. Девочка попросила рассказать о тех людях, с которыми Эллин была в компании.

— Как их звали? — добавила она, оставляя на шее Эллин влажный поцелуй.

— Имя леди — Донна, ее мужа звали Джим. Имя молодого человека — Хэл.

— Хэл? — нахмурила брови Джинкс. — Мне не нравится это имя. Я никогда не слышала его раньше. Почему ты не встретилась с хорошим мужчиной с именем, как у папы Дэррил?

Эллин нежно отстранила Джинкс и, взглянув на нее, обратила внимание на шрам на лбу, который был прикрыт волосами.

— Там не было такого, — улыбнулась она и спросила о царапине. Тетя Сью вмешалась прежде, чем Джинкс сумела объяснить.

— Естественно, опять драка. — Маленькая пауза. Джинкс соскользнула с колен Эллин и села на пол, глядя на свои руки. — Отец Сюзанны Хаггерти сказал, что Джинкс чуть не убила Сюзанну.

— Чуть не убила? — изумилась Эллин. — О чем он говорит? Сюзанна в два раза больше Джинкс.

— Возможно, но у нее нет такой агрессивности. Джинкс, расскажи маме, что ты сделала с Сюзанной.

Джинкс осторожно сглотнула, не желая рассказывать подробности, что тотчас же заставило Эллин насторожиться по той простой причине, что Джинкс всегда находила себе оправдания, неважно, за какое озорство ее ругали.

— Так она была виновата сама, — начала Джинкс, обороняясь. — Она сказала, что ее мама говорила ее папе, что моя мама нехорошая, потому что родила меня без мужа. — Она подняла глаза; Эллин побледнела. Большинство соседей знали, как Джинкс попала к Эллин, но Хаггерти переехали в этот район только пару месяцев назад, и миссис Хаггерти, очевидно, получила информацию в искаженном виде.

— Я дала ей затрещину, — Джинкс замолчала, но потом, увидев недовольный взгляд матери, продолжила: — Я долго искала ее, а потом нашла и так здорово ударила.

Карие глаза, всегда полные радости, были сейчас подобны чему-то бурлящему, а крошечные кулачки крепко сжимались. — Я сказала, что разобью ей голову, если ее мать повторит это еще раз.

— Но она не поняла, в чем дело, — Эллин в замешательстве нахмурила лоб.

— Все, что, кажется, беспокоило Джинкс, заключалось в том, что кто-то сказал, что ты нехорошая. Возможно, она не поняла, но ты знаешь Джинкс, она вспыхивает мгновенно, если кто-нибудь смеет сказать слово против тебя, — вмешалась в их разговор тетя.

Эллин глубоко вздохнула.

— Это, конечно, приятно, но что нам с ней делать? — Она устремила строгий взгляд на ребенка, сидящего на полу по-турецки. — Ты сказала, что была хорошей девочкой, когда я спросила тебя о твоем поведении. Но разве быть хорошей — это драться с другими маленькими девочками?

Джинкс отрицательно покачала головой, ее палец обводил линию вокруг ступни по форме башмачка.

— Она не должна была это говорить, — наконец пробормотала девочка хмуро.

— Сюзанна не говорила этого; ее мама сказала.

— Да, но не могла же я ударить ее маму. Поэтому я ударила Сюзанну вместо нее.

— Ты не имела права бить Сюзанну, — Эллин повысила голос. — Это не ее вина, если ее мама сказала что-то, что тебе не понравилось.

— И теперь ее отец собирается прийти сюда, чтобы поговорить с твоей мамой, — бросила тетя Сью.

Иди и оставайся в своей спальне, непослушная девчонка. — Эллин указала на дверь. Как могла ты так обидеть Сюзанну?

Две крупные слезы скатились по круглым щекам, как только Джинкс встала.

— Я буду защищать тебя. Ведь нужно защищать свою маму. — Она медленно направилась к двери, но ее глаза наблюдали за реакцией Эллин на ее слова. Эллин тотчас отвернулась, и Джинкс вышла из комнаты. Через секунду она вернулась.

— Ты сказала, что сделаешь мне подарок, когда вернешься из круиза, — начала она, но тетя Сью прервала ее:

— А ты заслужила подарок, причиняя маме все эти неприятности? Делай, что тебе сказано, и немедленно ступай к себе в спальню.

— Мой подарок в одном из твоих чемоданов? — слезы полились ручьем, как только Джинкс указала на чемоданы, оставленные в холле.

— Да, Джинкс. — Вопреки всем попыткам остаться строгой, Эллин проявила мягкость. Но необходимо было выдержать характер.

— Ты получишь его во время чая, когда вновь спустишься сюда.

— Что-то нужно делать с этим ребенком, — заявила тетя Сью, когда дверь за Джинкс наконец закрылась. — Так не может продолжаться дальше, Эллин.

— Я постараюсь быть с ней более строгой. Когда мистер Хаггерти собирался прийти, чтобы поговорить со мной?

— Сегодня вечером. Я, правда, просила его подождать до завтра, так как понимала, что тебе не будет приятен его приход сразу после возвращения, но он был так рассержен, что сказал, что не хочет откладывать дело в долгий ящик. — Маленькая пауза. — Я старалась успокоить его, моя дорогая, но все было напрасно. Он сказал, что хочет видеть мать Джинкс.

— Ну, хорошо, не съест же он меня, — вздохнула Эллин, падая духом. Она не ждала ничего хорошего от жизни и не удивилась этим неприятностям. В дополнение к ее унынию, тетя Сью была явно нездорова, хоть и утверждала обратное. Отметив изменения, которые произошли в тете за последние две недели, Эллин теперь очень пожалела, что поехала в этот роковой круиз.

— Я хочу, чтобы ты нашла себе надежного мужчину, — сказала старая леди, и ее лицо исказилось, как только она сделала движение на диване. — Мне хотелось бы видеть тебя с мужем прежде… прежде, чем что-нибудь случится со мной.

Эллин отрицательно покачала головой с едва уловимым чувством отчаяния и боли.

— Не говори так, тетушка! Ты серьезно больна?

— Нет, просто это один из моих неблагоприятных дней, — призналась она. — Ничего серьезного. Но вернемся к разговору о тебе, дорогая. Я думаю, что ты достойна большего и должна найти достойного молодого человека. Ты очень привлекательна — нет, дорогая, я не принимаю твоих возражений. У меня есть немного драгоценностей, и я уже договорилась с одним человеком, о продаже. Я обещала дать ему знать, и это я намереваюсь сделать. Тебе нужны деньги, чтобы купить себе приличные платья и выходить в свет.

Эллин встала и прошла на кухню приготовить чашечку чая. На сердце было тяжелее, чем обычно. Здоровье тетушки очень беспокоило ее. Мгновение она размышляла о том, не связаться ли ей самой с доктором, но потом передумала. Тетя Сью не любила этого.

* * *

Эстелла сидела на диване и пристально смотрела на Эллин, расположившуюся в кресле в другом конце комнаты. Эллин рассказала ей всю историю круиза. Она видела, как лицо ее сестры постепенно бледнело по мере того, как она продолжала свое повествование, и теперь оно стало совсем бесцветным.

— Как я спаслась! — сказала она в конце, наклоняясь вперед за сигаретой из коробки на столе. Зажигалка вспыхнула, и дымок сигареты взвился. — Его следует посадить в тюрьму. — Она сделала паузу, ожидая какой-нибудь реакции, но Эллин хранила молчание, размышляя о своей личной обиде.

— Ты случайно не влюбилась в этого парня? — с любопытством спросила Эстелла, удивляясь выражению лица сестры, которое было почти так же бледно, как и ее собственное.

— Не говори ерунду! — неуверенно улыбнулась Эллин, но опустила голову. — Я не влюбляюсь так легко, как это бывает с тобой.

— Какой он? — цвет лица стал постепенно возвращаться к Эстелле, но она была еще далека от спокойствия.

— Красивый и очень высокий, — произнесла Эллин осторожно.

— Он точно обещал прекратить дело?

— Я уже говорила, что да.

— Принадлежит ли он к тому сорту мужчин, которые держат свое слово?

— Я совершенно уверена, что он сдержит слово.

Вздох облегчения вырвался у Эстеллы. Она откинулась на диване в расслабленной позе и рассматривала вьющееся кольцо голубого дыма, поднимающееся с кончика ее сигареты. После долгого молчания она сказала:

— Какой удобный случай! Будь я на твоем месте, я воспользовалась бы этой ситуацией. Я бы сделала так, чтобы парень заплатил за свою ошибку.

— Заплатил? — Эллин взглянула вопросительно. — Что ты имеешь в виду?

— Ты не представляешь, какая удивительно большая удача выпала тебе! Эллин, что ты за идиотка! Если Симон Дьюрис так богат, он, очевидно, хорошо известен и уважаем в своей родной стране. Если бы я была на твоем месте, я бы потребовала с него компенсацию, иначе… — Глаза Эстеллы заблестели; она явно прикидывала что-то в уме. — Он крупный бизнесмен, это точно, и, если бы он не хотел потерять уважение своих деловых партнеров и друзей, тогда он заплатил бы мне маленькую сумму за мои страдания. Маленькую сумму, я сказала? — добавила Эстелла сквозь плотно сжатые губы. — Нет, большую сумму, если он хочет купить мое молчание.

Эллин закрыла глаза, не в состоянии поверить своим ушам.

— Требование денег связано с угрозами, — задохнулась она.

— Не обязательно. Ты просто должна попросить компенсацию за то, что претерпела от него. Если он не сделает этого, то ему не избежать наказания. Он не предлагал тебе чего-нибудь в качестве компенсации?

— Он предложил оплатить мне следующий круиз. Я отказалась — ничего не хочу от него. Я лишь хочу не попадаться ему на глаза.

Эстелла издала продолжительный вздох раздражения.

— Ты идиотка, Эллин! Этот круиз стоит свыше четырехсот фунтов. Ты могла бы, по крайней мере, иметь эту сумму. Что заставило тебя отказаться от его предложения?

— Гордость, — коротко ответила Эллин, и у Эстеллы снова вырвался вздох.

— Это так же старо, как и твои идиотские мысли о целомудрии. Ты могла воспользоваться этими четырьмя сотнями хотя бы для того, чтобы купить себе несколько приличных платьев. Что касается меня, то я бы не удовлетворилась четырьмя сотнями. Я бы захотела иметь по крайней мере пять тысяч в качестве платы за молчание. — Она сделала паузу, и ее глаза весело заблестели. — Держу пари, что ты покраснела!

— Это не очень приятное происшествие, Эстелла, и это не то, что может забавлять. Я больше никогда не поеду в круиз.

— Абсурд. Тебе предоставляется такая возможность, если только ты правильно оценишь ситуацию.

Эллин ничего на это не ответила, единственным ее желанием было забыть Симона Дьюриса и вернуться к мирной — пусть даже и скучной — жизни, которой она жила до того, как сделала глупость, решив воспользоваться билетом, который сестра предложила ей.

Слова Эстеллы всплыли в ее памяти — и очень скоро. Эти слова стали так близки ее собственному желанию заставить Симона заплатить за боль и унижение, которые он причинил ей.

Через месяц после ее возвращения из круиза тетя умерла, и меньше чем через неделю владелец дома потребовал освободить квартиру. Эллин потратила большую часть денег, которые тетя оставила ей, чтобы нанять адвоката, но только бесполезно израсходовала их. Она не была арендатором и поэтому не могла рассчитывать на то, чтобы остаться в доме. Ей был предоставлен месяц, чтобы подыскать другое жилье, но по истечении первой недели, которую она провела в поисках комнаты или квартиры, Эллин начала осознавать, что никто не захочет терпеть пятилетнего ребенка. Ей предложили комнату в большом доме, но когда она упомянула о Джинкс, предложение было отклонено.

— Все наши жильцы либо пожилые, либо одинокие люди, — сказал владелец. — Они находятся здесь, потому что мы гарантируем им тишину.

Через неделю Эллин была вынуждена вернуться на работу, к счастью, их соседка согласилась встречать Джинкс, когда она возвращалась из школы, но, хотя Эллин и убеждала Джинкс в необходимости быть исключительно хорошей, ребенок вскоре впал в немилость, и Эллин порекомендовали нанять кого-нибудь еще, чтобы следить за ней.

— Почему миссис Браун не хочет быть со мной? — Джинкс взяла руку Эллин и прижала ее к своей щеке. — Я ничего плохого не сделала.

— Ты была непослушной. Она не хотела, чтобы ты каталась в ее холле.

— Но пол так блестел. Он как будто специально сделан для того, чтобы скользить по нему, как по льду.

— А разве ты не держала свой палец под краном в ванной комнате — и не забрызгала все стены?

— Мне не следовало этого делать, — призналась Джинкс, но ее глаза заблестели. — И все-таки это было здорово. Я ничего не могла поделать. О, вода била струей в разные стороны!

Глубоко вздохнув, Эллин взглянула на Джинкс. Она забрала ее от миссис Браун, и женщина твердо сказала, что не желала бы иметь еще когда-либо детей в своем доме.

Эллин взглянула на часы. Половина седьмого. Джинкс обычно пила чай в это время, но она сказала, что очень голодна, поэтому Эллин приготовила бекон с яйцами, и они поели вместе. Было как-то странно и пусто без тети Сью. Теперь здесь не было никого, кто мог бы остаться с Джинкс. Эллин не видела выхода. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, было то, что сразу после купания Джинкс и укладывания ее в постель раздался звонок в дверь. Эллин открыла и столкнулась лицом к лицу с отцом Сюзанны Хаггерти. Ее сердце готово было выскочить, она почувствовала, что больше уже не выдержит. Но тем не менее вежливо произнесла:

— Вы войдете, мистер Хаггерти?

Он шагнул в комнату и остановился.

— Этот ваш ребенок, — начал он угрожающим тоном. — Если вы не сделаете что-нибудь с ней, тогда сделаю я! Она сегодня опять избила Сюзанну. Я видел классного руководителя сегодня утром, поэтому я говорю вам, мисс Марсленд, — я сделаю с ней что-нибудь сам. Она заслуживает хорошей взбучки, и если бы у нее был отец, она бы, вероятно, получила ее, но вы, очевидно, позволяете ей делать все, что заблагорассудится. Вы совершенно не следите за ней, и я вам вот что скажу: она станет маленькой преступницей прежде, чем вырастет.

— Преступницей? Как вы смеете говорить подобные вещи?

Эллин почувствовала, что теряет терпение из-за ударения, которое мужчина сделал на слове «мисс». Тем не менее она сдержалась и извинилась за все, обещая, что проследит за тем, чтобы этого больше не случилось.

— И как вы думаете предотвратить нападение этого маленького отродья на мою дочь? — желал знать мужчина.

— Я серьезно поговорю с Джинкс…

— Поговорите! — вспыхнул мистер Хаггерти, краснея. — Слова действуют до определенной степени. — Он ткнул указательным пальцем в лицо Эллин. — Я сам буду действовать, если это случится снова, запомните!

Он повернулся и шагнул за порог, хлопнув калиткой, как только достиг конца тропинки, ведущей к тротуару.

Измученная и настолько несчастная, что не смогла сдержать слез, Эллин тихо закрыла дверь и, повернувшись, пошла наверх к Джинкс. Ребенок не спал, и, включив свет, Эллин встала за дверью, наблюдая, как Джинкс села в кроватке, щурясь от света. Эллин увидела веснушки, маленький вздернутый носик… и трогательную улыбку, которая неожиданно появилась на детских губах. Эллин вздохнула. Она любила эту маленькую драчунью, находя красоту в чертах, которые, как утверждала ее тетя, не были хоть сколько-нибудь привлекательными — кроме глаз, конечно, которые были большими и выразительными.

В конце концов, решила Эллин, Джинкс должна узнать правду; она должна узнать, что она не дочь Эллин… но не теперь. Нет, не теперь. Это надо сделать постепенно. Но как постепенно? Однако Эллин решила, что рассказать ей все сразу будет слишком большим потрясением.

— Что случилось, мама? — проник в ее сознание голос; она прошла в комнату и встала у кровати.

— Мистер Хаггерти был у нас сейчас. Он говорит, что ты опять ударила Сюзанну. Это правда?

— Да, правда, но она первая дернула меня за волосы. Это было ужасно больно! У меня с тех пор все время болела голова, поэтому, когда мы вышли из школы, я ударила ее. Это произошло потому, что она все время дергала меня за волосы, мама. Я бы не ударила ее ни за что.

— Почему она дергала тебя за волосы?

— Вообще ни за что. Я играла с Джеймсом на детской площадке, а она подошла и дернула меня за волосы.

Эллин изучающе посмотрела на нее. Она никогда не уличала Джинкс во лжи, и сейчас ребенок отвечал ей искренним взглядом, не увиливая.

— Ладно, ложись, я поправлю одеяло.

— Ты сердишься на меня?

Эллин обняла ее. У Сюзанны был отец, чтобы прийти и высказать недовольство, защитить ее. У Джинкс не было отца. Эллин не сомневалась, что Сюзанна дергала Джинкс за волосы, несмотря на то, что тетя Сью утверждала, что Сюзанна не агрессивна. И будь у Джинкс отец, он бы встретился с мистером Хаггерти в присутствии Джинкс, и поэтому дело могло было быть рассмотрено справедливо.

— Нет, дорогая, я не сержусь. Но ты должна постараться быть хорошей маленькой девочкой и не драться со всеми так часто.

— Но у меня болела голова, мама. Было больно все время, пока мы шли домой.

Эллин ничего не сказала, погладила Джинкс и поцеловала ее в щеку.

— Ты печальна потому, что нет тети Сью? — спросила Джинкс, поднимая глаза на Эллин.

— Да, дорогая, я печальна потому, что нет тети Сью.

— Так одиноко без нее, правда? Но это пустяки, мы встретимся с ней на небесах. Сестра Майкла Босса умерла, и Майкл сказал, что он встретит ее на небесах. Он сказал, что всегда можно встретить людей на небесах, поэтому не нужно печалиться, мама. Когда ты и я отправимся на небеса, мы опять все будем вместе.

Зевая, Джинкс закрыла глаза. Эллин подошла к двери и выключила свет. Потом она медленно спустилась вниз, помыла посуду и села к огню, глядя на языки пламени и думая о словах сестры по поводу компенсации от Симона Дьюриса за молчание. Она также думала о своем желании отомстить, которое, несмотря на то чувство, которое почти умерло в ней с тех пор, как она оставила остров Крит, а теперь вновь возрождалось к жизни, и из-за того, что она сидела сейчас здесь такая одинокая, оно росло и росло, подобно какой-то сорной траве, от которой невозможно избавиться. Она вспомнила все, что обещал для нее сделать Симон, если ей когда-нибудь потребовалась бы помощь.

Да, она должна обратиться к нему. Жизнь становилась слишком тяжелым бременем, поведение Джинкс добавляло сложностей, и поэтому она, Эллин, должна сейчас искать почасовую работу, чтобы быть дома к тому времени, когда Джинкс приходит из школы. Эллин едва ли сможет справиться со всем этим, и она предвидела, что Джинкс и ее саму на самом деле ожидает голод, если денег будет меньше, чем сейчас. Еще один важный вопрос — где им жить. И прежде чем вечер подошел к концу, Эллин приняла твердое решение потребовать достаточное количество денег от Симона, что дало бы возможность ей подыскать какой-нибудь дом для Джинкс и себя.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Написав и отправив письмо, Эллин ощутила нервную дрожь. Симон Дьюрис не был человеком, которого можно было напугать, хотя она не сделала даже намека на угрозу. Наоборот, она вежливо попросила, чтобы он приехал к ней, напоминая ему об обещании, которое он потребовал от нее. Но было очевидно, что это всего лишь форма, и, читая между строк, он должен, несомненно, понять, что она не имеет намерения удовлетвориться незначительной взяткой. Вероятно, он рассвирепеет от этой скрытой угрозы и проигнорирует ее письмо. Сделай он это, Эллин окажется в тупике, поскольку она не имеет ни малейшего желания прибегать к крайностям для того, чтобы добыть от него денег. Если он не появится, у нее было намерение действовать самым решительным образом, угрожая ему обвинением в похищении, как он того заслуживал.

Он прибыл в половине второго в среду. Эллин только что пришла с работы и была на кухне, готовя сандвич, когда позвонили в парадную дверь. «Соседка», — заключила она, хмурясь. У нее не было времени для болтовни, ей необходимо было убрать спальные комнаты, к тому же оставались тетины вещи, многие из которых, по мнению Эллин, следовало бы выбросить.

Увидев Симона, стоящего на ступеньках, она открыла рот от удивления, стараясь просчитать дни. Ровно три дня назад она отправила письмо авиапочтой, так каким же образом он мог уже появиться здесь? Кроме того, Эллин считала, что, если он не проигнорирует ее просьбу приехать к ней, он должен дать ответ на ее письмо и проинформировать о времени своего прибытия. «Это большая удача, что он приехал именно в среду после обеда», — подумала она.

Позабавившись ее озадаченным видом, Симон улыбнулся и сказал совсем не тем тоном, которого она ожидала:

— Неудивительно, что вас застали врасплох, Эллин. Вы пригласите меня войти?

— К-конечно, — ошарашенная необъяснимой быстротой его появления, она открыла дверь и шагнула в сторону, чтобы он мог войти. К своему ужасу, она обнаружила, что дрожит, и понимала, что эта дрожь вызвана неожиданностью его приезда. Она намеревалась неоднократно прорепетировать эту встречу сразу, как только получит его обещание приехать. Сейчас Эллин смутно представляла, с чего начать.

— Пожалуйста, садитесь, — она жестом указала на кушетку. Его взгляд мгновенно охватил все — потертый ковер и выгоревшие занавески, громоздкую викторианскую мебель, отвратительную настолько, насколько это могло быть. Он сел, его глаза остановились на фотографии над головой Эллин: на фотографии родители тети Сью с их младшей дочерью, которая умерла подростком.

— Не желаете ли чашечку чая? — Эллин вдруг наполнило необъяснимое чувство, она была поражена тем, насколько труден даже первый шаг к требованию денег с угрозами, дойти до которых входило в ее намерения. — Вы не завтракали?

— Я еще никуда не заезжал из аэропорта, — улыбнулся он, устраиваясь поудобнее и закидывая ногу на ногу. Эллин присела на краешек стула и сложила руки на коленях. Внезапно нахмурившись, Симон посмотрел на нее продолжительным и тяжелым взглядом, прежде чем сказал:

— Не собираетесь ли вы спросить меня, почему я здесь?

— Я знаю, почему вы здесь, — она повернулась, когда овладела собой в достаточной степени, чтобы быть в состоянии говорить. Почему он задает вопрос подобного рода?

— Вы знаете? — в изумлении произнес он. — Вы ожидали, что я приеду?

— Я не была совсем уверена, что вы приедете, но я думала, что вы могли бы приехать. Что удивило меня, так это то, как вам удалось сделать это так быстро.

— Быстро? — Он насторожился, и его глаза чуть прищурились. Глубокая складка пролегла на лбу, подчеркивая испытываемое им удивление.

— Я отправила вам письмо только в воскресенье после обеда, и поэтому на самом деле удивлена, что вы появились здесь сегодня. В любом случае, я полагала, что вы пришлете мне ответ с сообщением, когда вы приедете. — Она сделала паузу, размышляя пора ли выложить все дело и решить его. Симон прошел вперед и рассматривал ее с очень странным выражением и, в какой-то степени, с пониманием. — Я знаю, что авиапочта хорошо работает в эти дни, — добавила она, чувствуя, что должна выиграть время, дающее ей минуту или две, чтобы она могла подумать, как ей начать. — Вы не получили письмо сегодня утром?

Небольшое замешательство, и потом странно изменившимся голосом он произнес:

— Мне повезло с самолетом. Полеты очень быстрые в эти дни. Э-э — о вашем письме. Эллин, возможно, вы расскажете мне, что вы имеете в виду?

Она с трудом глотнула. Он не читал между строк, по-видимому, в противном случае он не воспринимал бы все это в такой дружелюбной форме. Она горячо желала, чтобы ей удалось выражаться более резко, поскольку вступительная речь была пропущена им мимо ушей.

— Вы — вы сказали, что если когда-либо мне потребуется помощь, то я должна связаться с вами. Вы помните?

Он задумчиво кивнул.

— Конечно. Но это письмо… Скажите, что вы имели в виду?

— Хорошо… — она сжалась, нервно покашливая. — Как я сообщала, моя тетя умерла, и теперь я должна оставить этот дом. Возможно, вы не знаете здешних порядков, но дома у нас не сдаются в наем, их необходимо покупать. У меня было месячное разрешение от хозяина дома — много лет назад моя тетя сняла его, когда было можно арендовать недвижимость, — добавила она по ходу объяснения, как только увидела в его глазах вопрос. — Я должна купить дом и — и… — Она снова сжалась, всем сердцем желая, как-то защититься от этого визита. Мысль о том, что она захвачена врасплох, ни на минуту не выходила у нее из головы. — Я должна — должна иметь какой-нибудь дом, — справилась она наконец с собой.

— Какой-нибудь дом… — пробормотал он, его глаза широко раскрылись. — Вы предлагаете, внести за него деньги?

Как странен его тон. Было ли это плодом воображения, или в его голосе действительно прозвучало разочарование?

И вновь нервный кашель вырвался у нее. Но, представив вдруг на мгновение, какой будет ее жизнь, если она не воспользуется этой ситуацией, Эллин собралась с силами, чтобы сказать, что именно это она и предполагает.

— Я чувствую, что имею право на существенную компенсацию за то, что я испытала благодаря вам.

Симон откинулся назад, засунув одну руку в карман и глядя на Эллин сквозь полуопущенные веки. «Как грозен он стал сразу», — подумала она, посылая Богу молитву с просьбой выполнить намеченный план.

— Вы случайно не угрожаете мне? — спросил он совершенно спокойным тоном, и неожиданно в ней стал нарастать гнев. Он принял надменный вид, который обижал ее. Чего стоит этот дом для человека с его богатством? Он заплатит, решила она. И не только за то, что он сделал ей, но и за то, что сделал Кит тоже. Она должна думать о будущем Джинкс так же, как и о своем собственном, и она решилась назвать такую сумму денег, которая бы обеспечила это будущее. За собственный дом ей не пришлось бы платить аренду, и, следовательно, она могла справляться с почасовой работой по крайней мере до тех пор, пока Джинкс не станет старше и не нужно будет ее встречать после возвращения из школы.

— Я полагаю, что это угроза, — согласилась она. — Говорю вам, все, что мне нужно, — это деньги для дома. — И она вдруг запнулась, вспомнив о Джинкс. Она испытывала непонятное нежелание говорить ему о существовании ребенка.

— Ты, видимо, намеревался как-то возместить ущерб, в противном случае тебя бы здесь не было.

После этих слов вдруг возникла непонятная заминка. И у нее снова появилось смутное ощущение того, что он чем-то разочарован. Это было что-то, чего она была не в состоянии постичь. Все, что сейчас было нужно, это серьезный разговор. После этого он немедленно должен покинуть ее.

— Да, именно это я и хотел бы сделать: я имею в виду, чтобы как-то загладить свою вину…

Говорил он мягко, как если бы разговаривал сам с собой, и вдруг она поймала себя на мысли, что ей жаль с ним расставаться.

— Да, — продолжал он, помолчав какое-то время, — полагаю, таким образом, это можно было бы назвать своего рода компенсацией, и еще… — Он бросил на нее взгляд, и она уловила в его глазах какой-то металлический блеск. — Сумма в несколько тысяч фунтов, думаю, вас устроит? Вам же это нужно?

Говорил он бодро и уверенно, убежденный в том, что сумма должна быть намного меньше, но она вдруг резко сказала:

— Я не прошу. Я требую. Я настаиваю на том, чтобы мои страдания были компенсированы.

— Хотел бы я посмотреть, как вы это официально объясните.

— Меня запугивали, меня унижали. К тому же мне испортили весь отдых.

— Весь отдых? — переспросил он, внимательно разглядывая ее.

Она судорожно вздохнула, готовая разрыдаться, и ее глаза покрылись пеленой от нахлынувших мучительных воспоминаний, тех кратких мгновений счастья — того счастья, что они пережили вместе с этим человеком, который мог, как никто бы не сумел, она была в этом уверена, так увлечь ее в те далекие восхитительные дни на «Кассиллии».

— Да, весь отдых, — солгала она.

— Понимаю…

Она вдруг почувствовала нерешительность, которой не было прежде. Его темные глаза сузились, как если бы он пытался рассмотреть ее изнутри, и вдруг его подбородок дернулся:

— Так чем же вы мне угрожаете? — явно заинтересованно спросил он голосом ровным и невозмутимым.

— Судебным расследованием, — ответила она Ей страшно хотелось говорить напористо и уверенно. Слова звучали так, как если бы все было выверено и просчитано, как если бы это Эстелла оказалась в подобной ситуации.

— Я полагаю, что вы пользуетесь уважением среди определенного круга своих знакомых и можете при случае заручиться их финансовой поддержкой и вам не хотелось бы это все вдруг потерять, не так ли?

— Решительно, нет.

Его глаза немного расширились, как если бы он вдруг разгадал какой-то секрет. И, не заставляя ее долго ждать, сказал:

— Я так понимаю, это дело рук вашей сестры?

Она испуганно взглянула на него. Улыбка появилась на его губах. Он кивнул, как если бы обо всем уже догадался, и все расспросы были теперь ни к чему.

— Должна заметить, что мы обсудили этот вопрос, — продолжала Эллин, глядя прямо на него, — но решение потребовать компенсации исходило исключительно от меня.

— Вот как? — спокойно спросил он, слегка приподняв бровь. — А вы абсолютно в этом уверены?

— Естественно. Я пострадала от вас и вправе требовать удовлетворения.

— И таким образом получается, что вы немногим лучше Эстеллы?

В его голосе звучало любопытство; он смотрел на нее внимательными глазами, и его улыбка стала еще шире, когда она вздрогнула. Движение было непроизвольным, неосознанным, чем-то вроде протеста. По его глазам она догадалась, что он все понял. Она все больше удивлялась поведению Симона. Похоже, эта ситуация была для него шуткой, которой он забавлялся. Злость, презрение, надменность — все, что угодно, она могла ожидать, но эта его непредсказуемая насмешка привела ее в замешательство. Она не знала, как себя дальше вести, и все ее переживания стали более чем очевидными для него. Этот разговор выходил за рамки всего того, что она ожидала. Она заметила его напрягшийся подбородок и приготовилась к тому, что он проигнорирует ее угрозу. Итак, у нее не было ни малейшего понятия, как добиться от него того, что ей было нужно. Адвокат запросит денег, которых у нее нет.

— Скажите мне, Эллин, — смягчился наконец Симон, — сколько же вы хотите?

Она подозрительно взглянула на него: он что, наслаждается ее трудностями, играя с ней, как кошка с мышкой? В ее глазах появился опасный блеск.

Она прекрасно помнила свой корыстный интерес, ну прямо как ее сестра!

— Предложить мне что-нибудь или нет, это зависит от вас. Вы лучше меня знаете, что значит для вас ваша репутация.

Его губы дрогнули, а она в каком-то удивлении ждала, что он скажет. Она почти не заметила, как ее интерес перерос в глубокое изумление.

— Предложение? — последовала небольшая пауза. — Я хочу жениться на вас, Эллин.

— Же… — Она уставилась на него, открыв рот от изумления. — Это что же, шутка? — спросила она как можно безразличнее, придя в себя. Выйти замуж за… за Симона. О, в какое возбуждение привела бы ее эта фраза еще какое-то время назад!

— Если это шутка, то довольно неудачная. Я говорила о деловом предложении, и если бы оно меня устроило, тогда наше сотрудничество протекало бы без особой потери времени с вашей стороны!

Ее слова повисли в воздухе, в то время как на его губах блуждала улыбка. Его улыбающиеся глаза так не соответствовали серьезному тону, с которым он сказал:

— Я отнюдь не шучу, когда речь идет о такой серьезной вещи, как женитьба. Я делаю предложение. Я ни за что не стерпел бы шантаж и уверен, что у вас не было намерения выполнить свою угрозу. Даже ваша умная сестра встретилась бы с большими трудностями на этом пути. Вести судебное дело не так просто, когда люди живут в разных странах. К тому же любая форма возмездия с вашей стороны дорого бы вам обошлась, а вы, как я думаю, не располагаете такими средствами. — Он улыбнулся и продолжил: — Трудности, которые вам приходится переживать, будут забыты, согласись вы выйти за меня замуж.

Он говорил настолько спокойно, без каких-либо признаков волнения, что трудно было понять, развлекается он, или же говорит серьезно.

Эллин в изумлении покачала головой. Она внимательно всмотрелась в его лицо, на котором не было ни следа какого-либо сомнения или подвоха, — он действительно хотел на ней жениться.

— Я не знаю, что сказать, — запинаясь, произнесла Эллин. Она забыла все слова, которые полагалось говорить по роли. — Если бы между нами хоть что-то было — я имею в виду любовь, вы понимаете.

Пока слова не были произнесены, она не осознавала, что в действительности она умоляла его сказать то, единственное слово, которое бы опровергло это утверждение. Как глупа она была, надеясь на чудо! По каким угодно причинам он хотел жениться на ней, но только не по любви. Его внимание на корабле, его нежная забота и чрезмерное великодушие — все это было приманкой, как считала Эстелла, для девушки, которая через племянника опозорила всю семью. Эллин Марсленд ничего не значила для него… и все же он хотел на ней жениться.

— Нет любви? — Он бросил на нее странный взгляд. — Вы уверены, что не были влюблены в меня там, на корабле? — спросил он ядовито, так что Эллин остолбенела: до чего он напыщен и самодоволен! Она понимала, что его смелость была причиной того, что многие женщины спали с ним. Да, она, Эллин, должно быть, полная дура, что последовала их примеру.

— Влюблена в вас? — ее глаза скользили по его прекрасной фигуре с презрением, и она самодовольно отметила, что он слегка изменился в лице. — Вот так просто я не влюбляюсь!

Его глаза стали как сталь, он, очевидно, был задет и выглядел так, если бы он потерял всякую надежду вернуть их прежние отношения. Он стряхнул с себя это искушение и посмотрел на нее испытующе… что-то в ее глазах было такое, что давало ему повод думать, что она лгала.

— Почему вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж? — повторяя его предложение, спросила она голосом настолько холодным и твердым, что даже удивилась сама себе. — Это что, страсть?

Симон быстро взглянул не нее.

— Которая является такой же хорошей причиной для замужества, как и любая другая.

— Вот как? — спросила она с презрением. — Напрасно вы столько берете на себя.

— Напрасно? Вы, должно быть, думаете о том, что вы нужны мне только в постели?

— Конечно нет! — вспыхнула она. — Все, что я хотела сказать, это только то, что вы можете иметь дюжину женщин и без всяких женитьб. — Она подозревала, что они и были у него, недаром же Эстелла говорила…

— Могу ли я рассматривать это как месть? — спросил он с усмешкой. — Если я могу иметь целую дюжину женщин, то, очевидно, нет ни одной из них действительно достойной. Согласны вы с этим?

— Ну, ведь есть же у вас кто-то порядочный? Ведь есть, не так ли?

— Когда я женюсь, то будет.

— Ваше желание приводит к женитьбе? — Она шептала настолько тихо, что сама себя едва слышала, в то время, как восхитительная идея пришла ей в голову, идея, доставившая ей полное удовлетворение, которого она так жаждала. Какая возможность отомстить! Но… он может убить ее потом. Непроизвольно ее рука потянулась к горлу, будто длинные и сильные пальцы сдавливали его.

Симон нахмурился и вопросительно посмотрел на нее. Она вдруг испугалась: он как будто читал ее мысли.

— Женитьба — это очень серьезный шаг, — сказала она, настойчиво пытаясь убедить себя, что месть Симону будет такой невинной.

— Я не могу себе представить ни одного человека, который бы мог с легкостью говорить об этом.

Он был удивлен, даже растерян.

— Вы сказали, что не хотите стать моей любовницей, значит, у меня нет выбора. Знаете, Эллин, я никого никогда не желал так страстно, как вас, ни одной женщины. Я понял это на корабле, наверно, от того, что вы вели себя, как Эстелла. Я был полон оптимизма и полагал, что вы немедленно станете моей. Можете себе представить мое изумление, когда я получил отказ. Но я поверил, что это какие-то штучки Эстеллы, какие-то тонкие игры, и не вдавался в детали. Теперь же я понимаю, насколько вы с Эстеллой разные. И я здесь для того, чтобы сделать вам предложение. Я прошу вас выйти за меня замуж.

— Предлагаете выйти замуж? — прервала она внезапно, как будто только вдруг поняла это. — Так вы не получили мое письмо!

Он отрицательно покачал головой.

— Вчера я вылетел в Афины, откуда полетел в Англию. Возможно, оно не застало меня дома.

Она пыталась что-то сопоставлять. Его желание к ней возрастало с тех пор, как она покинула Крит, очевидно, поэтому он решил приехать и предложить ей руку и сердце. Насколько она могла судить, это был решительный шаг. Что же будет, если желание возобладает? Эллин наклонила голову, чтобы скрыть улыбку. Желание… на какое-то мгновение это слово, словно нож, полоснуло ее по сердцу. Она была глупа, лелея свои мечты, но кто от этого может уберечься? Понимает ли Симон что обидел ее? Очевидно, он считает, что она должна быть польщена. Ненависть жгла ее, как огонь, смешиваясь с любовью так же, как это было в прошлый раз. Но сейчас, казалось, любовь ушла, и остались только тлеющие угли от костра. Она не желала ничего — только сделать ему так же больно, как он сделал ей. Ему бы следовало подороже заплатить за нанесенную обиду, которая добавилась к его счету, который уже и так был велик. Один жестоко обманул ее, обещав жениться, а потом вдруг уехал с какой-то другой женщиной. Он оставил ее одну с ребенком, без всякой финансовой поддержки. А этот! «О мужчины!» Так, бывало, восклицала тетушка Сью. Любовь — слишком большая роскошь в этом маленьком мире. Эллин перевела взгляд на Симона. Она заметила его отрешенность. Ее жизнерадостная улыбка вызвала в нем доверие, и он отдыхал, лежа на кушетке. Итак, он рассчитывал найти тот великий шанс в любви с женщиной, которая, должно быть, была строгой и целомудренной до того, как повстречалась с ним.

Любовь в ней смешивалась с ненавистью, но она глубоко прятала последнее, чтобы произвести впечатление. Какая прекрасная возможность отомстить. Как шокирован он, верно, будет! Невинная девушка, как он и ожидал…

Эллин представила его бесконечное отчаяние. Автоматически ее взгляд устремился на небольшую фотографию. Медленно она подошла к шкафу и осторожно вынула фотографию. Он, возможно, не утруждал себя, ломая голову над тем, чья это фотография и что это за ребенок. Да, Джинкс придется учить добавлять к ее имени Марсленд. Это просто необходимо.

Она подошла к окну и долго смотрела на улицу. Услышав голос, она обернулась и увидела, что он улыбается. Как о многом напомнил ей этот голос — так он обращался к ней на корабле, когда настаивал на том, чтобы остаться у нее в каюте. Она вдруг ясно себе представила, каким ужасным будет для него известие, что его одурачили, что вместо того, чтобы жениться на невинной девушке, он взял в жены женщину с внебрачным ребенком. Какое несчастье для грека, а в особенности для критянина. Симон Дьюрис никогда не переживет этого.

А потом каждый из них жил бы своей жизнью; он наслаждался бы женщинами, когда хотел, она бы жила в свое удовольствие в роскоши, спокойно… Да, как часто она посмеивалась над собой, представляя свою жизнь с богатым мужем… И вот она преуспела. Да, она будет жить в роскоши со своим ребенком, о котором никогда, ни на одну минуту не сожалела. Она вытерпит все ради Джинкс. Эллин чувствовала, что он очень скоро может сделать из Джинкс такого ребенка, каким она, Эллин, хотела бы ее видеть.

— Ну, Эллин, и каков же ваш ответ? — спросил он, поднимаясь и подходя к ней. Он взял ее руки в свои так нежно… как только искренний любовник мог это сделать. Она пыталась сдержать ком в горле, стараясь не думать о том, что он мог бы влюбиться в нее на корабле, как сама она влюбилась.

— Так вы собираетесь выйти за меня замуж и поехать со мной жить на Крит?

Такие мягкие интонации, такие нежные… Вдруг она усомнилась в том, что все правильно понимает. Определенно, во всей этой ситуации было что-то крайне странное и, в особенности, в его предложении жениться. Она вздохнула, убеждая себя, что ей необходимо использовать преимущество, чтобы получить счастье, так неожиданно свалившееся на нее.

Она мельком взглянула на часы: Джинкс должна была вернуться меньше чем через полчаса. Она будет завершающим моментом в плане отмщения, поэтому Симон не должен пока видеть ребенка. Эллин подумала, что надо отделаться от него в течение следующих пятнадцати минут.

— Да, я выйду за вас замуж, — сказала она, изображая покорность. Внутри же она так удивлялась готовности Симона забыть, что она приняла это предложение, лишь для того, чтобы жить в роскоши и комфорте, который он, несомненно, в состоянии был ей предоставить. Она полагала, что он покупал ее; да, пусть он считает, что совершил выгодную сделку!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Джинкс взглянула вниз и увидела остров Крит, лежащий, как прекрасный драгоценный камень, вделанный в спокойную гладь Эгейского моря.

— Ты думаешь, что мой новый папа будет любить меня? — спросила Джинкс чуть ли не в двадцатый раз. — И, не давая времени Эллин для ответа затараторила дальше: — Почему ты не разрешила мне быть подружкой невесты на твоей свадьбе? Мне не понравилось находиться в это время у моей тети Эстеллы, — и я бы не обиделась, если бы узнала, что вы женитесь. Почему я не могла стать подружкой невесты? — снова спросила она.

— Тише, милая, — прошептала Эллин, заметив любопытные взгляды пассажиров с ближних сидений. — Я уже говорила тебе, что у меня не было никаких подружек невесты. — Она хлопнула рукой по сиденью рядом. — Садись и помолчи несколько минут. Мы почти на месте, и нас будет встречать большая легковая машина.

— Легковой автомобиль! — выдохнула Джинкс. — Мой новый папа поведет его?

— Нет, малышка. Его сейчас нет дома. Он должен был срочно уехать сразу же после нашей свадьбы, потому что ему необходимо решить некоторые свои дела. Так что мы его пока не встретим. — У Эллин вырвался вздох. В тот момент, когда Симон сказал ей, что ему надо быть в Афинах утром следующего дня после свадьбы, она почувствовала только облегчение. Он хотел, чтобы она немедленно уволилась с работы и вместе с ним уехала в Грецию, но она отказалась, не желая подводить своего шефа, так как тот испытывал недостаток в служащих; и в любом случае, ей еще много чего надо было сделать дома до того, как покинуть его. Поэтому Симону пришлось покинуть свою невесту, ставшую его женой всего несколько часов назад, и они должны были встретиться на Крите через несколько дней. Эта короткая отсрочка казалась посланной Богом для нее, испытывавшей нервное напряжение от сознания того, что ее плата намного превосходит ее возможности. Эллин чувствовала, что не может открыто встретить событие, через которое должна пройти, до тех пор, пока ее жизнь не войдет в нормальное русло, которое она предусматривала. Но сейчас это событие вновь вошло в ее жизнь, и она была даже больше напряжена в основном из-за того, что Джинкс будет присутствовать при встрече ее и Симона. Лучше бы она ожидала одна несколько часов его возвращения из Афин.

— Ты считаешь, что мой новый папа позволит сидеть у него на коленях? — Джинкс села около Эллин и крепко сжала ее руку. Эллин никогда не видела ее такой возбужденной.

— Я не знаю, дорогая… Наверное, — Эллин никак не могла представить Симона совершенно не обращающим внимания на ребенка. В его манере поведения была некая мягкость, которая могла сыграть положительную роль, к тому же Джинкс была очень симпатичной, и в самолете она уже завоевала всеобщую симпатию.

— Это ужасно… ждать. Когда он вернется домой к нам?

К нам… Неожиданно слезы брызнули из глаз Эллин, и без всякой причины она вспомнила, что шептал ей Симон, когда одевал ей на палец кольцо: «Агапи моу, сагапо».

Она спросила его, что это значит, но он только улыбнулся.

— Очень скоро, моя малышка, — сказала Эллин в ответ на вопрос Джинкс, — через несколько часов после нашего прибытия он будет дома. Понимаешь, он плывет на яхте, потому что некоторые из его друзей по бизнесу вместе с ним, и они ведут переговоры во время путешествия. Он будет с нами к вечернему чаю.

— Я буду послушной, правда! — Джинкс, однако, не могла успокоиться, и Эллин подозревала, что ей очень хотелось бы начать прыгать вверх-вниз, как она неизменно делала, если желала выразить свои чувства.

Самолет снижался и наконец побежал по полосе. Шофер уже ждал; он дважды взглянул на маленькую девочку, спешащую вприпрыжку рядом с Эллин, но его голос звучал без удивления, когда он говорил:

— Добро пожаловать, с возвращением, госпожа Дьюрис. — Он взял ее багаж и положил в машину.

Джинкс очень тихо уселась на свое место и стала смотреть в окно, лицо ее было бледным, губы крепко сжаты.

— Дорогая, ты плохо себя чувствуешь?

— Да… Как ужасно ждать! У меня очень болит животик, но это ненастоящая боль — это боль, которая только усиливает мое желание встретить нового папу.

Эллин шлепнула ее по губам. Когда она вступила на опрометчивый путь реванша, она не очень задумывалась о чувствах Джинкс. Будущее ребенка и его комфорт были важными факторами, заслоняющими большую часть мыслей Эллин и вычеркнувшими психологические аспекты. Однако даже если Симон не будет обращать внимания на ребенка, Джинкс смирится с этим. «Дети обычно привыкают к таким вещам». Эллин заметила, что шепчет слишком громко.

Симон приехал как раз перед вечерним чаем. Эллин уже распаковала свои вещи и вещи Джинкс. Естественно, для Джинкс не была выделена спальня, и Эллин думала, что на первых порах она оставит спать ребенка в своей кровати — двухспальной большой кровати, которая стояла в комнате и на которой Симон собирался спать с ней. Позже, когда она познакомится с этим большим домом, Эллин выберет прекрасную комнату для Джинкс и обставит ее такой мебелью, которая понравилась бы маленькой девочке.

Эллин не знала о приезда своего мужа, пока он не постучал в дверь ее спальни и не вошел. Она быстро повернулась от ящика шкафа, в который укладывала нижнее белье Джинкс. Несмотря на то что она приготовилась к этому суровому испытанию, Эллин знала, что лицо ее побледнело. Какой-то момент ее обуревала мысль сказать правду о Джинкс. Но она сумела собраться, думая о своем реванше и больше всего о том желании, которое Симон имел в виду, прося ее выйти за него замуж. Она не хотела быть такой женой. Она не была Эстеллой, желающей продать свое тело за материальные выгоды.

— Итак, ты благополучно прибыла? — Симон вздрогнул, глядя недоверчиво на маленький смерч, возникший в туалетной комнате и двинувшийся в его сторону.

— Ты мой новый папа? — Джинкс глядела вверх на гиганта, стоящего около нее, и добавила беззвучно: — Мамочка не говорила мне, что ты более привлекательный, чем новый папа Дэррил. Ох, но я думаю, ты очень хороший!

Джинкс сжала ладони, будучи в неведении о том, какой удар она наносит мужчине, который продолжал стоять, глядя на нее довольно долго, пока его взгляд не перешел на Эллин.

— Почему ты не попросил у мамочки разрешить мне быть подружкой невесты? Это было несправедливо — заставлять меня уйти к моей тетушке Эстелле, вместо того чтобы быть на свадьбе. — Веснушчатое лицо светилось улыбкой лишь несколько секунд; после того, как эта жалоба была объявлена, Джинкс, больше не в силах сдержаться, начала прыгать вверх-вниз на ковре. Симон, чей взгляд вновь переместился на Джинкс, смотрел на нее в полном изумлении; лицо его медленно краснело.

Эллин же, напротив, была белой, как ее блузка, и тяжелый ком страха стоял в ее горле, перехватив дыхание.

— Что происходит? — Он выглядел беспомощно, пока не демонстрируя гнев, который Эллин с тревогой ждала. — Этот ребенок…

Симон повернулся к своей жене, выразив предельное изумление. Он не мог поверить своим глазам.

— Этот ребенок, — повторил он, — она ведь не твоя?

Горло Эллин никак не могло произнести нужные слова.

— Нет, она м-моя дочь.

— Меня зовут Джинкс, — вставил ребенок приветливо, продолжая подпрыгивать, хотя Эллин пыталась утихомирить ее. — Джинкс Хилари.

— Хилари? — строгие интонации Симона не значили почти ничего для Джинкс, которая в тех же приветливых тонах добавила:

— Марсленд. Джинкс Хилари Марсленд. — Она смеялась в лицо ему, ее щеки пылали от возбуждения.

— Мамочка говорила, что я должна добавлять…

— Успокойся, милая, и стой тихо.

Джинкс сделала, как она сказала, скрестив руки на груди, — манера, которая проявлялась в случаях, если что-нибудь влияло на ее чувства. Если откровенно, она была потрясена своим «папой» — таким дьявольским стало его лицо. Эллин не могла осмелиться взглянуть на него. Она не хотела, чтобы Джинкс присутствовала при раскрытии ее планов, но сейчас она чувствовала невыразимую благодарность, что она здесь. Ее муж никогда не убьет ее на глазах ребенка. Угнетающая тишина наступила в комнате; темный цвет на щеках Симона выдавал кипящую ненависть, и даже Джинкс заметно поддалась влиянию этой атмосферы, потому что смотрела на Симона и Эллин из-под нахмуренных бровей.

— Я не верю этому, — заявил наконец Симон. — Она не может быть твоим ребенком. — Но его рот оскаливался, и в черных глазах горел гнев. — Твоя дочь! — Его ноздри дрожали, он сделал шаг к Эллин, и она отстранилась к окну.

— Скажи это снова — повтори это!

— Джинкс — моя дочь… — Как спокойно звучал ее голос! Она, должно быть, оцепенела от страха. — Мне было семнадцать, когда она родилась…

— Ее отец?

— Он умер, — Эллин продолжала свою хорошо отрепетированную выдумку. Симон был одурачен: вместо целомудренной девушки, которую он «купил», он оказался с женщиной с ребенком. Эллин умудрилась сказать, что никогда не была замужем за отцом Джинкс, и закончила свою речь высказыванием Симону причины, по которой хранила в секрете существование Джинкс.

— Я говорила, что отплачу тебе, если выпадет случай. Но ты также расплачиваешься и за то зло, которое отец Джинкс причинил мне. Он обещал на мне жениться, а потом сбежал с кем-то еще, оставив меня с Джинкс. Он был умный, как и ты, Симон, но ты одурачен…

В пару прыжков расстояние между ними было покрыто, и Эллин почувствовала такую боль в схваченных руках, что закричала:

— Не надо… Я… — Она попыталась вырваться и в своем паническом состоянии чуть не выплеснула правду. Но слова застряли в горле как раз вовремя. Сказав правду, она не только отказалась бы от мести, которую предусмотрела. Важнее мести для Эллин был тот факт, что она, признавшись, не смогла бы держать дистанцию между собой и Симоном. Ведь она практически стала бы его подругой по постели, имея желание остаться одной. Нет, повторяла она снова себе, она не Эстелла. Эллин стойко подбадривала себя, сознавая, что эти ужасающие сцены скоро кончатся.

— Я обманут? — Его руки сжимались неумолимо. — Да, я допускаю это, но клянусь Богом, ты пожалеешь.

Он был как дикарь, когда начал трясти ее, но он не принял в расчет Джинкс. С двумя огромными слезинками, катящимися по щекам, она перескочила через комнату и начала яростно бить ногами по лодыжкам Симона. Ее пальцы вцепились в его брюки, а зубы пытались прокусить его одежду.

— Оставь мою мамочку в покое, — кричала она, не сумев достичь своей цели укусить его. — Я ударю тебя по голове, если ты не отойдешь от нее. Отойди! Ты — свинья, и я ненавижу тебя…

— Джинкс! Прекрати! — сказала Эллин дрожащим голосом, наблюдая, как Джинкс продолжает пинать его. Он пытался остановить Джинкс, стараясь оторвать ее от себя, но она продолжала цепляться за его брюки.

— Ты — отродье! — Он ухмыльнулся, наконец оттащив ее от себя, храброго маленького драчуна, еще дико пинающегося, но теперь впустую.

— Это моя мамочка, и я защищаю ее! Я врежу тебе…

— Сделай это, Джинкс. — Голос Эллин был похож на слабый шепот: она чувствовала себя почти больной от страха, преследовавшего ее, и от дикого сердцебиения. Все это скоро кончится. Сцена, подобная этой, предполагалась; она готовила себя к ней. Через несколько минут Симон покинет ее и Джинкс, и с этого момента он пойдет своим путем, оставив ее идти своим.

— Ты не должна использовать такие слова…

Слезы навернулись Эллин на глаза, как только она увидела своего ребенка, обиженно плачущего и глядящего на мужчину, который держал ее крепко, но без той жестокости, которую он проявил по отношению к Эллин.

— Мамочка г-говорила, что у меня есть н-новый папа и что он… он позволит мне сидеть на е-его коленках, как новый папа Дэррил… — Джинкс остановилась, захлебнувшись рыданием; ее губы дрожали, слезы струились по веснушчатому лицу, и маленький кулачок двигался под вздернутым носом, потому что из него закапала влага. — Я д-думала, ты будешь х-хорошим папой для меня. — Ее губы вновь задрожали, она смущенно тряхнула головой, изучая его лицо немного недоверчиво. — Я так долго ждала с тех пор, как мамочка рассказала мне о тебе, это было так ужасно — ждать. И ты в первый момент выглядел привлекательно — но зачем ты тряс мою мамочку? Ты сделал ей больно, — сказала она ему откровенно, начав снова дико пинаться, но не в силах ударить по ногам обидчика. — Я убью тебя камнем до смерти, если ты тронешь ее опять! И я покусаю твои руки…

— Джинкс! — Но Джинкс остановило нечто другое, нежели голос Эллин — сильный шлепок по ноге, и, будучи отпущенной, она села на пол и уставилась на красное пятно, которое быстро росло. Изумившись от такого обращения с ней, которого она никогда не испытывала, Джинкс подняла через некоторое время голову и пристально поглядела на Симона.

— Это лишь от того, что ты больше меня, — кипятилась она, ее рот округлился и сузился, как происходило всегда, когда в ней кипела ярость. — Но подожди только, пока я вырасту! Когда я вырасту, я убью тебя за то, что ты обижал мою мамочку!

Вытерев кулачками глаза, она высунула розовый язычок и слизнула слезы, катящиеся к ее рту.

— Мамочка, я не хочу здесь оставаться. — Встав, Джинкс подошла к ней и уткнулась лицом в ее юбку. — Поедем опять домой. Пожалуйста, мамочка. Я хочу уехать назад, в мой дом.

— Мы не можем этого сделать, милая. — Эллин обняла девочку, не осмеливаясь поднять голову и встретиться взглядами со своим мужем. — Это дом, который теперь только и есть у нас, и мы должны остаться здесь…

— Вы должны? — грубо прозвучало со стороны Симона. Его лицо слегка побледнело, а руки сжимались и разжимались, как будто хотели уничтожить какую-то непереносимую боль внутри него. — Это, видимо, твоя идея, но не моя. Ни ты, ни это твое распущенное отродье не останетесь в моем доме. Вы покинете его, как только я смогу организовать это!

Но, конечно, эта угроза была произнесена в момент вспышки гнева, и Симон не сделал попытки привести ее в исполнение. Он был женат, и по прошествии времени скоро стало очевидным, что он примирился со своей женитьбой. И, как Эллин догадалась, он выбрал свой путь, предоставив ей выбирать свой. Он часто отлучался из дома на неделю или больше, и в этих случаях Эллин охватывал своего рода покой. Она получала удовольствие от общения с Джинкс, которая с детской непосредственностью скоро забыла сцену, из-за ее вмешательства не ставшую такой ужасной, как ожидала Эллин. Все, что мог сделать Симон, — так это оставить их одних, что Эллин вполне устраивало.

Однажды вечером, уложив Джинкс в постель, она вышла на террасу и с испугом обнаружила там своего мужа, который стоял и смотрел в темноту на очертания тюрьмы, в которую ему наверняка хотелось упрятать Эллин. В профиль он выглядел почти дьяволом и когда повернулся, почувствовав ее присутствие, его лицо походило на маску ненависти, которая вызвала дрожь в позвоночнике Эллин. Она повернулась, чтобы уйти, но его грубый голос остановил ее, и она послушно сделала движение в его сторону, встав в некотором отдалении от него. Ее сердце учащенно забилось и одновременно заныло; эта ночь напоминала ту, что была на корабле, с высоко поднявшейся круглой луной, разливающей свет по окружающему их морю, мерцающему отблеском серебряных звезд. Сладкие запахи доходили с холмов, доносимые летним бризом, на который древние мореплаватели полагались в интересах удачного плавания. Он струился в волосах Эллин и ласкал ее щеки, прохладный и нежный, точно такой, как на судне, когда они с Симоном стояли на палубе в первые утренние часы.

— Как у тебя с деньгами? — последовал совершенно для нее неожиданный вопрос, когда наконец ее муж смог заговорить с ней.

— У меня еще есть немного от продажи мебели, — сказала она, раздумывая, какую сделала ошибку, выйдя сюда. Она обычно знала, где был Симон, и считала, что сейчас он работает в своем кабинете, потому что заметила, что там горит свет.

— Я выдам тебе деньги на расходы. Ко мне должны прийти друзья на обед вечером на этой неделе, и тебе нужно одеться. Обратись за этим к Гераклиону. Дендрас свозит тебя туда на машине. — Небольшая пауза — и тем же грубым тоном: — Я сообщил всем, что ты вдова, поэтому на всякий случай помни это. Пощади меня, и, Божьей милостью, ты вымолишь прощение.

— Хорошо, Симон.

Она стремилась скорее расстаться с ним, но боялась сделать это, потому что отчасти чувствовала, что он сам подаст знак, когда больше не будет нуждаться в общении с ней.

— Относительно твоей дочери. Может, ты ее устроишь в школу?

Эллин, прищурившись, взглянула на него, очень удивившись такому неожиданному интересу к ребенку, которого он до сих пор игнорировал, как игнорировал девушку, которую считал ее матерью.

— Я ее учу сама.

— В Сфакии есть школа. Ты лучше подготовь ее для поступления. Дендрас будет отвозить ее по утрам и привозить обратно.

— Это греческая школа?

— Конечно, но английский в ней изучают.

— А разговор? Я считаю, Джинкс совсем не может говорить по-гречески.

— Я не ожидаю, что она может, — с ноткой сарказма ответил он. — Но она быстро выучит его. — Симон строго взглянул на Эллин. — Если ты и она собрались остаться здесь, тогда она, по крайней мере, должна выучить греческий. Джинкс будет в обществе греков, когда станет старше, ее друзья будут греки.

— Да. Я допускаю, что будут.

Симон казался более дружелюбным. Он снова уставился на крепость, ветер трепал его черные волосы, луна освещала лицо. Эллин чувствовала досаду, сожаление и одиночество. Казалось, сердце ее остановилось, пока она разглядывала его, и впервые она ощутила легкое раскаяние, что так сильно увлеклась желанием отплатить ему не только за его грехи, но и за грехи Кита. Что хорошего из этого вышло? Чего она достигла своими поступками? Правда, она получила все и ничего не дала взамен; она имела богатого мужчину… но каким-то образом события в целом начинали раздражать ее.

В день званого обеда Джинкс была исключительно озорной, и с привычным ей буйством совершила прыжок с третьей ступеньки на коврик, на котором она заскользила по холлу, с треском врезавшись во входную дверь. Эллин узнала об этом, когда, услышав рев, прибежала из комнаты отдыха, где листала журнал. Из носа Джинкс текла кровь, а рукой она держалась за локоть.

— Джинкс, милая, что ты сделала? — Нагнувшись, Эллин взяла ее на руки и потащила наверх в спальню, где уложила.

— Ты, бедный ребенок! Как это случилось с тобой?

— Я каталась на коврике, — всхлипнула Джинкс. — Ох, моя рука, она горит… — Она замолкла и разразилась новым ревом от боли. — Почему она горит?

— Потому что ты скользила по полу и упала.

Вздыхая, Эллин пошла в ванную комнату, где в шкафу хранилась аптечка первой помощи, и после того, как обработала и перевязала раны ребенку, дала Джинкс слабое снотворное и отправила спать на все послеобеденное время. К чаю Джинкс проснулась с сияющими глазами и, смеясь, сказала, что голодна. Эллин посидела с ней, почитала и успокоилась, увидев, что Джинкс не сильно пострадала от столкновения с дверью.

— Что мне с тобой делать? — спросила она с легким укоризненным покачиванием головой. — Когда же ты в самом деле научишься себя вести? А как ты разговариваешь? Все эти жаргоны, которые ты подхватила в школе, в Англии, должны быть забыты, поняла?

— Я пытаюсь не говорить этого, но так выходит.

Большие глаза искрились шаловливой ухмылкой, но, заметив недовольное выражение лица Эллин, Джинкс сползла к краю кровати и обвила руками ее шею.

— Можно я поцелую тебя, мамочка?

В ответ Эллин сама поцеловала ее в щеку и прижала к себе. Ей казалось невероятным, что она могла бы относиться с такой любовью к какому-нибудь другому ребенку. Эллин просто обожала Джинкс.

— Пойдем, — сказала она наконец, — время чая, а ты только что говорила, что голодна. Мы вместе попьем чай во внутреннем дворике. На свежем воздухе.

— Хорошо, — Джинкс взглянула на свою забинтованную руку, когда вставала с постели, затем подошла к зеркалу взглянуть на пластырь на своем лбу:

— Я похожа на раненого солдата, правда?

— Ну конечно. А мне нужно тебя одеть…

— Из-за того, что у меня рука перевязана?

— Да…

Подскочив к креслу, где была кучей свалена ее одежда, Джинкс схватила ее и притащила в кровать. Эллин удивленно смотрела на нее. Она спросила:

— Что это значит?

— По сравнению с обидами? — Джинкс подхватила изящную розовую юбку и натянула себе на голову. — Это значит: все не имеет значения.

— Ты научилась этому в школе?

— Да, наверное, — Джинкс нахмурилась и потрогала свою забинтованную руку. — Карлос Лукна сказал это мне. Он мой школьный товарищ. Но я поколотила его вчера очень крепко, потому что он подсмеивался надо мной в классе, когда я не могла понять учителя. Я научила его не смеяться надо мной, он ревел, как будто я сильно его ударила.

— Джинкс, — сказала Эллин строго, глядя, как она одевается, — если кто-нибудь придет сюда жаловаться на тебя, я буду очень сердиться. Папе это совсем не нравится, поэтому прекрати драться с маленькими мальчишками.

— Он не мой папа! Я не люблю его, и он не любит меня.

Неожиданно Джинкс ударилась в слезы. И лишь когда она начала говорить, Эллин поняла, что ребенок тайно беспокоится из-за их отношений с Симоном.

— Почему он не любит меня, мамочка? Я ничего дурного не делала, за исключением того, что пинала его, когда он обижал тебя. Я думала, что у меня будет папа, когда мы приехали сюда жить. Но у меня нет отца. Он никогда не позволяет мне посидеть у него на коленях и не берет меня гулять с собой, как новый папа Дэррил. Он также берет на прогулку и маму Дэррил. Они все вместе гуляют по берегу реки, собирают полевые цветы и любуются птичьими гнездами…

Она подошла и встала напротив Эллин.

— Все совсем не так, как мне представлялось. Я бы очень хотела понравиться папе — я говорила об этом, правда?

— Да, милая, ты говорила мне это, — Эллин почувствовала маленький болезненный ком в горле. Следует ли ей сказать Симону правду и положить конец тому, что для всех становилось непереносимым. Если сказать ему правду, то надо быть готовой стать его женой, потому что это последует неминуемо. Эллин хлопнула себя по губам. Она не смогла бы стать такого сорта женой для Симона, не любя так, как прежде. Она привыкла отдаваться целиком, просто потому, что не была способна сопротивляться, он же, напротив, мог только брать, и не был способен дать потому, что все, что он испытывал к ней, — это тяга к ее телу. Ничего духовного, никаких глубоких переживаний… важных элементов для полной взаимной близости. Нет, решила Эллин, она не может сказать Симону правду и пойти на такого рода взаимоотношения. Должно быть все или ничего.

— Дендрас говорил мне, что господин Симон имеет прекрасную яхту, но он никогда не берет тебя и меня на нее, так ведь? Но я так хотела бы попасть на яхту, потому что никогда не была ни на одной за всю свою жизнь! — Джинкс провела рукой по своим влажным щекам, затем громко фыркнула: — О, мне нужен носовой платочек!

Эллин дала ей платок, и она с силой высморкалась в него.

— Ты не должна звать его господин Симон, малышка. Попробуй думать, что он твой папа… — Она прервалась на полуслове, увидев, что Джинкс качает головой.

— Он не хочет быть моим папой. Я не хочу, чтобы ты выходила за него замуж. Ты можешь выйти замуж за кого-нибудь другого, кто будет любить меня, подбрасывать меня на руках и… всякое другое, — закончила она неопределенно. На ее глазах снова выступили слезы. — Можешь ты бросить его и выйти замуж за кого-нибудь еще?

Эллин покачала головой, неспособная произнести ни слова в течение длительной паузы.

— Нет, милая, это невозможно. Это наш дом, и мы должны в нем оставаться. Нам некуда больше уходить.

Эллин начала понимать, что внесла в свою жизнь полную неразбериху, стремясь осуществить безрассудное желание мести. К тому же, могла ли она отвергнуть предложение Симона о замужестве, даже если бы не была заинтересована в реванше? У нее не было другого выбора, как принять его предложение. Это казалось в то время большим счастьем. Эллин старалась даже не думать, где бы она с Джинкс оказались теперь, если бы она отвергла предложение Симона. Джинкс, наверное, забрали бы от нее.

— Ты думаешь, он сможет полюбить меня, когда я немного подрасту? — с надеждой спросила Джинкс. — Понимаешь, ему могут не нравиться маленькие девочки, но, может, ему нравятся они, когда станут чуть-чуть старше?

— Я уверена, он скоро полюбит тебя, — Эллин глубоко вздохнула, сказав это. Обратит ли Симон когда-нибудь внимание на Джинкс? Она, Эллин, верила, что в нем проснется интерес к ребенку, но до сегодняшнего дня весь интерес выразился в том, что Симон предложил устроить ее в школу.

— Давай, я улыбнусь ему и посмотрю, ответит ли он мне улыбкой, — Джинкс задумчиво замолчала. — Как ты думаешь, возьмет он тебя и меня на свою яхту, если я вежливо попрошу его? Мы могли бы совершить плавание на другой остров, правда?

— Да, Джинкс, могли бы. Но ты не должна просить его взять тебя на яхту. Он очень занят, понимаешь, и у него нет лишнего времени. — Эллин старалась не думать о том, что Джинкс попросит и получит отказ.

— Я хочу, чтобы ты вышла замуж за другого мужчину, — вздохнула Джинкс, повторив то, что она только что говорила. — Я думала, что у меня будет папа, как у Дэррил. — Она вдруг замолчала и резко ударила по чему-то в воздухе.

— Кошмар! Лови! Он там, на верхней части стены!

Эллин взглянула на комара, но не сделала попытки убить его.

— Я не могу прихлопнуть его на стенке, — сказала она.

— Почему? — глаза Джинкс излучали своего рода садистское желание. — Они наполнены кровью, потому что напились твой крови длинным жалом, жалом! — Жало это длинная вещь наподобие языка, которая проникает в тебя и высасывает твою кровь. Убей его, мамочка, — быстро, пока он не укусил меня…

Схватив полотенце из ванной комнаты, Эллин умудрилась поймать им комара, но даже после этого она не могла убить его и направилась к открытому окну. Она вытряхнула полотенце, позволяя насекомому улететь, и с любопытством выглянула. Симон стоял внизу, на веранде. Руки его были засунуты в карманы, голова поднята. Он созерцал прибрежные волны, там где около самого берега покачивалась прекрасная яхта, судно, которое сыграло столь впечатляющую роль в ее жизни, а также и в его, как это потом выяснилось. Не окажись Эллин на борту этой яхты, они бы никогда не поженились с Симоном, поскольку расстались бы на берегу покрытого цветниками острова Родос. Она снова перевела взгляд на мужчину, стоящего внизу. Сколько времени он там находился, тихий и одинокий? Что-то защемило в ее душе, потому что, даже не видя его лица, она каким-то образом знала, что он задумчив и грустен.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Эллин купила белое платье для званого обеда, и когда она вышла из своей комнаты, Симон встретил ее в коридоре, покрытом широким толстым паласом. Взгляд его черных глаз обвел всю ее фигуру, прежде чем остановился на лице. В нем было презрение, но и легкий налет печали — да, сейчас это было явно заметно.

Он сказал ей, грубо обрывая ее размышления:

— Не забудь, что я говорил о твоем вдовстве.

— Я не забуду, — пообещала она и в порыве нахлынувших чувств нежности и раскаяния опять чуть было не решилась рассказать ему всю правду. Она вдруг подумала о своих недавних сомнениях и раздумьях, о странных обстоятельствах его приезда в Англию с предложением руки и сердца и о неприятном сознании того, что все было не так просто и за всем этим крылось что-то еще. И все время она возвращалась к мысли о том, что он желал ее и только поэтому предложил выйти за него замуж; его недавнее признание в этом наполняло ее безысходностью, это была реальность, которую невозможно было забыть.

— Да уж постарайся, — последовал угрюмый ответ. И удобный момент был безвозвратно потерян, теперь уже она не могла заставить себя сказать правду.

— Если ты предашь меня, то всю жизнь будешь чувствовать свою вину. Я ведь тебя уже предупреждал.

От этих слов она зарделась, но все же ответила спокойно и с достоинством, на что его стальные глаза холодно блеснули.

— Давай спустимся вниз, Джинкс еще не спит, и мы можем потревожить ее своим разговором.

Его сопротивление чувствовалось и во время затянувшегося молчания, но упоминание о ребенке, казалось, произвело в нем перемену. И он уже смягчившимся голосом стал расспрашивать о ней. Эллин рассказала о недавнем инциденте, не упоминая, однако, его причины, но Симон хотел услышать все подробности этого происшествия, и у Эллин не оставалось иного выхода, как все ему рассказать. Он нахмурился и покачал головой, исподлобья глядя на жену. После напряженной паузы он угрюмо заметил, что она не имеет никакого представления о воспитании ребенка. Эллин смутилась от этой критики, но, как ни странно, одновременно с этим она почувствовала большое облегчение, ведь он все же интересуется делами Джинкс. Может быть, он сам займется ребенком и хоть немного приучит ее к порядку. Тогда совесть Эллин была бы спокойна, она ведь хочет вырастить кроткую и покладистую дочь, которая бы нравилась всем окружающим. Конечно, сейчас она очаровательна со своими детскими капризами, но в дальнейшем люди перестанут находить такое поведение соответствующим ее возрасту.

— Я знаю, что недостаточно строга с ней, — призналась Эллин, — тетушка Сью всегда мне это говорила. Но Джинкс нужен отец. — Она запнулась. Не стоит говорить подобные вещи Симону, кому угодно, только не ему. Хотя в душе она не раз соглашалась с мнением тетушки.

С минуту он молча смотрел на нее, казалось, задумавшись. Затем, не отвечая на ее последнюю реплику, спросил:

— Какие-нибудь повреждения? Она сильно поранилась?

— Ранка на голове, из носа шла кровь. И на руке содрала кожицу, когда упала. Было много крови.

К ее удивлению, его лицо затуманилось, когда он услышал об этом, и он опять покачал головой с таким менторским видом, что привел ее в состояние полнейшего смятения.

— Да, надо надеть на нее узду. — Легкий вздох, сорвавшийся с его губ, заставил ее изумленно вздрогнуть и пристально посмотреть в его лицо. Она не могла понять это странное, немного грустное и задумчивое выражение.

— Так, ты говоришь, она сильно ушиблась?

— С носом и с головой уже все в порядке. Но мне кажется рука еще не скоро заживет.

Глядя вверх на него, Эллин почувствовала, что этот разговор облегчил ей душу. Ведь сейчас он впервые говорил с ней спокойно и дружелюбно, с того злосчастного вечера, когда она, думая, что мужа успокоят уверения в том, что она была обманута сказала, что Джинкс ее дочь.

— Что ты приложила к ранке на руке?

— Да какую-то мазь, которую я нашла в аптечке. Ей сразу стало легче.

— У меня есть прекрасное средство от таких ран. Могла бы мне сразу сказать. Ну ладно, посмотрим, как будет дальше. Не стоит отправлять ее завтра в школу, ведь кто-нибудь может ее толкнуть и ушибить. — Разговаривая, они прошли мимо двери в спальню Эллин и сейчас стояли на верхней площадке лестницы. Симон такой высокий и подтянутый в своем безукоризненном светло-сером костюме, Эллин маленькая и хрупкая рядом с ним. Вдруг ей вспомнилась характеристика, которую когда-то дала ее тетушка мужчинам с Крита: «…похожие на орлов, они горделивей, стремительней, выше, прямее других греков; шагают размашисто, осанка у них королевская, и все другие мужчины сразу уступают им дорогу». Эта мысль сменяется другими воспоминаниями. Палуба корабля, завистливые взгляды в ее сторону и слова Донны: «Он из тех мужчин, от которых невозможно отвести глаз, я просто уверена, что каждой девушке на корабле обидно, что он выделяет из всех тебя». Ах, с каким восторгом были тогда сказаны эти слова! Эллин задумалась; оказывается, старая рана все еще болит. Симон нежный любовник, внимательный спутник, щедрый друг, покупавший все, чего бы ей ни захотелось, и даже больше. Да, это все было с ней, и она дорожит этими воспоминаниями. Он же сделал все, чтобы она чувствовала себя в безопасности, чем потом и воспользовался.

В течение всего вечера Эллин часто чувствовала на себе взгляд мужа, а когда она поднимала глаза и смотрела ему в лицо, вид у него был задумчивый и обеспокоенный. Один раз его губы даже скривились под наплывом каких-то переживаний, и ему не сразу удалось взять себя в руки. И о чем он думал, глядя на нее такими глазами? Был ли он полон ненависти? Ведь критяне умели ненавидеть с огромной всеразрушающей силой. «А вдруг это любовь», — подумала она. Могли ли они любить так же неистово?

После ужина, когда все три пары сидели во внутреннем дворике и пили кофе, вдруг внезапно появилась Джинкс, одетая в кружевную ночную сорочку. Лицо ее со страдальческими складочками у рта было распухшим от слез. Здоровой рукой она держалась за свой забинтованный локоть. Судорожно всхлипывая, она двинулась навстречу Эллин, которая уже вскочила со своего стула и взволнованно смотрела на нее.

Все присутствующие повернулись в сторону девочки, лица гостей осветились улыбкой. Лишь Симон оставался серьезен и мрачен. Ну и, конечно, сама Эллин, побледнела от беспокойства.

— Что случилось, солнышко мое? — спросила она ласково. — У тебя рука болит?

Лицо девочки сморщилось от боли, она молча кивнула.

— Мамочка, я старалась терпеть, но я не могу. Ты ведь, правда, не сердишься, что я спустилась вниз, когда у тебя гости? — она невольно обвела взглядом комнату. — Знаешь, как у меня сильно болит!

Эллин пробормотала что-то, покидая гостей, и взяла Джинкс на руки, собираясь войти в дом. Но к ее крайнему изумлению, Симон тоже вскочил и, не дав опомниться, взял девочку и, извинившись перед гостями, зашагал в дом. Эллин шла рядом, она была поражена и испугана неожиданной выходкой своего мужа, но в то же время радовалась проявлению его заботы о дочери.

— Возьми белый тюбик в аптечке, в моей ванной комнате, — отрывисто приказал он Эллин, входящей за ним в комнату. Он усадил Джинкс на кровать и начал осторожно снимать повязку, которую Эллин наложила несколько часов назад.

— Ну давай, неси скорей!

Вернувшись в комнату, она несколько секунд помедлила в дверях. Симон осматривал рану, а широко раскрытые огромные глаза Джинкс смотрели на него с каким-то детским восторгом. Пока Эллин смотрела, ей казалось, что вот-вот маленькое веснушчатое личико склонится и прижмется к нему мокрой от слез щекой. Но заметив мать, девочка отпрянула и слабо улыбнулась, ее голосок уже не дрожал и не срывался.

— Мам, бинт сильно пристал, но мистер… мистер, — она перевела взгляд на мужчину, который в это время протянул руку, чтобы взять принесенный Эллин тюбик, — мой… мой папа снял его, и мне не было ни капельки больно.

Эллин не могла произнести ни слова, эта маленькая сцена была такой трогательной, что она боялась расплакаться. Она встретилась глазами с Симоном, когда он передавал ей тюбик, и заметила его странный взгляд и пульсирующую жилку у него на шее.

— Бинты все внизу, — обратился он к Эллин, подразумевая, что Кирия скажет, где их найти. Его тон был приказывающим и категоричным, и она недоуменно насупилась. Она не была против того, чтобы спуститься вниз за бинтами, даже наоборот, но было так странно, что Симон не велел ей позвонить и поручить Кирии самой найти бинты.

На этот раз прошло несколько минут, прежде чем Эллин вошла в комнату. Джинкс восседала на коленях у Симона, обхватив рукой его шею и прижавшись своей маленькой головой к его груди.

— Да, твоя дочь не теряет время даром. — Это было сказано бесстрастно, но почему-то эта фраза отозвалась в каждой клеточке ее тела!

— Она всегда считала, что посидеть на коленях у мужчины — это занятие очень ответственное, — пробормотала Эллин смущенно, с нервной усмешкой, — ей очень давно этого хотелось.

— Ну вот и добилась своего. — Не посмотрев на нее, Симон взял бинт и ловко забинтовал руку. — А как теперь, юная леди, получше стало? — Он мягко отстранил девочку, чтобы видеть ее лицо. Ее огромные глазищи светились, она звучно чмокнула его в щеку и опять уткнулась лбом в его плечо.

— Да, гораздо лучше. Спасибо большое… — Она взглянула на Эллин и сообщила: — А я завтра еду кататься далеко-далеко на папиной яхте. А ты поедешь? Я ведь без мамы не хочу, — заявила она Симону, вновь переключая свое внимание на него, — ей ведь можно будет поехать с нами?

— Ладно, поговорим обо всем завтра утром. А теперь ты отправляешься спать!

Джинкс радостно кивнула. Глаза у нее слипались. Симон повернулся к Эллин и попросил ее вернуться к гостям.

— Нехорошо, что мы ушли вдвоем, предоставив их самим себе, — добавил он, и Эллин, пожелав Джинкс спокойной ночи, сразу вышла из комнаты. Но Джинкс ей не ответила, она была занята разговором с Симоном, и инстинктивно Эллин задержалась за дверью, которую она прикрыла не очень плотно.

— Да, да, я пойду спать. Теперь мне надо быть хорошей девочкой, правда ведь? И не говорить плохих слов, и правильно себя вести! Надо ведь стараться быть хорошим, если у тебя есть отец, он же мужчина. И Дэррил вот тоже старается для своего нового папы, я тебе только что про это рассказывала, когда мама была внизу. Я тоже маме говорила, что буду стараться для папы, когда он у нас будет. Я правда буду, вот увидишь!

— Да ты просто обязана теперь быть паинькой, — с напускной суровостью сказал он, что подействовало гораздо сильней на Эллин, чем на Джинкс. Девочка лишь сонно улыбнулась, а Эллин, стоя за дверью, изумленно затаила дыхание, потому что за этой притворной жесткостью сквозила огромная нежность. Что же произошло в то время, когда она отлучилась из комнаты? Чудо, казалось, свершилось в считанные минуты.

— Давай, давай, красавица, укладывайся в постель. — Последовало недолгое молчание. Эллин представила, как Джинкс укладывается, и Симон накрывает ее одеялом. Через минуту он говорит «спокойной ночи», и Эллин поворачивается, чтобы спуститься по лестнице.

— Доброй ночи, папочка! Как все-таки здорово, что ты у меня есть! Агапи моу, сагапо! — произнес ребенок, и Эллин застыла, дрожа, на верхней ступеньке лестницы, схватившись за перила.

— Агапи моу, сагапо… — эти слова прошептал когда-то Симон, надевая обручальное кольцо на ее палец. Что означали эти слова? Эллин закрыла лицо руками; теперь она знала, что эти слова совсем не были выражением слепого желания, как ей показалось тогда.

— Где ты это слышала? — потребовал Симон, и Джинкс опять хихикнула.

— Ставрос Деметри мне это сказал. Мы ведь поженимся, когда подвырастем, — ребенок запнулся. Эллин легко представила Симона, неодобрительно качающего головой.

— Я хотела сказать, — исправилась девочка, — когда мы станем взрослыми. — Короткая пауза и слова: «Папочка, я люблю тебя…», сказанные пока очень робко, хотя Эллин была уверена, что глаза ее блестели озорством.

Эллин зажмурилась под гнетом своих тяжелых мыслей. Как много сразу объяснилось! Одиночество и печаль, которые она видела в глазах мужа, ее собственное недоумение, когда она думала о том, что он приехал в Англию и предложил ей стать его женой лишь из-за прихоти. Ах, как глупо она ошибалась! Ведь Симон любил ее, а все ее поступки унижали его, она сама внушала ему мысль, что он загубил свою жизнь, женившись на ней. Она с грустью подумала, что он никогда не простит ее. Просто не сможет ее простить.

Она еле выдержала остаток этого длинного вечера. И когда гости наконец разошлись, она не смогла высказать все, что было у нее на душе. Она сухо попрощалась с Симоном и повернулась, чтобы уйти, оставив его стоять спиной к окну, распахнутому в глубокую черноту ночи, откуда доносилось пение цикад.

— Постой, — голос Симона был категоричен, это остановило Эллин. Она обернулась и застыла на пороге. Сердце ее глухо колотилось. — Нам надо кое о чем поговорить.

Она нахмурилась, недоуменное выражение появилось на ее лице.

— Да?

Он сразу перешел к делу.

— Для чего ты сказала, что Джинкс твоя дочь?

Она вздрогнула.

— Как ты узнал? — Но это уже не было для нее потрясением, она была частично готова к этому после странных взглядов Симона несколько часов тому назад. Что-то произошло, когда она выходила на время из комнаты Джинкс; он хотел что-то выяснить, именно поэтому он отправил ее тогда вниз за бинтами вместо того, чтобы позвать служанку. Глаза Симона блеснули.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — В какой-то момент она увидела перед собой его — взбешенного, безжалостного, его черные глаза угрожающе сощурены. — Я был готов задушить тебя, если бы мы были одни. — Он замолчал, ожидая, что скажет она. Но она не могла на это ничего ответить.

— Я еще раз тебя спрашиваю, зачем ты сказала мне эту чудовищную ложь?

Она облизнула пересохшие губы.

— Это… это было сделано в отместку, — начала она, но он прервал ее.

— За что?

— Потому что ты унизил и напугал меня. А я всегда говорила себе, что отомщу за то, что сделал со мной отец Джинкс, даже если эта месть достанется другому мужчине.

Мало похоже на правду. Ей даже не надо видеть лица Симона, чтобы почувствовать, что это так.

— И я тоже должен был страдать из-за этого? — он тряхнул головой, словно был поставлен в тупик ее поведением. — Расскажи мне об отце Джинкс. Как девочка оказалась у тебя?

Его голос звучал мягче и, подбодренная этим, Эллин попыталась уклониться от ответа, спросив, в свою очередь, как он понял, что Джинкс не ее дочь. Он ответил, что долгое время наблюдал за девочкой и был ошарашен и заинтригован выводом, что она ни в чем не напоминает мать.

— Так ты замечал ее присутствие? — прервала его Эллин. — Я была уверена, что ты ее полностью игнорируешь.

Он слабо улыбнулся.

— Невозможно не замечать такого ребенка, как Джинкс, Эллин. Я видел, как она очаровательна, и она станет еще милей, когда я сам буду воспитывать ее.

— О, ты собираешься это сделать? — она с благодарностью посмотрела на него. — Я знаю, я не была с ней всегда последовательна, но и тетушка Сью всегда говорила, что девочке нужно мужское влияние.

— Кажется, она уверена, что она должна исправиться, чтобы угодить мне, — Симон засмеялся, — она такая плутишка, очаровательная маленькая разбойница. — Он стал объяснять, что только вчера он видел, как Джинкс писала свое имя. Она не видела, что за ней наблюдают и разговаривала сама с собой. Он услышал, как она сказала себе не забыть написать свою фамилию и произнесла ее по слогам: «Марс-ленд».

— Конечно, это ничего не доказывало, но мои подозрения усугубились. А сегодня вечером, когда ты вышла из комнаты за мазью, я заметил альбом для рисования, лежащий у кровати. Ожидая твоего возвращения, я открыл альбом и заметил, что «Марсленд» было везде подписано другими чернилами. Я стал расспрашивать Джинкс, но ничего не успел узнать до того, как ты вернулась и принесла мазь.

— И поэтому ты отослал меня вниз за бинтами.

— Конечно. Джинкс щебетала без остановки — к этому времени она уже поняла, что меня можно не опасаться, — и было совсем не трудно узнать то, что я хотел. Она сказала мне, что недавно, совсем недавно, — добавил он, не сводя с нее глаз, — ты сказала ей, чтобы она всегда добавляла «Марсленд» к своему имени.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и Эллин опустила голову. Она сбивчиво стала объяснять, как получилось, что она оставила Джинкс у себя. Когда она подошла к концу этой нехитрой повести, она взглянула на него, ожидая прочитать на его лице презрение, ведь она так наивно позволила себя обмануть. Но, к своему крайнему удивлению, она увидела совсем другое выражение, и его голос зазвучал понимающе и почти нежно.

— Семнадцать… Сама почти ребенок. Почему же ты не захотела отдать ее в приют, если ее отец скрылся и бросил ее?

Эллин решительно покачала головой.

— Я не могла, я была слишком к ней привязана. Может, это прозвучит нескромно, но я уверена, что если бы Джинкс усыновил кто-нибудь другой, она не была бы так счастлива, как со мной, ну и с тетушкой Сью, конечно.

Потом она стала рассказывать, как никто из соседей не соглашался взять девочку.

Он пропустил последнее замечание мимо ушей и только сухо заметил:

— Ну разумеется, Джинкс была счастлива у тебя. Она была вольна делать все, что ей вздумается.

— Совсем нет, — запротестовала Эллин, — она вовсе не испорченный ребенок!

Симон недоуменно улыбнулся, и у Эллин перехватило дыхание. В эту минуту он был почти так же хорош, как тогда на корабле — почти, но не совсем, потому что в его глазах все еще теплилось осуждение.

— Ну и сколько времени еще ты собиралась таить от меня правду?

— О Джинкс? Не все время, конечно, — призналась она и с тревогой заметила, как он скривил губы.

— Следовало бы задать тебе трепку за все твои проклятые глупости. Ты лгала и тогда, когда отрицала, что полюбила меня еще на корабле. Я-то прекрасно знал, что ты любила меня, и когда ты сказала, что это не так, я был ошеломлен…

Он замолчал и шагнул на середину комнаты.

— Иди сюда, — скомандовал он, но произнес это так нежно, что у нее слезы навернулись на глаза. Она приблизилась, и он взял ее дрожащие руки в свои.

— Как ты думаешь, зачем я приехал в Англию? — Он встряхнул головой и назвал ее самой глупой и самой милой женщиной на земле.

— Я понял, что люблю тебя, почти сразу, как только ты уехала с Крита, но мне казалось, что это забудется. Не могу сказать, чтобы мысль о браке тогда привлекала меня, — добавил он с улыбкой сожаления. — Но очень скоро я понял, что я должен обладать тобой. Да, Эллин, я знаю, что ты скажешь. Да, это было желание, но ведь это совсем не то, о чем ты подумала.

— Сейчас я поняла это, — сказала Эллин. Рассказав о том, что она услышала, когда подслушивала сегодня за дверью, после смущенного молчания произнесла: «Агапи моу, сагапо» — и тотчас же она оказалась в его объятиях, губы их встретились.

— Милый мой… как я люблю тебя! — прошептала она. Затем, слегка отстранившись, она воскликнула:

— Ну почему же ты не сказал мне сразу, Симон, что ты приехал в Англию потому, что любишь меня и хочешь жениться на мне?

Он изумленно поднял брови.

— Не успел я и рта раскрыть, как ты кинулась ко мне со своими глупыми претензиями, ты что, забыла?

Она вспыхнула и опустила глаза.

— Но в конце концов я понял, как мне действовать, когда догадался, что вся эта идея от начала до конца принадлежала Эстелле. Ты ведь сама призналась, что вы с ней обсудили все это. Я уже был готов признаться в любви, но тут ты заявила, что не любишь меня. Я почувствовал, что ты говоришь неправду, и подумал, что все образуется, когда я привезу тебя домой на Крит. — Он нежно улыбнулся ей. — Там я бы сразу понял, что ты любишь меня, не правда ли, Эллин?

Она смутилась, но подтвердила, что он бы очень скоро понял, как она любит его.

— Некоторое время я хотела признаться тебе во всем, — сказала она, но добавила, что всегда считала: его чувства к ней вызваны лишь плотским желанием, и она не могла раскрывать свою душу. — Понимаешь, я никогда бы не смогла жить с тобой на таких условиях.

Он пропустил это мимо ушей, и тут она поняла, что это было совсем неважно, ведь подобное не могло бы случиться никогда.

Потом они еще раз попытались рассказать друг другу о чем-то, говорили сбивчиво, перебивая друг друга, и наконец замолкли. Сейчас им хотелось лишь быть вместе, долго-долго они еще стояли не двигаясь, прижавшись друг к другу в тишине полутемной комнаты. Потом Симон слегка отстранил ее от себя и сказал со смехом:

— И почему ты до сегодняшнего дня не устроила комнату для нашей маленькой дочери? — И не дожидаясь ответа, заявил: — Мне кажется, ей будет неплохо и в моей комнате, моя кровать гораздо меньше, ведь правда? Но ведь она может проснуться, если я буду перекладывать ее, — закончил он озабоченно.

— Нет, нет, не проснется. Джинкс очень крепко спит. Ты можешь ее перенести, она… она не проснется… — Эллин притихла и уткнулась головой в пиджак Симона. Она почувствовала, что он смеется.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Энн Хэмпсон
Светлый остров

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ