Наталия Кабакова

Дознаватель

Записано в тюрьме строгого режима Сент-Квентин по просьбе дорогой подруги Сибил Роджерс, разделившей со мной все тяготы заключения, и единственного человека, который будет сожалеть о моей смерти.

27 июля 2хх6 года

Для помещенного в одиночную камеру арестанта радостными бывают только те минуты, когда отворяется тяжелая железная дверь с нарисованным на ней красной краской номером и охранник, всегда настороженный, приказывает идти на прогулку.

Номер моей камеры – семьсот шесть. Тесное помещение, где едва есть место для кровати и, огороженного низенькой стенкой, санузла, унитаза с раковиной. Здесь я провожу почти весь день, но ровно в двенадцать наступает долгожданный час. Перемена обстановки вносит немного разнообразия в мои монотонные будни. Иногда вместе со свежим воздухом возвращается надежда, но чувство это кратковременно, как жизнь бабочки – однодневки. Спасти меня, Викторию Ли Вонг, заключенную тюрьмы Сент-Квентин и приговоренную судом высшей инстанции к смертной казни без права обжаловать вердикт, может только чудо. Чудес же, простите за банальность, не случается ни с кем и никогда. Так уж устроен мир, где нам приходится иметь дело с последствиями собственных поступков, иногда фатальными.

В маленьком, огороженном бетонными стенами дворике, нас собирается шестеро. В одинаковых серых комбинезонах мы похожи на близнецов или сестёр погодок. Делать нам решительно нечего, кроме как изучать установленную ровно посередине цементную клумбу, на которой летом вырастают измученные отсутствием солнца блеклые и худосочные фиалки.

Оказавшись в моем положении человек настойчиво ищет живого общения, чтобы хоть как-то скрасить вынужденное одиночество. Мой скрытный, часто язвительный нрав, позволил мне сойтись ближе только с одной из моих шести компаньонок, Сибил Роджерс. Ей и передаю мои записки.

* * *

Интернат для сирот не лучшее начало жизненного пути, но строгий режим, установленный там, приучил меня к порядку и организованности. Воспитатели ежедневно вдалбливали в наши головы идею, что все последующие события в жизни человека закономерно вытекают из предыдущих. Каждый, как бы ни были тяжелы его житейские обстоятельства, несет полную ответственность за последствия своих поступков, и мы обязаны много трудиться, чтобы судьба, обделившая нас с самого начала, наконец, проявила свою благосклонность.

Мои дни долгое время проходили по неизменному регламенту: не было в них ровным счетом ничего интересного, и не случалось у меня никогда, как это бывает с другими, судьбоносных встреч или событий, способных переменить всю жизнь.

С наступлением совершеннолетия меня ожидала одинокая жизнь в маленькой съёмной квартире на окраине мегаполиса. В квартирке водились тараканы. Я, брезгливая по натуре, скоро научилась равнодушно давить отвратительных рыжих тварей. Немногочисленные старожилы поговаривали, что в разное время случалось тут и нашествие клопов, крыс, а также и прочих неприятных гостей. Стены облупились. Прорехи на них обнажали старые обои. Под драным, истертым до дыр, линолеумом жалобно скрипели половицы. На окнах висели дешёвые, всегда очень пыльные, жёлтые шторы. Хозяин запрещал снимать их для стирки. Бог знает, чего он боялся, но терять дешёвое жилье мне не хотелось. Я легко вышла из положения, время от времени заимствуя у соседа моющий пылесос. Такая процедура временно заменяла стирку.

В общем, – это была скупая на уют дыра с бедной меблировкой, но я никогда не забуду свою каморку, мой первый настоящий дом.

* * *

Студенческие годы дались мне нелегко. Зато первое время, после окончания учебы, было полно очарования и надежд. Окончив университет, я была принята на работу в службу безопасности солидной компании Бартерс amp; Бартерс, торгующей ювелирными изделиями. С моими знаниями в области электроники и цифровых технологий, а так же вполне сносной физической подготовкой (с детства я увлекалась боевым искусством таэкван-до) пройти строгий конкурс не составило труда. Получив доходную должность, я вырвалась, наконец, из нищеты и переехала в новое, более презентабельное жилище. Удивительно, оно было немногим лучше предыдущего, но в более спокойном районе и казалось мне почти дворцом.

Жизнь скоро вошла в привычную колею. Очарование и надежды поблекли, как старые поздравительные открытки. Рутина начала тяготить, словно опостылевший любовник, а необходимость зарабатывать деньги убивала большую часть такого дорогого времени.

На этом, пожалуй, закончим с коротким вступлением и перейдем непосредственно к описанию тех событий, что привели меня в тюрьму Сен-Квентин.

* * *

2хх0 год.

Работала я совсем «непыльно». В одном из магазинов, принадлежавших ювелирному дому «Бартерс amp; Бартерс». С виду непримечательная лавка со скромной витриной и солидной вывеской. Располагался магазин на Каттон-стрит в единственном здании на три этажа. Первый занимал магазин, два остальных сдавались под небольшие бюро различных фирм.

Каттон-стрит – тихая улочка, где почти нет пешеходов. Вид у магазина был такой неказистый, что случайный прохожий никогда бы не подумал зайти внутрь. Золотые буквы на вывеске поистерлись, но её так и не собрались обновить. Витрину украшали рекламные плакаты Бартерс в старомодных позолоченных рамках на фоне истершегося темно-синего бархата. Три облицованные гранитом ступеньки вели к зеленой двери с потускневшей от времени латунной ручкой, рядом с которой, прямо на стекле, как это бывает почти в каждом магазине, красовались выцветшие и истрепавшиеся по краям рекламные наклейки.

Самое интересное начиналось за этой дверью. Как только посетитель решался переступить заветный порожек, его глазам открывалось удивительное зрелище. В глубине плохо освещенной залы, умело подсвеченные, искрились и переливались драгоценные камни, таинственно мерцало золото. Интерьер был скромно отделан мореным дубом, софиты умело замаскированы, стеклянные витрины безупречно чисты. Здесь трудились настоящие мастера своего дела, приветливые и компетентные. Ничто не отвлекало внимания будущего счастливого покупателя от восхитительных драгоценностей Бартерс.

Дальше, в глубине зала, за неприметной дверью, находился вход в святая святых магазина – служебные помещения, которые по площади в три раза превосходили размеры торгового зала. Там, втайне от посторонних глаз, глубоко под землей, было оборудовано хранилище. Неприступное, надежное, хорошо охраняемое, оно занимало большую часть подсобного пространства. Сейфы, оборудованные сложными замками, скрывали самые дорогие активы ювелирной компании: украшения, драгоценные камни, слитки золота и серебра.

* * *

Центральный офис Бартерс amp; Бартерс располагался на Майн-плаза 60, что в самом центре города. Это было пятиэтажное здание в стиле модерн со скромной латунной вывеской, попасть внутрь которого можно было только по пропускам. Напротив раскинулся уютный сквер. Под старыми раскидистыми каштанами вдоль пешеходных аллей на небольшом расстоянии друг от друга располагались деревянные лавочки. В центре бил фонтан. Упругие прохладные струи образовывали над круглым бассейном нечто вроде шатра.

В Бартерс amp; Бартерс даже простые клерки понимали толк в драгоценностях, разбирались в камнях, с легкостью, на глаз, могли отличить пробы металлов. От имени ювелирного дома каждый день совершались крупные сделки, здесь ворочали миллиардами. К любой вещи, попадавшей на прилавки магазинов сети Бартерс, следовало относиться с должным уважением. Ни одно из украшений под этой маркой, пусть даже самое простенькое, не стоило менее десяти тысяч крон, что являлось почти годовой зарплатой рядового городского служащего.

По давно устоявшемуся порядку моим начальником, в обход директора магазина, был районный глава службы безопасности, контора которого располагалась в центральном офисе. Служба работала автономно, подотчетная только совету директоров. Это была вездесущая, обладающая самыми широкими полномочиями организация, «государство в государстве». Ее представители не привыкли церемониться, порой вели себя по отношению к работникам слишком грубо. Добавлю, что благодаря этому, весьма специфическому регламенту, все сотрудники, в той или иной мере ответственные за сохранность имущества, превратились в особую, презираемую остальными, служебную касту.

Удержаться на хорошо оплачиваемой работе нелегко. Все больше предпринимателей предпочитают закупать роботизированный персонал, от которого не приходится ждать неприятных неожиданностей, забастовок и требований повысить зарплату. В мои обязанности входила не столько защита имущества от посягательств грабителей и мошенников, для этого вполне хватало сложнейшей электронно-цифровой системы защиты, сколько выявление неподобающего поведения со стороны сотрудников магазина. Проще говоря, фирма, на которую я работала, серьезно опасалась, что ее ограбят собственные служащие.

В сложившихся обстоятельствах нетрудно догадаться, что доступ к подземному хранилищу, оборудованному прямо под магазином на Каттон-стрит, имел строго ограниченный круг лиц. Чтобы попасть вниз, необходимо было спуститься на предусмотренном специально для этих целей лифте, вызвать который можно только отсканировав сетчатку. Данные по биометрии хранились в общей информационной базе ювелирного дома. Если служащий имел временный или постоянный доступ, считывающее устройство моментально активировало лифт. Он поднимался вверх, и массивные двери бесшумно расходились в стороны.

Серебристая кабина напоминала сейф. Ее правый угол оснастили легким стеганым кожаным сидением. Мощная система вентиляции заглушала все шумы. Слева от входа, на уровне груди, располагалась панель с двумя мерцающими кнопками красного и зеленого цветов. Зеленая кнопка приводила лифт в движение, а красная открывала пульт экстренных вызовов, – самое бестолковое устройство из всех, что мне доводилось видеть. При нажатии красной кнопки лифт автоматически блокировался, панель неслышно раздвигалась, открывая взору замаскированное сканирующее устройство, передатчик и миниатюрную цифровую клавиатуру с дисплеем. К сожалению, смельчака решившегося на такой отчаянный шаг, грабитель убил бы раньше, чем тот успел вставить в идентификатор карту-ключ, набрать личный код и нажать кнопку вызова диспетчера.

Спустившись вниз, вы еще не попадали по назначению. Первым делом вам необходимо было миновать небольшое, похожее на военный бункер и, в целях экономии, полностью лишенное декоративной отделки, помещение. Прямо, напротив лифта, будто встроенная в голые цементные стены, поражая размерами и мощью, находилась квадратная дверь, снабженная сложным цифровым замком. Шифр состоял из шестнадцати знаков, четыре из которых были буквами латинского алфавита. Серые бетонные стены вокруг являлись иллюзией, способной обмануть только человека несведущего. Их толщина не составляла шести дюймов. Хрупкие и ненадежные, они являлись своего рода ширмой, за которой скрывалась почти неприступная крепость.

Дверь, весившая несколько тонн, открывалась с помощью гидравлического механизма. Гладкая металлическая поверхность с виду казалась монолитной и однородной. Слева был встроен длинный узкий экран и клавиатура для набора шифра. Но даже это, само по себе труднопреодолимое препятствие, отнюдь не было последним. Открыв дверь, вы попадали в большую залу, оборудованную сейфами поменьше. Они напоминали узкие прямоугольные ящики, словно колонны, тянущиеся к потолку. Каждый из этих сейфов имел свой личный код.

Хранилище обслуживало ровно двенадцать магазинов. Их количество точно соответствовало числу сейфов внутри. Мне доверяли только половину каждого кода, другую половину должен был выучить наизусть получатель, которому, согласно строгой отчетности, товар предоставлялся на продажу. Служащий головного офиса появлялся у нас раз в месяц, чтобы обновить устаревшие комбинации.

Бартерс amp; Бартерс оборудовала множество таких хранилищ. Их использовали повсюду, где велась торговля. Точного числа не знал никто, кроме, пожалуй, нескольких лиц в высшем руководстве акционерного общества. Большинство сотрудников отдела безопасности, несмотря на огромные полномочия, никогда не посещали хранилищ. Те же работники, в обязанности которых входило сопровождение, охрана и доставка товара по назначению, спокойно могли обождать наверху, пока специально аккредитованное лицо упакует драгоценности в чемодан из сверхпрочного углеродного волокна, составит точную опись выданного на продажу товара и, защелкнув сложный кодовый замок, возвратится назад. Процедура передачи драгоценностей на хранение была во многом схожей. В хранилище доставлялся небольшой сундучок из сверхпрочных материалов, весь в предупреждающих наклейках и сам по себе легкий. Однако, чтобы доставить его по назначению, обычно требовались значительные усилия, вес придавало драгоценное внутреннее содержимое. Взгромоздив ящик на тележку, я и представитель центрального офиса спускались вниз, чтобы в соответствии с прилагаемой документацией рассортировать украшения по сейфам, откуда их скоро должны были забрать.

Что ни говори, а система обеспечения безопасности на предприятиях такого рода настолько сложна, что не может быть использована автономно. Роботы также далеко не всегда могут заменить человека, хотя, казалось бы, делают это повсеместно и невероятно продуктивно. Они уязвимы тем, что легко могут быть перепрограммированы, и процесс этот невероятно дёшев. Рынок предоставляет всё новое программное обеспечение. Чтобы с толком применить предложенный товар, нужна лишь некоторая толика фантазии и самые примитивные знания в области цифровых технологий, не выходящих за рамки школьного курса. Одной из форм защиты от несанкционированного использования биороботов не по назначению являлись уникальные номера, вытатуированные на их руках. Значение имел не только сам номер и серия, но и цвет татуировки. Существовал даже специальный каталог, в котором цвет и буквы указывали на специализацию робота. Таким образом, любое несовпадение становилось очевидным. Что же касается ряда цифр, то они обозначали производителя, номер партии и индивидуальный код изделия.

Часть биороботов, изготовленных специально для Бартерс amp; Бартерс и исполнявших функции охраны, была спроектирована на заказ. Стандартные модели, выпускавшиеся производителем серийно, значительно отставали от них как по физическим показателям, так и с точки зрения интеллекта. Роботы-охранники были невероятно сильны физически, так как собирали их из прочных материалов. Грудь, спину, даже головы защищали пуленепробиваемые пластины. Скорость реакции многократно усиливали мощные процессоры на основе супералмазов и оригинальных инженерных решений в области опорно-двигательного аппарата. Таким образом, каждый из охранников представлял собою совершенную машину для убийства, обладая, ко всему прочему, способностью быстро анализировать ситуацию и принимать толковые, правильные решения.

Не менее уникальны были биороботы, трудившиеся в торговых залах. В свое время Бартерс amp; Бартерс не пожалела средств на специализированное психологическое и маркетинговое исследование, чтобы впоследствии на его основе создать свою знаменитую операционную систему «BestSallerStar», превращавшую стандартного робота в идеального продавца. Они умели работать с клиентами, знали специфику дела, вели первичный учет, оформляли витрины и даже убирали помещения. Всегда безупречно вежливые, аккуратные, улыбающиеся.

Ежедневное обслуживание этих великолепных машин, проверка персонального программного обеспечения, подзагрузка аккумуляторов проводилась автоматически. Ночью, когда включалась сигнализация, и мои скучные обязанности передавались компьютеру, нужда в биороботах отпадала. Все без исключения они отправлялись в предназначенное специально для них помещение, которое мы не без сарказма прозвали «спальней». «Спальня» была оборудована пятью капсулами со стеклянными крышками, позволявшими вести наблюдение. Биороботы оставались в них до утра, когда первый явившийся на службу сотрудник «освобождал» их.

У каждой капсулы имелся свой бортовой компьютер. С его помощью тестировались неисправности механизмов, контролировалась подзарядка аккумуляторов. Затем маршрутизаторы направляли все данные в централизованную компьютерную сеть Бартерс. Выявленные неполадки устранялись в тот же день. В случае возникновения ситуации, несущей угрозу сохранности имущества, принадлежащего компании – будь то грабеж или, например, пожар, система приводила компьютеры ячеек в готовность, и они «будили» персонал. Зачастую роботы справлялись с возникшими неприятностями раньше, чем на место поспевала полиция, служба спасения или первый сотрудник магазина.

По возможности я старалась приходить на службу последней. Не знаю уж почему, но эти освещаемые мерцающим фиолетово – розовым светом ячейки всегда пугали меня. Находившиеся в них роботы, хоть и выглядели спящими, казалось, таили угрозу. Иногда их веки трепетали, словно они могли видеть сны. Впоследствии я узнала, что такое случается, когда встроенный в капсулы компьютер тестирует системы, отвечающие за способность робота ориентироваться в пространстве. «Глазами», а точнее кремневым и световыми сенсорами высокой чувствительности, управлял сложнейший прибор, внешне ничем не отличавшийся от человеческого органа зрения. Во время проверки он начинал вращение, и веки дрожали, как у человека, в фазе быстрого сна.

Разговоры о необходимости предоставления биороботам минимальных прав, из тех, что дарованы человеку самой природой и Богом, идут уже давно. Намек на подобный законопроект вызвал в обществе жесточайшие дебаты. Разумеется, изначально никто не собирался создавать роботов как новую разумную форму жизни. Они обладали некоторыми навыками и способностями, все чаще заменяли людей в тех или иных видах деятельности. Однако говорить об искусственном разуме было, пожалуй, рано. Роботы пока оставались заурядным механизмом, похожим на человека внешне, полезным инструментом и ничего больше. Согласитесь, эти слова необычайно ёмки и точно отражают суть проблемы. Отныне современное общество могло позволить себе не терзаться более муками совести, используя дешевый и по своей сути совсем не оплачиваемый рабский труд, а заодно приобретало преданных слуг, напрочь лишенных стремления к свободе и равенству.

Рано или поздно перед человечеством всегда встает вопрос о моральной стороне того или иного социального явления. Так произошло и на этот раз. Движение за права «альтернативного разума» растет и ширится. Споры не утихают вот уже много лет. Хотя на мой взгляд все рассуждения «альтернативщиков» не более чем красивые слова, глупое самоубеждение людей, всегда и во всем желающих казаться оригинальнымии и претендующих на исключительность собственной персоны. Они, как правило, действуют во вред всякой истине. С человеком, согласитесь, всегда всё сложнее. Его разум трудно упорядочить как компьютерную программу, которая иначе не сможет даже заработать. Мышление непредсказуемо, большая часть умственного ресурса растрачивается впустую, а происходящие в нем процессы для нас загадка. В этом разница между человеком и роботом. Не только слабость, но, наверное, и сила человеческого разума, способного генерировать идеи, иметь твердые убеждения, принципы, даже причуды, которые не изменить и не исправить одним нажатием кнопки.

Впрочем, я опять отвлекаюсь, а время не терпит…

Днём не происходило решительным образом ничего из того, что могло бы дать хоть какую-то пищу для живого, требующего ежедневной разминки, ума. Обязанности выполнялись механически, не занимая обычно более трех часов. Рабочие дни сопровождала скука. На редкие моменты системных сбоев приходились самые счастливые, наполненные разнообразными событиями, дни. Даже строжайшее следование сухим инструкциям выглядело верхом свободного творчества – это всё лучше, чем часами бездумно листать технические журналы или низкопробную литературу.

Сознаюсь честно, беллетристикой не увлекаюсь, книги покупаю редко. Ни те, что отпечатаны на легко растворимых в воде органических листах, довольно точно имитирующих бывшую когда-то в употреблении целлюлозную бумагу, ни электронные их версии, предназначенные для персональных CCR компании FAN In., компактных компьютерных панелей, упрощенно именуемых сисиэрами. В наше время книжные автоматы можно без труда отыскать на каждой улице. Достаточно оплатить заказ, и товар сам упадет в руки, удобно запечатанный прозрачной упаковкой, либо в цифровом виде моментально поступит на вашу электронную почту. Рассказывают (а за решеткой у меня полно времени, чтобы эти рассказы слушать), что прежде люди ходили в специальные книжные магазины, где издания лежали на полках огромных шкафов, а сами книги во множестве печатались в специальной мастерской. Наверное, это было очень романтичное время.

* * *

Спустя пять лет

Осень 2хх5 года

Я вглядывалась в белое полотно густого тумана, плотного, словно вата. Можно ли в нем дышать? Но я, кажется, еще жива. Странное облако вокруг скрадывает звуки. Тихо, но меня не покидает ощущение, что я не одна. Я по-прежнему опасаюсь двинуться вперед. Ведь когда-нибудь туман должен рассеяться, и будет не так страшно. Интересно, я попала в рай? Ведь никто не знает, какой он на самом деле.

– Мисс Вонг, мисс Вонг, – все громче «стонет», «поет» белая пелена. Шепчет однообразно, без интонаций, – мисс Вонг, мисс Вонг.

Кто-то кладет мне руку на плечо. Напуганная, я оборачиваюсь. Туман рассеялся. У себя за спиной я вижу скупо обставленный кабинет. Много света. Видна каждая деталь. Очень четко, как редко бывает в реальности. За столом сидит человек в белом комбинезоне с эмблемой знаменитого окружного госпиталя, чуда современной архитектуры. На его груди латунная табличка с надписью. Буквы мелкие, ничего не разобрать.

– Сожалею, мисс Вонг, – произношение незнакомца безупречно. Взгляд равнодушный и ледяной, а голос мягок, полон участия, столь необходимого больным людям. Тембр бархатистый, удивительно приятный. Совсем не вызывающий раздражения. Скорее успокаивающий.

– Ваши анализы нельзя назвать удовлетворительными, мисс Вонг.

Яркий, расцвеченный солнечными лампами больничный парк (теперь я точно знала, что нахожусь в госпитале) никак не вязался с этими словами. Окно, распахнутое настежь, напоминало дверь в далёкий прекрасный мир, доступный любому, только руку протяни. Так притягательно щебетали птицы, так свеж был идущий снаружи ароматный воздух.

Я перестала слушать. Мне не интересно. Прекрасный свежий сад манит меня. Сильнее, еще сильнее. Яркий свет становится ослепительным. Голубая вспышка. И тьма!..»

* * *

Я очнулась сама не своя. В лихоманке, сродни панике, с огромными бисеринами пота на лбу. Страх сковал грудь. Причина его оставалась для меня неясной. Как будто нечто серьезное беспокоило меня еще до того, как я потеряла сознание, и вот теперь тревога эта вернулась с прежней неумолимой силой. В растерянности я настойчиво перебирала скупые отрывки доступных мне воспоминаний и ощущений, но, увы, ничего решительно важного в них не обнаружила. Не нашлось никакой возможности уцепиться хотя бы за что-нибудь и подстегнуть уснувшие воспоминания.

Первый человек, которого я увидела, едва открыв слипшиеся от долго беспамятства или сна (этого я точно не знала) глаза, была моя соседка по палате. Если уж быть совсем точной, в ту секунду я не могла с необходимой чёткостью осознавать, где нахожусь, поэтому никаких внятных ассоциаций по поводу моей невольной компаньонки у меня не возникло. Неизвестность эта только усугубляла мое смятение.

Женщина сидела слева на высокой больничной кровати. Симпатичная, необыкновенно тучная, что отчасти скрадывалось её высоким ростом. Рыжие растрепанные волосы необычного оттенка, вероятнее всего крашенные, были стянуты белой трикотажной повязкой вокруг лба. Немного позже я сумела рассмотреть свою соседку ближе. Помню, что более всего меня поразили глаза: жалостливые и простоватые одновременно. Беспомощное выражение лица. Она была одета в красный больничный комбинезон с белой обстрочкой – стандартный, как у остальных пациентов.

Вещи, неряшливо разбросанные по постели, могли рассказать о хозяйке гораздо больше, чем весь ее внешний вид. Предметы часто могут оказаться куда откровеннее хозяина. Несколько низкопробных глянцевых журналов (каждая из нас листала такой хотя бы раз в своей жизни) были раскиданы по кровати в полнейшем беспорядке. Их, несомненно, изучали, так как они успели истрепаться, а потом бросили раскрытыми. Плитка шоколада в истерзанной обёртке, початая пачка печенья, примостившаяся на необъятном животе, бумажный стаканчик горячего шоколада – указывали на склонность к чревоугодию. Универсальный сисиэр лежал поверх журналов. Приподнятый под углом, он держался на специальной подставке, которая крепится сзади. Наклон оказался достаточным, чтобы я без труда заметила, что на экран был выведен не разгаданный до конца скандинавский кроссворд.

В тот момент, когда я очнулась от забытья, моя соседка со скучающим выражением лица бездумно пялилась в телевизор, висевший на противоположной стене. Передавали одно из многочисленных дневных кулинарных шоу. Великолепно загримированная звезда, жеманясь и заигрывая с гостем программы, рассказывала секрет приготовления шоколадного соуса.

Меня мутило. Я зажмурилась и полежала, не шевелясь, пока не прошел первый приступ. Затем осторожно приоткрыла веки, стараясь поменьше двигать головой, и огляделась настолько, насколько позволял в данном положении мой довольно ограниченный обзор.

Обычная больничная палата с обстановкой типичной для любого больничного учреждения. Минимум уюта, максимум функциональности. Стены оклеены веселыми обоями. Нежно – зелеными в яркий, крупный, разноцветный горошек. На стенах несколько дешевых репродукций. Кроме того, тут стоял крупный комод на пять ящиков. Раз в четыре дня медицинские сестры приносили букет свежих цветов. Я лежала на удобной больничной койке. Компьютерный монитор отображал данные, поступавшие с единственного наночипа, внедренного прямо в кровеносную систему и способного передавать данные на расстоянии до полукилометра. Насколько я могла догадываться информация, помимо всего прочего, стекалась в единую больничную компьютерную сеть. Если у какого-нибудь пациента нарушался хоть один из показателей жизнедеятельности, «умная» система регистрировала сбой и поднимала тревогу.

Под потолком, на противоположной стене, рядом с вентиляционной решёткой, был вмонтирован телевизионный приёмник, который при желании можно было подключать к сисиэрам. ССR завершали техническое оснащение палаты и крепились у изголовья пациента. Эти универсальные установки вошли в употребление всего пять лет назад, когда компания FAN In. выпустила первую их версию. Тонкий, легкий, как пушинка, легко складывающийся, чтобы можно было свободно поместить его в карман или сумочку, управляемый голосом или через сенсорный экран. Встроенное устройство 4D легко позволяло создавать любое голографическое изображение в доступном для восприятия размере. Сисиэр заключал в себе переносной компьютер, телефон, прямой выход в виртуальный мир всемирной паутины. Он позволял делать трехмерные снимки и видео, имел навигатор по местности и множество других необходимых функций.

Удешевление производства супералмазов десять лет назад подарило инженерам неограниченные возможности. Углеродный полупроводник не перегревался. Громоздкая система охлаждения больше не требовалась. Все функции, ранее требовавшие нескольких различных устройств, оказалось возможным свести в одном единственном миниатюрном аппарате. Клиент сам выбирал нужные наряду с уникальным дизайном. На больничных CCR, например, красовалась помпезная эмблема госпиталя – ангел в белых одеждах, расправивший свои крылья, обрамленный по кругу венком из дубовых листьев. Дизайн проектировался с особой тщательностью. Он должен был быть максимально удобным и функциональным. CCR не только не создавали помех чувствительному тонкому больничному оборудованию, но даже временно могли заменить его в случаях острой необходимости.

Новый приступ тошноты – и окружающий мир перестал меня интересовать. Кожа покрылась липким потом, желудок подступил к горлу. Наконец меня вырвало.

Когда я немного пришла в себя, то увидела склонившуюся через проход соседку, глядевшую на меня, словно испуганный ребенок. Первым делом её рука потянулась, чтобы нажать красную кнопку вызова на боковой панели кровати. Затем, быстрыми, точными движениями опытного конспиратора, она принялась проворно прибирать постель. Сознаюсь, наблюдать за ней было одно удовольствие. Сисиэр отправился на полагающееся ему место, над изголовьем, еду спрятали глубоко под матрас, а журналы неопрятной стопкой отправили в тумбочку.

– Где я? – слова слились в один беспомощный хрип, горло першило. Место, к которому медики приклеили медицинский диффузор для подкожных инъекций, нещадно зудело. Наклейку прикрепили на руке, где вена подходила ближе всего к коже, значит мне, скорее всего, ставили капельницу.

Тут я испугалась не на шутку, в раздражении содрала пластырь с уже пустой ампулой и бросила его на пол.

– Где я?..

– Привет, – обрадовано поздоровалась моя соседка.

«Чему она так рада? – разозлилась я».

– Я Вера, – первым делом представилась она. Сердобольный взгляд остановился на моем лице. – Крепко тебе досталось. Привезли всю белую, точно свежий снег. Не приведи Господь!

Моя соседка сделала какой-то неизвестный мне религиозный жест. Он заключался в том, что она свела вместе указательный, средний и безымянный пальцы, начертив на лбу невидимый круг. Я не слишком сильна в теологиях и вовсе не религиозна. Традиционные верования ещё отличаю, но углубляться в их мистические учения нужным не считала никогда.

Вера, как мне сперва показалось, принадлежала к тем оригиналам, которые за неимением иных занятий становятся «подвижниками» какого-нибудь нового религиозного течения, принимаясь отравлять жизнь окружающим и делая это с выражением самопожертвования на лице. Наверно здесь сказывалось мое общее неприятие веры, как занятия, не приносящего ни пользы, ни сколько-нибудь значимой выгоды. Впоследствии я узнала, что была несправедлива к этой женщине, которая вовсе не отличалась фанатизмом и была на редкость добрым существом.

– Ни кровинки на лице не было, – продолжала бормотать соседка. Сообщая мне эти подробности, она сочувственно всплёскивала руками, склонясь над проходом между кроватями. – Я уж думала, что ты не очнёшься. Сама понимаешь, как страшно в одной палате с обречённым больным. Всякое передумаешь…

Меня снова стошнило. Душивший горло мерзкий комок отступил и растворился. Почти сразу полегчало. Я ощутила только некоторую слабость и ещё дикий стыд. Однако омерзения на лице Веры я не увидела, только испуг и сочувствие. Бессильно откинувшись на подушку, я без особого успеха пыталась припомнить предшествующие моему теперешнему состоянию события.

Подоспевшая медсестра не произнесла ни слова упрёка. Она ненавязчиво отстранила соседку, серьезно оглядела меня, оценивая мой внешний вид, затем тактично задернула шторы между кроватями, сказав, что пришлёт убраться. Тщательно изучив данные, отображавшиеся на мониторе, сестра участливо произнесла:

– Я сделаю вам впрыскивание, и тошнота отступит.

* * *

В душевой я долго глядела на себя в зеркало. На шее красовался пластырь с ампулой розоватой жидкости. Лекарство подействовало почти сразу. Вопреки совету медсестры, я решила не слишком залёживаться. Немного кружилась голова, но куда больше беспокоило ничем необъяснимое волнение, не покидавшее меня с момента пробуждения, кроме того, иного способа упорядочить мысли я не знала.

В зеркале отразились больные тревожные глаза. На меня в упор смотрела худенькая тридцатипятилетняя китаянка, казавшаяся несколько моложе своих лет. Это была я, болезненно – бледная, со страшными черными кругами вокруг глаз. Уголки губ безвольно опустились, лишив очарования пухлый рот, над переносицей залегли глубокие морщинки. Узнавание было бесспорным. Без сомнений и мучительных попыток вспомнить саму себя.

* * *

Первые часы память упорно подводила меня. Я металась то по палате, то по больничному коридору вся во власти необъяснимой тревоги. Вспомнить хотелось мучительно, до изнеможения. Как назло, чем сильнее становилось желание, тем дальше я отдалялась от цели. Вызванный обеспокоенной санитаркой врач покачал головой, а бросив взгляд на монитор, и вовсе помрачнел. Отдав малопонятное распоряжение, он удалился, а мне на шею прилепили новый пластырь с ампулой. Теперь бесцветной. Медсестра сказала, что это должно помочь мне успокоиться. Только спустя несколько мучительных часов отдельные фрагменты моей жизни начали неуверенно всплывать в моей памяти.

Не стану утверждать, что воспоминания доставили мне радость. Моё мрачное лицо снова изрядно перепугало медсестру. К сожалению городские больницы давно комплектовались исключительно роботизированным персоналом. Мне бы не помешало простое человеческое участие, ободряющая улыбка или несколько теплых слов. Увы, я получила в подарок только новую порцию успокоительного.

* * *

Первым делом я постаралась в подробностях припомнить все события вплоть до того момента, как потеряла сознание. Тот день ничем не отличался от остальных, скучных и полных томительного безделья. Я давно оставила службу, не нуждаясь более в ней. Время за редким исключением заполнялось прогулками, посещением магазинов, развлекательных центров и клубов.

За вековой период Загарасити изменился до неузнаваемости. Он разрастался вверх, покоряя небо, и вниз, зарываясь в землю. Здания окружили новые эстакады из пешеходных улиц и магистралей. Подземные и воздушные, они сплели настоящую сеть, загородили от взглядов небо. На средних ярусах, где располагались деловые районы, появилась необходимость ввести круглосуточное освещение. Тоже касалось и подземных уровней, где располагалось дешевое жилье и торговые центры.

С каждым днем мегаполис все больше напоминал душный муравейник. Город-нарыв, пиявка, которая высасывает из тебя все соки, истощает, как неизлечимый недуг. Ты не можешь оставить его. Ты раб этих улиц, домов, площадей. Тебя удерживают тысячи различных причин. Главная и самая безнадежная из них – бедность. Не каждому по карману приобрести дорожающее с каждым годом жилье в зеленых и сельскохозяйственных зонах.

Город предлагает множество доступных развлечений, он удовлетворяет потребность в комфорте, здесь находится неиссякаемый источник заработка. Загарасити – настоящее государство со странным названием и необыкновенной историей. Я дитя этого мегаполиса. Он дарит мне ощущение собственной значимости. Тут в безликой, серой толпе нет места одиночеству. Оно давно сбежало прочь, на него ни у кого нет времени. Меня это устраивает, хотя я давно запаздываю, не поспевая вслед за всё убыстряющимся темпом жизни. Времени на самобичевание не остается, как, впрочем, и на все остальное. Все равно я безнадёжно отстаю, совсем как антикварные механические часы одного моего знакомого. Они громко тикают, такие важные и массивные, но идут неверно. Он давно грозится снести их в ломбард, только необходимо починить механизм. Увы, мастеров почти не осталось, разве что в музее отыщется какой-нибудь историк-реставратор. Мой друг вовсе не настроен спешить с этим. Он говорит, что отреставрированные вещи теряют присущее им очарование старины, превращаясь, несмотря на все ухищрения, в современную подделку.

Я похожа на эти часы. С педантичным упорством передвигаю стрелки, но нужного темпа нет, и механизм, устало тикая, отстает. Я давно смирилась с этим фактом. Похоже, так живем мы все. Кажется, что среди огней и реклам Загарасити можно легко потеряться. Но если ты уловил ритм городских улиц, то ни на что его не променяешь. Он начинает биться в унисон с твоим сердцем. Отныне он сама твоя суть.

* * *

Небольшие по своей площади государства неизбежно рискуют превратиться в единый конгломерат. Столица и крупные города постепенно поглощают пригороды и деревни, наступая сначала медленно, затем лавинообразно, объединяясь, наконец, в разнородный, кажется вовсе не жизнеспособный мегалополис. Загарасити – не исключение. Удобно расположенный на пересечении тихоокеанских торговых путей, он сперва обрел экономическую автономию, а затем политическое влияние, заложив таким образом основу своей независимости. Теперь это был город со своими законами и исполнительной властью, и на взгляд неискушенного туриста, никогда не посещавшего трущоб, богатый и веселый. На самом же деле грязный, а в отдаленных от центра нищих окраинах и на подземных уровнях довольно опасный.

За неимением свободного пространства город однажды перестал расти вширь. Теперь улицы поднимались ввысь, образуя один за другим все новые ярусы, переплетаясь, словно паутина или уходили глубоко вниз, под землю. Шесть наземных ярусов нумеровались от общего нулевого, прозванного острословами «земляным», и снабжались латинской буквой U. Подземные, – спускаясь сверху вниз, обозначались буквой D.

Последние месяцы я проживала в «зеленых районах» Гейджа на юге Загарасити. Ранее это был бедный провинциальный городок. Теперь Гейдж превратился в «Мекку» для богачей с самой дорогой арендой жилья. В результате улицы пока не успели обрасти многоуровневыми ярусами. Только некоторые здания имели здесь более трех этажей. Их окружали ровно подстриженные газоны и великолепные сады, настоящие жемчужины ландшафтного дизайна, требующие усилий множества садовников. Несмотря на дороговизну, снять или приобрести подходящее жилье в этом районе задача нелегкая. Я арендовала маленькую квартиру в многоквартирном доме, где цены были несколько ниже обычных. Однако я согласилась бы платить вдвое больше за саму возможность вместо фотографий и трехмерных картин видеть настоящее небо.

Развитие архитектуры в немалой степени диктует технический прогресс. Необычные, балансирующие на грани возможного, идеи неизбежно воплощаются, едва только становятся достижимы с инженерной точки зрения. Но обитатели «зеленых» предместий согласны платить, чтобы эти новшества их не коснулись. Современному зодчеству здесь предпочитали простые классические линии, традиционные и скучноватые, а скученность и рациональный подход к использованию свободного пространства, уступали место широте и простору. На этих улицах дышалось полной грудью и, казалось, обреталась настоящая свобода. Смог исчез из городов несколько десятилетий назад, с тех самых пор, как основные его источники, углеводороды, были успешно заменены в промышленности, транспорте и энергетике. Жители мегаполисов все больше предпочитали личному транспорту скоростной общественный, как наиболее эффективный в условиях больших городов, что еще больше снижало уровень загрязнения. Однако среди скрывающих солнце городских ярусов, улиц, заполненных потоками спешащих по делам людей, становилось по-настоящему душно. Чувство это было полностью субъективно, поскольку установленные в офисах, ресторанах и частных квартирах фильтры каждую секунду пропускали через себя потоки тщательно очищаемого воздуха. Только на ярусе номер 6U, где запрещалась любая коммерческая деятельность и располагались прогулочные парковые зоны, небогатому человеку можно было немного отдохнуть, избавиться от назойливой мысли, будто ты насекомое, поневоле оказавшееся в чужом муравейнике.

* * *

Утро злополучного дня я провела дома, в своей уютной чистенькой квартирке, лишь ненадолго отлучившись за покупками. В полдень позвонил Франц и назначил мне встречу вечером в клубе «Дикий запад». Его сухой деловой тон вызывал к жизни тревожные мысли и недобрые предчувствия. Первым моим побуждением было расспросить Франца поподробнее. Однако я удержалась. Пока мой друг пребывает в мрачном настроении, толку от него все равно не добиться.

День прошел тихо и без суеты. Более никаких значимых событий не произошло. Я пообедала, а затем, устроившись в шезлонге, накрыв ноги пушистым пледом, любовалась грандиозным видом, открывавшимся с лоджии на предместья Гейджа. Высотное здание, где я жила, по фасаду было отделано коричневыми зеркальными стеклами, отражавшими темное небо и окрашивающими бегущие по нему облака в бежевый цвет. Внутренние помещения поделили на квартиры. Их сдавали относительно дешево. Мое скромное жилище располагалось на десятом этаже. Здесь было всего две комнаты (одна из которых одновременно совмещала функции гостиной и кухни), и, упомянутая ранее, просторная лоджия. Новая квартира имела несомненные преимущества перед моими двумя предыдущими пристанищами. Чистота, полное отсутствие вредителей и самый настоящий вид из окна. Администратор доходного дома позволил мне сделать ремонт в соответствии с моими вкусами и самостоятельно выбрать мебель. Стены украсили яркие обои. Взамен старых, более практичных. Дорогая мебель, оригинальные торшеры, салатовое ковровое покрытие с геометрическим рисунком оживили интерьер. Так моя квартирка превратилась в довольно уютный оптимистичный уголок.

* * *

Интерьер клуба «Дикий запад» в соответствии с названием был оформлен в ковбойском стиле. Деревянные панели, грубые столы, фотографии с родео, бармены и официантки, щеголяющие в джинсовых костюмах и широкополых шляпах, действительно создавали определенное впечатление, напоминая салуны из далеких времен покорения Америки. Впрочем, сельскую музыку кантри вы здесь не услышите, а световое шоу ничем не отличается от аналогичных в других заведениях этого города. Торговля алкоголем велась вполне легально, кроме того, администрация приторговывала наркотиками, разумеется тайно и незаконно. Я ценила это место за возможность легко достать «эликсир счастья», так мы с Францем называли запрещенные вещества. Владельцем заведения был жирный лысый итальянец по имени Густаво. Фамилия его давно где-то затерялась или ее попросту забыли. В любом случае он предпочитал никогда о ней не упоминать. Одевался Густаво скромно и невыразительно. Он носил рубашки и брюки нелепых мышиных тонов, грубую недорогую обувь. Подтяжки с дурацкими принтами выделялись на объемном круглом животе. Любитель экстравагантных дам, он при каждой новой встрече знакомил нас с новой подругой. Обычно безвкусно одетой и ярко накрашенной.

Густаво знал наши слабости, и поскольку они приносили ему стабильный доход, всячески потакал им. Он снискал определенную репутацию в среде наркоманов, при этом находился под покровительством полиции как ценный информатор. На самом же деле, итальяшка просто платил нечистым на руку полицейским, а они закрывали глаза на незаконную торговлю.

Я пришла до начала вечернего представления вовсе не потому, что опасалась опоздать на встречу, а скорее от скуки. Формальным поводом к приглашению послужил день рождения одного из наших друзей, рыжеволосого парня с жутковатой кличкой Дракула. Вечер обещал быть насыщенным. Для выхода в свет я выбрала темно-синее шелковое платье, пояс весь усыпанный золотистыми блестками, того же цвета сумочку на золотой цепочке и леопардовые босоножки на платформе с высоким каблуком.

На этот раз мне достался столик поближе к сцене, на которой по вечерам администрация устраивала красочные шоу. Обычно ближе к пяти часам все места вокруг невысокого подиума бывают заняты или зарезервированы, однако в тот вечер мне повезло. Недолго думая, я водрузила на гладко отполированную деревянную столешницу большую коробку с подарком. Хорошо зная пристрастия Дракулы, я недолго мучилась с выбором, отправившись в магазин компьютерной техники, где помимо всего прочего торговали игровыми приставками.

Этим вечером минуты ожидания тянулись особенно томительно. Тревожные мысли не смогла рассеять даже громкая музыка. Возможно, это было смутное предчувствие грядущих бед. Мои друзья запаздывали, и я заказала себе выпить, решив начать вечеринку без них. Уже первый коктейль «Ямайка», смесь кокосового ликера, водки и тропических соков, чувствительно ударил мне в голову. Перед глазами все поплыло. Мне сразу захотелось добавить, но на этот раз чего-нибудь покрепче. Дилером здесь был малоприметный парень в ямайской шапчонке, из-под которой торчало несколько дрэдов, что выглядело ужасно старомодно. Он был прыщав, а жиденькая бороденка почти не скрывала асимметричные очертания острого подбородка. Выглядел он жалко в своей ношеной майке, жилетке из ярких ниток, тертых джинсах. Заподозрить в нем дельца было невероятно трудно. Тем более, что дилер напоминал скорее жертву преступления. Звали парня Мышонок Лаки. Это прозвище ему поразительно шло.

Отыскать продавца в зале оказалось удивительно легко. Он вечно торчал у стойки, потягивая свое любимое темное, напоминающее патоку, пиво, весь день, не расставаясь с кружкой в целую пинту, которая наряду с сигаретой, торчащей у него изо рта, давно прочно слилась с его обликом.

* * *

Мышонок Лаки был не в духе. Бурчал что-то, склонившись над кружкой пива, ничего не видя вокруг. Иначе заметил бы, что бармен давно перебрался к другому концу стойки, где обосновались вызывающе одетые девушки, медленно потягивавшие мартини. Они произносили слова с прононсом и, стараясь обратить на себя всеобщее внимание, нарочито смеялись.

Клуб потихоньку оживал. Пятничная вечеринка обещала быть особенно зрелищной. Музыку пустили громче. Включили световое сопровождение. Разноцветные огоньки замигали, словно рождественские гирлянды, придавая зале праздничный вид. Столики один за другим занимали посетители. Низкий гул их голосов слился воедино, соперничая с грохотом, шедшим от динамиков. Мои друзья еще не появлялись, но до шоу оставалось целых два часа. Я оставила коробку с подарком в качестве внушительного напоминания, что столик занят, а сама направилась к бару.

Мне было не до вежливости. Я ткнула зазевавшегося Мышонка в бок, отчего тот подпрыгнул от неожиданности на месте, едва не свалившись с высокого барного стула, и разразился в мой адрес отборной бранью. Я с удовлетворением отметила его землистый цвет лица, перепуганные глазки-пуговки и дрожащие руки.

– Привет, – беззаботно поздоровалась я, вовсе не намереваясь приносить извинений.

– Чего надо? – глухо буркнул Мышонок.

– Сам догадайся, – весело пропела я в ответ.

Лаки спрыгнул со стула. Ростом он едва доходил мне до плеча. Худощавый, в чем только душа держится, он больше напоминал жердь, нежели человека. Короткий пригласительный жест рукой, и мы направились туда, где из-за отсутствия камер слежения обычно проводят все незаконные сделки – в туалет.

Я нисколько не боялась быть пойманной за руку при передаче наркотиков. Полицейские были откуда-то из другой, не клубной жизни. Возможно они главенствовали на улицах города, но здесь им места не нашлось. Наверное у меня напрочь отсутствовало воображение, так как я не могла даже вообразить нечто подобное. Хотя, скорее всего, я была уверена в собственной безнаказанности, потому что знала, как щедро хозяин заведения оплачивал удивительную «рассеянность» служителей закона.

Мышонок Лаки выложил передо мной пять мешочков с яркими гранулами, похожими на конфеты. Я взяла свой стандартный набор из нескольких малюсеньких голубых пилюль, моментально вызывающих эйфорию, и зеленых горошин – на короткое время обострявших восприятие. Вместе они давали удивительный эффект, схожий с воздействием ЛСД. Выложив сто крон и тут же позабыв про дилера, я приняла сразу двойную дозу, а затем неровной походкой направилась к бару, чтобы заказать себе еще одну «Ямайку».

Уж веселиться, так веселиться!

Музыка заиграла мажорнее, мелодия внезапно обогатилась причудливыми тонами. Над барной стойкой искрились, словно бриллианты, ряды подвешенных на держателях бокалов. Я устроилась на высоком стуле и заказала сразу два коктейля. Мне всегда доставляло удовольствие наблюдать, как бармен смешивает ингредиенты, превращая обычные напитки в произведение искусства. Зрелище для настоящих ценителей.

Два широких бокала с желтым тропическим коктейлем быстро опустели. Таблетки оказали свое действие, и музыка поманила меня на светящийся огнями танцпол. Зеркальный шар под потолком, подсвеченный, «взорвался» снежной вьюгой. Тысячи бликов закружились в бешеном ритме.

Приступ немотивированного веселья, охвативший меня, испарился, едва я соскочила на скользкий блестящий пол. Острая игла пронзила сердце и застряла в нем, причиняя острую боль. Из легких выбило воздух. Я застонала, согнувшись, но не думаю, что страшном гаме кто-то вообще обратил на меня внимание. Вскоре боль отпустила, и я забыла о ней, проигнорировав грозный признак. Хорошее настроение пропало, и тут я совершила главную свою ошибку, проглотив ещё две голубые пилюли. К тому моменту, как я добралась до находившейся на небольшом возвышении танцевальной площадки, от эйфории у меня уже кружилась голова. Мир снова казался прекрасным. Увы, скоро он померк. Я даже не успела этого заметить, потеряв сознание.

* * *

Январь – Март 2хх5 года

Долгое время моя жизнь ограничивалась строгими рамками быта. Друзей было мало, в чем, по моему мнению, повинен замкнутый нрав. Я с подозрением относилась к тем женщинам, которые трещат безумолку и любят шумное общество подруг. Знакомство с Францем изменило меня. Оно стало настоящим откровением, подарком судьбы, если хотите.

На самом деле я приметила его давно. Случайно. В шумной компании хорошо одетой молодежи. Это случилось в одном из тех дорогих и модных ночных клубов, которые непонятно отчего напоминают собою притон с дешёвой выпивкой и шлюхами сомнительных прелестей. При этом именно там предпочитает тусоваться пресыщенная бездельем «золотая молодежь». Во всяком случае выпивка здесь была дорогая и становилась доступной мне только раз в месяц, в те дни, когда администрация, чтобы привлечь новых клиентов, устраивала вечеринки «всё включено». Нужно было неимоверное количество денег, чтобы соответствовать этому месту и этой компании, где Франц казался своим. Только за одежду его друзья выкладывали больше, чем я могла потратить за год.

Впоследствии мы с Францем изредка сталкивались в магазинах и просто на улице. Это были случайные, ничего не значащие встречи. Странная штука, проживая в большом городе, друзей можно не видеть годами, а с чужим или малознакомым человеком непонятным образом сталкиваться постоянно. Нас некому было представить, и, скорее всего, он даже не замечал меня вовсе. Вряд ли я могла заинтересовать его. Самым неоспоримым достоинством женщины является умение подать себя. Я же относилась к разряду серых мышек, порой бывала неуклюжей, неловкой. Возможно корить себя за это несправедливо, но ведь не зря же говорят, что нас обычно воспринимают так, как мы сами привыкли о себе думать.

Эти «незначительные» встречи продолжались около двух месяцев, ничем так и не закончившись. И вот однажды Франц переступил порог нашего магазина. Совпадение, как помню, поразившее меня своей невероятностью.

Большую часть рабочего дня я проводила в подсобных помещениях. Точнее, в небольшой темной комнатушке у подключенных к камерам слежения мониторов. Комната освещалась тусклой желтящей настольной лампой. Ее света хватало только для того, чтобы осветить небольшой участок стола со встроенной клавиатурой. Для моего личного удобства я испросила у начальства позволения поставить сюда вертящееся кожаное кресло на колесиках с высокой спинкой. Таковы были мои скромные владения.

Знакомую мужскую фигуру я заметила сразу, едва за посетителем захлопнулась входная дверь. Заинтригованная, я продолжала наблюдать, пока мужчина не приблизился к одной из камер достаточно близко, чтобы его можно было рассмотреть. Я оттолкнулась ногой, и офисное кресло закружилось вокруг своей оси, как юла. Удивительно – это был Франц. Еще одна необъяснимая случайная встреча, последние дни судьба сталкивала нас особенно часто. Неужели у этого привлекательного мужчины было достаточно денег, чтобы позволить себе дорогие ювелирные изделия?!

Франц долго осматривал витрины с безделушками для мужчин, расспрашивал персонал, по-видимому, шутил, потом удалился, ничего не купив. Я не удивилась. Такое поведение было обосновано и вполне привычно. Редко когда покупка производилась сразу. Часто клиенты приходили прицениваться по несколько раз. Украшения B amp;B, их клеймили строгим латинским шрифтом, стоили баснословных денег, и на такую покупку необходимо было еще решиться. Уже на следующий день я забыла об этом визите.

Спустя неделю Франц вернулся. На этот раз он держался деловито и, казалось, точно знает, чего хочет. Вскоре я заметила, как одна из продавщиц достала из витрины массивную золотую цепь c треугольной сапфировой застежкой изящной работы. При всем моем желании я не имела возможности подслушать разговор. У наших камер слежения не было микрофонов. Слова клиента сохранялись в тайне. Принцип конфиденциальности здесь уважали. Политика Бартерс amp; Бартерс в этом отношении была непоколебимой, хотя чиновники из департамента полиции в своих отчетах не раз указывали на этот недостаток. Вскоре меня вызвали к телефону, и больше я ничего не увидела, а когда вернулась, Франц уже покинул магазин.

* * *

С того дня прошло около недели. Город охватила предпраздничная лихорадка. Куда ни глянь, всюду плюшевые сердечки, шарики всех оттенков красного и розового, сувениры с очевидным подтекстом, прочая атрибутика Дня Влюбленных. Магазины были до отказа забиты романтичными подарками и открытками. День святого Валентина показался мне прекрасным поводом развлечься. Я нередко уставала от однообразной череды будней и позволяла себе немного расслабиться.

В дни, когда тоска становилась невыносимой, я проводила вечера в барах и ночных заведениях Загарасити. Чаще всего это были дешевые забегаловки, где играли в бильярд, покер и кости, но выпадали редкие дни, когда я отправлялась в уже знакомый читателю ночной клуб «Дикий Запад».

Люди в таких местах на первый взгляд передвигаются без особой цели, но только до определенного момента. На самом деле поток посетителей здесь удивительно упорядочен, и всегда двигается к нескольким определенным точкам – столикам у эстрады, бару, танцевальной площадке и уборной. В этом смысле «Дикий Запад» не отличается от остальных, менее фешенебельных.

Одиночкам, вроде меня, самое место у бара. Бокал наш лучший друг, и приходим мы на вечеринку, чтобы выпить. Я устраивалась у полированной стойки, пялилась на стеклянную витрину для напитков и всегда задавала себе одни и те же вопросы: «Зачем я здесь? Почему даже в праздничной толпе людей я ощущаю себя одинокой? Отчего это чувство лишь усугубляется, когда вокруг царит веселье?»

Покорно прошу простить. Вряд ли читателю интересно задаваться подобными вопросами вместе со мной. Все это ненужная лирика, поэтому позвольте вернуться к вечеринке по случаю Дня Святого Валентина. Помещение было традиционно украшено красными и розовыми шарами. Под бокалы клали подставки в виде сердечек. На столиках стояли узкие вазы с алыми розами. Хитом вечера был нежно-розовый коктейль «Любовь». Его подавали в широких бокалах, окантованных сахарной полоской. Я – в красном платье из атласа, с большим вырезом на спине и черных лаковых туфлях на высоком каблуке – уселась в баре, образовывавшем круг прямо посредине зала. Высокий стул, несомненное произведение дизайнерского искусства, был до крайности неудобен, так что приходилось терпеть. Вечернюю сумочку, пачку дамских шоколадных сигарет и изящную зажигалку я небрежно бросила на стойку перед собой. Отсюда можно было свободно наблюдать за танцполом и эстрадой, а то, что находилось за моей спиной, отражалось в безупречно чистых зеркалах.

Вечеринка уверенно набирала обороты. Клуб был полон веселящейся публикой. Шум стоял неимоверный, его легко перекрывала громкая музыка. Передо мной стоял бокал шампанского уже третий по счету. Я всерьез задумывалась над тем, чтобы отправиться домой. Ничего, кроме привычного разочарования, праздник мне не принес. В таких случаях я инстинктивно отгораживалась и уходила в себя. Алкоголь тут не помогал, а иное лекарство от скуки мне не известно.

Я заметила знакомое лицо в зеркале напротив. Франц стоял у меня за спиной, он смотрел в другую сторону и внимательно слушал худощавого парня с явно крашенными ярко-оранжевыми волосами. Я закрыла лицо ладонями, желая скрыть нахлынувшие эмоции. К счастью, Франц никак не мог видеть меня в тот момент. В отличие от своего довольно экстравагантного товарища, вырядившегося в яркий костюм, он был одет довольно скромно, совсем без украшений. Фиолетовая рубашка тонкого плотна, серый твидовый пиджак и черные брюки. Дорогие вещи безукоризненного покроя. Непримечательный с виду ансамбль смотрелся стильно. Волосы Франца были гладко зачесаны назад. Усилием воли я заставила себя отвести взгляд и обнаружила, что шампанское закончилось. Раздраженная, я едва не смахнула бокал на пол. Он покатился, зазвенел, готовый упасть. На его пути оказалась моя вечерняя сумочка – небольшой ридикюль, сшитый из шелка и украшенный стеклярусом. Бокал так и остался лежать. Ошарашенная, немного злая, полная противоречивых чувств, я не стала ничего поправлять.

Внезапно за спиной раздался голос, глубокий и низкий. В зеркалах напротив, совсем рядом, отразилось лицо Франца. Он улыбался.

– Вам следует быть поосторожнее, – дружелюбно заметил молодой человек, усаживаясь рядом.

Его тонкая изящная ладонь потянулась к бокалу, чтобы поправить его.

Я отметила его дорогие вечерние туфли, лаковые, блестевшие в свете ярких ламп. Я помню, они как – то особенно поразили меня.

– Розовый «мартини», пожалуйста, – обратился он к подошедшему бармену, подняв вверх два пальца. – Вы ведь не против, если я вас угощу? – обеспокоенно поинтересовался Франц и обезоруживающе улыбнулся.

Мой Бог, конечно же, я была согласна!

Взаимные представления, и некоторая присущая всякому новому знакомству суматоха отняла немного времени. Я ощущала необыкновенный душевный подъем. Голова кружилась от восторга. Меня угощал «Мартини» мужчина, на которого всего несколько минут назад я не осмеливалась взглянуть. Нас часто отвлекали. Все время кто-то подходил, заводил шутливый разговор, запросто, по-дружески хлопал Франца по плечу и спине, пожимал ему руку. Среди его друзей оказалось немало красивых девушек. Изящные, хорошо одетые, уверенные в себе. Мне казалось, что на их фоне я выглядела дурнушкой.

Франца совсем не смущали эти разнообразные проявления симпатии. Он легко принимал объятья и поцелуи подруг, но оставался равнодушен. Говорить с ним было удивительно легко. Моя скованность быстро исчезла. Выяснилось, что я могу быть разговорчива. Я сама не заметила, как поведала ему о своей жизни, работе, привычках. Оказалось, мы сходимся с ним по многим вопросам. У нас одинаковые вкусы. Франц тут же пригласил меня на вечеринку, которую на ближайшие выходные устраивал его товарищ. Я, не задумываясь, согласилась прийти.

Время тем вечером пролетело незаметно. Наконец Франца принялись настойчиво звать. Друзьям, с которыми он пришел, видимо, наскучило тут, и они собрались уходить. Сначала подошла высокая разбитная девица в зеленом платье, с кудрявыми волосами медного оттенка. Ее рука сначала смело скользнула по темным волосам Франца, потом вдоль спины. Она склонила голову ему на плечо и с ужасающим прононсом, будто у нее был насморк, растягивая слова, поинтересовалась:

– Ты ещ-ё до-лго? Мы с ребя-тами х-о-тим в «Че-рн-ый б-а-йк». Пой-де-шь с н-а-ми?

Она с интересом взглянула в мою сторону и снова сосредоточилась на Франце.

– Скажи, минут через пять освобожусь и пойдем, – он раздраженно повел шеей.

– Ла-а-а-дно…

«Черный байк», как нетрудно догадаться, тоже был ночным клубом. Правда, с очень дурной репутацией. Ходить туда поодиночке не решались даже самые отчаянные сорвиголовы. Драки, потасовки, часто доходившие до смертоубийства, происходили едва ли не каждый день. Это было неконтролируемое царство карманников, бандитов, наркодельцов.

Франц внимательно посмотрел мне в глаза и усмехнулся, легко разгадав мои мысли. Вытащив из-под бокала картонную подставку, он записал на ней номер своего телефона, пообещав ждать звонка.

* * *

С тех пор прошло три недели. Любовная лихорадка достигла своего пика. Мы быстро сблизились. Внезапно Франц стал мне очень дорог.

Его, казалось, ничто по-настоящему не заботило. Работа, счета не волновали вовсе. Он никогда не жаловался на трудности. Поначалу я даже не догадывалась, откуда он берет деньги, которые у него водились в достатке. Скупиться Франц не привык. Позже я поняла, что на самом деле за беззаботной внешностью элегантного фланера скрывался по-настоящему изощрённый ум. Его привычки: дорогая одежда, хорошая выпивка, изысканные развлечения – требовали немалых затрат. Помню кривую усмешку Франца, впервые оказавшегося в моей убогой квартирке. Скромный образ жизни был для него неприемлем, унизителен, пожалуй, просто невозможен. В его приверженности к роскоши было нечто маниакальное, напоминавшее болезненную зависимость, от которой трудно избавиться. Да, он был сибарит, легко приучивший к такому образу жизни и меня. Скоро я стала подражать ему в его вкусах. К хорошему быстро привыкаешь.

У него была замечательная внешность: стройная мускулистая фигура, черные волосы, обычно зачесанные назад, белоснежная кожа, задумчивые серые глаза, иногда ироничные, иногда добрые, редко злые – типичный европейский тип. Он не любил украшений, не носил даже часов, зато особое внимание уделял парфюму, всегда очень дорогому. Единственным его недостатком был небольшой рост, что становилось заметным в окружении других мужчин. Как многие низкорослые люди, он обладал твердым характером, который выдавали плотно сжатые губы и глубокая вертикальная морщинка между бровей.

Стыдно признаться, иногда я буквально желала смерти всем, кто окружал Франца, из одной только эгоистичной цели – обладать им единолично. Конечно, это была болезненная ревность к его друзьям, которым он уделял так много внимания, женщинам, которых он знал. Глупо и, наверное, даже жестоко, но я часто мечтала, чтобы он принадлежал только мне и никому больше, чтобы ему некуда было пойти и не к кому обратиться. Я призывала на его голову все мыслимые и немыслимые несчастья, только бы насладиться моей воображаемой властью над ним, которой на самом деле не обладала. Мечты бывали настолько красочны, что в моем воспаленном воображении изредка начинали походить на правду. Каких – либо особых сожалений по этому поводу я не испытывала. Даже удивительно, как легко можно пожелать ближнему своему всяческих бед и ни капли не раскаяться в этом. Нет ни малейшего смысла обманывать себя. Чужие страдания теряют значимость в ту самую секунду, когда в бой вступает его величество «собственный интерес».

* * *

Осень 2хх5 года

Следующий день выдался пасмурным и темным. Под освещенным куполом больничного парка царило вечное лето. Но сквозь стеклянную крышу все же можно было видеть, как над мегаполисом нависли свинцовые тучи, поглотив и без того скудный осенний свет. Было уже довольно холодно. Сменившаяся медсестра сообщила, что за пределами госпитального центра прямо с утра зарядил дождь.

Серое небо изрядно подпортило настроение. Всё в зимнем саду выглядело парадоксальным, искусственным. Замечательный парк, чудо технологии, не радовал глаза. Щебет птиц утратил беззаботность, ароматы цветов, проникавшие в палату, раздражали. Больные угрюмо бродили по коридорам, их угнетал диетический завтрак. В такую погоду хочется грога, жареных ребрышек, горячих тостов, а не постной каши и какао с молоком. На самом деле я люблю дождь, и предпочла бы подлинный стук его капель о кровлю искусственным тропикам за окном. Даже моя соседка, выглянув с утра в окно, моментально распрощалась со своим оптимизмом. Скрываясь от бдительного надзора дежурной медсестры, она с аппетитом поглощала соленые крекеры, что было ей строжайше запрещено. До обеда мы играли в подкидного дурака, старались развеселить друг друга анекдотами и пустой болтовней. К сожалению, наши легкомысленные занятия совсем не поднимали настроения. Такие дни начинаются с предчувствия неприятностей и, как правило, паршиво заканчиваются.

Вера больше предпочитала рассказывать о себе. Она не умела слушать. Речь успокаивала ее, как легкое журчание воды в ручье. Утром, едва больница только начала оживать, моя соседка успела сбегать вниз, раздобыть конфет и печенья из автоматов. Горячие напитки для посетителей продавались на нашем этаже. Это, по словам моей новой подруги, делало её жизнь здесь гораздо более приятной. Теперь она угощала всем этим меня и трещала без умолку. Так я узнала о Вере и ее семье почти всё. Про детей, что сейчас находятся в частном интернате и навещают мать раз в месяц. Про мужа, вынужденного много работать, чтобы оплатить дорогое, не смотря на страховку, лечение. Она сообщила, что по мнению врачей у неё развился рак желудка. Здоровых тканей осталось мало, и ей была показана строжайшая диета. После того, как лечение уничтожило опухоль, Вере объявили о необходимости делать пересадку, и уже взяли необходимые для этого материалы. Для этого ее временно перевели в общее терапевтическое отделение, куда попадали пациенты с самыми разными диагнозами. Вера толком не понимала, что её ожидает, сообщила только, что врач упоминал операцию и стволовые клетки. Затем ей пообещали провести «генетическую коррекцию» (этот термин она также не поняла), чтобы болезнь не возобновилась снова.

Я недоверчиво оглядела пышные формы моей соседки. Вера смутилась, видимо разглядев мои сомнения, зашептала:

– Да, да. Они утверждают, что рак. И в очень запущенной стадии.

Она помрачнела.

– Мы ужасно беззащитны перед своими страхами. Разве нет?

Вера задумалась. Я не решалась прервать её молчание. Может быть, ожидала услышать важные для себя слова или попросту опасалась сбить подругу с мысли. Вдруг она сказала:

– Я ведь очень боялась. Знала, что с судьбой, с жизнью своей играю, что детей этим своих предаю, а страх перед болезнью всё равно был сильнее меня. – Она говорила сбивчиво, глотая звуки. – Трусиха я жуткая. У меня боли начались, рвало по утрам, даже с кровью. Усыхать стала, а ужас перед больницей или, может, перед лечением, побороть не получалось. Знаешь, это когда увидишь перед собой только лишь здание, тень онкологической больницы, и со страху начинаешь всюду подозревать у себя эту болезнь. Прикидываешь, что будет, если тебе придётся когда-нибудь переступить порог этого жуткого госпиталя.

Она замолчала.

– Плохо я объясняю. Наверное оттого, что сама толком не соображу, что со мною тогда происходило. Нет, сейчас понимаю, что дурой была. Начни лечиться раньше, не провела бы здесь полгода. Получается, от моих страхов всё только хуже вышло. Никому никакой пользы это не дало.

Она замолчала на секунду, потом воскликнула:

– Ох, и глупа же я была!

Некоторое время Вера сидела нахмурившись. Однако не в ее характере было долго унывать. Вскоре она заулыбалась, хихикнула в кулак, и наш разговор перешёл на какие-то мелочи, которыми пациенты любят делиться друг с другом. Он выходил пустым, ничто более не мешало мне размышлять. Я попыталась припомнить: доводилось ли мне так сильно чего-либо бояться? Раньше, совсем давно, я, как и все, опасалась остаться без денег, задолжать, попасть в аварию или, как моя соседка, тяжело заболеть. Это все обычные страхи, присущие каждому и довольно банальные.

«А Вера разве не банальна?»

Я мысленно пожала плечами. Вопрос риторический. Все мы похожи и в то же время индивидуальны, а грань часто настолько стерта, что может показаться, будто ее и нет. Меня смутило иное. Оказывается, после встречи с Францем, я перестала бояться вовсе. Утратила чувство самосохранения, без которого не выжить в социуме. Наверное, когда во мне умер страх, окончательно погибла и моя жизнь.

* * *

После обеда меня вызвали к врачу. Дурные предчувствия, накопившиеся за утро, принялись воплощаться с того момента, как санитарка вкатила в палату никелированную тележку с едой. Раздражение накатило лавиной. Начать хотя бы с несоленой, безвкусной, неаппетитной пищи, которую подмывало выбросить в окно. Овощной суп был отвратителен. Я проглотила всего две ложки и решительно отодвинула тарелку. К запеканке из брокколи не смогла притронуться вовсе. Ни ее вид, ни запах аппетита во мне не возбуждали. Даже отковырнуть кусочек вилкой было, пожалуй, сродни настоящему подвигу.

Деловитая медсестра, забежавшая на раздачу лекарств, укоризненно покачала головой и приняла мой поднос. В руках она держала пластиковый чемоданчик с множеством ячеек, который предварительно поставила на мою тумбочку. Ячейки, как я заметила, были тщательно промаркированы. В них были разложены лекарства, предназначенные для больных. Метки облегчали сортировку и не позволяли перепутать назначения врача. Убедившись, что мы приняли свои таблетки и микстуры, сестра подхватила ящичек и направилась к дверям. Покидая палату, она сообщила, что меня ожидает доктор.

Какая-то ужасная неведомая сила, непреодолимая, пугающая, сдавила мне сердце, как бы кулаком выбила из легких воздух. Болезненная игла пронзила грудь. Я громко застонала. Медсестра подскочила, взволнованно оглядываясь на монитор. Только тогда я поняла, что рукою ухватилась за больничную пижаму, что была надета на мне, раздирая материю ногтями. Со своей кровати на меня испуганно глядела соседка. Мой неожиданный приступ, похоже, сильно ее напугал. Пухлая ладонь Веры судорожно прижалась к необъятной груди, а глаза стали, пожалуй, раза в два круглее.

– Чего вы на меня уставились? – огрызнулась я, ещё не понимая толком, что произошло. Действуя скорее по инерции, чем по здравому разумению, я сделала попытку встать: – Уже иду.

– Вам необходимо прилечь, – холодно возразила медсестра. – Я сообщу лечащему врачу о вашем состоянии, и мы наметим другое время. Да лягте же!

Ее сильные руки прижали мои плечи к подушке, не давая приподняться. На внешней стороне ладони красовалась красная татуировка с цифрами серийного номера. Символ принадлежности к медицинским роботам.

Я возмутилась.

– Черта с два! Я пойду сейчас!

Сознаюсь, идти не хотелось. Что-то словно удерживало меня, приковывало к койке. Наверное, так часто случается в жизни перед главными поворотными моментами. Неважно к худшему предстоящие перемены или лучшему. Привычное кажется надежней, а потому оно неизмеримо дороже нашему сердцу.

– Вот, выпейте это, – велела медсестра и приготовила мне пластиковый стаканчик с темной жидкостью, пахнущей сладким сиропом. На вкус жидкость оказалась терпкой. Я скривилась и получила порцию воды.

– Думаю, вам всё же лучше полежать, – участливо настаивала сестра.

– Ни за что! – заупрямилась я.

Терпеть не могу, когда меня жалеют! Ненавижу покровительственный тон! Воспитательница в детдоме часто повторяла мне, что строптивость не лучшее из человеческих качеств, и ее необходимо четко отличать от настойчивости, той движущей силы, без которой невозможно развитие. Однако победить природное упрямство мне так и не удалось. Вот и сейчас из одного только желания идти наперекор, показать свой норов, я была готова упорно настоять на своем.

Едва медсестра ушла, я села, спустила с кровати ноги, засунула их в куцые больничные тапочки на бумажной подошве и, держась то за мебель, то за стенку, направилась искать кабинет лечащего врача. Странно, но буквально шагов через пять я так устала, что едва не грохнулась на пол. Дышать было трудно, ноги дрожали, выступила липкая испарина, почему-то заболели зубы. Потом внезапно стало отпускать. Подействовало лекарство. Спустя минуту у меня уже было достаточно сил, чтобы идти дальше, хотя колени все еще продолжали дрожать.

* * *

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я отыскала нужную дверь – это я сама. Вдоль всей стены от пола до потолка тянулась зеркальная стена, выложенная плитками примерно сантиметров двадцать на двадцать. Квадратики плавно переливались нежными пастельными тонами, одновременно отражая происходящее вокруг. Они то образовывали одноцветное панно, то мозаику удивительных узоров. Такие электронные «чудо-калейдоскопы» недавно вошли в моду. Их устанавливали едва ли не в каждом офисе. Не меньшей популярностью они пользовались и в домах обывателей.

Дело, конечно, было не в самой зеркальной стене, а в моем отражении. Настолько пугающем, что я невольно отпрянула. На меня глядело худощавое лицо с синюшными губами, полубезумными глазами и бледной прозрачной кожей. Этим монстром была я сама, и мой вид был непригляден.

Мучительно захотелось «малинки». Так мы нежно называли разрешённый к массовой продаже синтетический наркотик, на котором фармацевтические компании зарабатывают самые крупные свои барыши. Его выпускали с добавлением фруктового или ягодного ароматизатора, чаще всего малинового. Он помогал мне достойно справляться с самыми трудными жизненными ситуациями. После приема препарата внутрь возникает эйфория, подъем умственных и интеллектуальных способностей. Затем приходит покой. Действие продолжается около четырех часов. Как на грех одежду и сумочку отобрали, а до аптеки нужно было ещё добраться, да и денег у меня на руках не имелось. Все эти житейские мелочи требовали определённых действий и времени, чтобы их совершить. Не возвращаться же, наконец, обратно в палату. Потому я решила вздохнуть поглубже и просто открыть перед собой дверь.

Так я и поступила…

* * *

Кабинет показался мне безликим. Факт совершенно логичный, учитывая отсутствие постоянного хозяина. Сразу несколько врачей пользовались им попеременно. Добротный книжный шкаф скорее был данью уюту, который, так и не возник, нежели насущной необходимостью. Ярко-зеленые пластиковые стулья казались здесь нелепыми и вульгарными. Кожаный диван, добротный, солидный, стоял у стены. На подоконниках в ряд примостились живые растения в аляповатых глиняных горшках. Из медицинского оборудования в кабинете находился только портативный сисиэр с эмблемой госпиталя.

За письменным столом с металлическими ножками восседал мужчина, на вид лет сорока, в зеленом хлопчатобумажном комбинезоне и розовой шапочке на полностью лысой голове. Он выделялся удивительно невзрачной внешностью. Черты лица его были расплывчаты, слегка прищуренные глаза смотрели сочувственно. Он говорил:

– Сожалею мисс Вонг, – произношение врача безупречно. Настоящий английский с подобающим американским акцентом. Ни единой стилистической ошибки.

Его голос был мягок и басовит.

– Ваши анализы не внушают мне должного успокоения, мисс Вонг…

Его проворные пальцы забегали по экрану сисиэра. В воздухе, прямо передо мной, возникло четкое изображение сердца. Моего сердца. Врач продолжал что-то объяснять и даже тыкал указательным пальцем в голограмму, но я почти не слушала его, будто оглушенная. Прищурившись, я смогла разглядеть на его руке татуировку, похожую на ту, что была у медсестры. Итак, передо мной снова был робот.

Окно было распахнуто настежь, широкая полоса света от установленного буквально в нескольких метрах от окна софита, парковой подсветки, наискосок пересекала комнату, ложась на стол и ковровое покрытие большим светлым треугольником. Одуряющие ароматы сада беспрепятственно проникали внутрь, весело щебетали птицы. Воздух был свеж, даже по – особому «вкусен». Я вздохнула поглубже, мне вспомнилась моя небольшая квартирка в Гейдже. Я представила, как стою на балконе и дышу свежим очищенным от городской пыли воздухом, полным восхитительных запахов. Так может пахнуть только весна и свобода. Ощущение это очень хотелось сохранить, но тогда нужно было решиться уйти, чтобы не слушать неприятные, пугающие слова…

– Мисс Вонг, вы меня слышите?

Мягкий бархатистый голос вывел меня из задумчивости. Поражаюсь, насколько удивительны могут быть технологии. Биоробот, сидевший напротив меня, казалось сопереживал по-настоящему, между тем ровно никаких эмоций он испытывать не умел. Никто не торопился совершенствовать этих преданных человеку слуг. Направление подобных работ сочли излишними, даже жестокими, а потом и вовсе запретили международной конвенцией. Когнитивные функции андроидов ограничивались соответственно их прямому назначению, не выходя за пределы конкретной области. Между тем внешне бионики все больше напоминают людей: развиваются их способности к общению, улучшается визуализация эмоциональных реакций…

Я поежилась, хотя в кабинете было тепло, и попыталась сосредоточиться на беседе. Далее молчать было просто глупо.

– Да, я слушаю вас, конечно.

– Меж тем, мисс Вонг, я поражаюсь вашему безрассудству. Сердце своё вы, женщина ещё совсем молодая, износили настолько, что помочь вам может только трансплантация. Сами виноваты. Отчего не обратились к врачу раньше? Или симптомов не наблюдалось?

Симптомы! Безусловно, наблюдались! Бесспорно. Точно. Однако, странная штука, они вовсе не внушали мне опасений или страха. Трудно напугать человека тем, о чем он отродясь понятия не имел. На самом деле чаще всего мы пугаемся только хорошо знакомых вещей. Вообще страх рождает не столько сам факт опасности, сколь наше воображение, услужливо предсказывающее возможные последствия и безжалостно фантазирующее на эту тему.

Я равнодушно пожала плечами. В оправданиях я не видела никакого смысла. Моральное же осмысление в сложившейся ситуации несколько запоздало. Не дождавшись ответа, доктор коротко кивнул. Он не ожидал проявлений симпатии с моей стороны:

– Что ж, предлагаю обсудить план вашего лечения в деталях. Вопросы медицинского страхования вы решите с сестрой-администратором. Она сама найдет вас завтра утром и все объяснит. Учитывая приобретенный характер вашего недуга, кстати, я буду вынужден отметить это в отчете, ибо можно смело утверждать, что получен он по вашей же вине вследствие пагубных привычек. Так что рассчитывать на благосклонность страховой компании я бы на вашем месте не стал. А это значит, что большую часть расходов выплатит государственный социальный фонд, и вы получите только минимум необходимых услуг.

Опасаться вам, в общем-то, нечего. Пока мы подготовим к пересадке новое сердце, вы побудете у нас под присмотром. Никаких волнений и важных дел. Я назначу лекарства, а медсестра проследит за исполнением моих предписаний. Вы, конечно, имеете право не согласиться с лечением и в любой момент покинуть госпиталь. В этом случае мы полностью снимаем с себя ответственность за ваше здоровье, для этого придется официально оформить отказ.

– У вас возникли какие-нибудь вопросы?

Я отрицательно помотала головой.

– Хорошо. Я оформлю вам направления. Сдадите анализы и стволовой материал. Потом ждите.

Раздобыв в ящике стола готовый бланк с уже знакомой мне эмблемой, доктор быстро набросал на нем какие-то цифры и буквы, которые на проверку оказались номерами корпусов и лабораторий. Затем ловко вставил листочек в лоток легкого переносного принтера, стоявшего на столе слева от него. Несколько ловких манипуляций на чувствительном экране больничного сисиэра, и все было готово. К моему удивлению на бумаге отпечатался простой штрих-код, загадочный и для меня абсолютно неинформативный. Мне было велено отдать бумагу сестре-администратору. Я поднялась со стула, чтобы взять бумажку, с любопытством повертела ее в руках и, повернувшись, собралась уходить.

– Мисс Вонг, – голос врача прозвучал несколько неуверенно.

Я обернулась. Обращение застало меня в тот момент, когда я уже держалась за дверную ручку.

– Анализ вашей крови выявил наличие в ней запрещённых к применению препаратов, – видимо, все еще сомневаясь в правильности своего поступка, сообщил мне врач.

Как тактично и обтекаемо он выразился! Злобная, бездушная, дурацкая кукла! От страха у меня перехватило дыхание. Врач вопросительно поглядел на меня, видимо ожидая объяснений, которые, конечно же, все разъяснят, и я поняла – это конец. И великолепный сад за окном, и скучный кабинет бешено завертелись перед моими глазами. Всем своим весом я навалилась на косяк.

* * *

Мой уход напоминал бегство. Первой реакцией на слова доктора стал приступ панической атаки. Мозг лихорадочно работал. Мысли путались, невероятно быстро сменяя друг друга. Меня бросило в жар, стало тяжело дышать. Последнее, что я помню – это приглушенный голос врача, вызывающего персонал. Затем все померкло. Очнулась я на диване. Кожаный валик под головой приятно холодил затылок. Надо мной склонились врач, медсестра и санитар. Сестра держала меня за запястье, глядя на ручные часы, считала пульс. На шее опять красовалась ампула с диффузором. Мне стало неловко. Я вела себя глупо, подозрительно, как настоящая преступница, застигнутая врасплох опытным следователем и опрометчиво выдавшая себя, малодушно сдавшаяся под бременем пока еще сомнительных улик. Лучшее, что я могла сделать, уйти из кабинета по-английски. Без оправданий, и так быстро, насколько к тому были способны мои, ставшие ватными, ноги.

Возвратиться в палату я не решилась. Не хотела пускаться в подробные рассуждения о состоянии моего здоровья, отвечать на бесконечные вопросы: что, да как; выслушивать подробный отчет о самочувствии Веры, выдвигать предположения, почему сегодня стреляет в боку, хотя вчера кололо поясницу, и жаловаться на немногословных врачей, игнорирующих симптомы пациентов, хотя внешне корректных.

Вместо этого я направилась в вестибюль, где застала четырех пожилых дам, чинно усевшихся в ряд на мягком диване. Помещение напоминало зал, но размерами было не больше обычной палаты. Вместо привычных стен в три стороны от него расходились ответвления ярко освещенных лампами коридоров. Упомянутый диван, два кресла, да обязательный журнальный столик стояли рядом с большими тянувшимися от пола до потолка окнами в тонких металлических рамах. Пациенты часто устраивали из этого уголка импровизированную столовую. Приходили пообщаться, приносили с собой разнообразные напитки и сладости.

В ясные дни сюда беспрепятственно проникали жаркие солнечные лучи, но сегодня не хватало даже света парковых ламп. В вестибюле царил полумрак. Стол дежурной медсестры пустовал. На нем стояла громоздкая ваза синего стекла с пышным букетом белоснежных хризантем. Тут же, небрежно брошенные, лежали три цветные пластиковые папки с бумагами. Стены украшало несколько скромно обрамленных жизнеутверждающих репродукций.

Женщины в одинаковых больничных халатах мирно беседовали, все как одна седовласые, строгие, в очках, скрывавших любопытные глаза, тугие на ухо и громогласные. Старики ищут себе компанию, чтобы погрузиться в вспоминания, посетовать на жизнь, похвалиться достижениями детей или внуков, в жизни которых они давно перестали играть сколько-нибудь значимую роль. Поначалу я не обратила на них внимания, настолько была растерянна и напугана. Усевшись в свободное кресло, бессильно откинувшись назад и, скрестив на груди руки, (сознаюсь, меня сотрясала нервная дрожь) я постаралась сосредоточиться. Спустя минуту, сообразив, что достигнуть этого мне мешает невнятный гомон, раздававшийся где-то рядом, я пристальнее вгляделась в сидевших прямо напротив меня женщин.

– Молодежь нынче невоспитанная пошла, – скрипучим, словно морозный снег под ногами, голосом громко заявила одна старушенция, – даже не здороваются!

Он неожиданности я вздрогнула. Старухи, возмущенно буравившие меня взглядами, дружно закивали и принялись энергично жестикулировать, удовлетворенно, будто бы давно ожидали самого худшего, и вот, наконец, оно свершилось, обсуждая недостатки молодого поколения. Право слово, под их напором я почувствовала себя неуютно. В иных обстоятельствах острое словцо не замедлило бы сорваться с моего языка. Однако в тот момент я была настолько деморализована, что просто повернулась к надоедалам спиной и уставилась в противоположную стену, показывая всем своим видом, что мне не до них. Оскорбленные невниманием мои противницы не унимались, продолжая читать нудную нотацию куда-то в воздух.

В крайней степени раздражения я вскочила с кресла и, бросив в адрес старых сплетниц парочку нецензурных выражений, покинула беспокойное место. На мой выпад последовала бурная реакция. Вытаращенные глаза, красные гипертонические щеки и шеи, хватания за сердце, – в иных обстоятельствах доставили бы мне несказанное удовлетворение, но, к сожалению, для меня сложившаяся ситуация была настолько серьезна, что я удалилась в окончательно расстроенных чувствах, потерянная и злая одновременно. Гнев плохой советчик. Так что мне необходимо было разыскать местечко поспокойнее. Делать нечего, пришлось возвращаться в палату. Я была слишком слаба, чтобы спуститься в сад.

* * *

Весна 2хх5 года

Не помню точно, когда первый раз я попробовала наркотики. Это произошло давно, ещё до встречи с Францем. Культура ночных развлекательных заведений связана с выпивкой, льющейся из динамиков оглушающей музыкой, веселящими ароматными розовыми таблетками, прозванными за ягодный вкус «малинкой», а также полным набором запрещенных законом наркотиков синтетического или натурального происхождения. «Малинка», препарат слабый, практически безобидная конфетка. Вследствие своей легальности, она легко доступна. Любой аптекарь с удовольствием продаст вам ее, не задавая лишних вопросов. В аннотации вы прочтете, что привыкание при постоянном употреблении не возникает, и никакого вреда здоровью этот продукт не несет. Так гласит реклама, и она не лжет. Собственно, ничего, кроме легкой эйфории и приподнятого настроения наркотик не вызывает. Однако этого вполне достаточно, чтобы начать мечтать о более сильных ощущениях. Ты подсаживаешься на кейф, а для его усиления потребны совсем другие препараты, запрещённые законом, хотя легко доступные в в любом баре или ночном клубе.

Эта привязанность быстро образует под сердцем огромный сосущий комок. Каждый раз, когда жизнь разочаровывает тебя, ты ищешь утешения в розовых таблетках. Они быстро прогоняют скуку, одиночество и тоску. Правда ненадолго, поэтому рано или поздно вам захочется пробовать более сильные средства.

* * *

Эффективного способа борьбы с наркоманией не изобрели, пока есть клиенты, жаждущие забвения, найдется и продавец. Ужесточение ответственности (замечу далеко не первое) за хранение, продажу и распространение наркотиков, обычно ни к чему не приводит. Слишком велики доходы от этого нелегального бизнеса. Настолько, чтобы появлялись все новые желающие рисковать.

Тогда правительство, вероятно, это был первый признак подступавшего отчаяния, уравняло торговцев наркотиками и их жертв перед законом. Теперь любой гражданин, в крови которого обнаруживали недозволенный препарат, признавался несущим социальную угрозу и подвергался унизительным процедурам дознания.

В качестве замены опасным, вызывающим привыкание, разрушающим личность, наркотикам, было предложено пустить в продажу относительно безопасное вещество, знакомую всем – «Малинку». Фармацевтическая компания Greedy Medicine Pharmaceutical, названная так в честь ее основателя Томаса Гриди, получила лицензию на его производство. При этом деятельность лабораторий и фабрик GMD почти ничем не регулировалась.

Так власти Загарасити сами подготовили плодородную почву, на которой пышно цвела коррупция, где увязло множество ни в чем не повинных людей, а полиция получила право на законных основаниях очищать город от любых «асоциальных элементов».

* * *

Dura lex, sed lex

Закон суров, но это закон. Поправка номер 137/8 к Уголовному кодексу от 2хх1 года стала продолжением законодательного абсурда. Её суть и содержание были тем более несправедливы, поскольку не имели сколько-нибудь значимых положительных последствий. В этом беда всех уложений, не обладающих решительной поддержкой со стороны общественности. Новая поправка не нашла широкого отклика, её не обсуждали газеты, а утверждение прошло общим порядком. Отныне даже единичный приём наркотика приравнивался к действиям, влекущим за собой предумышленное нанесение вреда социальному благополучию мегалополиса и злостному попранию общественных устоев. Преступление (только вслушайтесь в это жуткое, режущее слух, звучащее как приговор слово!) каравшееся теперь смертной казнью. С того момента суды стали походить на театр абсурда.

Правосудие изначально было вынуждено опираться исключительно на власть, а общество демонстрировало полнейшее свое равнодушие. Таким образом, ровным счетом ничего не изменилось. Оздоровления не произошло.

Мотивы Greedy Medicine Pharmaceutical были вполне рассудочны и объяснимы. Фармацевты защищали свой проект и вложенные в него деньги. Совет директоров публично давил на власти, открыто лоббируя законопроект. Правительство Загарасити сочло, что неплохо бы пойти на уступки и сделать подарок всем сторонникам твердой руки, которых в любом обществе отыщется немало. Прикрываясь насущной необходимостью защитить порядочных граждан, политики настойчиво вбивали в сознание обывателя новое, удобное для власти мировоззрение. Наркоманы представали не просто в роли отщепенцев, но превратились в источник потенциальной опасности, как будущие преступники и носители заразных и трудноизлечимых заболеваний.

Совсем не удивительно, что бизнес и обычные граждане мечтают о сильной, стабильной, жизнеспособной власти. Она гарантирует долговременные предсказуемые правила игры, обеспечивая возможность поступательного развития и устойчивость уже достигнутого прогресса. Собственно о чем это я? Никто даже не думал противиться или протестовать. Времена, когда правосудие по ошибке отправляло в тюрьмы давно прошли. Подобные оплошности исключены с тех пор, как стало возможно общее сканирование памяти. С момента введения в действие первого «Дознавателя» – модуля BMS [0.04].

* * *

Я немного упомяну о «Дознавателе». Всего пару слов. Каждый школьник знает принцип его работы, устройство и внешний вид. Технология уже давно перестала быть тайной. Как и многие другие, она родилась в военных лабораториях.

Я хочу порассуждать о моральной стороне дела. Заранее прошу у читателя прощения за грубую попытку передать мои невнятные переживания. Отвлеченные идеи удел философов и ученых, я же привыкла иметь дело с суровой реальностью.

Когда речь заходит о [Модуле BMS] в целом, мы привыкли рассматривать исключительно положительные аспекты его существования. Новый метод ведения расследования оказался перспективным. Он полностью перевернул основы правоохранительной системы. Судебные ошибки исключались, не оставляя преступнику лазеек, чтобы избежать наказания. Процедуру мог санкционировать только суд, также как арест или обыск.

Казалось бы, все права и свободы личности учтены. Отнюдь! Во-первых, вышеописанное касалось только свидетелей. Во вторых, в законе намеренно или нет, оставалась лазейка, позволявшая при необходимости избегать ненужных формальностей. Беззаконие оправдывалось необходимостью ускорения следственных мероприятий. Упор делался на скорейшее исключение из списка подозреваемых невинных людей. Поразительное двуличие, если учесть, что согласно правилам, человека, попавшего под подозрение, подвергали сканированию в установленном порядке, без разрешения суда.

Согласитесь, моральная сторона устоявшегося порядка слишком неоднозначна и требует пересмотра. Сканирование памяти дело пределикатнейшее. Устройство пока не способно самостоятельно отсеивать и стирать ненужную следствию информацию. Зато ученые научились считывать данные, накопившиеся в отделах мозга, отвечающих за процесс запоминания, превращая их в обычный, доступный пониманию не специалиста видеоряд. Сканер просто фиксирует все подряд, не только то, что человек запомнил осознано, но и то, что было отмечено бессознательно. Теперь ни одно обвинение не может идти в суд без экспертизы памяти. Это больше чем признание – это окончательный вердикт. Самое железное из доказательств. Обмануть человека можно, сканер – никогда. Хотя мне доводилось слышать, о неудачных попытках подкупа операторов «Дознавателя». Думаю – обычные слухи. Не более.

Это «стриптиз» даже не столько душевный, а почти что физический. Люди, прошедшие процедуру, предпочитают не обсуждать подробностей пережитого. Детальные результаты сканирования конфиденциальны, но сама мысль, что кто-то посторонний имеет доступ к самым сокровенным тайнам и мыслям, что он, так сказать, «побывал» в твоей постели, знаком с интимными привычками, знает обо всех дурных поступках, которые хотелось бы забыть, повергает испытуемого в трепет, вызывает отторжение, тошноту, страх оказаться на скамье подсудимых за мелкий проступок, совершенный, быть может, очень давно.

Мы больше не можем доверять самим себе. Память превратилась в предателя. Доносчик, хотя бы самыми жалкими крупицами своей совести, способен понимать, что поступает гадко. Клеткам вашего мозга все равно. Он, носитель разума, способный различать добро и зло, внезапно оказался бездушнее механизма с его грубыми шестеренками. Это противоречие привело к глубочайшему кризису веры у тех, кто вольно или невольно столкнулся с работой «Дознавателя» или стал его прямой «жертвой». Многих пугал также тот факт, что человек, хоть и наделенный разумом, оказался не в силах им управлять.

* * *

Осень 2хх5 года

Я вернулась в палату. Не оглядываясь, шаркающим шагом проследовала к кровати, уселась и, только тогда, посмотрев на свою соседку, мрачно бросила:

– Даже не начинай!

Больничные шлепанцы полетели на пол. Вера побледнела, вздрогнула, то ли напуганная моим видом, то ли от обиды. Разбираться было недосуг. Она встревожено смотрела на меня, не отводя глаз. Ей было любопытно и, несомненно, стоило только подать ей надежду, она накинулась бы на меня с расспросами. Приготовившись, Вера даже открыла рот, скорее по инерции присущей болтливым и общительным людям, но так и не решилась заговорить.

Я тоже молчала, целиком погрузившись в свои заботы. Решиться рассказать чужому человеку хотя бы часть правды о только что состоявшемся разговоре с врачом было бы верхом неосторожности.

В палате воцарилась гнетущая тишина. Вера, вся пунцовая, отвернулась, перелистывая совсем новенький дамский журнал и делая вид, что ей вовсе неинтересно, что со мной происходит. Я улеглась, растянувшись во весь рост, и уставилась в потолок. Меня колотила нервная дрожь. Я как могла сдерживала ее. Тщетно. Кожа покрылась холодной испариной. Мысли путались, появлялись яркие тревожные образы, но тут же сменялись другими, моментально стираясь из памяти. Впрочем, довольно скоро я поняла, что таким образом ничего не добьюсь. Передышка. Нужен отдых. Мои губы беззвучно повторили эти слова. Я глубоко вздохнула и закрыла глаза.

* * *

Мои размышления неуклонно сводились к единственно возможному неутешительному выводу. Мне не удастся избежать обязательной в таких случаях процедуры сканирования памяти.

Косвенные и даже прямые улики могут быть обманчивы. До изобретения [Модуля BMS-0.04] человека могли подвергнуть наказанию за несовершенное им преступление, основываясь только на одной прямой улике или на совокупности косвенных. Следствие и суд ошибались, несмотря на внушительный арсенал криминалистики. Опыт, интуиция и знание человеческой природы далеко не всегда позволяли делать по-настоящему квалифицированные выводы.

По установленному порядку, касательно применения [Модуля BMS] в следственных мероприятиях, подозреваемый обязан пройти сканирование памяти. К сожалению, в моей крови нашли наркотики. По законам мегалополиса их прием приравнивался к тяжкому преступлению. Так что судья не понадобится. Все произойдет в рамках обычного следственного процесса. Желаю я того или нет, меня продаст собственная память. Я довольно ясно представляла себе все возможные последствия, а разум, словно поддакивая, принялся услужливо рисовать жуткую перспективу: тюрьма, суд, строгий приговор, отклоненные одна за другой апелляции…

* * *

Над созданием «Дознавателя» ученые трудились с начала 21 века. Деятельность гиппокампа, отвечающего за человеческую память, до сих пор остается не до конца изученной, но уже тогда некоторые исследователи не только наблюдали за его активными участками, но и научились выделять в них закономерности. Впереди предстояла сложная работа. Необходимо было понять, как нейроны кодируют информацию, поступающую из окружающего мира, превращая ее в воспоминания. Только затем стало возможным считывать память, превращая ее в видеоряд, доступный к просмотру. Несовершенная технология ещё не могла быть использована юристами, поэтому сначала ее применяли исключительно в медицине для диагностики и лечения некоторых заболеваний. Со временем прибор усовершенствовали и создали первую полицейскую модель, знаменитый [BMS-0.04].

Сейчас на вооружении у полиции находится последняя модель сканера памяти [Модуль BMS-18.3], в просторечии «Дознаватель-1». Усовершенствованный прибор, вершина современных достижений науки. Самый объективный следователь, способный с высокой скоростью обрабатывать гигантские массивы информации. В массмедиа особенно подчеркивался тот факт, что разработчики прибора исключили возможность вмешательства в процесс сканирования третьих лиц. Тема эта широко освещалась телевидением и печатными изданиями, а самое широкое обсуждение она нашла в электронных источниках информации. Модуль обладал высокой степенью изолированности, самостоятельно управляя всеми процессами, и почти не требовал обслуживания. За исключением чисто технических неполадок, с которыми легко справлялся криминалистический отдел полиции, отвечающий за сбор и экспертизу улик.

* * *

Я верю в судьбу, карму, если хотите. Хотя мне далеко до фатализма, присущего людям, рискующим порой, слишком неоправданно, в целом мы с ними похожи. Тем не менее, я всегда находилась где-то в стороне, на обочине, предпочитая не проявлять свою жизненную позицию. Ни целей, ни увлечений, полное равнодушие ко всему вокруг, отсутствие страстей, опустошенность под толстой зачерствевшей оболочкой, внутри которой теплится жизнь. Долгое время именно эти, казалось бы, отрицательные качества помогали мне жить, бороться с трудностями и одиночеством, не сломаться морально и физически. Я неплохо заучила главный урок, который усердно вдалбливали нам в голову наставники из детского дома. Глупо рассчитывать на удачу. Преодолевая невзгоды, необходимо трудиться не покладая рук. Думаю, они были бы очень разочарованы, узнав, что я никогда не следовала их советам. Все дело в том, что я не терплю ненужных фантазий, что можно что-то исправить или достичь, разбивая лбом преграды, и ненавижу даже самые мелкие неудачи и разочарования неизбежно возникающие на этом пути. Наверное отсюда присущая моему характеру инертность.

События моей жизни текли своим чередом, казалось, не задевая меня совсем. Я оставалась беспристрастным наблюдателем. Всё и всегда происходило само собой. Менялось личное окружение. Друзья появлялись или отдалялись, а я не старалась удержать их. Я ни разу не попыталась вмешаться в стихийный ход вещей. Мои поступки всегда были сиюминутны и касались только настоящего. В сущности, только так я удерживалась на плаву, без опасения окончательно потонуть в море отчаяния. Наглядный пример одинокого детства в сиротском приюте, где каждый сам за себя.

Сегодня мне пришлось серьезно задуматься над причинно следственными связями. Ситуация требовала анализа и решительных действий, к которым я не имела ни малейшей природной склонности. Решение, показавшееся мне спасительным, пришло в голову само собой. Никто лучше Франца не распутает паутину, в которую я имела неосторожность попасть. Моим первым побуждением стало немедленно позвонить ему…

* * *

Июнь 2хх5 года

Как-то в один из безрадостных дождливых дней Франц по обыкновению пригласил меня в гости. Мы старались проводить вечера вместе, даже если за окнами бушевала непогода, и предстояло скучное завершение долгого дня. Мое убогое жилище для романтических встреч не годилось, поэтому я всегда отправлялась в его экстравагантное обиталище. Оно было оформлено в таких ярких тонах, что скоро взгляд невольно утомлялся. Однако я полюбила это место. Здесь Франц принадлежал только мне. Мы пили вино, вместе готовили нехитрый ужин. Затем наступала очередь «таблеток счастья» (так назывались все без исключения наркотические вещества), приняв которые, мы, словно посетители опиумного притона, начинали вдруг видеть яркие сумбурные сны. Границы реальности раздвигались, обнажая ранее недоступные восприятию оттенки окружающего нас мира. Цвета становились ярче, а формы четче.

Маленькая квартира Франца располагалась на шестом наземном ярусе. Это были верхние этажи старого небоскреба. Достаточно воспользоваться лифтом, чтобы очутиться на любом из уровней города. Францу было по карману и более фешенебельное жилье, но он любил представлять себя в роли бедного художника с парижских мансард. Впрочем обстановка была богатой. Мебель и светильники дорогими. На стенах висели забавные коллажи, а барная стойка, сплошь хромированная, визуально отделяла кухню от остального пространства. У гостя впервые посетившего эту квартиру возникало ощущение безграничного простора и света, но иногда казалось, что ты попал во дворец Снежной королевы. Холодный, наполненный тусклым ледяным блеском.

* * *

Я навестила Франца около семи. В этот вечер все было по-другому. Он принимал гостей, троих молодых мужчин азиатской внешности. Троица не стеснялась, вела себя по-хозяйски, и это поразило меня, поскольку Франц довольно ревниво относился как к собственному пространству, так и к личным вещам. Их поведение, немного более свободное, нежели это позволительно гостям, наводило на мысль, что эти трое небезразличны ему, более того – близки. Я не привыкла к подобным компаниям и сразу почувствовала себя неуютно, а Франц, казалось, не стремился ничего объяснять. Только усмехался, загадочно щурясь, похожий на сытого кота, пригревшегося на теплом солнышке у окна. Он представил меня, отрекомендовав, как своего протеже, довольно надежного и, по его выражению, «мозговитого». Гости отреагировали прохладно. Беглый взгляд, кивок головой. Самый щуплый из них, не отрываясь от своих записей, буркнул нечто маловразумительное, выразив, таким образом, свое приветствие.

Речь, как я вскоре сообразила, шла о важном деле. Против обыкновения на столе не было ни порошка, ни таблеток. Гости пили легкое пиво. Все трое, несмотря на различную внешность и принадлежность к другой расе, странным образом походили на Франца. Тот же бесстрастный взгляд профессионального игрока в покер. Подчеркнуто культивируемая физическая сила.

Первый, чуть повыше остальных, был весь в цветных татуировках и лыс. Он любил, подчеркивающие его развитую мускулатуру, майки в обтяжку без рукавов. Другой, низкорослый коренастый крепыш, постоянно пекся о своей причёске, неизменно находясь в поиске той единственной пряди, которую необходимо поправить. Третий выкрасил волосы в огненно рыжий цвет, пожелав, видимо, выделиться из общей массы. Он показался мне смутно знакомым, и я долго мучилась, стараясь припомнить обстоятельства нашей предыдущей встречи. Много позже я узнала в нем молодого человека, беседовавшего с Францем в день нашего с ним знакомства, когда я тайком наблюдала за ними, сидя у барной стойки клуба «Дикий запад». Субтильный от природы, с невнятными, несколько размытыми чертами лица, невыразительным, безразличным взглядом, «рыжий» выглядел настоящим тупицей. У него была павлинья манера одеваться в яркие броские вещи, часто украшенные замысловатой вышивкой. Впоследствии я поняла, как ошибалась на его счет. Отсутствие мышечной массы компенсировалось гибкостью и быстротой. Этот сухопарый паренек был удивительно ловок, вынослив, владел приемами кунг-фу, был незаменим в драке. Однако истинной его страстью была техника. Здесь он был в своей стихии. Если первые двое символизировали собою напор, грубую силу (тоже, впрочем, необходимую), то их рыжеволосый товарищ являлся олицетворением разума, способного планировать, рождая и развивая новые идеи. Франц очень ценил этот навык, полностью полагаясь на острый и педантичный ум своего друга.

Тем вечером гостиная потеряла свой обычный упорядоченный вид. Франц отличался завидной аккуратностью, но сейчас все привычки были сознательно преданы забвению. Множество бумаг: рулонами и стопками; в папках и просто так – были беспорядочно брошены на столе, коврах, на полу у стен. Четыре компьютера, загруженные, полностью готовые к работе, стояли рядком на барной стойке. Один из них, наиболее мощный, привлек мое особое внимание. Как профессионал я знала, что подобные модели редко используются любителями. Их можно увидеть в офисах архитектурных, строительных и инженерных компаний.

Я недоуменно огляделась. У окна, рядом с портьерой цвета металлик, стоял целый ящик пива сорта лайт. Еще один, начатый, находился у холодильника. На диване в бумажных и пластиковых пакетах были небрежно свалены упаковки шоколада, орешков и чипсов. Кругом валялся мусор от уже съеденного угощения.

Франц налил мне бокал пива из собственной бутылки и усадил рядом, обняв за плечи. Его лысый товарищ достал из холодильника еще две запотевшие фирменные банки. Одну их них он протянул хозяину квартиры.

Прислушавшись к разговору, я довольно скоро всё поняла. Никакого возмущения или протеста во мне не возникло. Я не испытала даже страха. Не возникло и чувства стыда от того, с какой скоростью произошло мое моральное падение. Я разве удивилась той простоте, с которой оно совершилось. Затем меня закружило в бешенном водовороте событий так, что времени на раздумья не оставалось. Я радовалась как ребенок, бездумно. Все происходящее показалось мне прекрасным, гораздо лучше моей прежней тоскливой и размеренной жизни. Меня охватило особое чувство, предвкушение победы, свойственное азартному игроку, садящемуся за покерный стол.

Через месяц мы ограбили ювелирный магазин, где я работала.

* * *

Июнь 2хх5 года

Целью моих новых друзей был подвал, располагавшийся прямо под магазином. Хранилище, оборудованное множеством современных и хорошо защищенных сейфов, где ювелирный дом хранил драгоценности. Настоящий подземный бункер. Охранную систему я знала досконально. Она была невероятно сложна. Многие функции дублировались по нескольку раз. Взломать или толково обойти умело расставленные ловушки для человека со стороны– задача непосильная. Другое дело я, полностью осведомленная обо всех ее слабых сторонах.

Существовал конечно и второй, более простой вариант. Проникнуть внутрь, просто отключив сигнализацию. Мне были известны все нужные пароли. Однако, посоветовавшись, мы сошлись на первом варианте. Он оставлял гораздо меньше времени и возможностей для манёвра. Требовал больших капитальных, физических и умственных вложений. Зато сразу выводил меня из-под следственного прессинга, тогда как второй вариант оставлял полиции уж слишком явный след. Последующему сокрытию улик мы посвятили немало времени и усилий. Расписание действий составляли по минутам. Так, чтобы оставалось как можно меньше места для импровизаций, а сам план оставалось только воплотить.

* * *

Я невольно восхищалась удивительной последовательностью, с которой готовилось ограбление. Каждая деталь учитывалась, подвергалась подробному анализу. Любая идея предварительно детально проверялась на практике. Для ребят не существовало непреодолимых преград, не было неразрешимых задач. Я начинала понимать, почему Франц так ни разу не попал в руки правосудия. Разнообразные таланты четырех авантюристов гармонично уживались с полнейшей беспринципностью, порождая настоящих криминальных гениев.

Внешне они не вызывали подозрений. Обыкновенные, казалось законопослушные даже в мелочах молодые люди. Двое, самых сильных из них, трудились в компании, занимавшейся перевозками. Это позволяло банде всегда иметь доступ к необходимой подъемной, грузовой технике, а также к автомобилям разных классов и размеров. В этих спокойных, рассудительных мужчинах трудно было признать профессиональных грабителей.

Здравый человек стал бы избегать встреч с этой четверкой всеми возможными способами. Не подумайте, что я осуждала их. Просто большинство людей, «серых мышек» вроде меня, проживают свою жизнь впустую, позволяя времени просто утекать, как песок сквозь пальцы. Меня всегда угнетала собственная никчёмность, и теперь я ощущала себя игроком, сорвавшим банк. Ведь мне повезло, как редко кому везет, я встретила Франца.

Довольно скоро мы все крепко сдружились. Однако конспирация продолжала оставаться неотъемлемой частью нашего общения. Никто не называл своих настоящих имён. Похоже, я была единственной, кто пользовался собственным. Здесь было не принято распространяться о своей личной жизни. Если у кого из моих новых друзей была девушка, родные или другие друзья, они предпочитали скрывать это от остальных.

Я ни на чем не настаивала, предпочитая помалкивать. Мне достаточно было знать, что лысого и татуированного зовут Марк, рыжего кличут Дракулой, видимо, за экстравагантный внешний вид, а помешанного на внешнем виде парня прозвали Элвис. Должна признать, у ребят было хорошее чувство юмора и достаточно ума, чтобы легко относиться к безобидным подначкам товарищей.

Впоследствии Франц счел нужным пояснить, что скрытность должна хотя бы минимально защитить группу в случае неожиданного ареста одного из участников. Это давало остальным время, чтобы надежно укрыться. Сейчас я понимаю, насколько жалкой была эта отговорка.

Тем временем четверка трудилась не покладая рук, дотошно, стараясь не упустить ни единой детали. План отступления, так сказать «эвакуации», на случай провала тоже продумали до мелочей, вплоть до места и времени сбора после побега. Каждый должен был выполнить свою часть обязанностей, чтобы затем группа могла начать действовать на новом месте. Со временем Франц обещал сообщить мне все нужные детали.

* * *

Июнь 2хх5 года

Сначала мы раздобыли планы помещений самого магазина и прилегающих к нему офисов. Дело трудоемкое. Раздобыть электронные версии документов и чертежей путем взлома базы данных Городского Реестра Недвижимости может показаться самым простым делом. Однако, как только ребята под видом бизнесменов, настроенных снять в аренду помещения под филиал их фирмы, побывали на месте, чтобы осмотреться, выяснилось, что помещения подверглись существенным переделкам и в шестидесяти процентах не совпадали с заявленными данными. Владелец попросту затягивал с регистрацией. Тем более, что она носила скорее уведомительный характер.

Вот тут-то начались настоящие сложности. Теоретически проекты должны были сохраниться в архивах фирм, проводивших ремонт в «Бартерс amp; Бартерс» и помещениях наверху. Вот только как их раздобыть? Задачка, согласитесь, непростая. С момента ремонта прошло немало лет. Возможно, самих фирм уже давно не существует, а их документы отправлены в городской архив или вообще уничтожены. Кроме того, мы ничего о них не знали. Ни названий, ни реквизитов.

Пришлось начать с самого простого. Я снабдила Дракулу паролями и начертила примерный план помещений внутри магазина, где работала сама. Одетый в защитный костюм, не позволявший оставлять биологические следы, он провел ночной обыск в подсобных помещениях с ювелирной точностью, не смахнув ни единой пылинки. Благодаря моей осведомленности, замки были вскрыты так, что на них не осталось ни единого следа, а сигнализация и датчики отключились. Уходя, мой рыжеволосый друг позаботился запустить охранную систему вновь, избирательно очистив память центрального компьютера. Таким образом, он не оставил за собой ни единого физического или виртуального следа. Утром я настороженно наблюдала за поведением коллег. К счастью никто так и не заметил, что в магазине побывал чужой.

Конечно, все это могла сделать и я, отправившись в рабочее время в небольшую комнатку напротив кабинета директора, где располагался наш архив. Там, параллельно друг другу, стояли четыре стеллажа доверху забитые толстыми цветными папками. Это была та мизерная часть информации, которую по закону необходимо было хранить на «бумажном носителе». Мы надеялись разыскать среди этой груды бесполезного хлама договоры, платежные поручения, чертежи – все, что могло бы дать нам подсказку. Однако поиски требовали времени, увеличивая тем самым риск обнаружения. Меня могли застать раньше, чем я смогла отыскать среди бумаг необходимую информацию. Даже не представляю, каким образом можно было бы оправдать свое присутствие в помещении, куда даже у меня не было прямого доступа.

* * *

Итак, теперь у нас на руках были названия трех фирм, получивших в свое время подряды на проведение работ. Оставалось разыскать и скопировать информацию о произведенных во время ремонта переделках. Долгое время действовало правило: наряду с виртуальным проектом на цифровом носителе хранить всю документацию на бумаге. Мы собирались заполучить именно эти планы, надеясь, что их никто не хватится. Вряд ли мы сильно рисковали. Шансы, что чертежи многолетней давности внезапно кому-то понадобятся, были чрезвычайно малы. Но даже если сотрудники бюро обнаружили бы пропажу, её, скорее всего, списали на то, что технические описания попросту где-то затерялись.

На всю подготовительную работу ушло больше недели. Требовалось изучить обстановку, привычки сотрудников, графики их работы, планы коммуникаций, отработать пути отступления на случай непредвиденных обстоятельств. Ярусы вокруг каждого из зданий, где располагались интересующие нас архитектурные бюро, находились сплошь в зонах действия полицейских и частных камер, поэтому, чтобы попасть внутрь, требовалась маскировка. На наши плечи легла еще одна забота. Достать униформу муниципальных рабочих. Одевшись таким образом, мы собирались пробраться в туннели, по которым проходили городские коммуникации. Это можно было сделать незаметно в заброшенных промышленных кварталах, где в целях экономии давно отключили видеонаблюдение. Раздобытая на блошином рынке униформа, полагающиеся к ней защитные каски с надвинутыми на лицо прозрачными экранами и мощные фонари, которыми обычно пользовались рабочие, должны были скрыть наши лица от объектива случайной видеокамеры, попросту ослепив ее бликами и ярким световым потоком. Впрочем, нет ничего обычнее мастера, одетого в мешковатый комбинезон из плотного защитного материала, пробирающегося во время своего дежурства по туннелю к месту аварии или незначительной поломки. Особенно ночью, когда его работа не принесла бы никому неудобств.

Туннели стерегли плохо, и только в местах, где находились жизненно важные для города объекты. Иногда наблюдение с охраной организовывали крупные корпорации и банки, в некоторых случаях эта обязанность даже прописывалась законодательно. Таким образом, нашей основной задачей было составить отдаленный от опасных мест маршрут, при этом он должен был быть максимально коротким и простым.

Я уже упоминала, что не в правилах Франца полностью полагаться на удачу. Это была основная черта его методичного, не знающего бурных эмоций и полностью лишенного какого-либо воображения характера. Он возводил планирование в ранг божества, всегда и всюду повторяя раздраженным его избыточной педантичностью друзьям, что лучше провести лишние пятнадцать минут, заучивая каждый шаг по минутам или изучая обстановку, чем из-за глупейшей ошибки пол жизни просидеть тюрьме. Обычно такая мораль охлаждала разгоряченные головы и успокаивала, готовые сорваться, напряженные до предела нервы. После чего его усталые товарищи покорно возвращались к делу.

Я, Дракула, Элвис и Марк, сменяясь, следили за офисами. Иногда к нам присоединялся Франц, но основной его задачей было посещение архитектурно-строительных бюро под видом бизнесмена, желающего заказать ремонт и ищущего выгодного предложения. Он вызывал сотрудников на откровенный разговор, попутно отмечая мельчайшие детали интерьера, порядок помещений, расположение мебели, дверей, окон, модели электронных замков, камер наблюдения, сигнализации. Впоследствии, по памяти, делались быстрые наброски и планы.

Большинство работников оказались людьми разговорчивыми. Двое даже вспомнили особняк на Каттон-стрит, где располагался заветный подвал с хранилищем драгоценностей. Оба единодушно утверждали, что переделкам подвергались только верхние помещения. Работы по оборудованию подвалов велись секретно, что вызывало массу неудобств, так как часть необходимых коммуникаций проходила именно там. Работы проводились ночью, а утром все подходы к площадке надежно перекрывались. По счастью, как сотрудник службы безопасности, я знала практически все подробности устройства нижних этажей. Кроме того, впоследствии нам повезло, в архиве третьей фирмы под грифом «Строго конфиденциально» нашлись чертежи и полное описание произведенных работ.

Наконец подготовительный процесс подошел к концу. Франц выглядел вполне удовлетворенным, по крайней мере, так казалось, и вся компания энергично принялась за дело. Главная роль снова досталась Дракуле. Здесь я мало чем могла ему помочь, хотя, как специалист по охране помещений, в стороне от дела тоже не осталась.

На вид хрупкий и изящный, того гляди переломится, Дракула обладал необходимой гибкостью и ловкостью, легко проникая внутрь помещений по вентиляционным шахтам или туннелям. Тонкие, как у музыканта, пальцы могли крепко уцепиться даже за самый маленький выступ, а жилистое, без грамма лишнего жира, тело обладало удивительной силой. Он легко гнул монету достоинством в крону, самую крупную и толстую из всей эмиссии. Кроме того, Дракула хорошо владел альпинистским снаряжением, никогда не суетился и умел избегать непродуманных жестов. Со стороны иногда казалось, что он действует будто в замедленной съемке. Зато выполнив задуманное, Дракула избегал глупых ошибок и не оставлял видимых следов своего присутствия. Каждый свой шаг он мог часами репетировать с Францем, пока мышцы «не заучивали» движение наизусть.

Мы настаивали на разделении нашей команды по группам, с целью закончить дело за одну ночь. Франц справедливо опасавшийся, что Элвис и Марк, являясь так сказать грубой силой нашего коллектива, «наследят», как слоны в посудной лавке, сразу отмел эту идею. Дракуле предстояло практически в одиночку, имея лишь незначительную подстраховку, добывать документы. Одна кража почти в точности походила на другую, отличались лишь незначительные детали.

Переодевшись в форму муниципального служащего, Дракула оставлял украденную, заранее перекрашенную под служебный автомобиль с фальшивыми номерами машину (таковых нам потребовалось три, по числу запланированных операций) примерно за два дома от канализационного люка. Добравшись до места, спускался в туннели, соотнося свои передвижения с заранее намеченным маршрутом. В руках у него был навигатор, несколько отличавшийся от тех, которыми пользовался муниципалитет, но мы надеялись, что в впотьмах это вряд ли кто-нибудь заметит.

Достигнув цели, наш друг ненадолго задерживался, чтобы отключить сигнализацию и обезвредить камеры наблюдения, используя старый трюк, когда на информационный носитель записывалась не реальная картинка, а фальшивка с сисиэра злоумышленника. Затем Дракула через вентиляционную шахту проникал внутрь помещения. Внутреннюю планировку он заучивал наизусть, поэтому действовал быстро. Некоторое время уходило на поиски нужных описаний и чертежей. Часть, запылившихся от долгого пренебрежения папок, Дракула попросту забрал с собой, часть скопировал, используя профессиональный фотоаппарат нового поколения размером с пачку тонких сигарет. Закончив, он уничтожал следы своего пребывания, восстанавливал работу электроники, стирал следы виртуального вторжения и уходил тем же путем, что и пришел. Возвращался в машину, отъезжал и, миновав несколько кварталов, бросал ее вдали от оживленных улиц. Переодевшись в свой излюбленный яркий наряд, расшитый золотыми драконами (Дракула был суеверен и полагал, что они приносят ему удачу), прихватив пакет с униформой, он пересаживался в автомобиль, где его, нервно куря одну сигарету за другой, ожидал Франц.

Спустя пять дней все планы магазина Бартерс amp; Бартерс, его коммуникаций, вентиляционных шахт и хранилища легли на стол Францу.

Можно было начинать.

* * *

Должна вам признаться – легче сказать, чем сделать! Одно дело спланировать взлом плохо охраняемого офиса, другое – ограбить ювелирный магазин, оборудованный по последнему слову техники, где стены имеют не только электронные глаза (камеры видеонаблюдения), но и своеобразные «уши» (датчики, реагирующие на малейшие колебания воздуха). В систему входили наносенсоры, способные различать незначительные запахи и тепловизоры, регистрирующие отклонения температуры.

Компания, на которую я имела честь работать, к сохранности своих активов подходила ответственно. Сейфы, кабинеты, залы, где шла торговля, опутала паутина всеобъемлющего слежения. Видеокамеры размещались так, что в помещениях не оставалось «слепых» зон. Замки можно было открыть только зная пароли, которые часто менялись, и имея на руках специальные идентификационные карты, а хранилище (будто упомянутого было мало) дополнительно оборудовали биометрической системой идентификации посетителей.

«Clever defender», система защиты, запатентованная компанией Analyst, казалось, могла уследить даже за попавшим в охраняемую зону чужеродным атомом. Скажу без преувеличения, так оно и было. «Clever defender» программировался индивидуально. Параметры, вводимые в память, становились основой для последующих реакций системы. Однако предугадать их было невозможно, поскольку каждое ответное действие зависело от множества заранее неизвестных факторов. Программа была способна самостоятельно выстраивать идеальный алгоритм защиты в соответствии с постоянно изменяющимися условиями, что делало ее в своем роде уникальной. Так, например, «Clever defender» мог точно отличить одного человека от другого, и никакие уловки здесь не прошли бы. Наносенсоры не хуже собаки различали запахи и могли с предельной точностью определить, как работника магазина, так и пробравшегося внутрь чужака. В памяти хранились опознавательные коды на тысячи запахов, включая образцы, взятые у служащих при приеме на работу.

Тепловизоры и датчики колебаний воздуха обычно включались ночью. В нашем случае исключение делалось для хранилища, где система работала на полную мощность круглосуточно. Более того, любой шаг, связанный с перемещениями товаров, согласовывался с компьютерной системой, которая в свою очередь ставила в известность головной офис, облегчая работу бухгалтерам. Все действия производились согласно строгим инструкциям. Любое непредусмотренное отклонение от основных сценариев регистрировалось системами как угроза, и та начинала действовать согласно созданному алгоритму.

* * *

Июнь 2хх5 года

Я внимательно изучала довольно чёткую трехмерную голограмму. Она чутко реагировала на любой поворот головы, подстраиваясь под положение смотрящего. Одним движением пальца я могла увеличить или убрать нужную часть чертежа. Передо мной были проекты подземных коммуникаций, находившихся непосредственно под ювелирным магазином, схемы и планы которых были уже изучены нами до мельчайших деталей.

Последнюю неделю Франц посвятил систематизации всей полученной информации и разработке плана проникновения в защищенное хранилище. Самой уязвимой его частью было время. Слишком трудоемкой оказалась нам предстоявшая там работа. Эту часть Франц обсуждал с Марком и Элвисом. Мне же предстояло решить совсем иную задачу.

Нам с Дракулой доверили отыскать способ обойти сигнализацию. Я должна была ознакомить этого необычайно талантливого парнишку с тонкостями системы безопасности. Объяснить что называется на пальцах было бы верхом непрофессионализма, поэтому я попросту украла все данные из компьютера компании, пользуясь своим особым служебным положением. Конечно, допуска в общую систему я не имела, зато в магазине могла делать всё, что захочу, не испрашивая позволения извне. Как никак именно я отвечала за сохранность ценностей, и доверие ко мне было соответствующим.

* * *

Я довольно удобно устроилась на пушистом ковре среди разноцветных мягких подушек, ощущая себя почти восточной царицей. Мы пили зеленый чай с кусочками сушёных ананасов, курили кальяны. Из чего Дракула готовил свою ароматную смесь, осталось для меня загадкой, но голову она прочищала основательно. Комбинации ограбления возникали конвейером одни за другими, после чего быстро принимались или отвергались.

Речь перед нами держал Франц. К нему в эти дни стекалась самая разнообразная информация. Именно он сводил воедино подготовленные каждая в отдельности части нашего плана. Франц снова подчеркнул, что прямой ввод паролей сразу же наведет полицию на мой след и заставит провести сканирование памяти у всех сотрудников фирмы так или иначе связанных с магазином на Каттон-стрит, чтобы выявить возможных сообщников.

– Следовательно, – сказал он, – необходимо создать впечатление, что подобное сканирование ничего для поисков не даст…

Оставалось только придумать, как воплотить задумку в жизнь. Отыскать самое уязвимое место в системе безопасности и правильно воспользоваться своими знаниями.

* * *

26 июня 2хх5 года

Ночь накрыла город будто вдовьим покрывалом. Пороки, преступления, тайны растворяются в этой тьме точно так же, как и наши сны. Кто знает, может все последующее мне приснилось?

Поздно вечером, в пятницу, мы собрались на старой заброшенной стройке. Здание было отстроено примерно на две трети. На первых этажах даже успели произвести отделочные работы, но время и запустение не пощадило ничего. В проемах не осталось ни одного целого стекла. Осколки торчали из рам, словно зубы хищной акулы. Опасные и острые. Нетопленные помещения сплошь покрылись плесенью, перепады температур раскрошили штукатурку, растрескали пластик и дерево.

Погода благоприятствовала нам. Она выдалась на редкость ясной и спокойной. Ни ветерка. В районе, давно лишенном полноценного освещения, можно было запросто наблюдать южное звездное небо. Казалось, мириады светлячков одновременно зажглись на темно-чернильном полотне, натянутом над головой.

Помимо удивительной красоты небесного свода, от которой захватывало дух, мое внимание привлекли пустующие дома. Ветхие строения требовали ремонта, но о них попросту забыли, наверное до лучших времен. Развалины щеголяли проржавевшей арматурой, крошащимся бетоном, из огромных щелей пробивались бурьян и хилые деревья. Отовсюду тянуло запахами сырости, плесени и испражнений. Лишь немногие этажи были освещены тусклыми, выработавшими свой срок лампочками. Износившиеся фасады покрывала облупившаяся, полопавшаяся штукатурка, напоминавшая лохмотья нищего.

Марк и Элвис оборудовали наш временный склад на первом этаже в небольшой комнатке, куда уже много лет не заглядывала ни одна живая душа. Подальше от неприятностей, любопытных глаз и, как они надеялись, воров. Тут хранилась необходимая аппаратура, электроника Дракулы, все большие тяжелые инструменты, слишком заметные, способные вызывать подозрения, если бы нашу машину остановила полиция. Место подбирали основательно. Оборудование свозили по частям. На чудом сохранившуюся дверь Марк повесил надежный амбарный замок. Вместе с Элвисом они отремонтировали ставни. Изнутри укрепили металлическими пластинами и установили стальные петли с проушинами, чтобы их можно было надежно запереть.

На несколько кварталов вокруг шли пустующие предприятия и заводские склады. Когда-то в этой части города был оживленный промышленный район. Теперь тут царила удивительная тишина. Порою казалось, что пустые глазницы домов угрожающе наблюдают за вторжением на их территорию незнакомцев. Возможно, так оно и было. Франц утверждал, что здания давно облюбовали бездомные, организовав здесь нечто вроде парижского Двора чудес. По его словам, они создали тут нечто вроде импровизированной системы оповещения, расположив наблюдательные пункты в старых заброшенных строениях. Так им удавалось избегать полицейских облав. Как бы то ни было, нас ни разу никто не побеспокоил. Если у нищих и была своя организация, они тщательно её скрывали.

Времени было мало. Каждый знал свои обязанности, поэтому действовали мы быстро. Я вышла из электромобиля, представлявшего собой небольшой микроавтобус на восемь мест, выкрашенный в темно-зеленый цвет-фантом с тонированными стеклами, скрывающими салон. В складах, располагавшихся поближе к заселенным улицам, постоянно кипела работа. Всё время что-то сгружали, ревели моторы грузовиков и фур. Малоприметный микроавтобус с фирменным значком на кузове никого не заинтересовал. Чтобы спастись от вездесущих камер наблюдения, номера были заляпаны грязью.

Я собиралась помочь своим новым друзьям дотащить часть оборудования до канализационной шахты. Впоследствии часть наименее тяжелого груза мне предстояло нести самой. Фары автомобиля ярко освещали улицу. Я невольно поморщилась. В глаза ударил яркий сноп света, отраженный от осколка стекла, торчавшего прямо из оконной рамы на первом этаже. Непроизвольным движением я потерла переносицу и отвернулась. Мои глаза теперь были устремлены на тонированные стекла микроавтобуса. На некоторое время я застыла, разглядывая собственное отражение. Оно поразило меня. Смелый, отчаянный, влюбленный взгляд. Гордая, уверенная в себе женщина. Удивительно, как обстоятельства способны изменить человека.

Рядом закружился и упал засохший лист клена. Он зашуршал по асфальту, и ветер погнал его дальше, вдоль улицы. В старых кварталах на нулевом уровне все еще имелись островки зелени. Без них город окончательно задохнулся бы. Лист отвлек меня от размышлений, вернув к действительности, и я поспешила к нашему импровизированному складу.

* * *

Мы спустились в коллектор примерно в квартале от магазина, располагавшегося на нулевом уровне. Франц, переодевшись в униформу санитарной службы, разведал нужный нам маршрут ещё дня три назад. Кроме того, он отработал несколько запасных отходных путей на случай погони или иных непредвиденных случаев. Впрочем, все эти меры казались нам несколько чрезмерными. Даже в шумных современных городах сыщется улочка, которую избегают прохожие. Каттон-стрит была как раз одной из них. Безлюдная, она как нельзя более подходила для наших целей.

* * *

Память странная штука. До сих пор поражаюсь, почему за те дни, что мы провели за работой, я по настоящему запомнила только две вещи: большущий фонарь в руке Франца, такой красный, с удобной ручкой, мощной лампой, и старую выщербленную кирпичную стену вокруг более светлой современной кладки, показавшейся мне необычайно крепкой. За этой стеной находился, небольшой наглухо замурованный коридор. Когда несколько лет назад шли работы по оборудованию магазинных сейфов, компания посчитала, что для безопасности достаточно попросту заложить кирпичами эту никуда не ведущую «слепую кишку». Таким образом, перекрывался единственный подход непосредственно к стенам подвала, где оборудовали хранилище. Это, пожалуй, было единственной ошибкой проектировщиков. Настоящей «ахиллесовой пятой» в системе безопасности. Кладку даже не посчитали нужным замаскировать, и она ярко выделялась на фоне старых стен.

* * *

– Переодевайтесь, – велел Франц.

У каждого из нас был индивидуальный комбинезон биологической защиты и легкие пластиковые забрала. Бог знает, где ребята все это раздобыли. Несмотря на неудобства, костюмы сильно сковывали движения, мы все признавали их необходимость. Важно было не оставить на месте преступления ни малейшей улики. Даже капелька пота могла быть легко найдена опытным криминалистом, что рано или поздно навело бы полицию на наш след.

* * *

На преодоление первого препятствия у нас ушло несколько томительных часов. Стена поддавалась плохо. Даже такой здоровяк как Марк скоро устал. Работы велись попеременно, а мы с Дракулой смирно сидели в сторонке. «Компьютерный гений» вызвался было помочь, но его субтильная фигурка смотрелась смешно рядом с тяжелыми кувалдами и отбойными молотками. После неизбежных шуточек Франц велел Дракуле заняться своим непосредственным делом и подготовить к работе всю электронику. Мой компаньон по безделью моментально уткнулся носом в компьютер. Насколько я поняла, он подключился к увлекательной игре в режиме реального времени, выведя изображение непосредственно на очки. После чего его взгляд стал отсутствующим и бегающим одновременно.

Франц, Марк и Элвис продолжали потеть в пыли. Наконец они смогли проделать довольно крупный лаз, чтобы через него прошел самый крупный кофр с нашим оборудованием. Подойдя ближе, я сразу сообразила, почему работа заняла столько времени. Это была добротная трехслойная кладка. Необычайно плотная и прочная.

* * *

Мы вступили в темный затхлый коридор. Тусклого света от укреплённых на наших касках фонарей едва хватало, чтобы худо-бедно ориентироваться. Для работы этого было слишком мало. Франц поменял батарейки у большого фонаря, успевшие к тому времени практически разрядиться, но и этого света не хватало.

Внезапно меня ослепил направленный прямо на меня луч. Это Франц с фонарем искал что-то среди нашей клади. Я услышала откуда-то справа неопределённое хмыканье. Видимо, поиски впотьмах доставляли ребятам массу неудобств. Яркое пятно света заметалось, выхватывая из темноты разрозненные детали: фрагменты стен, нашей рабочей одежды, пластмассовых и металлических кофров с инструментами.

Щелкнули замки.

– Марк, помоги, – велел Франц. – Элвис, провода в синем саквояже.

– Понял, – буркнул тот. – Посвети, а то я тут ноги переломаю, пока найду.

Франц направил свет на друга, и они принялись за дело. Очень скоро были собраны и подключены три очень мощных светильника, работавших от автомобильного аккумулятора. Детище Элвиса. Они давали яркий, слепяще-голубой дневной свет.

– Заряда хватит на восемь часов непрерывной работы, – заявил «изобретатель» и снял каску, чтобы пригладить воображаемые волосы, которые, как он думал, растрепались за время работы. Кстати, даже сегодня, он позаботился о безупречной причёске, но совсем забыл, что на нем надет защитный костюм. Когда дело касалось внешнего вида, Элвис бывал просто невыносим.

* * *

Дальше собственно, нас не ожидало ничего нового. Ещё одна кирпичная стена, только тоньше, очень старой кладки, кое-где выщербленная и потемневшая от времени. Она поддалась почти сразу и разом рухнула под ударами кувалд.

Нам открылась хорошо знакомая мне зала. Пустое, тускло освещённое и довольно объёмное помещение, где в центре возвышались три гладкие стальные колонны. Они казались неприступными, словно средневековые крепости. Впрочем на самом деле это были современные, хорошо защищённые сейфы.

* * *

Утро 27 июня 2хх5 года (суббота)

В свое время я хорошо изучила устройство этих ящиков и теперь не могла не волноваться. Сейфы были изготовлены из особо прочного полимера, предком которого можно считать классический кевлар. Однако если последний терял часть своих свойств при повышенных температурах, а при плюс 43 °C° начинал разлагаться, то его современный аналог был устойчив даже к жару в доменной печи. Более того, наитончайшие пластины полимера обладали поистине уникальной прочностью. Ни мощные инструменты, ни взрыв не смогли бы повредить этому чуду технологии. Впрочем, мы не собирались делать ничего подобного. Гораздо проще было подобрать к замкам верные коды. Для этого требовались обыкновенный сисиэр и специальная программа, которую нам обеспечил Дракула. Теперь такое задание вполне было по силам даже ребенку.

Увы, защита не исчерпывалась лишь прочностью. Существовала еще сложная система сигнализации. Она выдала бы нас, даже если бы ребята совершили невозможное – выкрали сейф из хранилища целиком. Малейшее нарушение целостности объекта: будь то взломанная дверь или просто царапина, – и сигнал поступит на пульт полиции, а внутри включится миниатюрный датчик слежения. Куда бы ни отвезли сейф, его будет нетрудно отследить с помощью системы глобального позиционирования. Каждым вечером, после закрытия магазина, лазеры тщательно сканировали поверхности и записывали данные в компьютер. Сколько-нибудь значимое отклонение от исходных данных могло послужить поводом для тревоги.

На заводе сейфы напичкали нанодатчиками, часть которых, если по правде, была не слишком необходима. Отключать чипы по одному, посылая компьютеру ложные сигналы, дело бессмысленное и долгое, поэтому мы придумали другой план. Рискованный, но единственно возможный. По счастью, никакой другой защиты здесь предусмотрено не было. Впрочем, и имевшейся было более чем достаточно.

Итак, наша идея заключалась в том, чтобы подключиться к главному кабелю, скопировать данные последнего теста внешних поверхностей, после чего начать транслировать их на центральный компьютер из другого источника. Для этого необходимо было точно соблюсти все параметры передачи данных, в том числе установленные частоты и скорость.

С некоторых пор для защиты от ложных трансляций изобрели простенькую на первый взгляд программку. Странно, что никто не догадался раньше. Новая ступень защиты имела всего две простейшие функции. Она постоянно транслировала сигнал-пароль на установленный внутри перегородок сейфа миниатюрный компьютер и «успокаивалась», получив верный отзыв, всего на тысячные доли секунды. После чего вновь передавала пароль, ожидая верного ответа. Кроме того, программа отслеживала характерные параметры передачи данных на всех компьютерах, включенных в систему безопасности.

Тут то и пригодился талант Дракулы и мои, к слову сказать, скромные познания. Сперва требовалось проникнуть в базу данных магазина и получить все необходимые нам сведения. Затем информацию должна была обработать созданная Дракулой специальная программа, способная смоделировать точный фантом охранной системы, с той лишь разницей, что он самостоятельно генерировал не только запрос к компьютерной системе сейфов, но и правильный ответ на него. Сигналы идущие от хранилища во внешний мир блокировались. После подключения к основному кабелю, можно было начинать трансляцию, и никто не заметил бы подделки. Сложно. Однако для нашего «красноволосого умника» это равнялось всего двум бессонным ночам в компании очень мощного компьютера.

* * *

Чтобы беспрепятственно проникнуть в базу данных магазина, нам предстояло разыскать основной кабель, отвечающий за передачу информации о сохранности сейфов. Едва ребята расчистили путь, убрали последние кирпичи, обломки, оставшиеся от работы, и показались заветные сейфы, а Франц убедился, что наше вторжение прошло незамеченным (сознаюсь, мы слушали частоты полицейского радиоэфира), я и Дракула тронулись в путь, груженные оборудованием, словно муллы. В дополнение к небольшим фонарям, что крепились прямо на касках, мы захватили с собой ещё двое ручных.

Впереди нас ожидал лабиринт коридоров, проходов и тупиков, среди которых нетрудно заплутать. Узел, где нужный кабель проходил снаружи, ничем незащищенный, находился довольно далеко.

Дракула нацепил на лацканы наших рабочих комбинезонов два малюсеньких передатчика. Он присел на корточки, вывел перед собой список файлов и папок. Голограмма засветились в темноте ярким голубым цветом. Тонкие, почти прозрачные, совсем как женские, пальцы «компьютерного гения» деловито порхали в воздухе, переключая опции. Голубые оттенки сменили зелёные ряды букв и цифр, затем на темном фоне стены высветился план окружавших нас подземных коммуникаций, а на нём две ярко-розовые звёздочки, обозначавшие наше местоположение.

Я закинула за спину рюкзак и взяла в руки саквояж. Мой компаньон продолжал настраивать технику, после чего последовал моему примеру. Руки Дракулы должны были быть свободны для манипуляций с голограммой, поэтому ему досталась увесистая заплечная сумка. Спустя минуту мы тронулись в путь, предварительно выслушав напутствие Франца, совершенно излишнее, учитывая, что каждое наше действие было заранее несколько раз отрепетировано. Схема и звездочки на ней неуверенно дрогнули. Спустя мгновение голограмма снова обрела четкость, и розовые точки поплыли впереди нас, указывая путь не хуже чем нить Ариадны.

* * *

Прагматичный педант, Дракула, действовал строго намеченному плану. Острым ножом он оголил нужные провода, отмычкой вскрыл щиток, вмонтированный в стену, подсоединил портативный Сисиер к охранной системе магазина. Спустя несколько минут он сообщил, что сигнализация нейтрализована. Для связи мы использовали маленький передатчик размером не крупнее булавки, который был приколот к нашим рабочим комбинезонам, а миниатюрный наушник, телесного цвета, находился в ушной раковине. Покончив с делом, мы с ним присели прямо на каменный пол и, облокотившись о стену, приготовились к томительному ожиданию.

Франц, Элвис и Марк работали в хранилище. Весь труд по вскрытию сейфов и упаковке драгоценностей лег на их плечи. Всё это время я слышала их переговоры, натужное пыхтение, ругань. Для нашей добычи Франц припас пластиковые чемоданчики, в которых обычно хранят инструменты. С ними мы выглядели как обычная бригада ремонтников, не вызывающая никаких подозрений.

На ожидание ушло примерно полчаса. Так указывали часы. Этот короткий промежуток показался мне вечностью, и я провела его в тревожно-мнительном ожидании. Впервые мысль о том, что я участвую в преступлении, и это может быть опасным делом, с пугающей ясностью возникла в моём мозгу.

Дракула так ни разу и не оторвался от своих драгоценных голографических изображений, мелькавших прямо перед его глазами, и не поднял головы. Он целиком погрузился в виртуальный мир. Казалось, рядом со мной осталась лишь его бестелесная оболочка, тихий отзвук былого человеческого существа. Однако это впечатление было ошибочным. Неожиданный вызов Франца легко вывел его из оцепенения.

– Возвращайтесь, – жестко прозвучало в динамике. На работе Франц был чужд сантиментам и подчеркнуто сух в обращении.

Мы принялись аккуратно заметать следы своего пребывания в этой части подземных коммуникаций. Дракула быстро отсоединил провода, после чего внимательно проверил, все ли я сложила в наши рюкзаки. Нельзя было оставлять ни единой улики. Ни инструмента, ни микроскопического обрывка кабеля или проволоки. Затем, пользуясь специальными баллончиками, что можно приобрести в любом электротехническом магазине, он тщательно восстановил разноцветное синтетическое напыление на оголённых местах. В качестве изоляции, Дракула подкладывал под провод обыкновенную бумагу, чтобы не окрасить цветным полимером близлежащие кабели. Наконец, он запер отмычкой щиток.

Предположительно наши биозащитные комбинезоны должны были воспрепятствовать появлению органических улик: волос, частиц жира и эпидермиса. Однако Дракула извлек из моего рюкзака портативный моющий пылесос, чистящее средство, и мы с ним по очереди прошлись по стенам и каменному полу. Только закончив уборку, он удовлетворённо кивнул. Можно было уходить. Настоящий чистюля! Мечта любой домохозяйки! Я решила высказаться и даже пошутить по этому поводу, но мои попытки были восприняты довольно равнодушно. Дракула мрачно заметил, что не имеет ни малейшего желания оказаться в тюрьме только потому, что родители не приучили свою дочь вытирать пыль. В ответ он услышал ещё одну порцию насмешек и упоминание о детском доме, где я имела несчастье провести всё свое детство. Тогда он заткнулся.

Мы возвращались назад. Наступившее облегчение оказалось настолько глубоким, что закружилась голова. Задание выполнено успешно, и настроение у меня было игривым, чего никак нельзя было сказать о моем компаньоне, лицо которого внезапно будто окаменело, да так и застыло на весь обратный путь. По наивности своей, я не предполагала, что самое трудное нас ждет впереди.

* * *

Август 2хх5 года

Среди знакомых Франца имелось немало сомнительных личностей. Попадались среди них и скупщики краденого. На самом деле успешно проведенное ограбление лишь пол дела. Сбыть «товар» с рук надежно, прибыльно, верному человеку да еще в крупных объемах-задача требующая значительных усилий. Все усложняло знаменитое клеймо Бартерс amp; Бартерс. На любую приобретенную в фирменных магазинах вещь выдавался сертификат, гарантирующий подлинность изделия. Как правило, сертификаты не являлись именными, однако ни один легальный перекупщик или ростовщик никогда не примет украшение знаменитой марки без необходимых документов.

Проблемы этим не исчерпывались. За памятной ночью последовали томительные недели ожидания. Франц подрядил нас следить за каждым шагом полиции, не брезгуя ни банальным прослушиванием разговоров, ни взломом полицейского сервера.

Я была вынуждена проводить все дни на работе, старательно играя роль потрясенного происшествием сотрудника. В те дни к нам зачастили представители из центрального офиса. Впрочем, это было вполне предсказуемо. Служба безопасности тщательно изучала недостатки охранной системы, позволившей преступникам относительно легко проникнуть внутрь казалось бы неприступного хранилища. Я наблюдала как начальник головного отдела брезгливо оглядел разбитую каменную кладку, затем в сердцах сплюнул:

– Странно, – сказал он, – что вас не ограбили раньше! Это же бутафория какая-то! Первый раз вижу, чтобы у сейфа был черный вход! Стальную дверь поставили, а про стены забыли!

Он пнул ногою один из отвалившихся кирпичей, поморщился и, не сказав более ни слова, удалился прихрамывая.

* * *

Спустя три недели, заведенное полицией дело окончательно застопорилось. Следствие публично признало свою несостоятельность. Теперь мы находились в относительной безопасности, и наш план вступал в новую фазу.

Благодаря связям Франца мы довольно быстро разжились деньгами, которых по моим подсчетам хватило бы на несколько лет безбедной жизни. Я уволилась сразу, как только полиция оставила наш магазин в покое. Чтобы не вызывать ненужных подозрений, на работе я сказала, что получила должность у знакомых с более высоким вознаграждением. Вскоре я съехала со своей убогой квартиры и навсегда распрощалась с прошлым.

* * *

К тому моменту разрешённого законом наркотика мне было недостаточно. Я прочно сидела на «старичке-коксе», разнообразя свою «восхитительную» диету несколькими новомодными синтетическими шариками. Забавно, но бог знает, когда изобретенный человечеством наркотик сшибал с ног гораздо эффективнее, чем все современные штучки, сработанные так, чтобы доставлять препарат прямо к отделам мозга, отвечающим за удовольствие. Возможно, дело было не в точности попадания, а в дозе. Сказать трудно. Тем более, что я совсем не разбираюсь в биохимии.

Францу, по-видимому, доставляло удовольствие приобретать для меня разнообразные новинки. Часто, погрузившись в кейф, мы вдвоем мечтали об одном, самом восхитительном и бесценном «зельи» для избранных. О легендарной «Золотой Богине».

Раньше люди познавали мир через Бога и догмы церкви, затем на смену пришли точные естественные науки, стремившиеся все измерить и описать. Нынче наши познания шагнули так далеко, что их не осознать простейшими чувствами, а чтобы это представить, нужно прежде всего сойти с ума. Увы, мы не стали ни счастливее, ни умнее. Человек просто больше знает, и способен теперь изобретать всё новые и новые способы как стать более несчастным. Поэтому не осуждайте меня, читая эти строки. Наркотики помогают заглушить тоску. С этой целью их использовали сотни лет назад, так поступают и теперь. Опираясь на свой жизненный опыт, я скажу, что человеку, по сути, совсем не важно, какие события происходят вокруг него, как бы близко они его не касались. Куда важнее разобраться в самом себе, в мотивах, движущих нами, и до поры до времени скрытых в глубинах подсознания. Вот где вселенная! Не изученная, не изведанная, таинственная. Давайте признаемся, наконец, что со времен Будды и Иисуса мы не продвинулись вперед ни на шаг. Нет способа, чтобы познать душу, сознание и разум, кроме как через собственное тело, но и тут не существует готовых рецептов.

* * *

Осень 2хх5 года

Вечерний обход завершился к семи часам. Наслышанный о дневном приступе врач уделил мне особое внимание. Он долго изучал записи, показания приборов за сутки, советовался о чем-то с коллегами, расспрашивал меня про симптомы, ощущения и общее самочувствие, при этом утвердительно кивал головой, словно заранее предвидел мои ответы. Вере уделили гораздо меньше внимания. Едва успевшая припрятать любимые лакомства, соседка выглядела испуганной и пришибленной. Она беспомощно мигала, наблюдая за манипуляциями медсестры, выводящей на монитор данные анализов, кардиограмму и последние записи из цифровой карты пациента.

С каждой новой версией биороботы все больше походили на людей. Они научились анализировать, мыслить логически, постоянно обучаться. Хотя сами эти процессы кардинально отличались от людских. В память сложных машин заложили все возможные эмоциональные реакции. Беда в том, что оптический обман стал слишком силен. Иллюзия порою казалась полной, хотя существование машин ограничивалось довольно строгими рамками. Ничего за пределами конкретной узкой специализации их не интересовало. Они не испытывали эмоций, только копировали их по мере необходимости. Довольно таки точно, надо признать.

Узкая специализация имела свои преимущества. Роботизированному персоналу не было свойственно отвлекаться по пустякам, как сплошь и рядом поступают люди. Уникальные машины полностью сосредотачивались на своих обязанностях. Они заменили человека на производстве и в торговле. Большую часть больничного персонала тоже составляли роботы. Вот и сейчас, наблюдая за действиями персонала, я не могла отделаться от навязчивого ощущения, что передо мною живые люди из плоти и крови, а не механизмы, заключенные в полимерную оболочку. Они говорили, суетились, морщили лбы, улыбались пациентам, и единственным способом отличить их, была татуировка с номером на тыльной стороне ладони, там, где у человека обычно вживлен электронный чип. Сознаюсь, глядя на них, я испытывала безотчетный, почти суеверный страх.

Обход завершился процедурой взвешивания. Вера, которой врачи прописали диету, давно должна была сбросить весь лишний вес. Однако этого не происходило, думаю не надо разъяснять почему. Тем не менее, каждый вечер медсестра приносила с собою высокоточные электронные весы, чтобы взвесить мою соседку по палате в присутствии лечащего врача. Вера, совсем как ребенок, которому родители запретили кушать конфеты, прятала от медсестер всю свою снедь и любимый шоколад. Потом беспомощно лгала, что придерживается строжайшей диеты. Она делала грустное лицо и неубедительно разводила руками, когда её уличал крупный цветной дисплей. Обладай роботизированный персонал хоть толикой интуиции, они бы уже давно заподозрили неладное и провели в палате обыск. Однако вместо этого медсестра точно фиксировала показания весов, после чего оставляла Веру наедине с высококалорийными лакомствами.

Сценка, каждый вечер повторявшаяся перед моими глазами, казалась мне настолько забавной, что было невыносимо трудно сдерживать смех. Опасаясь неосторожно выдать свою новую подругу, я старалась покинуть палату пока процедура не будет завершена.

* * *

Разговор с врачом не мог не обеспокоить меня. Согласитесь, не очень то приятно находиться под подозрением и, что хуже всего, вполне оправданном, имеющим под собою реальную основу, грозящим серьезными разбирательствами. Но страшило меня даже не это. Хотя сам факт наличия в крови запрещенных веществ мог привести меня на «эшафот». Более всего я боялась невольно раскрыть властям совсем другое преступление – ограбление магазина, где я долгое время работала. Необходимо было что-то придумать, а в голове как назло не было ни единой стоящей идеи. В результате придуманный мною план не отличался особой сложностью. В его простоте, как в зеркале, отразилась вся убогость моего мышления. Это я поняла потом, когда у меня появилось много свободного времени для раздумий. Увы, думы эти были горьки.

Первым и единственным моим побуждением было связаться с Францем. На него сейчас обращались все мои надежды. Кроме того, я опасалась, что обеспокоенный моим долгим отсутствием, он повсюду разыскивает меня, уже теряя надежду. Я очень нуждалась в его помощи и совете. Кроме того было необходимо успокоить друзей, что мое исчезновение вовсе не связано с арестом. На какое-то время я совсем позабыла о них. Виной тому было дурное самочувствие и необычность обстановки, в которую я попала против своей воли. Однако, теперь у меня оставался единственный, как мне казалось разумный выход. Я даже предположить не могла, что разговор с любимым человеком станет самой глупой ошибкой, которую только я могла совершить.

Несколько раз я безуспешно пыталась разблокировать телефон. Имплантированный в коренной зуб чип мобильной связи неуклонно сбрасывал пароль, хотя остальные функции и бесплатный выход во всемирную паутину работали нормально. Попытки связаться с Францем иными доступными способами потерпели полное фиаско. Все известные мне учетные записи были неактивны.

Битый час я пыталась самостоятельно восстановить связь. Код доступа был, несомненно, верен. У меня отменная память на цифры. Однако система неуклонно отклоняла его. Наконец я совсем опустила руки, расстроенная и раздраженная. Мое состояние сразу же заметила внимательная к мелочам Вера. После недолгих расспросов «сторожил» госпиталя хихикнула:

– Ступай в сад, – велела она. – Любой сигнал в помещениях блокируется. Здесь полно тончайшего медицинского оборудования. Позвонить можно только из оранжереи.

Что ж, появился прекрасный повод прогуляться. Сверху из окна зимний сад выглядел чудесно, а я была не прочь немного развеяться. Слишком много треволнений выпало мне за последние двое суток.

Слабость, вызванная приступом, все ещё давала о себе знать, но не настолько, чтобы без дела лежать на койке. Лекарства сделали свое дело. Сердце забилось ровнее, совсем без перебоев, дышать стало легче. Ноги еще немного подрагивали где-то в области колен, но в целом я чувствовала себя сносно. Накинув выданный мне госпиталем теплый нежно-зеленый халат из синтетической материи, напоминающей фланель, я поспешила к лифтам так быстро, насколько это было возможно в моем состоянии. Мне пришлось миновать длинный белоснежный коридор, где казался стерильным даже натертый до зеркального блеска пол. Специфические запахи дезинфекторов и лекарств ударили мне в нос, когда медсестра прокатила мимо меня тележку с тревожным желтым значком Biohazard.

Трое скучающих пациентов, пошаркивая, бродили вдоль стен. У них были типичные для идущих на поправку больных бледные изможденные лица. Две женщины в голубых пижамах с прозрачными белыми сеточками на волосах, то ли хирурги, то ли лаборантки, одна за другой деловито проследовали в другой конец коридора, ведущего к сектору, предназначенному под кабинеты врачей. Я поморщилась и проводила их недовольным взглядом. Номерные татуировки на руках подсказали мне, что это снова были бионики. За дни, проведенные здесь, у меня начали явственно проявляться все признаки ксенофобии. Как человеку довольно широких взглядов, эти эмоции были мне неприятны. Однако, вынуждена признать, я оказалась перед ними бессильна.

Я пересекла пустынный в это время суток вестибюль и оказалась перед внушительными белоснежными створками лифта. Сигнальные лампочки на панели вызова равномерно отсчитывали этажи. Сведения динамично изменялись, что не удивительно для такого огромного здания, наполненного движением и суетой. Припомнив свой недавний бой с «борцами за нравственность», я не смогла сдержать улыбки. Палец привычно нажал нужную кнопку. Оставалось самая малость, дождаться своей очереди.

* * *

Знатоки называют её Золотая Богиня. При этих словах их глаза становятся бархатными, ласковыми, а голос нежным, словно они видят перед собою предмет своего обожания. Говорят, что это мельчайшая пудра, похожая на пыль, но не золотая, как можно было бы ожидать, даже не белая, а черная, матовая, похожая на измельчённый уголь.

Золотая Богиня овеяна легендами. Нет такого человека, который смог бы рассказать вам всю правду о ней. В некотором роде это самый настоящий миф наших дней. Одни говорят, что истоки легенды нужно искать в секретных научных лабораториях, и есть даже такие, кто наделяет наркотик таинственными целебными свойствами. Иные утверждают, что он натурального происхождения. Будто бы в джунглях произрастает самое невинное растение, из безобидного сока которого, конечно, если знать технологию изготовления, можно получить желанный черный порошок. Даже сам таинственный обладатель Золотой Богини, миллиардер и коллекционер ювелирных редкостей Гуо Цзянь, никогда не признается, что держал в руках шкатулочку из чистого золота, украшенную изумительным смарагдом, от которой и пошло название черного порошка.

Про Гуо Цзяня рассказывают многое. Это личность не менее загадочная. Настырные журналисты не раз задавали ему вопросы касательно существования знаменитого наркотика, и каждый раз этот толстяк с удивительной хитринкой в глазах самым любопытным из них отвечал вопросом на вопрос: «Отчего предприимчивый миллиардер, сколотивший по мнению властей, состояние на торговле наркотиками, не торгует Золотой Богиней пускай и за очень большие деньги»?

Рассказывают, что, понимая толк в запретных удовольствиях, какие только может доставить себе за деньги богатый человек, пресыщенный сверх меры каждым из них, он однажды поставил себе целью раздобыть наркотик, который доставлял бы такое наслаждение, подняться выше которого, стало бы равносильно смерти. Существует другая более необычная история тоже связанная с Гуо Цзянем. Будто бы однажды ему явился злой дух, возжелавший власти над людьми. В обмен за преданность, он подарил Гуо Цзяню ту самую золотую шкатулку с ее удивительным содержимым. С того дня якобы берет начало ювелирная коллекция миллиардера и его огромное состояние.

Легендарную Золотую Богиню невозможно купить. Получить её можно только из рук самого Гуо Цзяня в награду за услугу, в которой он мог бы быть заинтересован. Франц очень любил порассуждать об этом на досуге. Он поклялся, что однажды отыщет способ, как оказаться полезным человеку, который ни в чём не нуждался и все без исключения мог оплатить деньгами. Я никогда не воспринимала эти рассуждения всерьез, справедливо полагая, что на поиски может уйти вся жизнь. Слишком уж бесспорной по-моему мнению должна была быть оказанная Гуо Цзяню услуга.

* * *

Осень 2хх5 года

Я смогла довольно удобно устроиться на зеленой деревянной скамье с изогнутыми чугунными ножками. Вокруг стоял густой, почти осязаемый аромат тропических цветов, свежей зелени и влажной земли. Сад был великолепен. Пышная растительность создавала немало закрытых от посторонних глаз интимных уголков. Тут располагались скамейки, небольшие фонтаны, даже кристально чистые рукотворные ручейки.

Я бодрилась, но путь до больничного зимнего сада дался мне нелегко. Последние шаги я проделала, судорожно схватившись за грудь. Затем, обессиленная, скорее упала, чем уселась на скамью. Всему виной оказался резвый старт, который я скорее по привычке, нежели по настойчивой необходимости (меня, как могло показаться со стороны, вовсе никто не торопил) взяла, покинув кабину лифта на первом этаже. Десяток быстрых шагов оказался для меня пределом, за которым начинались сбившееся дыхание, странная боль в руке и не объяснимые никакими законами физики кульбиты за грудиной. Пришлось прислониться к одной из колонн, что во множестве поддерживали своды вестибюля, и обождать. Чтобы не тратить времени попусту, я огляделась по сторонам и, руководствуясь довольно внятной системой указателей, наметила дальнейший путь.

Огромная зала впечатляла своей помпезностью, ничем кроме, пожалуй, упомянутых мною указателей, не выдавая своей принадлежности. Она скорее напоминала вестибюль торгового центра, чем центральный больничный холл. Множество изящных, казалось совсем невесомых, колонн поддерживали арочные своды. Ажурная резьба придавала им еще более хрупкий вид. На полах, выложенных неизвестным мне материалом, не было заметно ни единого соединительного шва, и со стороны они выглядели абсолютно цельными. По правую руку шел длинный ряд магазинов с ярко освещенными стеклянными витринами. Я подняла глаза и замерла от восторга. Крестовые своды с золотыми нервюрами были расписаны в восточном стиле. Насыщенные краски и необычный узор притягивали взгляд. Я заметила, как ещё несколько посетителей, задрав головы, зачаровано крутились на месте.

Большой купол окружного госпиталя был чудом архитектуры. По мнению одних – это отвратительный прыщ на прекрасном лице города, по утверждению других – торжество строительной технологии, совершенное и уникальное. Купол стал достопримечательностью, и туристы толпами приходят полюбоваться его сверкающими гранями. На одном из небоскребов, что недалеко от комплекса, власти устроили смотровую площадку. Отсюда можно бросить взгляд на купол с высоты птичьего полета. Сейчас я находилась внутри рукотворного чуда, стоившего своим создателям немалых трудов. Сам купол задумывался, как защита от непогоды и как теплица для огромного зимнего сада. С инженерной точки зрения он был великолепен. Внутри, под сферой, смешались различные стили и эпохи. Непоследовательность, которую частенько критиковали: cталь, бетон и стекло сочетались тут с буйной растительностью тропического леса. Удивительное единение технологии и первозданной природы!

Раньше мне не доводилось посещать комплекс, поэтому я не знала, как на самом деле выглядит помещавшееся под куполом здание госпиталя. Каково же было мое удивление, когда, оказавшись снаружи, я обнаружила перед собой простое здание из стекла и бетона. Обычный куб, никак не вязавшийся с внутренним убранством вестибюля в стиле готического средневековья.

Удивление продлилось недолго. Моё внимание привлек сад, где обилие растений удивительным образом сочеталось со строжайшей планировкой. Свойственная тропическим лесам буйная растительность стараниями садовников предстала в непривычном, строго упорядоченном виде. Я обнаружила несколько восьмигранных деревянных беседок, увы, занятых посетителями, и множество скамеек. По счастью некоторые, самые уединенные из них, пустовали, и там мне никто не смог бы помешать.

Выбрав безлюдное местечко и примостившись на неудобной скамье, я принялась восстанавливать связь с внешним миром. Глобальная сеть мгновенно приняла пароль. Вера оказалась права. В оранжерее не действовали установленные внутри здания ограничения. Перед глазами включилась голографическая панель управления, спустя секунду сигнал ушел в эфир. Взволнованное лицо Франца возникло в видеофрейме, передающим изображение собеседника. Памятуя о своем неприглядном внешнем виде, я почти инстинктивно потянулась вперед с целью поскорее отключить эту функцию, но вовремя спохватилась. Разговор предстоял слишком серьезный, чтобы так глупо свалять дурака. Мой любовник выглядел не лучше. Темные круги под глазами выдавали бессонные, полные тревог, ночи. Я и не подозревала, что он способен так волноваться. После сумбурных расспросов воцарилась пауза. Долгая гнетущая тишина. Я воспользовалась ею для сжатого разъяснения, коротко объяснив только самое основное из того, что произошло в баре. Подробности моего пребывания в больнице я оставила для личной встречи.

Все это время Франц продолжал молчать. Наконец, он промычал нечто нечленораздельное, укоризненно покачал головой, а затем надолго задумался, перестав обращать на меня внимание. Безмолвие прерывалось помехами. Тем легким потрескиванием, от которого, наверное, никогда не избавится телефонная связь. Затем глухой, хрипловатый голос, словно у моего собеседника пересохло в горле, приказал:

– Оставайся в окружном госпитале. Завтра я приеду. Настоятельно прошу тебя, никуда больше не исчезай. Ситуация и без того слишком усложнилась.

Моё мнение на этот счет Франца не заинтересовало. Я даже слова вставить не успела, ни чтобы выразить согласие, ни для того, чтобы оправдаться. Он быстро выключил связь. Вслед за этим учетная запись перестала быть активной. Видимо ему потребовалось время спокойно поразмыслить и составить план. Что ж, я не собиралась ему в этом мешать.

* * *

Я спала на удивление крепко. Разговор с Францем подействовал на меня успокаивающе. В жизни нет ничего более приятного, чем когда за решение самых трудных ваших проблем берется кто-то другой. Следующим утром я открыла глаза полная самых радужных надежд.

Хорошее, я бы даже сказала, игривое настроение не покидало меня всё утро. Вера поглядывала на меня с удивлением, но расспрашивать не стала. Происходящее действительно было несколько необычно. Жизнерадостность не свойственна моей натуре. По характеру я меланхолик. Скучная безрадостная жизнь, в которой ничего не менялось вплоть до появления любимого мужчины, превратила меня в озлобившегося интроверта. Удивительно, но тем утром я действительно верила, что сгустившиеся на до мною тучи скоро рассеются.

* * *

– Завтрак омерзителен!

Вера взяла тарелку и решительно выкинула свою порцию в мусорное ведро. Торжественно, почти благоговейно добыла из-под матраса крекеры, шоколад, устроилась поудобнее на кровати, поджав под себя ноги, и принялась завтракать.

Будучи полностью погружена в собственные мысли, я съела все, что принесли, даже не заметив вкуса. Думаю, это пошло мне на пользу. Подкрепившись, я почувствовала себя лучше. Хотя слабость ещё давала о себе знать, полный желудок настроил меня на более оптимистичный лад.

Сиделка, собиравшая у больных грязную посуду, и администратор отделения, вошедшая следом за ней, изрядно переполошили мою соседку, которая едва успела припрятать лакомства. Ловко (вот что значит практика!) запихнув под подушку яркие пакетики, смахнув крошки на пол, Вера бледная, точно сама смерть, рухнула на постель почти совсем без сил. Вид у нее действительно был больной.

Нарушение предписанного врачами режима было чревато лишением права на выплаты по медицинской страховке. Страховщики довольно ревностно следили за соблюдением правил и цеплялись за любой мало-мальски удобный повод уменьшить свои расходы. В особых случаях компания имела право отказаться оплачивать лечение в дальнейшем. По большому счету Вера была для этих шакалов просто находкой.

* * *

Администратор, молодая красивая женщина, уверенно переступила порог палаты и направилась ко мне. Ее длинные тонкие ноги, скрытые синей узкой юбкой до колен, были обуты в изящные туфельки на высоких тонких каблучках. Стройную фигуру женщины подчеркивал добротно скроенный серый деловой пиджак. На плечи она накинула зеленый врачебный халат. В руке администратор держала миниатюрный сканер размером не больше тюбика с помадой.

Больничная палата сразу наполнилась приятным ароматом дорогих и ужасно навязчивых духов. На соседку, которая наблюдала за гостьей с вороватым видом, стараясь избегать прямых взглядов, администратор по счастью не обратила ни малейшего внимания. Женщина выглядела собранной и деловой. Она видимо куда-то спешила. Строгое выражение лица совсем не располагало к более тесному знакомству. Первым делом, не церемонясь, администратор схватила меня за руку и поднесла сканер к внешней стороне правой ладони, где находился чип с гражданской информацией. Там хранилось буквально все: от личного кода и номера социальной страховки, до группы крови. Место, куда вживлялся чип, выбиралось индивидуально. Отыскать такой миниатюрный прибор было бы нелегко, однако разработчики этой технологии нашли простое и элегантное решение проблемы. Чтобы сканер легко находил миниатюрный наноаппарат, моментально устанавливая с ним беспроводную связь, они обозначали место операции объемной голографической наклейкой, дизайн которой можно было выбрать самому, и при желании менять его хоть несколько раз на день. Наклейка надежно прикреплялась к коже, тем не менее, позволяя порам дышать. Модницы сразу же ухватились за эту идею, открыв, таким образом, новое направление в индустрии украшений. Моя наклейка, похожая на дорогое ювелирное украшение, рубин в обрамлении бриллиантов, была особенно модна два года назад. С тех пор новых я не покупала. Я трудно расстаюсь с вещами. Дело тут вовсе не в скупости, скорее в привычке.

Администратор отделения не посчитала необходимым представиться. Однако на пластиковой табличке, прикрепленной к халату, значилось имя Марион Менг. Она чем-то напоминала кинозвезду. Даже имя у неё было звучное и красивое, как у знаменитостей. Длинные, завитые у кончиков локоны карамельного оттенка, идеально причесанные, красиво оттеняли белоснежную в синеватых прожилках, что обычно свойственно рыжим людям, кожу. На лицо был нанесен яркий макияж. Он удивительно подходил ей, создавая по-настоящему цельный образ. Тонкие пальцы украшало несколько золотых колец, однако ни одно из них не было обручальным. Похоже наша гостья не была замужем.

– Направление, – коротко потребовала мисс Менг, протянув руку.

Я подала сложенную вчетверо бумажку, предварительно добыв её из ящика прикроватной тумбочки. Администратор, нахмурившись, повертела листок в руках. Затем развернула и поднесла сканер. Отпечатанный на направлении штриховой код был моментально считан устройством.

– Ну, вот и все, – женщина улыбнулась, но взгляд ее остался холоден. – Все данные и назначения врача направлены в лабораторию медицинского клонирования. Можете уже сегодня сходить туда для сдачи анализов и получения разъяснений. С этой минуты я попрошу вас строго соблюдать все предписания врачей. Учитывая некоторые особенности вашей истории болезни, страховая компания официально отказалась оплачивать лечение, передав вас на попечение Центрального Социального Бюро. Вынуждена предупредить, что нарушения, допущенные вами ранее, исключают возможность даже малейшего отклонения от назначенных врачами процедур. В противном случае, мы будем вынуждены выписать вас.

Все это время Вера напряженно прислушивалась к нашей беседе, стараясь не пропустить ни единого слова, «сверля» взглядом спину госпожи Менг, будто желая продырявить ее им насквозь. Снедаемая любопытством, она теребила кончик больничной пижамы, не в силах скрыть охватившие ее противоречивые чувства. С одной стороны ей не терпелось засыпать меня вопросами, с другой – личная жизнь неприкосновенна, а Вера, надо отметить, не всегда оправданно считала себя тактичным человеком.

Все же, едва наша посетительница ушла, она не смогла сдержаться, чтобы не спросить:

– Но почему же, господи ты, боже мой, тебя лишили выплат?

Случай действительно исключительный. Так что интерес моей соседки по палате был вполне обоснован. В наше время, когда условия предоставления медицинских услуг расписаны вплоть до мелочей, пациенты предпочитают не нарушать правил, установленных страховыми компаниями. Оказаться на попечении государства, как это произошло со мной, означало получение минимума необходимых услуг при максимальном контроле со стороны Социального Бюро и медицинского персонала. Высшая степень контроля влекла за собой множество унизительных процедур, вплоть до ежедневного забора крови с целью выяснить принимает ли пациент прописанные врачом лекарства или не менее унизительного опроса свидетелей, когда соседи по палате вольно или невольно превращаются в надсмотрщиков, и вынуждены докладывать о малейших нарушениях режима.

На вопрос Веры я неопределенно пожала плечами и мрачно пояснила:

– Дело в моей генетической карте. Я сирота. Росла в детском доме. Врач как-то объяснил мне, что у моей матери это, скорее всего, была не запланированная беременность. Скрининг плода до рождения не проводили. Видишь ли, у меня предрасположенность к болезням сердца.

– Страховая компания поставила ряд условий, – догадалась Вера, – нарушив которые, ты лишаешься денег на лечение!

– Что же ты нарушила? – помолчав, вдруг спросила она.

Я предпочла промолчать.

* * *

После обеда Веру пришли навестить сынишка и дочь. Стиви c Миленой так их звали. Мальчуган был года на два старше сестры, наверно, поэтому старался выглядеть серьезнее и солиднее, как это положено взрослому, но веселые глазенки частенько загорались озорным огоньком. Стиви вел за ручку свою младшую сестренку, кудрявую девчушку семи лет с голубеньким рюкзачком за плечами. Она семенила следом, с интересом оглядываясь по сторонам. Иногда устремляла восхищенный взгляд на брата, которого видимо очень любила, и что-то спрашивала в полной уверенности, что Стиви уж точно знает все на свете, ведь он уже в третьем классе. А потом, выслушав ответ, данный с самым уверенным видом, начинала щебетать о чем-то своем, часто прерываясь извечным детским вопросом: «Почему?».

На радостях Вера затараторила ещё быстрее, чем обычно. Бормоча что-то невнятное, она обнимала своих детей, целовала их белокурые головки, забрасывая малышей несвязными вопросами о доме, отце, школе. Прижимая детей к груди, украдкой смахивала с глаз непрошеную слезу.

В этот момент я ей завидовала. В моей жизни подобных счастливых мгновений не случалось вовсе, поэтому, когда ребятишки потянули Веру гулять в сад, я вздохнула с облегчением. Оставшись наедине с грустными размышлениями о собственных жизненных неудачах, я сочла вполне своевременным поскорее забыться. Единственным доступным мне способом добиться этого, было заняться решением насущных проблем.

* * *

Отделение, где располагалась Лаборатория Медицинского Клонирования встретило меня ослепительным светом дневных ламп и гнетущей тишиной. Сознаюсь, пустынные коридоры немного меня смутили. Куда подевались люди? Возможно, я просто зашла не в ту дверь, хотя строго следовала указателям? Немного растерявшись, я возвратилась назад, чтобы лишний раз удостоверится, что надписи были прочитаны верно.

Всё оказалось правильно. Повторное изучение табличек дало те же результаты, и я поспешила обратно к дверям. Как и в прошлый раз, они автоматически раздвинулись передо мной, тихо зашуршав. Не торопясь, я направилась вперед по широкому коридору, держась рукою за стенку и поминутно озираясь в поисках лаборатории.

Чуть дальше по коридору, справа, находилась глубокая ниша с вмонтированной в нее внушительной металлической дверью, снаружи покрытой перламутровым полимером зеленовато-серого оттенка. Массивные створки от пола до потолка в ширину составляли не менее двух метров. Рядом, на стене, красным цветом мигали лампочки электронных затворов. Двери были наглухо закрыты, и, как назло, вокруг не нашлось ни одного информационного указателя, а стучаться было бессмысленно, все равно никто не услышит. Без особой надежды на удачу я окинула взглядом стену в поисках звонка или кнопки вызова, но ничего похожего не обнаружила. Тогда я решила осмотреть замки. К счастью, этого не потребовалось. Мне повезло. Внезапно одна створка бесшумно отъехала в сторону, открывая широкий проход. Из лаборатории вышла худенькая женщина в голубом комбинезоне, белой шапочке и прозрачным защитным щитом, надвинутым на лицо, однако позволявшим разглядеть симпатичное лицо европейского типа и грустные озабоченные глаза. В руках лаборантка держала плотно закрытую пластиковую коробочку всю в тревожных ярких наклейках, смысл которых остался мне неясен. Бросив беглый взгляд, женщина посторонилась, сделав пригласительный жест. Не дожидаясь пока я зайду, она поспешила к выходу из отделения. Я проводила её долгим взглядом. Сама не знаю, что заинтересовало меня в этой щуплой фигурке, на которой легкая хлопчатобумажная врачебная пижама выглядела грубым холщовым мешком. Наконец, двери, ведущие в отделение, тихо закрылись за ее спиной, скрыв незнакомку из виду.

Не без внутреннего трепета я заглянула в лабораторию. Моему взору открылась большая заполненная разнообразным оборудованием зала. Сквозь огромные окна лился тусклый дневной свет. Лучи садовых софитов сюда не проникали. Вообще все помещения последнего этажа зависели в этом смысле от погоды за пределами купола.

На стенах лаборатории играли смутные тени. Несмотря на полутьму, лаборантки не посчитали нужным включить дополнительное освещение. Отовсюду слышалось мерное гудение, прерываемое то неожиданными щелчками, то требовательным писком. Сумрачную картину дополняла стерильная, напрочь лишенная индивидуальности, чистота. Ни одной случайной вещицы, личной безделушки, ничего, что могло порадовать взгляд или ненароком выдать сокровенные тайны работающих здесь женщин. Запахов тоже не было. Ни единого. Не пахло даже чистящими средствами, которых здешние уборщицы обычно не жалели. Возможно, воздух специально очищали и стерилизовали. В пользу моей версии говорил тот факт, что, переступив дверной проем, я попала под падающий сверху довольно мощный ветряной поток.

Как оказалось в такой огромной лаборатории управлялись всего три женщины. На них была точно такая же одежда, что и на первой: хлопчатобумажные пижамы зеленого цвета, шапочки для волос похожего оттенка и прозрачные пластиковые «забрала», надвинутые на лицо. Одна из лаборанток, молодая худощавая девушка, сидела перед огромным вытяжным шкафом и, засунув руки в герметично закрепленные прямо на стекле перчатки, осторожно производила внутри какие-то манипуляции. Две другие, постарше, сидя друг напротив друга за столом, заполняли ведомости. Из их беседы можно было догадаться, что они сверяли по документам количество использованных реактивов с реальным остатком и изначальными цифрами, после чего составляли отчет.

Я деликатно кашлянула, сообщив таким образом о своем появлении, и только потом позволила себе переступить порог.

На мой неуверенный кашель сразу отозвались.

– Проходите, – послышалось дружелюбное контральто.

Я присмотрелась повнимательнее. Одна из сидевших за столом лаборанток, полноватая женщина лет сорока, не спеша поднялась с белоснежного кресла, оставив в покое бумажку, которую незадолго до моего появления изучала. Спросив мою фамилию, она утвердительно кивнула, словно заранее ожидала моего появления, и направилась к другому столу, находившемуся рядом с крутящейся этажеркой, заставленной толстыми разноцветными папками. На столе, среди груд всевозможных бумаг, на специальной подставке был закреплен хорошо знакомый мне сисиэр с эмблемой госпиталя.

– Сейчас посмотрим, – пробормотала лаборантка. – Сейчас, сейчас…

Женщина будто напевала про себя песенку, так мелодичен был ее голос. Исполняя свои обязанности, она, казалось, совсем перестала обращать внимание на происходящее вокруг. Ее коллеги завели беседу, делясь обычными для женщин проблемами и мелочами. Я прислушалась к разговору. Лаборантка, оставшаяся сидеть за столом, худенькая, субтильная женщина, сначала показалась мне не старше сорока лет. Однако, присмотревшись, я скоро поняла свою ошибку. Морщинки на лбу и у внешних кончиков глаз, дряблая кожа шеи указывали на гораздо более солидный возраст. Зато большие широко поставленные глаза блестели как у двадцатилетней, а ухоженный внешний вид и открытая улыбка создавали иллюзию молодости. Ее молодая коллега недавно стала матерью, и теперь открыто делилась с подругами своей радостью и связанными с материнством неизбежными хлопотами. Стало трудно достать для малыша качественное питание. Всеобщая дороговизна продуктов снова захлестнула мировую экономику. Технологии, когда-то спасшие людей от голода, оказались бессильны перед новым резким скачком численности населения. Благодаря современным медицинским достижениям, открытиям в генетике, физиологии, трансплантологии средняя продолжительность жизни резко увеличилась, а рождаемость контролировалась плохо из этических и религиозных побуждений. Нарушился баланс между естественной смертностью и приходом в мир новой жизни. Человечество столкнулось с прежде невиданным перенаселением. Давняя мечта основать колонии на других планетах солнечной системы потерпела полный крах. Она требовала непомерных ресурсов пока недоступных людям. Даже малые поселения, организованные с целью добычи полезных ископаемых, слишком зависели от Земли, чтобы можно было их расширить.

Впрочем, женщин волновали не столько общемировые проблемы, сколько их прямое отражение в жизни. Сидевшая за столом лаборантка жаловалась, что ее сын вот уже два года сидит на социальном пособии, так как не может найти работу. Человеку стало почти невозможно конкурировать с роботами, использование которых вместо наемных рабочих давало экономию в расходах едва ли не на пятьдесят процентов и сокращало себестоимость производимых продуктов и услуг. Роботу не нужно платить зарплату, ему не требуется отпуск и медицинский страховой полис, а на обучение уходит лишь время необходимое, чтобы загрузить в память машины требующуюся программу. Подруги понимающе кивали, сетуя на неминуемые трудности, следующие вслед за прогрессом, к которым можно только приспособиться, но, увы, невозможно избежать.

В какой-то момент их беседа наскучила мне. Я переключила свое внимание сперва на сложное лабораторное оборудование, а затем, так и не поняв для чего оно предназначалось, на унылый вид за окном. На нескольких последних этажах через прозрачные стекла купола можно было без помех наблюдать небо. Госпиталь построили в одном из так называемых «зеленых» районов Загарасити. По большей части его окружали парки и малоэтажная застройка. Это было одно из немногих мест в городе, где человек мог вздохнуть полной грудью. Сейчас над куполом нависали тяжелые свинцовые тучи. Было видно, как крупные капли дождя, ударяясь о отливающее синеватым перламутром стекло, быстро стекают вниз, не оставляя за собою следа. Ливень грозился затянуться на весь день, а то и на всю ночь.

Наконец, лаборантка оставила сисиэр и предложила мне подойти к колонне из черного блестящего полимера, которую я заприметила ещё будучи у входа. Материал, из которого она была сделана, отличался гладкой блестящей поверхностью и напоминал по структуре камень. Колона будто вырастала прямо из пола, как дерево из земли. Я не увидела ни единого крепления, удерживающего ее в вертикальном положении, тогда как диаметр поперечного среза на глаз не превышал двадцати пяти сантиметров.

Едва я приблизилась, что-то тихо щелкнуло. Верхняя часть колонны отделилась и медленно поползла вверх, удерживаемая чем-то похожим на раздвижные металлические штифты. Наконец, отойдя сантиметров на двадцать, она остановилась. В нише, которая открылась моему взору, синим цветом мигал контур человеческой ладони. Лаборантка набрала на панели цифровой код, ладонь стала зеленой и перестала мигать.

– Приложите, пожалуйста, правую ладонь.

Я с опаской подчинилась, заранее опасаясь острых игл или ещё чего похуже. Сканер пискнул и синим лучом прошелся по руке. Прибор оказался сканером Государственной социальной службы. Такой же, как портативный, которым пользовалась сестра-администратор Марион Менг. Такие сканеры имелись в каждом государственном учреждении; они были включены в единую информационную сеть.

– Благодарю, – сказала медсестра, – сканирование завершено.

Я отдернула руку.

Колонна обрела прежний неказистый вид.

– Давайте посмотрим, – сказала толстушка и снова отошла к лабораторному сисэру.

Меня покоробила эта ее манера бодро улыбаться, словно она стремилась всем своим видом поддержать и пожалеть каждого больного и страждущего. При этом ей собственно было неважно нуждается в этом пациент или нет. Изучив назначение врача, медсестра понимающе кивнула. Затем подошла к большому стеклянному шкафу и достала устрашающего вида прибор с покрытием из неизвестного мне матового сплава. Он сужался к одному концу, образуя длинный вытянутый, как у иглы, конус с красной пластиковой ручкой на обратном конце. Меня пригласили сесть и велели откинуть голову. Когда лаборантка направила острие «указки» мне прямо в нос, я зажмурилась, ожидая боли. И ровным счетом ничего не почувствовала.

– Всё, – услышала я и вздохнула с облегчением.

Открыв глаза, я увидела, как толстушка, стоя у стола, колдует над пробирками и чашками Петри.

– Я могу идти? – спокойно, но недоверчиво спросила я.

– Да, конечно, – не оборачиваясь, разрешила лаборантка. Выполнив свои обязанности, она потеряла ко мне всякий интерес. Остальные женщины тоже не обращали на меня внимания, занятые своими делами. В помещении вдруг стало необычайно тихо. Беседа подруг прервалась. Умолкли даже звуки, издаваемые аппаратурой.

– Но, когда? – пролепетала я.

– Все будет готово не раньше чем через месяц.

– Так долго, – прошептала я, сообразив, что попала в заключение раньше, чем переступила порог тюрьмы.

– Ничего не поделаешь, – пожала плечами лаборантка, соизволив все же проявить ко мне небольшой интерес. – Мы не боги.

Она с любопытством оглядела меня с ног до головы. Видимо редко кто в моем положении решался выказывать недовольство заведенным порядком. Получилось и в правду глупо. Всё-таки они собирались меня лечить. Растерявшись от обрушившихся на меня новых неожиданных обстоятельств, я решила поскорее уйти, бросив короткое:

– До свидания.

* * *

Осень 2хх5 года

Время уходило неспешно. Минута тянулась за минутой. День клонился к вечеру. Коридоры заполнились шумными посетителями. Их голоса слились в единый бесконечный гул. Они оккупировали вестибюли, зимний сад и палаты. Весь госпиталь гудел, как потревоженный улей.

Франц не пришел и не позвонил. Я успокоилась тем, что он, занятый решением моих проблем, в лучшем случае объявится только завтра. Слава Богу, после нашей беседы я обрела долгожданное душевное равновесие, уверенная, что мои неприятности скоро закончатся.

Визит в лабораторию выбил меня из колеи совсем ненадолго. Мысленно переложив всю ответственность на плечи Франца, я быстро убедила себя, что и тут он обязательно что-нибудь придумает. Казалось, никакая неожиданная неприятность не смогла бы поколебать моей уверенности в этом.

* * *

Вечером, когда заканчивались предназначенные для вечерних посещений часы, я стояла у окна и любовалась зимним садом, вдыхая ароматы тропических цветов и зелени. За последние несколько дней я впервые без раздражения воспринимала окружающую меня действительность. Шум и многоголосица звучали умиротворяюще, словно были неотъемлемой частью окружавшего мира, и даже помыслить было нельзя, что скоро посетители покинут больничный комплекс, и наступит гнетущая тишина.

Внезапно за моей спиной послышались уверенные шаги. Сладкий запах женских духов достиг меня, перебив субтильные ароматы природы. Духи я узнала сразу. Они принадлежали моей утренней посетительнице, обладательнице звучного имени, администратору Марион Менг.

Я обернулась и увидела, что посетителей двое. Менг сопровождал высокий мужчина средних лет, напрочь лишенный мужской привлекательности. Худощавый, пожалуй, даже слишком, с тонкой шеей, округлыми чертами лица, редкими сальными волосами и блестящей лысиной на макушке. Одет он был опрятно, но довольно невзрачно, как и все мужчины, которые считают ниже своего достоинства иметь стиль. Лицо мисс Менг, и без того редко когда дружелюбное, сейчас имело такое выражение, будто она съела на обед лимон с чесноком. Я сочла это естественным, учитывая её не слишком привлекательное сопровождение.

Посетитель сразу вызвал во мне почти инстинктивную антипатию. Словно на полу рядом с кроватью свила свои гадкие кольца ядовитая змея. Возможно, я была несправедлива к совершенно незнакомому человеку. Его лицо не выражало никакой открытой неприязни. Наоборот, гость улыбался. Его серые глаза внимательно изучали меня, глядя с неподдельным сочувствием. Однако мне почему-то захотелось вжаться в стену, раствориться в воздухе и исчезнуть. Хотите, называйте это недобрым предчувствием.

Мужчина присел на стоявший рядом с кроватью крутящийся табурет. Сопровождавшая его мисс Менг сочла свою миссию выполненной и поспешила покинуть палату. Однако прежде я успела заметить брошенный в мою сторону презрительный взгляд. Вера, привыкшая за эти дни к разнообразным неожиданностям с моей стороны, внезапно проявила такт. Видимо, ощутив всю щекотливость ситуации, она решила не мешать, и безучастно впихнув полные ступни в больничные тапочки, поеживаясь прошаркала на выход.

Мы остались одни.

– Джонатан Трейси, – представился мужчина и достал из внутреннего кармана пиджака блокнот. – Старший инспектор шестого северо-западного отделения полиции. Имею честь беседовать с мисс Викторией Ли Вонг?

Я кивнула. Так вот что с самого начала таилось за недружелюбным поведением Менг! Мне показалось будто подо мной исчезла опора, и земля уходит из-под ног. События развивались гораздо быстрее нежели можно было предположить. Ошеломленная, я испуганно уставилась на полицейского.

Он внимательно сверялся со своими записями, затратив на это несколько долгих минут, показавшихся мне вечностью. Выражение лица у него при этом не изменилось и по-прежнему выражало участие. Казалось он сожалел о том, что был вынужден побеспокоить больного человека. Имея привычку сутулиться, которая отнюдь не украшала его, мой гость напоминал нахохлившуюся под дождем птицу.

А вот меня сотрясала мелкая нервная дрожь. Я, конечно, осознавала, что последние месяцы ходила по лезвию бритвы. Но под действием адреналина мало задумываешься о последствиях, пока они не настигнут тебя самым неожиданным образом в лице скучного и некрасивого офицера полиции, который совсем не похож на героя, а скорее напоминает уставшего за день служащего бухгалтерии. Сейчас, когда я ощутила на собственной шее грубую удавку закона и внезапно оказалась лицом к лицу с реальной угрозой, во мне пробудились все без исключения чувства. В этом состоянии даже сгущавшиеся за окном тоскливые осенние сумерки внезапно стали удивительно красивы. Чтобы скрыть свой страх и смущение, я вернулась в кровать и залезла под одеяло, обхватив дрожащими руками колени.

Полицейский без предисловий перешел к делу. Смущаясь нисколько не меньше меня, в нем вовсе не наблюдалось самоуверенности, он глухо пробормотал:

– К нам поступил официальный отчет, составленный медицинским персоналом госпиталя. Напомню, что по статье 216 уголовного кодекса учреждения лечебного профиля обязаны сообщать о каждом случае нахождения в крови поступивших на лечение пациентов наркотических веществ. В вашем случае ситуация усугубляется нанесенным вашему здоровью вредом. Мы вынуждены провести тщательное расследование.

Я кивала в такт его словам. Мои пальцы заледенели и почти утратили чувствительность. Чтобы согреть их, я судорожно сжала кулаки, потянув на себя складки одеяла.

– Я задам вам несколько вопросов, – продолжил Трейси.

Я ненавидела его в этот момент. Меня возмущал добродушный вид, ласковый сострадательный взгляд, неуверенность, с которой он подбирал слова, будто опасался ненароком задеть или обидеть. Это было чистой воды фарисейством! Мы оба это знали. Обязанность полицейского следовать букве закона, согласно которому я преступница и заслуживаю тюрьмы. Где здесь место сочувствию? Обвинения были тяжелыми и, вероятно, меня ожидал суровый приговор, а офицер продолжал преспокойно сидеть напротив с самым невинным видом. Как будто допрос представлял собой приятную беседу, принятую обыкновенно среди гостей светского раута.

Я изучающе оглядела моего собеседника. Он на много старше меня, но останется жить после того, как вердикт суда приведут в исполнение. Каждый день будет заниматься тысячью приятных мелочей. По утрам вставать на работу, выходные проводить на рыбалке, ездить в отпуск и отправлять в тюрьму людей, совсем не интересуясь, что их там ждет. При этом не станет ценить ничего из того, что подарено ему судьбой. Такова природа человека, всегда желать большего.

От этих мыслей мне стало не по себе. Я опустила глаза, опасаясь выдать свой страх. Только состроила понимающую мину, тупо уставившись на одеяло.

– Вы знаете, каким образом в ваш организм попали почти четыре грана сильнодействующего наркотика… Ммм! – он сверился с блокнотом, – КМ-N. Название сокращенное, но увольте меня, я все равно не произнесу правильно полное название этой гадости.

«Помоги мне Бог!»

– Нет, – дрогнувшим голосом, едва слышно пролепетала я.

Мне казалось поверить в эти слова невозможно, что ложь сейчас же раскроется. Щеки горели огнем. Полицейский удовлетворенно кивнул. Наверное, именно такую реакцию он и ожидал. И тут меня осенило! Любой другой перед лицом тяжких обвинений, будь он даже невинен, словно ангел небесный, повел себя точно также. Смущение, страх, бегающие глаза – все это Трейси должен был наблюдать не раз.

– Вас привезли из ночного клуба, – он снова сверился с записями, – «Дикий запад». Заведение с ковбойским душком, – Трейси поморщился.

Я кивнула, будто мне действительно стало стыдно за то, что я посещаю злачные места.

– Тем вечером вы много пили?

– Три коктейля «Ямайка».

– В него добавляют алкоголь?

От удивления я забыла про вежливость, в упор уставилась на полицейского, беспомощно подбирая подходящие слова. Неужели он действительно полагает, что в заведения подобного сорта ходят за тем, чтобы выпить стакан молочного коктейля?!

– Да, – мой голос сорвался на хрип. Кашель был удобным поводом, чтобы выиграть несколько минут на размышление. Важно было собраться, взять себя в руки, иначе меня могут арестовать раньше, чем Франц вытащит меня. Сделав два глубоких вдоха, я заставила себя успокоиться.

– Туда входят тропические соки, водка и сладкий кокосовый ликер. Но водки больше.

Мой собеседник понимающе закивал. Вылитый китайский болванчик! Такой стоял на столе у директрисы нашего детского дома, в кабинете которой, я, трудный подросток, была частым гостем. Признаюсь, меня всегда забавляла эта старинная игрушка.

– Вы пришли туда не одна? Вас кто-нибудь сопровождал?

– Нет, – я не стала упоминать, что мои друзья должны были появиться позже. Мы собирались отметить день рождения Дракулы.

Полицейский обрадовался моим словам, словно надеялся услышать именно их. Он взял меня за руку и задал довольно неожиданный вопрос:

– Скажите, мисс Вонг, у вас есть враги?

Холодный комок подступил к моему горлу. О чем это он? Я отрицательно замотала головой, слишком поспешно на мой взгляд.

– Понимаю, понимаю, – самым благосклонным тоном изрек Джонатан Трейси, приподнявшись с неудобного табурета и снова усевшись на нем. Поправив полы серого пиджака и смахнув с коленей невидимую пыль, он продолжил:

– Конечно, у такой милой леди не может быть врагов. Видите ли, за последние три месяца это уже шестой известный нам случай в этом сомнительном притоне. – Полицейский снова состроил недовольную мину. – Ведь люди не всегда обращаются в полицию. Преступники банальны до омерзения, действуют дедовским способом, ни грамма фантазии. Однако они чертовски удачливы. Подсыпают в крепкий напиток жертвы двойную дозу КМ-N. Когда несчастный отключится, грабят. Последний раз у них случилась осечка. Вам стало плохо, началась рвота, вызвали врача. Они не успели ничем поживиться.

Я слушала и не верила своим ушам. Меня никто не обвинял. Непостижимым образом из преступницы я превратилась в жертву. Долой страхи! Катись ко всем чертям «Дознаватель»! Я ликовала.

– К сожалению, мы ничего не знаем о преступниках, – инспектор Трейси встал, подошел к окну, залюбовавшись открывавшимся из окон палаты видом. При этом он не переставал говорить. – Все свидетели прошли сканирование на ВMS-18. Увы, безрезультатно. Существует небольшая вероятность, что кто-нибудь из жертв бессознательно подметил важные мелочи. Проходивших мимо людей, соседей по барной стойке. Нас интересуют все вольные или невольные участники этих событий.

В последних предложениях я ощутила невнятную угрозу. Что-то меня смутило, и вскоре я поняла что именно.

– Вы уж не обессудьте, вам тоже предстоит сканирование памяти. Я понимаю, что это доставит массу неудобств. Вы и без того пострадали. Однако иного выхода у нас нет. Следствие должно убедиться, что вы не приняли наркотик самостоятельно. Это установленный законом порядок, нарушать который мы не в праве. Кроме того, следствие надеется получить от вас дополнительные сведения, которые, возможно, помогут нам разыскать грабителей.

Я молчала. Эйфория внезапно сменилась отчаянием, и все мои помыслы сейчас были направлены на то, чтобы убедиться правильно ли я расслышала слова полицейского.

Правильно!

Я ощутила странную внутреннюю слабость, потеряв способность отвечать, я могла только утвердительно кивать. Мысли разбегались, наступил вакуум, в котором «задыхался» мой разум. Я почти не слышала слов, с которыми ко мне обращались. Звуки доносились будто издалека.

– Мы проведем исследование так быстро, как позволит ваше состояние.

В ушах звенело.

– Мне уже пообещали подготовить детальный отчет касательно вреда, нанесенного здоровью…

С этими словами он обернулся и снова сочувственно посмотрел в мою сторону. Спрятал ручку и блокнот, протянул мне на прощание руку.

– Вижу, что утомил вас, вы даже побледнели, – с беспокойством сказал он. – Не буду больше беспокоить. Отдыхайте и набирайтесь сил. Надеюсь, мисс Вонг, вы скоро поправитесь.

С этим пожеланием он ушел.

Я осталась на месте с ноющей болью в сердце. Моя ладонь, которую он дружески пожал, горела, словно я неосторожно прикоснулась к раскаленной сковородке и получила ожог.

* * *

12 октября 2хх5 года

Яд подозрений отравляет душу постепенно. Редко, когда ему удается сделать свою работу быстро. И чем глубже он проникает внутрь, тем легче разъедает наш разум. Не знаю, когда я впервые заподозрила неладное. Наверное, первые сомнения возникли еще во время визита полицейского. Предубеждение, направленное против него, тоже, видимо, появилось не случайно.

Франц так и не объявился. Я покорно ждала трое суток, трусливо убеждая себя, что ничего страшного не происходит, опасаясь посмотреть правде в глаза. Всеми способами оттягивала момент прозрения, догадываясь, что оно будет болезненным.

Стать жертвой предательства страшно.

Несколько раз я вызывала учетную запись Франца и сразу нажимала «отбой», не решаясь идти до конца. Неизбежная необходимость этого стала для меня очевидной слишком поздно. Все попытки разыскать Франца или кого-нибудь из его друзей через всемирную сеть оказались бесплодными. Единственное, что в этой ситуации было вполне предсказуемо, так это однообразный ответ всех систем связи: «Аккаунты недоступны или удалены».

И прозрение, наконец, наступило!

А спустя еще два дня я с ужасом осознала насколько была слепа. Внезапно выяснилось, что я ничего не знаю о людях, с которыми проводила много времени и ради которых решилась на преступление. У нас не нашлось общих знакомых и друзей. Их биографии остались для меня тайной. Я ничего не знала про их семьи и тех, кто мог быть им дорог. Они искусно скрыли от меня свою настоящую жизнь. Легко обвели вокруг пальца.

Браво!..

* * *

Тягостные больничные дни медленно тянулись один за другим. Первым побуждением было бежать. Однако без лекарств я не продержалась бы и недели. Покинуть госпиталь сейчас стало бы равносильным самоубийству.

В какой-то момент у меня возникло понимание, что именно на мою трусость рассчитывал Франц. Он надеялся на мой побег. Огласке и громкому судебному разбирательству он предпочел бы незаметное исчезновение героини неудавшегося романа. Хороший психолог, Франц не учел один единственный фактор – отчаяние. Страх показаться в моем обществе при свидетелях сыграл с ним злую шутку. Не испугайся он навестить меня в госпитале, разберись в сложившейся ситуации, Франц понял бы насколько опасно оставлять её на самотёк.

Ненависть отравила мои последние дни. Лишившись будущего, я стала острее ощущать всю прелесть казалось бы незначительных мелочей. Тропический сад за окном превратился в моем представлении едва ли не в сказочный лес, а соседка по палате неожиданно обрела массу положительных черт. Вера, полагаю, немало удивилась бы, узнай, что незаметно для самой себя, стала моей лучшей подругой. Теперь я понимаю всю наивность подобных рассуждений, но в те проклятые дни от мысли, что скоро я всего этого лишусь, в моей голове зародился примитивный, но действенный план мести.

Я решила положить конец беззаботному существованию Франца, привыкшего жить за чужой счет. Заставить его, а вместе с ним всех компаньонов, постоянно скрываться, провести остаток жизни в бегах и страхе. Вот чего ни действительно заслуживали.

Мне даже не придётся ничего делать. Судьба не оставила мне выбора, и «Дознаватель-1» неизбежно станет моим палачом, но он же и отомстит за меня. Будучи не в состоянии лгать, я выдам своих бывших друзей правосудию, а их поимка станет делом времени.

* * *

Обывателю, вероятно, трудно представить, что означает жить постоянным ожиданием смерти. Существовать на грани умопомешательства. В те дни все мои побуждения сводились к единственному чувству – ненависти, и единственному желанию – мстить. Смерть оказалась частью моего плана, прежде чем я начала осознавать неизбежность уготованного мне конца. Его неотвратимость скорее успокаивала, чем пугала. Это был вполне закономерный финал неудавшейся жизни. Облегчение было столь велико, что я чувствовала себя вполне удовлетворенной и даже спокойной. Как смертельно больной, долго страдавший и ожидающий скорого избавления.

* * *

3 декабря 2xx5 года

«Дознаватель-1» представлял собой странное сочетание сложного оборудования, выражавшего материальную сущность этого прибора, и тревожной атмосферы, эмоционального фона, где главенствовал страх. Животный ужас перед тем, что кто-то совершенно чужой проникнет в самые сокровенные тайны вашего сознания, и не останется ровным счетом ничего интимного, принадлежащего исключительно вам.

В холле меня ожидала женщина, одетая в полицейскую форму. Стройная и по-спортивному подтянутая. Ей предстояло проводить меня к криминалистам. Она сухо поздоровалась и, сделав пригласительный жест рукой, направилась к лифтам ни капли мною не заинтересовавшись. Для неё это была каждодневная, порядком наскучившая обязанность.

Я почти не запомнила ни дороги от госпиталя до полицейского управления, ни самого здания полиции. Джонатан Трайси не появился, и это показалось мне добрым предзнаменованием. Я покорно плелась по коридорам вслед за своей проводницей, уповая, что все образуется само собой.

Тщетные надежды…

Наконец мы подошли к двери. Самой обыкновенной. Белой. Без таблички. Сопровождавшая меня сотрудница полиции распахнула её передо мною, не удосужившись постучать.

Нас встретил мужчина в белом халате. Худосочный и бледный. Его длинный нос понуро нависал над тонкими, слившимися в тонкую полоску губами. Он поинтересовался моей фамилией и, получив ответ, принялся неторопливо перебирать бумажки на столе, пока не разыскал нужную. Казалось его ни капли не взволновало появление посторонних. На мое вежливое приветствие он только рассеянно кивнул. Судя по всему, соблюдение элементарных правил приличия не входило в здешнюю обязательную программу.

Убедившись, что всё идёт согласно установленному порядку, полицейская, не проронив ни слова, удалилась. Меня сразу пригласили пройти в другую дверь. Массивную, из звуконепроницаемого пластика. За ней моим глазам предстала святая святых – длинная узкая комната, до отказа заполненная аппаратурой. Экраны ярко мигали в полумраке, создавая довольно мощное дополнительное освещение. На них отображались графики, длинные столбцы цифр, цветные трехмерные изображения. Посредине возвышался сканер. Пресловутый BMS-18. От медицинской аппаратуры, к которой за эти месяцы я успела привыкнуть, он ничем особым не отличался. Это была обтекаемая камера со стеклянным верхом, в которой, по желанию, вы могли провести несколько часов, бодрствуя, или под воздействием снотворного. Обшитая изнутри мягким матрацем, она точно повторяла очертания и изгибы тела, делая пребывание в ней довольно уютным.

Никогда еще я не ощущала себя настолько одинокой. Рядом со мной хлопотал кто-то из обслуживающего персонала, а комнату наполняло равномерное успокаивающее жужжание приборов, мешавшее мне сосредоточиться. Я затравленно озиралась, отчаянно борясь с подкатывающим к горлу приступом истерики. Сейчас я обрадовалась бы даже появлению ненавистного Трейси.

Другой человек, тоже в белом халате, закончил приготовления. Как и первый, он был не слишком разговорчив и, деловито расхаживая по комнате, молча что-то настраивал. Наконец он подошел к капсуле Дознавателя. Крышка, издав тихий хлопок, медленно отворилась. Мне помогли устроиться внутри и налепили на запястье ампулу со снотворным. Последнее, что я помню, – тихое жужжание приборов, наполнявшее капсулу изнутри.

С этого, едва уловимого звука, начиналась моя новая жизнь. За плечами было томительное ожидание, до краев наполненное неприятием происходящего, ужасом перед будущим и ненавистью к людям, которые меня предали. Впереди ожидалась сложная, ненужная, но при этом неизбежная операция. Затем тюрьма. Если бы к тому моменту у меня ещё оставались хотя бы небольшие зачатки чувства юмора, я бы вдоволь позабавилась над двусмысленностью сложившегося положения.

* * *

По некоторым соображениям я не стану подробно описывать последовавшие за сканированием памяти события. Подробную их хронологию нетрудно проследить по публикациям прессы. Тем более, что дело вызвало некоторый резонанс, и широко освещалось в «Судебном вестнике». Скажу лишь, что всё сложилось довольно закономерно. Неприятности обычно нетрудно предсказать, и их видимая неожиданность – исключительно результат нашей недальновидности. Действительность вообще имеет неприятную особенность существовать отдельно от наших представлений о ней…

* * *

Для меня все заканчивалось в одиночной камере, предназначенной для смертников. Ровно два с половиной на два метра. В женской тюрьме Сент-Квентин.

P.S. Я жалею, пожалуй, только об одном, теперь мне уже не выпадет шанс попробовать «Золотую Богиню».

Эпилог

Краткая справка издателя

Виктория Ли Вонг была казнена 14 ноября 2хх6 года, спустя примерно четыре месяца после окончания этих записок. Рукопись, по настоятельной просьбе их автора, была передана администрацией тюрьмы заключенной Сибил Роджерс, отбывающей свой срок за убийство.

* * *

Франк Даго и двое его сообщников разыскивались правоохранительными органами почти пять лет с привлечением международных полицейских организаций. Поиски увенчались успехом в 2хх8 году. Все члены банды были осуждены на значительные сроки заключения согласно законодательству Загарасити. Франка Даго, признанного присяжными лидером преступной группы, а также уличенного в приеме и некорыстном распространении наркотических средств, приговорили к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение спустя шесть месяцев после рассмотрения судом высшей инстанции последней апелляции о смягчении наказания.

Content

Наталия Кабакова
Дознаватель

Эпилог