Франсуа-Ксавье Нерар

ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ПРАВДЫ

Разоблачение и доносительство в сталинском СССР

(1928-1941)

Посвящается Кате, Анне, Софии

* * *

Эта книга посвящена всем тем, кто сделал ее появление возможным. Я думаю прежде всего о работниках архивов, благодаря которым я мог работать над новыми материалами. Прием всегда был теплым и высокопрофессиональным. Хочу поблагодарить всех сотрудников московских, саратовских и нижегородских архивов, которые, получая далеко не идеальную зарплату и работая в далеко не идеальных условиях, тем не менее, позволяют нам успешно заниматься нашими исследованиями. Я хотел бы выразить свою особую признательность архивистам Нижегородской области.

У меня был замечательный преподаватель русского — Николай Борисович Ермоленко. Благодаря ему мне удалось за короткое время овладеть этим новым для меня языком.

Я благодарю Елену Балаховскую за перевод и внимательное чтение моего текста. Наша переписка была очень интересной и содержательной.

В основу этой книги легла диссертация, защищенная мною в январе 2003 года под руководством госпожи Мари-Пьер Рей. Она была постоянно присутствующим, внимательным и требовательным руководителем. Ее советы, суждения, ободряющие замечания и неизменная поддержка дали мне больше, чем я был вправе ожидать.

Спасибо всем тем, столь многим, что трудно всех перечислить, кто своими замечаниями, своими мыслями, своей дружбой помог мне в написании этой работы.

ВВЕДЕНИЕ

Когда 3 сентября 1932 года рядом с деревней Герасимовка на Урале были найдены убитыми двое братьев — Федор и Павел Морозовы, никто и представить себе не мог, что один из них скоро станет символом страны и эпохи. Незадолго до этого старший, четырнадцатилетний Павел стал известен в окрестных селах благодаря доносу на собственного отца Трофима Сергеевича, председателя местного Совета, что тот помогает бывшим кулакам, высланным в Сибирь, выдавая им фальшивые справки. Трофима Морозова судили и вынесли обвинительный приговор. Убийц подростка нашли быстро: это были его дядья, не простившие Павлу предательства. Во время публичного процесса, с которого началась посмертная слава Павлика Морозова, убийцы были приговорены к смертной казни.

Местные, затем и всесоюзные газеты и журналы, а вскоре и вся огромная машина советской пропаганды подхватили историю Павлика и постепенно мифологизировали ее{1}. Мальчик становится мучеником правого дела, символом преданности советскому государству: статуи, песни, книги прославляют пионера, разоблачившего собственного отца. С. Михалков, автор советского гимна, сочинил песню, в которой воспел «коммуниста Павла»:

«Был с врагом в борьбе Морозов Павел,

И других бороться с ним учил.

Перед всей деревней выступая,

Своего отца разоблачил!»

К его примеру возвращаются постоянно: для официальной пропаганды это образец преданности государству, для противников режима — воплощение порочности сталинской системы. И сегодня еще имя Павлика Морозова, известное всем россиянам, воспринимается не иначе как синоним доносительства в СССР.

Речь не идет о каком-то исключительном случае, Павлик — лишь один из многих примеров, в которых отразилась ситуация тридцатых годов в СССР: доносительство было повседневной общественной практикой во всех сферах жизни. Им были пропитаны и семейные отношения, и отношения в кругу самых близких друзей{2}. Некоторые говорят даже об «эпидемии»{3}, о «потоке доносительства»{4}, или даже о «геноциде»{5}. Чтобы показать масштабы этого явления, принято вспоминать тех кто получил известность как «ударники движения осведомителей». Некий житель Киева, якобы, один донес на целых двести тридцать человек. В Полтаве один из доносчиков разоблачил всю организацию, в которой работал{6}. Вспоминают также семью Артемовых, где муж, жена, двое сыновей и три дочери написали доносы на 172 человек!

В научных исследованиях, романах{7}, воспоминаниях современников и шире — среди населения России само действие и обозначающее его слово естественным образом ассоциируются с советской эпохой, а, точнее — с эпохой сталинизма. Это определило и выбор источников, к которым мы решили обратиться, чтобы понять, какова была действительная роль доносительства в СССР во времена Сталина? Кто был его объектом? В какой мере Павлик Морозов был типичным представителем общества торжествующего сталинизма с его колоссальными социальными сдвигами и потрясениями?

Рассекречивание архивов после распада СССР, даже если не идеализировать этот процесс, позволило иначе подойти к подобному исследованию, так как дало доступ к новым материалам. До этого ученые в своих работах о доносительстве, помимо Смоленского архива[1], располагали лишь опубликованными материалами и свидетельствами, неизбежно пристрастными. Большинство этих источников[2] не позволяло выйти за пределы тех интерпретаций, которые их же и породили. Сегодня ситуация по-прежнему не является идеальной. Архивы органов политических репрессий по сей день остаются надежно закрытыми, особенно, когда речь идет о столь чувствительной теме, как эта[3]. Российские законы защищают секреты частной жизни в течение семидесяти лет, и хотя их и применяют весьма выборочно, работу исследователя они сдерживают значительно. Эти ограничения делают невозможным исследование о доносе в строгом смысле слова. Однако политическая полиция не была единственным адресатом разоблачений, как раз наоборот. Доступные нам архивы содержат множество адресованных власти писем, представляющих увлекательнейший и при этом весьма мало изученный корпус документов{8}. Эти письма разрозненно хранятся во множестве дел и фондов, что не дает возможности для их массовой статистической обработки. Но все же непосредственное, физическое соприкосновение с такими письмами — это ничем не заменимый опыт. Растущее количество архивных фондов, с которыми можно работать, открывает новые богатейшие источники для исследователя. Настоящая работа выполнена на основании фондов центральных московских архивов, а также фондов, хранящихся в регионах — в Саратове и Нижнем Новгороде[4] (Горьком)[5]. Подобное многообразие источников позволяет варьировать уровни анализа и подробно исследовать функционирование советского государства и его структур среднего звена.

Анализ архивных материалов наводит также на размышления относительно самой природы доносительства в сталинском СССР. Документы, которые мы находим в доступных нам и открытых архивах, не соответствуют ожиданиям. Не существует или почти не существует писем-доносов, какими они представлены в фильмах или художественных произведениях. Нет или почти нет анонимных коротких, резких записок. Обычно можно найти обширные, аргументированные и подписанные заявления. Характерные для доносов обвинения часто включены в длинные письма-жалобы. Если перед нами лежит письмо, адресованное высшему начальству с жалобой на чье-либо несправедливое решение (например, на незаконное увольнение[6]), при этом автор решения назван по имени, и его обличают в недостатках или наказуемых действиях, нужно ли говорить о доносе?

Определение термина «dénonciation», которое дает в статье, специально посвященной этой проблеме, Люк Болтански, позволяет продвинуться вперед в ответе на этот вопрос{9}. Болтански исходит из двух значений, которые этот термин имеет во французском языке: первый, самый обычный, является синонимом слова «délation» — «донос» (доведение до сведения властей информации о наказуемых действиях отдельных людей с целью причинения им вреда), и второе, более широкое, которое включает также разоблачение несправедливости или ситуации, которая представляется недопустимой[7]. Это двойное определение позволяет более точно подойти к документам, которые были найдены в архивах. Оно позволяет также воздержаться от морализаторского подхода к проблеме.

В течение очень длительного времени доносительство не могло стать по-настоящему предметом исторического исследования, так как те, кто пытались его изучать, открыто вставали на ту или иную нравственную позицию. Историк же должен изучать свой предмет с научной, а не нравственной точки зрения. Корни подобного, эпистемологического, препятствия, без сомнения, заключаются в ценностях нашего общества. Донос единодушно осуждается как презренный и постыдный поступок, несмотря на то, что он существует и часто поощряется государством (можно вспомнить «призыв свидетелей» в полиции или использование «осведомителей» в налоговой администрации). Такой подход приводит к тому, что многие авторы считают доносчиков «морально испорченными»{10}. Другие говорят о «презренном»{11} поведении или о поступке «морально» наказуемом и «этически» подлежащем осуждению{12}. В наши намерения не входит, естественно, реабилитация доносчиков и доносительства в СССР, это было бы нелепо. Но мы попытались очертить границы этого явления и описать его как можно более объективно.

Географические области и исторические периоды, в которые доносы играли важную роль, весьма разнообразны, например, во Франции во время Великой французской революции или в период оккупации, в Италии эпохи фашизма, в нацистской Германии или в США времен маккартизма[8]. Но нигде как в сталинском СССР — и это особенно ясно при сравнении с другими тоталитарными режимами — нет такого повсеместного обращения к власти с целью ее информировать, не сводимого к доносу в узком смысле этого слова, и это и составляет его специфику. Быть может, корни этого явления следует искать в более отдаленном от нашего времени периоде российской истории? Доносительство не рождается в России вместе со сталинизмом. Восстание и насилие никогда не были единственным способом взаимодействия между народом и властью{13}. На территориях, которыми правил русский царь, письменное заявление всегда было важным средством донести до властителей жалобы, недовольство населения, но также и запрещенные речи, произносимые злонамеренными подданными. Сообщать властям о том, где что не так, было не только допустимо, это поощрялось. Каково значение этого наследия? Какую роль оно сыграло в упрочении доносительства?

В этой книге предпринята попытка понять, какое место в советском сталинском обществе занимал феномен обращения к власти с целью разоблачения — как в кризисные моменты, так и в моменты относительного спокойствия, обыденной повседневности. Нужно ли видеть в нем одно из орудий, использованных Сталиным для того, чтобы атомизировать общество и «создать» нового человека, чьи социальные связи будут сведены к их самому простому выражению? В какой мере семья являлась центральным звеном подобной практики? Добровольный или принудительный, поступок сообщавшего власти чаще всего воспринимался как проявление поддержки режима, «сотрудничества» с ним{14}. Был ли такой поступок простым ответом на «стимул» со стороны власти? В какой мере развитие практики доносительства отвечает потребностям государства, потребностям отдельного человека? Кроме взятого в чистом виде акта доносительства, встает также вопрос о поведении человека и гражданина, помещенного в экстремальные условия сталинского режима тридцатых годов.

Когда Сталин окончательно утверждает свой режим, он повергает советское общество в глубокий кризис. Советский союз тридцатых годов испытывает жесточайшие потрясения. Радикальные реформы, коллективизация и индустриализация, проводимые ускоренными темпами, преобразуют страну, и при этом население оказывается жертвой самого разнообразного насилия. Не становится ли в этой ситуации доносительство, как предположил Моше Левин, плодом взаимодействия между «патологическим сознанием верховного вождя» и «психологическими и культурными предрасположенностями населения, потерявшего ориентиры от разразившегося посреди ничейной культурной территории кризиса ценностей»{15}? Повседневная жизнь советских людей, их трудности, жестокость и нищета составляют ядро исследованных в этой книге писем. Диапазон тем, которые в них поднимаются, необычайно широк. Это не просто указание репрессивным органам власти на того или иного человека. Эти описания подчас заставляют содрогнуться и задаться вопросом о формах протеста населения: какими средствами располагают люди, чтобы рассказать о своих трудностях? Невозможность выразить недовольство[9] и протест[10] в СССР тридцатых годов признана большинством историков изучающих сталинское общество: в распоряжении отдельного человека, следовательно, не оставалось средств, промежуточных между открытым восстанием, как в период коллективизации и поведением, которое можно считать скрытой формой протеста. В тридцатые годы не было диссидентов. Но политическая и социальная ситуация в СССР в ту эпоху была такова, что существование недовольства можно предположить. Как разрешались эти конфликты? Были ли репрессии единственным способом подавлять недовольство? Была ли у отдельного человека хоть какая-нибудь свобода маневра? Мог ли он протестовать и при этом не быть названным врагом режима и как таковой не оказаться подлежащим уничтожению?

Эти письма, наконец, позволяют нам услышать голоса советских людей тридцатых годов. Хранящаяся в архивах масса документов свидетельствует о характере бюрократического производства в партийных и государственных организациях. Разоблачительные письма предлагают удивительный материал, дающий прямой, ничем не отфильтрованный доступ непосредственно к тому, как формулировали свои мысли настроения эти мужчины и женщины. Исследователя охватывает порой необычайно сильное чувство, когда он держит в руках эти с трудом начертанные слова, которыми сказано об отчаянии, о страхе или ненависти. За этими поступками кроются реальные мужчины и женщины, о которых важно никогда не забывать. Именно они, эти советские граждане, и находятся в центре настоящего исследования.

ЧАСТЬ I.

ПРОТЕСТ ПРИ СТАЛИНЕ

ГЛАВА 1.

Доводить до сведения властей: родословная доносительства[11]

9 января 1905 года, царь Николай II приказал стрелять в тысячи рабочих, приведенных попом Гапоном к Зимнему дворцу, чтобы передать царю «петицию»{16} и раскрыть ему глаза на положение рабочего класса в Петербурге. Анализируя события кровавого воскресенья, ставшего прологом революции 1905 года, Ленин полагал, что тем самым был нанесен роковой удар по представлениям{17}, с которыми жили «те тысячи и десятки тысяч, те миллионы и десятки миллионов русских рабочих и крестьян, которые до сих пор могли наивно и слепо верить в царя-батюшку, искать облегчения своего невыносимо тяжелого положения у “самого” царя-батюшки, обвинять во всех безобразиях, насилиях, произволе и грабеже только обманывающих царя чиновников»{18}. По мнению Ленина, из-за этой веры «сотни тысяч и миллионы трудящихся и эксплуатируемых, унижаемых и оскорбляемых, пролетариев и полупролетариев <…> не могли идти на восстание, они способны были только просить и умолять»{19}. В представлении теоретика большевизма, обращение к царю, символическим вариантом которого было 9 января 1905 года, является, как видим, традиционным и составляет характерную черту если не всего российского народа, то во всяком случае значимой части населения. Как же обстояло дело в действительности? Именно это мы и предполагаем показать в данной главе.

Жалобы населения

Жаловаться царю или государству

Восстание и насилие никогда не были единственным средством выражения недовольства в России{20}. С момента возникновения Московского государства передача жалоб населения властям была составной частью образа жизни страны. Российские государи, позволяя систематически использовать право прямого обращения к себе, утверждали тем самым свою непосредственную связь с народом. Духовенство, служилый люд, жители городов и деревень могли пасть к ногам государя, «бить ему челом», чтобы поведать о своих бедах в надежде, что он примет справедливое решение. Для этого они передавали ему составленные согласно очень строгим канонам{21} челобитные, в которых подробно излагали суть своего обращения и просили царского вмешательства{22}. Царь, провозглашавший себя наместником Бога на земле был, таким образом, последней инстанцией, к которой народ мог обратиться по самым разным вопросам, касающимся как административного управления страной, так и всех обид и несправедливостей жертвами которых могли быть его подданные.

В царствование Ивана Грозного (1547–1584), после Земского собора 1549 года, эта практика приобретает новый размах: именно тогда царь разрешает мелкопоместному дворянству напрямую обращаться к себе, чтобы добиться справедливости{23}. Вероятно, для того, чтобы противостоять наплыву жалоб, тогда же создается специальный административный орган — Челобитный приказ. До этого жалобы могли передаваться царю непосредственно жалобщиками (авторами или их представителями) во время выхода государя. Во всяком случае такой образ сохранился в народной памяти, даже если в реальности дело обстояло несколько сложнее. Уже задолго до создания Челобитного приказа, доступ к государю получить было не так-то просто: в своей жалобе некий Иван Перестое утверждает, что он безуспешно пытался приблизиться к царю в течение «одиннадцати лет»{24}. После 1549 года государя во время его выходов сопровождали представители Челобитного приказа, которые и собирали прошения. В «Записках о царском дворе», составленных для польского принца Владислава в 1610 году, уточняется: как государь куды пойдет, бьют челом всякие люди, и пред государем боярин и дьяк того приказу принимают челобитные и по ним расправу чинят, а которых не могут, к государю вносят…»{25}. Непосредственный контакт, таким образом, уже не был обязательным: многие могли прийти прямо в Челобитный приказ или, как гласит исторический анекдот, положить свою жалобу в специально для этого предназначенный ящик, установленный по приказу царя Алексея Михайловича (1645–1976) в его дворце в Коломенском[12].

После поступления жалоба обрабатывалась в самом Приказе. Именно Челобитная изба, как еще называли эту службу, стала стержнем системы. Помимо тех жалоб, которые рассматривались в ней непосредственно, часть передавалась в другие приказы или специальным людям, чтобы они ими занимались{26}. Лишь незначительное число прошений требовало высочайшего суждения: в этом случае тексты направлялись либо в Боярскую Думу, либо царю. Во всех случаях решение царя или приказа писалось на самом письме двумя подьячими, а затем жалоба возвращалась просителю. Ответ мог также быть прочитан перед царским дворцом.

Большая часть жалоб исходила от общин или от «целой социальной группы вне границ той или иной области или от нескольких групп из одной и той же области»{27}. Под одним обращением к царю могли подписаться несколько десятков человек, как, например, в жалобе по вопросам «торговли и промышленности», поданной в начале XVII века от имени более чем ста просителей из разных областей России{28}. Коллективный характер подаваемых прошений в значительной степени ограничивал их содержание общими системными требованиями. Другим ограничителем служила неграмотность большинства населения страны, хотя за плату жалобы можно было составить при помощи писарей на Ивановской площади Кремля[13]. Челобитные могли подаваться и от отдельных людей{29}. Одной из форм таких жалоб был донос[14]. Так, например, некто Петр Волынский сообщал о «недостойных речах, которые держал Федор Новосильский по поводу Государя»{30}. По мнению С. Шмидта, эти бумаги, часто анонимные, хранились в специальном ящике. Тот же автор считает, что речь шла об «относительно распространенном явлении»{31}. Оценить это тем не менее сложно, так как архивы были уничтожены пожаром 1571 года. Ничего не известно также об эффективности такой системы — специалисты спорят об этом до сих пор[15]. Трудно определить и социальный статус жалобщиков; позднее некоторые авторы писали о возможности обращения к царю и последнего «холопа». Брокгауз и Ефрон приводят в этой связи слова, якобы сказанные Иваном Грозным главе Челобитного приказа А.Ф. Адашеву: «Поручаю тебе принимать жалобы бедных и униженных и рассматривать их с большим вниманием»{32}. Но верно и то, что историки чаще ссылаются на обращения из состоятельных классов (мелкопоместное дворянство или купцы, например).

Обобщенный характер жалоб, будь то по затронутым темам, будь то по количеству и составу авторов, позволял царю считать челобитные отражением настроений широких слоев населения и опираться на них в своем правлении. Таким образом, Указ 1598 года, закреплявший крестьян за землей там, где они были приписаны, был, по-видимому, результатом многочисленных жалоб «служилых людей» на действия богатых землевладельцев. Они «воровали крестьян у своих более слабых соседей и тем самым ослабляли их экономическое положение»{33}. Хотя жалобы еще не вошли в систему и не были, вероятно, распространены среди населения так широко, как о том охотно говорили позднее, тем не менее в сознании людей прочно укореняется представление о возможности просить государя о справедливости, тем более что царь оставался последней инстанцией в случае жалобы на работу самого Челобитного приказа (волокита, сомнительные решения, мздоимство).

Более того, челобитные и позднее, после прекращения практики их непосредственной подачи царю, остаются жить в сознании российского человека. Слово это, как и выражение «бить челом», становится синонимом и доноса, и жалобы и в этом смысле используется в XIX веке Гоголем в знаменитой сцене из «Ревизора». Когда самозванец Хлестаков принимает купцов, пришедших к нему на поклон, Гоголь использует это выражение в его прямом смысле, т. е. падать ниц перед кем-либо в знак уважения:

«Хлестаков: А что вы, любезные?

Купцы: Челом бьем вашей милости!

Хлестаков: А что вам угодно?

Купцы: Не погуби, государь! Обижательство терпим совсем понапрасну»{34}.

В следующей сцене жена слесаря приходит жаловаться лжеревизору, используя то же самое выражение, которое приобретает иной смысл:

«Хлестаков: Стой, говори прежде одна. Что тебе нужно?

Слесарша: Милости прошу: на городничего челом бью! Пошли ему Бог всякое зло! Чтоб ни детям его, ни ему, мошеннику, ни дядьям, ни теткам его ни в чем никакого прибытку не было!»{35}

Здесь уже речь идет именно о том, чтобы разоблачить или пожаловаться. Для публики 1836 года смысл выражения был, следовательно, совершенно ясен.

Система становится еще более жесткой с появлением Уложения 1649 года, которое запрещает — под угрозой тюрьмы и битья палками — обращаться непосредственно к государю и требует обращаться в соответствующий Приказ. Петр Великий (1682–1725), желавший построить современное государство, также максимально ограничивает возможность непосредственного обращения к царю. В то же время он развивает административную систему, призванную контролировать работу государства и фиксировать нарушения в работе его механизмов. Инструменты контроля, которые Петр I создает, чтобы положить конец повальной коррупции администрации и правительства создадут новые возможности для жалоб и обращений, но на этот раз не к государю, а к государству. Именно для этого и создается в 1711 году Сенат, в чьи обязанности входит контроль над финансами империи, но особый интерес вызывает институт фискалов, учрежденный в том же году.

Речь идет о минимум пятистах человек, помещенных под начало обер-фискала. Эти агенты, имеющие должности в различных административных учреждениях (включая церковь), должны защищать государственную казну, тайно наблюдать за администрацией империи, выслеживая и сообщая в Сенат обо всех взяточниках и провинившихся, о тех, «кто наносит вред интересам государства, каковы бы ни были их имена»{36}. В каждой губернии имелось четыре таких фискала под началом провинциал-фискала, и по одному — два в каждом городе{37}. Они становятся чем-то вроде профессиональных доносителей, с помощью которых государство держит под контролем процесс разоблачения нарушений и фильтруют информацию, поступающую от населения. Последнему, «от высших чинов до крестьян» предлагалось сотрудничать. Доносчику была обещана половина всего, чем владел тот, на кого он доносил, если вменяемые в вину факты подтверждались; если же он был крепостным, то мог к тому же, по указу 1715 года, надеяться на получение свободы{38}.

Фискалы — это всего лишь промежуточная инстанция, призванная собирать сведения, жалобы и доносы: они не проводят расследований{39}. Информация, которую они собирали, передавалась либо в Сенат, которому они служили, либо в суды. Фискалы и их информаторы были очень защищены: если в случае ложного доноса, первые могли быть наказаны только небольшим штрафом{40}, то вторым гарантировалась анонимность: «следует, по возможности, защищать доносителей и не раскрывать их имен, чтобы не напугать других доносителей»{41}. Этот статус «неприкасаемых» вызывал настоящую озлобленность в политической и церковной элите того времени, которую, как известно, новые царские агенты не щадили[16]. В 1712 году митрополит Степан Яворский публично осудил этот «порочный» закон, а граф Долгорукий назвал фискалов «антихристами и жуликами»{42}.

Это не помешало Петру I в указе 1713 года призвать своих подданных сообщать ему об известных им случаях коррупции. Этот призыв породил отправку огромного числа{43} анонимных писем. Петр тем не менее в другом декрете 1715 года, осудил эту практику (письма должны были быть сожжены), но подтвердил что «всякий подданный, если он является настоящим христианином и истинным слугой своего государя, может безо всякого сомнения сообщить устно или письменно о важных и существенных делах»{44}. Двусмысленный статус фискалов и нарушения, которые были связаны с их деятельностью, стали причиной ликвидации этого института: в 1730 году их место занимает прокуратура, которая уже непосредственно подчиняется царю. Тем не менее как ни краток был этот эпизод, след его надолго сохранился в исторической памяти россиян. Слово «фискал» продолжает использоваться впоследствии для обозначения доносчика. В словаре Даля XIX века глагол «фискалить» означает «доносить»{45}, а позже С. Ожегов добавит к прямому историческому значению переносное «доносчик»{46}.

XIX век: между традицией и современностью

Развитие славянофильства в XIX веке сопровождается стремлением подтвердить древнее право предков на непосредственное обращение к государю: вплоть до убийства Александра II в 1881 году подданные, желавшие этого, могли передать свои жалобы царю, гулявшему каждый день в один и тот же час вдоль Дворцовой набережной Санкт-Петербурга{47}. Кроме того, если Петр I запретил каким бы то ни было образом оспаривать решения Сената, Александр I (1801–1825) дарует, начиная с 1810 года, всем своим подданным право обращаться с «прошением на Высочайшее Имя». Дворянство и его организации обладали этим правом уже с 1775 года. Отделенная от конторы генерал-рекетмейстера при Сенате в январе 1810 года Комиссия по принятию прошений на Высочайшее Имя[17], или Канцелярия прошений, становится полноправным государственным институтом в январе 1835 года{48}. Комиссию возглавляет статс-секретарь по принятию прошений. Эти жалобы и прошения в обязательном порядке должны были быть подписаны — с указанием чина, имени и адреса жалобщика. Закон запрещал доносы, но допускал, чтобы «прошение или жалоба содержали указания на то или иное злоупотребление». Эти сведения затем передавались в те центральные учреждения, в ведении которых находилась проблема, или даже в III отделение. Канцелярия могла запросить документы у других ведомств. Число таких ходатайств, хотя и не может быть установлено точно, было тем не менее довольно значительным: об этом можно судить по более чем 20 000 ходатайств, ежегодно подававшихся в конце 1880-х годов{49}.

В конце XIX века это ведомство становится предметом яростных дискуссий{50} между сторонниками типа государства, сохраняющего традиционные черты самодержавия — славянофилами, и теми, кто отстаивал путь развития государства в направлении, заданном реформой законодательства 1864 года[18]. Рассматривается вопрос об упразднении комиссии, поскольку новый правовой порядок, возникший после реформы, расходился с традиционным функционированием монархии, где за царем было последнее слово. Отныне на вершине судебной пирамиды находился Сенат. Именно он являлся последней судебной инстанцией для всех процедур. Сторонники реформы хотели в связи с этим упразднить Канцелярию прошений, которая давала возможность обойти новые юридические институты.

В ответ на требования модернизации судебной системы, сторонники сохранения права на прошение призывают обратиться к истории. Новый руководитель Канцелярии, Сипягин, мечтает превратить ее в «учреждение, где всякий человек мог бы просить у государя высшей правды, высшего суда в тех случаях, когда правда житейская побеждается правдой формальной, дух закона — его буквой. Сипягину, очевидно, вспоминался старый институт челобитных, когда последний холоп мог просить у государя защиты даже против могущественного обидчика»{51}. Славянофилы требуют сохранения и усиления этого института — во имя всевластия самодержца, которое ничем не может быть ограничено.

В результате Канцелярию не упразднили, но ее сторонникам не удалось добиться и желаемого расширения полномочий. Эта дискуссия позволяет увидеть, какое значение придавалось прошлому в этот кризисный момент: ограниченное и забюрократизированное в течение уже многих веков право на прямое обращение к царю продолжает восприниматься как традиционная черта российской власти. Здесь, однако, следует сделать одно уточнение: между 1895 и 1898 годами 76,4% прошений были поданы дворянами или чиновниками, а крестьянами лишь 3,4%{52}. Прошения не были, следовательно, массовым явлением, глубоко укорененным в недрах общества. Их содержание делает относительной также значимость подобных обращений: они касаются далеко не всех сторон жизни, а в основном судебной и налоговой сферы. В большинстве случаев речь идет о том, чтобы опротестовать решения, принятые судами или центральными ведомствами{53}.

Таким образом, мы видим, что в России XIX века противостоят друг другу две тенденции: сохранение Канцелярии прошений свидетельствует о желании вернуться к «истокам». С другой стороны, ряд деятелей проповедуют последовательную модернизацию государственных институтов страны. Так, одновременно с этими размышлениями об обращении к царю можно наблюдать зарождение административной юстиции в России. Опирающаяся на французский и немецкий опыт, она формируется вслед за масштабными административными реформами 1860 и 1870-х годов. Эта юстиция имеет два уровня: первый, губернский, и второй, центральный{54}. Между 1870 и 1890 годами в каждой губернии Российской империи создаются от десяти до четырнадцати структур, специализирующихся на обработке жалоб на деятельность административных учреждений{55}. Существуют комиссии[19] по сельским и городским вопросам, где можно оспорить решение того или иного органа местной администрации: по крестьянским вопросам, по промышленности, по налогу на ремесленников, по военной службе.

Председателем таких комиссий является обычно губернатор, и они, как правило, состоят из представителей администрации (вице-губернатор, председатель окружного суда, предводитель дворянства) и из специалистов в тех областях, к которым относятся жалобы{56}. Эти комиссии образуют низшую ступень системы, что не означает их близости к населению. Они не имеют нормативной базы, на которую могли бы опереться, и работают далеко не идеально: принцип их формирования не гарантирует от предвзятости (часто губернатор является и судьей, и одной из сторон). Кроме того, участие в работе таких комиссий имеет добровольный характер, что не добавляет усердия их членам{57}.

Жалобщики, недовольные решениями таких комиссий, могут обратиться ко второму уровню системы — Сенату, а точнее к его Первому департаменту. Этот департамент рассматривает вопросы, связанные с налогами, с опротестованием решений, с неоправданно низким жалованьем и др. Однако система работает медленно, она очень забюрократизирована и в целом мало кому известна. В итоге весьма небольшое число людей использовали такую возможность протеста. Тем не менее это была первая реальная попытка предоставить жителям Российской империи легальную возможность подать жалобу на действия администрации и ее представителей без заведения уголовного дела. Обращение к царю и его личному суду, хотя и сохраняется, но не является теперь единственным способом добиваться справедливости. При создании подобных структур в России ориентировались на административное судопроизводство в Западной Европе, в частности на пример Франции. Со времен Французской революции суд над административными органами был иным, нежели над частными лицами. Эта структура, на вершине которой находился Государственный Совет (Conseil d'Etat), вероятно, и послужила образцом для российских реформ.

Несмотря на предпринятые премьер-министром Столыпиным, (1906–1911), последующие попытки реформ, так и не доведенные до конца, система — в этом своем несовершенном виде — дожила до революции 1917 года. Но юридические основания, по которым действия администрации могли быть опротестованы иначе, чем в уголовных судах или напрямую перед руководителем государства, были тем не менее заложены.

Предсказания Ленина относительно исчезновения «наивной» формы обращения к власти в результате кровавого воскресенья оказались ошибочными. Можно предположить, что февральская революция 1917 года искоренит эту практику, упразднив царя. Но случилось иначе. На деле место царя занимает государство, и население обращается к его представителям. Солдаты 1917 года завалили Центральный исполнительный комитет (ЦИК, первая сессия) и Петроградский Совет письмами протеста. С марта по октябрь 1917 года, они направили в эти инстанции от 18 000 до 20 000 писем, которые являются частью более общего потока (от 60 000 до 65 000 писем{58}). В этот момент представление о новой власти было достаточно размытым: если письма и адресовались государству (организации, которая «в настоящий момент находится во главе свободной России»), то точного представления о том, какова природа этого государства, не было{59}.

Феномен 1917 года интересен, поскольку впервые мы располагаем достаточно точными сведениями об авторах писем: они представляют все общественные классы, призванные в армию, поскольку письма приходят от военных всех родов войск, включая пехоту. Звания авторов также достаточно ярко свидетельствуют о всеобщем характере явления: унтер-офицеры, среди которых было больше грамотных, представлены чуть больше, но в незначительной пропорции. Простые солдаты составляют значительное большинство среди авторов изученных писем{60}.

Таким образом, оказавшись в кризисном положении (затянувшаяся война, тяжелые условия жизни), недовольные своей судьбой солдаты еще чаще, чем в гражданской жизни, обращаются к центральной власти[20]. Они, конечно же, просят о мире, но вместе с тем требуют улучшения своего повседневного существования, которое может быть достигнуто благодаря материальной помощи и поддержке, но также и за счет санкций против вышестоящих чинов, чьи действия они считают несправедливыми. Эти письма уже имеют основные характеристики писем 1928–1941 годов: чаще всего речь идет о том, чтобы довести факты до сведения властей с тем, чтобы последние начали действовать в желательном для пишущих направлении. Таким образом, солдаты ждут от своих жалоб{61} конкретных результатов. Новая власть придает, однако, очень мало значения таким сообщениям от народа: обработка писем производится случайно и неэффективно{62}. Некоторое разочарование, которое проявляется в сокращении потока писем (пик их поступления отмечен в июле, а затем их количество уменьшается), не помешало феномену приобрести подлинный размах накануне прихода большевиков к власти. Эти проявления неудовлетворенности и недовольства не являются, впрочем, единственной формой информирования власти, имеющей место в России.

Обязанность доносить

Параллельно только что описанной практике с подачи власть имущих создается целая система доносительства, которая постепенно охватывает всю страну. Здесь уже речь идет не о том, чтобы сообщать о сбоях в работе государства, но о том, чтобы защитить самое государство, и в частности его высочайшее лицо, государя.

Средневековые традиции

Это обязательство появляется в российском обществе в XIV веке{63}. Так, существуют взаимные двусторонние договоренности между князьями, которые обещают делиться всеми имеющимися у них сведениями. Эти соглашения носят формальный характер, они составлены в письменном виде и подтверждены клятвой на кресте. Например, в 1367 году великий князь московский Дмитрий Иванович и его двоюродный брат Владимир Андреевич, князь Серпуховской и Боровский, подписывают договор, который их обязывает: «А что ти слышав о мне от крестьянина ли, от поганина ли, о моем добре или о лисе, <…> то ти мне поведати в правду, без примышленья, по целованью. А мне тако же тобе поведати»{64}.

Если в XIV веке подобные обязательства носят взаимный характер, то начиная со следующего столетия эта форма уступает место односторонним обязательствам, связанным с отношениями подчиненности. Так, «в конце XV века обязательства русских князей “низшей ступени” сообщать все сведения, касающиеся интересов государя, стали обычным пунктом в соглашениях, заключавшихся Великим князем Московским»{65}: «А где отъ кого услышу о добре или о лихе Государя своего Великого Князя, и о его детехъ о добре или о лихе, и мне то сказати Государю своему Великому Князю и его детемъ въ правду, по сей моей укрепленной грамоте, безхитростно»{66}. В XVI веке подобная клятва становится одним из необходимых обязательств, которое московские государи требуют от своих слуг самого высокого ранга.

В некоторых случаях это обязательство распространялось на членов семьи дававшего клятву. В 1524 году князь Дмитрий Федорович Вельский берется донести на своих братьев Ивана и Семена в случае необходимости. Чтобы усилить обязательность соглашения, клятва на кресте подкрепляется угрозами физических санкций в случае измены слову.

В той же логике, Иван Грозный устанавливает систему «уз безопасности»{67}. Те или иные люди отвечают головой или штрафом за поведение третьих лиц. После разрушения Москвы татарами в 1571 году князь Мстиславский поставлен под строгое наблюдение за то, что убедил хана начать наступление. Существуют три гаранта будущего благонадежного поведения князя. В случае «плохого поведения» с его стороны эти три человека должны будут заплатить 20 000 рублей в государеву казну. В свою очередь, они передают это обязательство группе «перестрахования»: двести восемьдесят пять человек мелкопоместного дворянства вынуждены участвовать в мероприятии суммой размером от 25 до 350 рублей. Таким образом, князь Мстиславский оказался окружен группой в почти триста человек, лично заинтересованных в его «хорошем поведении».

По мнению Энн Клеймола, эти приемы постепенно распространяются на все остальное население. Начиная с конца XVI века многочисленные клятвы с обязательством информировать даются в пределах одного города. Но начиная с 1649 года это обязательство ставить в известность приобретает силу закона во всем государстве. Соборное уложение — сборник законов, изданных в этот год царем Александром Михайловичем, дает определение преступлениям против государя и его администрации во второй главе, посвященной «чести государя, защите его личности, здоровья и его сана от оскорблений, предательства и коллективных беспорядков»{68}.[21] Состав преступления наличествует, даже если действие не вышло за пределы «простого намерения», но главное, Уложение устанавливает смертную казнь за недонесение{69}. Закон предусматривает наказание не только виновного, но и членов его семьи{70}, которым были известны подлежащие разоблачению факты, но которые не сочли нужным о них донести. Эти санкции против недоносительства были затем подтверждены{71} и неоднократно повторены, как мы увидим, в советском праве. Российское право преступит даже тайну исповеди: в указе Синода 1772 года{72} подчеркивалось, что это «не есть грех, но полезное, хотящаго быть злодейства пресечение».

В общем плане власти добиваются, по точному выражению Арлетт Фарж{73},[22] разоблачения «злоречия» (mal dire). Согласно специалистам по этому периоду, население видимо, откликается на такой запрос: в эпоху Петра Великого, доносы, «весьма распространенные»{74}, также становятся отправной точкой многочисленных политических преследований. В эту эпоху действительно сообщают прежде всего о «неподобающих словах»: в 1723 году, например, секретарь Козьма Бунин сообщает о словах, услышанных из уст повивальной бабки, пришедшей принимать роды у его супруги. Женщина, пишет он, сказала: «Да, царя дал нам Бог воина: все б ему воевать! Уж и то вся чернь от войны разорилась, можно б уж ныне дать людям и покой». Когда же Бунин попрекнул ее за эти слова, она добавила: «Сей де царь не царской крови и не нашего русского роду, но немецкаго». Повитуха думала, что слова ее останутся между ней и собеседником, но потому, ' «что от оной сии вреды могут распространяться более, дабы прекратить, я, нижайший, поспешил донесть Государственной Тайной канцелярии… Козьма Бунин»{75}.

Вот о таких словах, произнесенных публично или среди друзей, с ясной головой или под воздействием спиртного, и сообщают. Письменные доносы, по-видимому, были менее популярны, чем устные, с которыми связана знаменитая процедура «Слово и дело»: формулировка, означавшая, что будут разоблачены «слова» или «дела», направленные против царя и его администрации. Любой человек, которому известно о государственном преступлении (совершенном или готовящемся), может сообщить об этом представителю власти. Самым простым и распространенным способом было добиться приема у ответственного лица и рассказать ему о фактах, которые составляют преступление. Тем не менее, если этот путь недоступен, заявление, содержащие эти слова или один из их вариантов, может быть произнесено публично и обращено к любому часовому (царского дворца или иного места{76})[23]. Заявителя в этом случае арестовывают и затем выслушивают.

Такой порядок обеспечен нормативными актами властей, которые регулярно издают юридические документы, уточняющие порядок совершения обязательного доноса. После Уложения 1649 года в течение XVIII века было выпущено несколько указов. Так, в целом ряде из них — 1724, 1726, 1730, 1733, 1751, 1752 и 1762 годов содержатся ограничения на ложные доносы, уточняются различные меры наказания, которым могут быть подвергнуты слишком ретивые обличители (кнут, пытка и пр.). Проблема тем не менее остается неразрешенной, поскольку в других документах государство подталкивает своих подданных на то, чтобы доносить по самым разным поводам. Анисимов различает как минимум восемь сфер жизни, по которым с 1724 по 1760 год был издан указ, призывающий к доносительству, это кражи и разбой, контрабанда, сокрытие душ во время ревизии, несоблюдение монополий на юфть, щетину и соль, торговлю золотом в неразрешенных местах, тайную продажу ядов{77}.

Расширение практики

Итак, доносительство поощряется властью двояко: с одной стороны, позитивно — наградами (в виде звонкой монеты или почетных званий) для доносчиков, с другой — негативно, поскольку, как мы видели, недоносительство строго карается. Можно предположить, что в все российское население — в той или иной мере — имело отношение к этому явлению, во всяком случае, именно это чаще всего утверждает историография. «Изветчиками были люди самых различных социальных групп и классов, возрастов, национальности, вероисповедания, с разным уровнем образованности, от высокопоставленного сановника до последнего нищего. Доносчики были всюду: в каждой роте, экипаже, конторе, доме, застолье»{78}.

Представляется, например, что крепостные регулярно пользовались{79} этим оружием против своих владельцев, обвиняя их в тех или иных злостных речах, произнесенных против царствующего государя. Это могло быть идеальным способом мести слишком жестокому или несправедливому хозяину. Каков был реальный размах этого феномена? Трудно сказать. Можно ли считать, что «каждое слово господина, где бы оно ни было сказано — в поле, в нужнике, за обедом, в постели с женой, — слышали, запоминали (иногда даже записывали) дворовые»{80}? Вероятно, утверждающие это авторы заходят слишком далеко.

Подобная практика имеет место не только в XVIII веке, поскольку требование доносить последовательно ужесточается в 1832, 1845 и 1903 годах: увеличивается число преступлений, о которых должно сообщать (всякое задуманное или совершенное преступление), и количество людей, доносить обязанных (чиновники и вообще любой взрослый человек){81}.

Право в царской России принимало донос во внимание. До реформы 1864 года нормы ведения уголовного процесса обязывали выслушать немедленно автора доноса (не требуя от него клятвы). Даже если «заявление» не содержало доказательств, его следовало вписать в протокол «для сведения»{82}. Важность доноса уменьшается после реформы 1864 года, но по-прежнему остается значительной{83}. Донос, как правило, является основанием для расследования только в том случае, если доносящий был свидетелем событий. В противном случае уголовным кодексом предусматривается заведение дела лишь в случае, если донос «содержит доказательства правдивости обвинения» (статьи 298, 299 и 303). Одновременно статья 300 кодекса предусматривает, что анонимный донос остается без последствий. В некоторых случаях анонимные сообщения могут стать основанием для полицейского розыска или дознания, которое, в свою очередь, может стать основанием для начала следствия. Тем не менее, как и до 1864 года, недонесение остается деянием, наказуемым по закону[24].

Помимо нормативных документов, мы имеем также свидетельства писателей конца XIX века, которые критикуют подобную практику[25]и представляют ее размах. А.Н. Энгельгардт в своих письмах «Из деревни» (1872–1887) так описывает это широко распространенное явление:

«Когда появились злонамеренные люди, то развелось такое множество охотников писать доносы, что, я думаю, целые массы чиновников требовались, чтобы только перечитывать все доносы, все хотят выслужиться, авось, либо крайчик пирожка попадет, если открытие сделать. Чуть мало-мальски писать умеет, сейчас доносы пишет. Совсем начальников загоняли, особенно кому в стан попадет подозрительный человек, который ни с кем не знается, в земстве не участвует, занимается каким-то хозяйством, клевер какой-то сеет, с мужиками никаких судебных дел не имеет. Тут доносов не обобраться»{84}.

Эти наблюдения также широко подтверждаются практикой доносов в религиозной сфере в конце XIX века{85}. Объектом здесь являются прежде всего крестьяне, на время покидающие свою деревню. Удаляясь от родного дома, многие из них не соблюдают более столь строго религиозных православных обрядов (некоторые принимают Старую веру, другие вообще забывают об исповеди, иконах, браке, крестинах). В этом случае, согласно Д. Бердсу, речь идет о своебразном социальном контроле: члены семьи, чувствуя, что кто-то из своих ускользает от их влияния, обращаются к священнику, который теперь, со времен Петра Великого, не связан более тайной исповеди. Тем не менее трудно говорить столь уж категорично. Язык религии используется в самых различных случаях для урегулирования проблем и ослабления социального напряжения, порожденного потрясениями конца XIX века. Больше всего доносов делается на сезонных рабочих{86}:[26] вероятнее всего, они просто становятся козлами отпущения. На них концентрируется недовольство, связанное с изменениями. Бердс отмечает также, что не удовлетворенные действиями священников (результаты доносов незначительны), крестьяне все чаще и чаще обращаются к представителям государства{87}.

Пытаться воскресить прошлое в отношении интересующих нас в данном случае практик — означает бросить настоящий вызов самому себе, поскольку действительно прожитое и знание о нем накладываются друг на друга слоями, которые часто переплелись нераздельно. В 1917 году уже существует весь словарный запас, относящийся к области доносительства: донос, челобитная, фискал… Но эти термины, отсылающие к разным, часто уже давно исчезнувшим, явлениям, имеют тенденцию сливаться в одно понятие. История, как кажется, оставила российскому населению в наследство не столько конкретный способ поведения, сколько самое идею о возможности обращения к властям с жалобой с целью указать этим властям на источники недовольства.

Таким образом, информирование властей с самого начала имеет двусмысленный характер: оно, вне всякого сомнения, соотносимо с французским понятием «dénonciation» в самом широком значении этого слова*. Все формы общения между народом и властью, которые мы только что рассмотрели, так или иначе связаны с проявлениями возмущения или сообщениями о нарушениях, которые могут носить как очень общий, так и весьма частный характер. Некоторые институты, подобные «челобитной», скорее служат решению общих вопросов и выявлению несправедливостей. В других, наоборот, делается акцент на индивидуальной ответственности, они предназначены для усиления контроля над населением; конкретным примером тому является обязательство доносить, которое очень рано устанавливается на Руси.

В момент прихода большевиков к власти проблема доносительства, его распространенности, а также нравственного аспекта, который неизбежно в связи с этим возникает, не является чем-то новым для российского общества. Власть уже неоднократно поощряла эту практику и пользовалась ее плодами. Поначалу цель, которую преследуют власти, — это фиксация «злых речей», направленных против государя. Постепенно, однако, доносительство начинает касаться других тем и распространяется все шире. Это не означает, однако, что российское общество поражено «вирусом», или что можно говорить о «гене» доносительства в России{88}.

С другой стороны, центральная власть предстает как инстанция, к которой обращаются за справедливостью, во всяком случае, она постаралась создать о себе такое представление. Однако можем ли мы говорить о доносительстве как о явлении, глубоко укорененном в российском обществе? Трудно количественно оценить реальный масштаб обращения к подобному способу добиться справедливости. Кто обращался к царю? Писари Ивановской площади могли, конечно же, частично восполнить недостаток грамотности, однако наверняка не решали полностью проблему. Мы не располагаем количественными характеристиками распространенности феномена, который мы только что описали. Кроме того, историки, его изучавшие, как представляется, находились под влиянием своей эпохи. Это касается, например, возможности передачи прошений непосредственно царю: авторы конца XIX века изображают ее как несомненно существовавшую, и это их мнение часто повторяется в более поздних трудах; однако советский историк, как мы видели, представляет ситуацию более многопланово. Точно так же в исследовании Дитятина, который стремится показать недостаток связей между населением и властью в конце XIX века, в качестве противовеса упоминается об эффективности традиционной системы, в которой жалобы «всегда рассматривались» и «часто удовлетворялись»{89}. Дело представляется совершенно иначе при чтении работы Шмидта, написанной в 1950-е годы. Этот автор описывает Челобитный приказ как «орган управления в феодальном государстве (который должен был) способствовать удержанию эксплуатируемого большинства в узде, укреплять государственный аппарат принуждения»{90}. Сознательно ли историк намекает на проблему жалоб в Советском Союзе — государстве, в котором он живет, или эта параллель, которую невозможно не провести, совершенно случайна?

С учетом всего сказанного можно придти к выводу, что реальность явления значит меньше, чем его «мифологическое» присутствие, и это главное. Возрастающая грамотность населения, несомненно, способствует тому, что представления и реальные действия совпадают все больше. Солдаты в 1917 году, точно так же, как и впоследствии советские граждане, воспринимают государство как естественного адресата, которому следует направлять свои упреки и жалобы.

ГЛАВА 2.

Зондирование настроения граждан: история создания сети (1917–1928)

Навязчивое желание прослушивать, наблюдать и контролировать собственный народ являются характерной чертой советской власти с самых первых ее шагов. С этой целью режим обзаводится разнообразными инструментами: множеству структур и государственных учреждений поручено собирать сведения о настроениях людей, выслушивать, принимать их жалобы. Полученная таким образом информация используется по-разному: и для устранения нарушений, и для контроля над административным аппаратом, и для выявления оппозиционеров, и для зондирования настроений населения, и для политических репрессий.

Активное наблюдение: политическая полиция

Первостепенную роль играет политическая полиция. Органы государственной безопасности создаются сразу вскоре после революции: столкнувшись с сопротивлением общества, большевики организуют ВЧК — Всероссийскую Чрезвычайную комиссию для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Ее задачей является усмирение любых форм сопротивления новой власти, и она является основным инструментом репрессий против недовольных. Но на самом деле функции комиссии значительно шире, и информаторская сторона ее деятельности является не менее важной. С июня 1918 года ВЧК начинает создавать информационную службу, задачей которого является сбор сведений об общественном мнении. Эта служба регулярно составляет отчеты для самых высоких руководителей страны. Кроме того, с 1920 года отдел политического контроля (ОПК) начинает перлюстрацию переписки советских граждан.

В 1922 году ВЧК была преобразована в Главное политическое управление (ГПУ). В более мирной обстановке конца Гражданской войны оно должно ограничиться «борьбой против политических противников и крупного бандитизма»{91}. После XVII съезда ВКП(б) (июль 1934 года) ГПУ прекращает свое существование, его функции передаются вновь созданному Народному комиссариату внутренних дел (НКВД) с более широкими задачами. НКВД объединяет все репрессивные функции государственного аппарата, в частности одно из его подразделений — ГУЛАГ будет управлять лагерями для заключенных и всей сетью учреждений по отбыванию наказаний, которая до этого находилась в ведении Народного комиссариата юстиции{92}. Тем не менее задача наблюдения за настроениями населения не забыта: чиновники и информаторы органов государственной безопасности не перестают составлять сводки и отчеты. На миллионах страниц{93} они описывают повседневную жизнь советских людей, сообщают о содержащих недовольство высказываниях, фиксируют настроения. Политическая полиция, таким образом, не просто играет репрессивную роль, она является центром по «прослушиванию шумов» у населения.

Почтовая цензура

Среди способов контроля над населением, и, следовательно, над тем, в чем и как выражается недовольство, одним из наиболее изученных является почтовая цензура, исследованная во многих работах{94}. Речь не идет о чем-то, специфическом для советского периода: перлюстрация частной переписки существует в России с XVIII века и развита также в других европейских странах, в частности во время Первой мировой войны. Отмененная большевиками при приходе к власти, военная цензура была восстановлена во имя «сохранения военной тайны и ограждения интересов РСФСР» в конце 1918 года{95}Помимо откровенно контрреволюционных высказываний, цензоры искали также сведения о настроениях населения, о его отношении к войне и к советской власти.

В августе 1920 года эта деятельность становится одной из прерогатив ЧК, затем ОГПУ Сотрудники Отдела политического контроля продолжали, таким образом, систематически фиксировать информацию о настроениях населения (даже по письмам, которые не были изъяты), чтобы затем передавать эти материалы в другие отделы политической полиции. Эта деятельность чекистов имела целью контролировать население и, в случае чего, принимать меры против инакомыслящих, но за ней стояло также желание обладать всей полнотой информации, зондировать общественное мнение. На основе копий писем, которые они сопровождали своим собственным анализом, службы ОГПУ составляли аналитические сводки, иногда весьма объемные (от 68 до 380 страниц в Ленинградской области{96}). Эти сводки затем направлялись секретарям областных комитетов партии или заведующему сектором информации.

Недовольство населения, каким оно предстает сквозь призму таких сводок, формулируется в выражениях, которые можно встретить и в изучаемых далее письмах к власти. Авторы говорят не только то, что они думают о режиме (коммунисты — это «бешеные собаки»), но и о пьянстве, о злоупотреблении властью на местах, о преступности и ее росте, о проблемах образования и культуры, об уровне жизни{97}.

Такой контроль, по-видимому, получил развитие в двадцатые и тридцатые годы, хотя надежными цифрами мы не располагаем. Накануне Первой мировой войны на всю Российскую империю было сорок девять человек, которые занимались перлюстрацией писем, в 1924 году их количество было вдвое больше{98}.[27] Но этого по-прежнему очень мало. Одиннадцать московских цензоров в 1924 году явно не справлялись с объемом работы. В дальнейшем ситуация, похоже, улучшилась[28]. Доклад отдела информации ОГПУ о письмах кулаков, высланных на Север в 1930 году, свидетельствует, что между 20 июня и 1 июля 1930 года эти службы просмотрели 16 790 писем{99}. Цензор, работавший в Чите в конце 1940-х годов, называет цифру 70 человек и считает, что обрабатывалось около десятой части всей переписки{100}. Однако в 1920-е годы деятельность ОПК остается фрагментарной и не очень внятной.

Активная разведка

Перед сотрудниками ОГПУ, во всяком случае на местном уровне, ставилась задача быть, по выражению Мартина Лациса, руководителя украинской ЧК, «глазами и ушами режима»{101}. Однако их количество было ограничено, и им приходилось прибегать как к услугам постоянных секретных сотрудников, чаще обозначавшимся при помощи сокращения «сексот», так и менее регулярных «осведомителей». Об этой сети сотрудников, организованной секретной полицией «с первых дней ее существования»{102}, мало что известно: сведения из первых рук крайне отрывочны. В то же время представления о постоянной слежке прочно сидят в головах россиян и советских людей: мемуары переполнены историями о страхе перед слежкой или об уверенности, что кто-то ведет за тобой наблюдение.

В противоположность бывшей ГДР, в России не было «революции архивов»{103}: имена сотрудничавших с полицией, их количество и роль остаются хорошо охраняемым секретом. На основании серии отчетов, которые в 1924 году руководители основных отделов ОГПУ направили Дзержинскому (тогда наркому внутренних дел), Николя Верт сумел сделать первые количественные оценки{104}. Секретные сотрудники ОГПУ делились на три категории: штатные секретные агенты (3635 к концу 1924 года), резиденты (около 10 000) и осведомители. Последние были наиболее многочисленны, хотя их общее количество трудно оценить точно. Верт предполагает, что их было несколько десятков тысяч, он основывается при этом на количестве осведомителей в отделе информации (26 520){105}.

Высокую численность занятых в этой системе людей, в частности в городах, подтверждают и другие авторы[29]. В деревнях же, наоборот, информаторов не хватало: видимо, создание сети информаторов было одной из целей режима, но в исследуемый период достичь этой цели и, следовательно, воспользоваться услугами этой сети так и не удалось{106}.

И здесь роль этих сотрудников — наблюдать за каждым отдельным человеком или следить за политически неблагонадежными[30], но в их функции входит также улавливать «настроения» населения и, в частности, проявления недовольства. Какими бы средствами она для этого ни пользовалась, политическая полиция в большом количестве производит информацию об общественном мнении и о различных проявлениях недовольства среди советских граждан: эти материалы (записки, отчеты, сводки) в последние годы неоднократно публиковались{107}. Подобная практика становится систематической с 1920 года и все больше расширяется в последующее десятилетие, так что в конце концов начинает касаться «всей совокупности проблем, с которыми может столкнуться власть»{108}.

Наиболее распространенная форма сведений, содержащихся в таких материалах, — это оценка морального духа населения, как, например, в этом отчете о жизни деревни, написанном 9 мая 1923 года:

«Самарская губ. <…> Число голодающих в губернии увеличивается, в Пугачевском и Балаковском уездах голодает до 80% всего населения. Большая часть населения уездных районов губернии питается исключительно суррогатами. Несмотря на это, политнастроение крестьян удовлетворительное, налоговая кампания проходит нормально, несмотря на частичное недовольство крестьян таковой. Кулаки к соввласти относятся враждебно и распространяют провокационные слухи, разлагающе действующие на крестьянскую бедноту и середняков. Семенами крестьяне снабжены почти полностью»[31].{109}

Эти отчеты могли также содержать фактические сведения, касающиеся конкретных проявлений недовольства:

«Вятская губ. В Рождественской вол. Малмыжского у. на почве учета хлеба было большое выступление, скоро ликвидировано. Виновные привлекаются к ответственности».{110}

Наконец в сводках приводятся многочисленные высказывания, зафиксированные осведомителями:

«Амурский округ. 30 сентября. Свободненский район. На общем собрании по вопросу “О состоянии и перспективах развития сельского хозяйства” выступивший середняк заявил: “Советская власть крестьянам ничего хорошего не дала и не даст. Сейчас крестьянам живется хуже, чем при царе, а поэтому нам нужно принять меры, чтобы избавиться от Советской власти и коммунистов и подчиниться Англии, которая нам дает действительную свободу и культуру” Его выступление было поддержано членом Красноярского сельсовета»{111}.

Такие отчеты шли на самый верх. Они могли быть вполне достаточной информацией о протестных настроениях и их проявлениях. Но все же сбор сведений не есть контроль, и силы политической полиции не могут обеспечить надзор по всей стране. Поэтому большевики формируют несколько каналов связи между властью и народом. Одно из назначений этих каналов — служить приемным устройством для жалоб и разоблачений: советскому гражданину регулярно предлагается сообщать властям о «непорядках». В отличие от политической полиции, деятельность которой по определению секретна, эти механизмы сбора информации широко «пропагандируются».

Сбор жалоб и сигналов

Государственный контроль: РКИ

Столкнувшись с трудностями во время Гражданской войны 1917–1921 годов и со значительным ростом государственного сектора, новая власть испытывает необходимость его контролировать. С мая 1918 года устанавливается советская система государственного контроля, сопровождавшаяся созданием специального Наркомата. Будучи наследником департамента царского правительства, из которого он взял также большую часть сотрудников[32], этот Наркомат специализируется в области финансового контроля. Параллельно в стране, в частности в некоторых центральных органах управления, таких как Высший совет народного хозяйства ВСНХ), создаются ведомственные контрольные структуры. Однако контроль не ограничивается административным сектором; он также важен в сфере производства, где обеспечивается силами рабочих контрольных комиссий, созданных при помощи профсоюзов (на железных дорогах или в области снабжения, например{112}). В конце 1919 года в России существуют, таким образом, три системы, иногда конкурирующие между собой{113}.

Система в целом работает не очень хорошо. Сталин, назначенный наркомом 30 марта 1919 года, старается объединить «существующие органы контроля», но сталкивается с сопротивлением профсоюзов, которые хотят сохранить за собой эту прерогативу, и тогда ограничивается тем, что переносит всю ответственность за плохую работу на дореволюционных специалистов (из которых состоит еще четыре пятых аппарата управления Наркомата){114}.

Менее года спустя, в феврале 1920, в целях «окрестьянивания» и «орабочивания», Наркомат Государственного контроля был реорганизован в Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции — Рабкрин[33] (РКИ или НК РКИ). Эта операция сопровождается ростом напряженности в отношениях с профсоюзами и местными советами, которые противятся подобной централизации системы. Задачей новой Рабоче-крестьянской инспекции, которой подчинены все рабочие инспекции, как и ее предшественника, является бюджетный и финансовый контроль. Кроме того, новая структура должна улучшить организацию работы административных учреждений, а также осуществлять контроль «над всеми органами государственного управления, хозяйства и общественных организаций»{115}.

Сталин строит большие планы относительно своего комиссариата, который, как он полагает, должен сыграть решающую роль в новом рабочем государстве: «…пока эти условия остаются, пока эти недочеты имеются, нужен специальный государственный аппарат, который бы изучал эти недочеты, который бы исправлял их и который бы помогал нашим государственным органам итти вперед по пути совершенствования»{116}.

Но НК РКИ очень быстро разрастается до неуправляемых размеров: в 1922 году, его аппарат в три раза превосходит аппарат Государственного Контроля царской России{117}. Инспекторы нового Наркомата сталкиваются с непрерывной враждебностью чиновников, руководителей предприятий, профсоюзов. Кроме того, с точки зрения Ленина, РКИ продолжает уделять слишком много внимания финансовому контролю и тратит слишком много времени на инспектирование органов управления. Ей не удается занять достаточно отстраненную позицию, чтобы предложить новые формы организации работы.

Подобная неудовлетворенность высказывается неоднократно, и некоторые руководители, такие, например, как Троцкий, предлагают упразднить РКИ. Ленин не согласен и планирует создание совершенно особой структуры — ЦКК-РКИ{118}. Речь идет о том, чтобы объединить под одним началом два контрольных органа Советской России: партийный контроль (всемогущую Центральную контрольную комиссию, ЦКК) и государственный контроль (РКИ). Ленин, таким образом, стремится повысить авторитет последней{119}. Каждая из двух структур сохраняет относительную автономию, даже если во главе их стоит один и тот же человек. В результате влияние партии на общество усиливается. В ноябре 1923 года реорганизация Рабкрина завершена, и ее обязанности по финансовому контролю переданы Народному комиссариату финансов{120}. Однако РКИ продолжает выполнять множество функций: борьба с бюрократией, разработка принципов научной организации труда, рационализация экономики и снижение себестоимости промышленного производства[34]. Этот институт, который присутствует в регионах и на низших административных уровнях, прочно занимает свое место и к 1929–1930 годам становится «одним из самых могущественных в СССР»{121}.

Ленин настойчиво говорит о необходимости сотрудничества между органами РКИ и населением{122}. Уже в 1917 году он отмечает, что:

«Учет и контроль, которые необходимы для перехода к социализму, могут быть только массовыми. Только добровольное и добросовестное, с революционным энтузиазмом производимое, сотрудничество массы рабочих и крестьян в учете и контроле за богатыми, за жуликами, за тунеядцами, за хулиганами может победить эти пережитки проклятого капиталистического общества, эти отбросы человечества, эти безнадежно гнилые и омертвевшие члены, эту заразу, чуму, язву, оставленную социализму по наследству от капитализма»{123}.

Таким образом, с момента своего создания РКИ стремится приобщить массы к своей работе. Сначала это сотрудничество имеет по преимуществу форму прямого участия (организация ячеек сотрудничества с РКИ на заводах и в деревнях, затем — при советах — участие рабочих и крестьян в массовом контроле и проверках, проводимых РКИ). После 1923 года подобная практика сохраняется и развивается, но теперь деятельность РКИ активно пропагандируется. Она начинает систематически сотрудничать с прессой: организуются масштабные совместные контрольные рейды, которые широко обсуждаются на страницах газет. Тем не менее добровольное участие граждан остается проблематичным, и в течение всех 1920-х годов власть публикует многочисленные призывы с целью «привлечения масс к деятельности органов КК и РКИ»{124}. Массовое участие будут обеспечивать — и мы увидим это далее — и при помощи других, менее прямолинейных каналов.

В целом же о работе РКИ регулярно пишут на страницах ежедневных изданий: с мая по декабрь 1923 года, Народный комиссариат РКИ СССР опубликовал 112 статей и 329 заметок в центральной и местной прессе. В Украинской республике — 159 статей и 420 заметок между апрелем 1924 и августом 1925 года. Только РКИ г. Москвы опубликовала более 170 «материалов»{125}. Важно отметить, что центральное руководство и в этом случае испытывает потребность регулярно стимулировать подобную активность, что доказывает, что вряд ли она была сама собой разумеющейся{126}.

В 1920-е годы пропаганда деятельности РКИ ведется на базе собственного издательства Наркомата, что позволяло издавать и распространять многочисленные брошюры (30 — в 1923 году) и выпускать несколько газет и журналов — как местных, так и центральных{127}. Задачей пропаганды было воспитать доверие к этим органам, создать вокруг них атмосферу правдивости и тем самым побудить население сообщать о недочетах и нарушениях в жизни общества. Благодаря двойному подчинению ЦКК-РКИ идеально соответствовала подобной цели: ее деятельность покрывала все стороны жизни советских людей — от политических пристрастий до течения обыденной жизни…

В структуре РКИ нужно особо выделить бюро жалоб. Они существуют с момента создания Рабкрина в 1920 году, но лишь начиная с реформы 1923 года становятся частью административной системы. Положением президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и Коллегии НК РКИ СССР учреждается Центральное бюро жалоб НК РКИ СССР. Положением предусматривается также создание таких бюро на уровне союзных республик и на местах. Каждый отдел должен был разбирать жалобы населения на работу органов управления нижнего уровня (центр занимался губерниями, губернии — округами). Предмет деятельности этих «новых» учреждений был прост: расследование и рассмотрение «жалоб на бюрократизм и волокиту в государственных и общественных организациях и пренебрежительное отношение должностных лиц к запросам трудящихся»{128}. Во всех центральных газетах была организована настоящая «рекламная кампания», они публиковали обращение РКИ, в котором определялись задачи отделов, предоставленные им права, и порядок работы с ними. Параллельно НК РКИ СССР требует от редакций главных центральных газет — «Правды», «Известий», «Бедноты», «Гудка» и «Рабочей Москвы» передавать в Центральный отдел жалоб все письма, в которых сообщается о случаях «бюрократизма, волокиты и пренебрежительного отношения к нуждам трудящихся»{129}.

В 1920-е годы бюро жалоб на местах будут оставаться учреждениями без ресурсов. В этот период они не имели штата собственных сотрудников и работали под руководством председателя РКИ. Соответственно, нельзя назвать эффективной и их деятельность: с октября по декабрь 1923 года центральный отдел жалоб получил всего 278 жалоб, с апреля по июнь 1924–450.{130} Мы видим, что этому учреждению отводилось на тот момент лишь второстепенное место, и подобное положение сохранится до 1927 года, когда местные отделы получат собственные штаты (от двух до пяти человек), еще, конечно, весьма скромные, но впервые выделенные именно для них.

Специфика создаваемой с 1923 года структуры объясняется, не будем этого забывать, ее двойным назначением: как на центральном уровне, так и на местном ее функции — контролировать не только органы управления, общество, но также и партию. Задачей Центральной контрольной комиссии (ЦКК) и губернских и местных комиссий является «укрепление единства и авторитета партии в центре, областях и губерниях»{131}. В этом качестве они борются против внутренней оппозиции{132} и должны проводить чистки (относительно ограниченные в 1920-е годы: в 1921 и 1929, а также несколько выборочных проверок в 1924, 1925 и 1926 годах{133}). Эти комиссии являются одновременно и неким подобием органа надзора за нравственностью и должны стремиться поддерживать определенную этику среди членов партии. Поэтому в них поступают многочисленные письма и устные заявления{134}, направленные против коммунистов, — либо по личной инициативе, либо в связи с чистками. Значительно чаще — по сравнению с содержанием писем, адресованных специально РКИ или в отделы жалоб, — в этих случаях можно говорить о личных нападках, доносах в собственном смысле слова:

«Живя уже месяц на одной квартире, тов. Чесноков не более 5-ти дней т. е. вечеров находится дома и приходит в эти дни в часов в 11 или 12, каковая задержка может быть объяснена участием на различных заседаниях; в остальные же дни тов. Чесноков является домой от 2 до 5 часов утра, а иногда и позже, причем всегда находится «под мухой». После возвращения у него начинаются скандалы с женой, которая в последнее время во всеуслышание отпускает такие вещицы: “…Ты пропиваешь народные деньги, содержишь проституток” и целый ряд других выражений, которые мы считаем неудобным и неуместным помещать в заявлении, что понятно и для КК»{135}.

Письма, которые получают контрольные комиссии, носят, следовательно, весьма специфический характер. Члены партии прекрасно осознают это, поскольку в 1925 году, на XIV съезде партии, один из участников упрекает ЦКК в том, что она внедряет доносы в партийную жизнь. Официальный представитель комиссии, Гусев даже заявляет:

«Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить»{136}.

Куйбышев, председатель ЦКК, заключает эту дискуссию словами:

«Начинают разбирать, является ли доносом, когда человек пишет на организацию, и является ж доносом, когда человек пишет о том или другом отдельном разговоре. Все это сплошная формалистика, потому что, если даже отдельный член партии в отдельном разговоре увидит определенную угрозу единству партии, то совершенно очевидно, что он не имеет права руководиться пустыми формальными соображениями, его обязанностью является довести до сведения партийных руководящих органов то, что он знает»{137}.

Такие письма можно найти и в других фондах, но здесь их собрано особенно много. В отличие от РКИ и Отдела жалоб, которые с трудом налаживают работу, партийный контроль, по-видимому, развит больше. С самого начала существования этих органов их задачей является также борьба против нарушения коммунистами норм партийного поведения: такова роль партийных коллегий, которые должны рассматривать дела коммунистов, против которых выдвигаются обвинения. Регулярная практика чисток, кроме того, обладает притягательной силой: чистка 1921 года провоцирует первые доносы — письменные и устные, которые постепенно входят в повседневную практику коммунистов.

Власть и народ: места встречи…

Практика обращения к власти{138} становится все более распространенной в 1920-е годы. Растущая грамотность, о которой столь печется большевистская власть, — вот первое, лежащее на поверхности объяснение[35]. Благодаря энергичной политике нового режима и деятельности обществ вроде «Долой неграмотность», процент грамотных людей в СССР к 1930 году вырос почти вдвое по отношению к уровню 1913 года и составил 63% вместо 33%{139}; это обобщенные цифра, показатели грамотности очень сильно различались в зависимости от региона. Пусть авторы еще не очень уверенно владеют орфографией — так, что некоторые письма даже трудно разобрать, но это происходит, в том числе, и потому, что, несмотря ни на что, практика обращения к властям становится все более демократичной{140} и обыденной[36].

Среди адресатов писем, которые отправляют жители России, а затем и СССР, важное место занимают видные деятели и политики. Преемственность по отношению к тому, что происходило до революции, очевидна. Обращения к царю, письма солдат в 1917 году находятся, конечно же, в рамках той же логики, что и явление, которое можно было наблюдать в двадцатые годы. В последнем случае письма, конечно же, носят стихийный характер, но процесс этот поддержан властью, которая выдвигает на первый план фигуру Михаила Ивановича Калинина[37]. Официальная пропаганда представляет этого пожилого руководителя, рожденного в бедной крестьянской семье в Тверской губернии, как человека доброго и внимательного, готового выслушать людей из народа.

В 1924 году Аркадий Шайхет[38] делает серию фотографий, на которых крестьяне, одетые в лапти, в больших тулупах с «письмами в руках» направляются в приемную к «старосте Калинину»{141}. Эти фотографии публикуются и выставляются[39], что способствует созданию широко растиражированного в дальнейшем образа Калинина, готового выслушать народ. Калинин, принимающий простых граждан, как представляется, стал «общим местом» в советской иконографии двадцатых годов. Сцена всегда одна и та же: Калинин опирается на ограждение, которое отделяет его от народной массы. В руке у него письмо одного из просителей. Существует несколько снимков, на которых эта сцена почти в точности повторяется, хотя датируются они соответственно 1920, 1926, 1932 и 1939{142} годами!

Нужно обладать весьма проницательным взглядом для того, чтобы различить едва заметные изменения в возрасте героя этих снимков. Их главным действующим лицом, впрочем, является не столько Калинин[40], сколько письмо, вокруг которого строится вся композиция. Такая композиция вызывает в памяти картину Репина[41], при виде которой взгляд неизбежно приковывается к белому перу писаря. Приемная Калинина, расположенная в доме № 4/22 на улице Воздвиженка[42], известна всему СССР. «Известия» каждый день публикуют расписание ее работы.

«Зал приемной — метров в сто площади. Посередине стол. Пол из кафельной плитки, сидения по стенам. Полно людей всех возрастов и много детей, поэтому гам и вой постоянный. Самое страшное, что входишь туда просителем, таким же, как и они, но забитость наша такова, что ожидающие помощи ищут ее с любой стороны, в том числе и от тебя. Если ты обладаешь грамотой и соглашаешься помочь, то тут же подсунут какую-нибудь жалобу для исправления и переписки заново. Такая работа не составляет большого труда, но переписывать горе человеческое и наблюдать за отчаяньем этих людей — тоска зеленая. Можно работать целый день, и к тебе будет очередь. Ни один писатель, “изучающий жизнь”, не рискнул этого сделать.

Персонал, сортирующий посетителей, вышколен и на эмоции не реагирует»{143}.

Конечно же, это описание приемной относится к 1959 году, после смерти Калинина прошло уже много лет. Тем не менее оно позволяет представить себе атмосферу, которая, вероятно, царила там в описываемые нами годы.

Подобную практику, как мы видели, изобрела не советская власть. Она тем не менее максимально ее облегчает и способствует ее распространению. И с немалым успехом. Архивные фонды, относящиеся к Калинину или к структурам, за которые он отвечал, переполнены письмами{144}. Секретариат «всероссийского старосты» вел статистику полученных писем, и это позволяет представить размах явления{145}. Если в 1925 году Калинин получает около 50 000 ходатайств, три года спустя его службам приходится обработать более 100 000.

Таким образом, это весьма значительные цифры (от 4000 до более 8000 обращений в месяц). Кроме того, их количество постоянно растет (темп роста составляет от 20 до 40% от года к году) в течение интересующего нас периода — доказательство, что явление пускает все более глубокие корни. Хотя из всего населения к Калинину тянутся больше всего крестьяне, все же его корреспонденты представляют все социальные и профессиональные группы{146} (среди них можно встретить и пострадавших от нового режима, например бывших собственников, служителей культа, купцов…). Эти статистические данные — с точностью, которую не часто встретишь и в сохранившихся документах, — представляют огромный диапазон сюжетов: от просьбы о материальной помощи, поиска социальной защиты у государства, от которого многого ждут, до обличения мерзостей, совершаемых местными властями. Для многих речь идет и о том, чтобы добиться «справедливости», в которой им было отказано. Письма, адресованные Калинину в середине двадцатых годов, не состоят, таким образом, из одних только доносов и разоблачений (такие письма могли бы быть отнесены лишь к некоторым категориям, например к «жалобам на местные власти», но они по общему количеству занимают всего лишь семнадцатое место); тем не менее именно в этих письмах содержатся жалобы и протесты против решений местных и центральных властей.

Описанное явление касается не только одного Калинина, даже если последний является его бесспорным символом. Все руководители страны, как центрального[43], так и местного{147} уровня, получают больше или меньше писем, в которых население предъявляет свои претензии, излагает просьбы, но может также разразиться и хвалебными высказываниями. Однако имеющиеся в нашем распоряжении данные о количестве таких писем не впечатляют так, как приведенные выше. Например, Сталин, в то время генеральный секретарь коммунистической партии, но еще не всемогущий руководитель, получает с мая 1926 по май 1927 года только две 2329 писем, т. е. от 150 до 200 писем в месяц{148}. Рыков, председатель Совета Народных Комиссаров, получает в 1927 году 1481 письмо между 25 сентября и 1 декабря: связано это, как представляется, с десятой годовщиной Революции{149}. Помимо личных обращений к руководству, советские люди пишут также в учреждения нового государства: как Рыкову, так и в Совет Народных Комиссаров[44].

Власть всячески поощряет пишущих, в частности посредством организации движений, подобных движению рабочих и сельских корреспондентов (рабселькоров), которое начинает развиваться с 1923 года{150}. Инициаторы проекта, призывающие рабочих публиковать свои статьи в прессе, говорят о том, что движение рабкоров отражает жизнь рабочих, выражает их чаяния и настроения, организует общественное мнение рабочего класса, выявляет недостатки в управлении производством, халатность и злоупотребления{151}. Ценность этого движения состоит как в примере для подражания, которое оно подает населению, так и в его распространенности. Рабочие корреспонденты (рабкоры), затем, с 1924, их крестьянские аналоги, селькоры, кладут начало потоку разоблачительной литературы, которая широко распространяется через газеты. Эти тексты строго кодифицированы: язык, способ изложения, даже возможные темы тщательно разъясняются и формулируются в многочисленных пособиях и брошюрах, которые публикуют «Правда» и местные газеты. Они имеют говорящие названия («Как и о чем писать в “Правду”?» или «Как писать для рабочей газеты?»), предлагают образцы заметок, указывают, какая там должна содержаться информация. Благодаря этим пособиям и росту движения, постепенно складывается единая форма заметок корреспондентов. Тон, словарный запас, стиль письма, очень часто разоблачительный, приобретают специфический характер{152} и не могут не влиять на читателей советской прессы. Материалы рабкоров, впрочем, широко использует начинающая свою деятельность Рабкрин: она видит в них хорошую основу для своей работы, позволяющую правильно ориентироваться. Неоднократные циркуляры Центральной контрольной комиссии, в частности в 1925 году, подчеркивают необходимость «связи КК и РКИ с рабселькоровскими организациями» и призывают органы контроля «использовать заметки в качестве повода для проверок»{153}.

Советские люди сталкиваются с языком заметки также и в связи с развитием другого института, который рождается в 1924 году{154}: это стенгазета. Речь идет о листках, написанных от руки или напечатанных на машинке, которые пишутся рабочими и вывешиваются в помещении завода. Это настоящие «тетради наказов»[45] пролетариата, выходившие весьма нерегулярно и содержавшие статьи, критикующие поведение администрации, того или иного органа на заводе (кооператива, профсоюза и др.), или отдельных людей. И в данном случае — при довольно ограниченном, по-видимому, числе рабочих, участвовавших в этой деятельности в двадцатые годы, — влияние подобных публикаций на умы и способы выражения недовольства было довольно широким. Стенгазеты выпускались на большинстве предприятий: в 1925 году, их насчитывалось по всей стране «десятки тысяч». Как и в случае с движением рабкоров, с которым стенная печать тесно связана, начиная с 1924–1925 года, можно наблюдать появление многочисленных книг-инструкций, где разъясняется, как и на какие темы писать.

И язык заметки, и ее форма в тридцатые годы оказали влияние на часть исследуемой здесь переписки. Во всяком случае в двадцатые годы писать письма было модно. Население в массе своей пишет прежде всего в газеты. Писать время от времени в газету — это часть повседневной жизни советского человека, хотя и делается это нерегулярно, и автор не называет себя рабкором[46]. Для двадцатых годов мы располагаем бесценным комплектом источников: письма, полученные{155} «Крестьянской газетой», одним из наиболее значимых периодических изданий, так как она печаталась во второй половине двадцатых годов тиражом около полутора миллионов экземпляров{156}. Официальные источники утверждали, что «письма внимательно прочитываются, изучаются, передаются для рассмотрения в соответствующие инстанции и, даже не будучи напечатанными, содействуют передаче воли и настроений широких масс во все органы власти»{157}. Соответственно, газеты получали многочисленные письма; примерно около миллиона писем было адресовано в «Крестьянскую газету» между 1923 и 1926 годом{158}.

Эти письма шли от представителей всех социальных слоев российского населения и касались многочисленных вопросов, в том числе и претензий к действующим властям: об этом свидетельствует статистическое исследование, проведенное на основе анализа 570 крестьянских писем, полученных этой газетой между 1 января и 30 июня 1927 года{159}. В таблице, составленной по двум параметрам, редактор сопоставляет обвиняемых[47] и те факты, которые служат основанием для обвинений[48]. Даже если значительная часть писем была, по выражению Шейлы Фитцпатрик, «просьбой о предоставлении информации и разъяснений по правовым вопросам»{160}, заголовки обращений оставляют мало сомнений относительно содержания писем, которые, к сожалению, не сохранились.

Фонды «Крестьянской газеты» сохранились лучше всего, но и многие другие газеты получали обильную корреспонденцию. Мы располагаем также фондами центральных газет — таких как «Известия»{161}, или предназначенных для более специализированной аудитории: железнодорожников («Гудок»{162}), работников кожевенной промышленности («Голос кожевника»{163}) или бедных крестьян («Батрак»{164}). Все они, в разной степени сохранившиеся, свидетельствуют о размахе этого явления и о значительном количестве писем, посылавшихся в прессу{165}.

Итак, к 1928 году, к тому моменту, когда Сталин полностью взял власть в свои руки, новый режим создал разветвленную и многообразную сеть зондирования и выражения недовольства. И она лишь частично связана с желанием наблюдать за населением и контролировать его.

В практике создания такой сети нет радикального разрыва с методами царского режима. Наоборот, она вписывается в уже укоренившуюся логику и отлита в готовую форму, а потому легче воспринимается населением. Государственный контроль, обязательство доносить, зародыш административной юстиции: все это структуры, которые находят естественное продолжение в течение двадцатых годов с развитием Рабоче-крестьянской инспекции, политической полиции и отделами жалоб. Точно так же мифологическое обращение за справедливостью к руководству, которое становится значимым явлением в годы Первой мировой войны, приобретает несомненный размах в годы становления новой власти в России, затем в Советском Союзе, в частности после смутных и опасных лет Гражданской войны.

Тем не менее у описанной выше сети имеются и чисто советские особенности. Она создается, как мы видели, по воле властей. Именно власть развивает политическую полицию, именно она создает и пропагандирует Рабоче-крестьянскую инспекцию, наконец именно она создает организационные рамки и поощряет письменные обращения к руководителям партии и страны, фиксируя в сознании людей образ М.И. Калинина. Это явление также не однозначно. Советский народ использует эту сеть для того, чтобы заявить о себе. Если отделы жалоб — всего лишь нарождающиеся и не очень понятные органы, то совершенно иначе обстоит дело с письмом к власти, которое в конце двадцатых годов является обычной частью повседневной жизни советских людей. В частности, весьма ценимыми адресатами многочисленных писем являются газеты.

Имеется, таким образом, солидный фундамент для развития явления, которое в условиях тридцатых годов приобретает новый размах и новый смысл.

ГЛАВА 3.

Подавление несогласия в обществе (1928–1941)

Хотя традиционные формы открытого выражения недовольства{166}, так называемые «логические» формы действия, если воспользоваться терминологией Вильфредо Парето{167}, при Сталине постепенно все менее заметны, они все же сохраняются на протяжении значительной части тридцатых годов. А сталинская власть прилагает самые разнообразные усилия именно к тому, чтобы они исчезли. Политическая полиция, армия, профсоюзы — все элементы создающегося государственного механизма направлены на решение этой задачи. В официальных речах такие формы протеста предстают как давно забытое прошлое. Забастовки, демонстрации или восстания, таким образом, либо подавляются, либо лишены своего изначального смысла.

Нейтрализация забастовок{168}

Отсутствие забастовок в СССР — один из аргументов, которые Сталин выдвигает в своей речи на XVI съезде коммунистической партии в 1930 году, когда подчеркивает разницу между процветающим СССР и переживающим кризис капиталистическим миром:

«У них, у капиталистов, рост забастовок и демонстраций, ведущий к потере миллионов рабочих дней. У нас, в СССР, отсутствие забастовок и рост трудового подъема рабочих и крестьян, дающий нашему строю миллионы добавочных рабочих дней»{169}.

Самое позднее с 1929 года советское правительство прекратило вести какой бы то ни было статистический учет забастовок в стране, любые публикации в печати на эти тему были запрещены{170}. Но это не означает, что забастовок не было. Конечно, их значительно труднее отследить и тем более получить о них целостное представление. Местное и центральное руководство продолжало, по всей вероятности, быть в курсе разнообразных забастовочных движений благодаря докладам ОГПУ, а затем НКВД. Так, например, обстояло дело в августе — сентябре 1929 года в Нижегородской области. В течение этих двух месяцев, за которые сохранились архивы в областном исполнительном комитете, полномочный представитель ОГПУ в области регулярно составлял доклады (размноженные в шести экземплярах) о различных движениях протеста{171}. Три из одиннадцати этих докладов, доступных исследователям, посвящены нескольким забастовочным движениям{172}.

Подмена сути забастовок

Материалы, опубликованные на страницах «Социалистического вестника» — органа меньшевиков-эмигрантов, также позволяют оценить количество стачек. Эта газета печатала сообщения, которые приходили к ней с территории СССР от сочувствующих, а также свидетельства побывавших там иностранцев. Представляется, что забастовки продолжали иметь место в течение всей первой половины тридцатых годов{173}. Так, можно говорить о забастовках, вызванных снижением заработной платы (в Москве и Нижнем Новгороде весной 1929 года), повышением норм выработки (летом 1929 в Донбассе) или ухудшением качества продуктов питания (Ленинград, Архангельск, Одесса в 1930, Донбасс в 1930–1931{174}). В 1932 году забастовки приобретают еще больший размах{175}. Затронуты Иваново-Вознесенская, Ленинградская, Горьковская области и Урал. Последние забастовки, о которых становится известно меньшевикам, относятся к 1934 году. Эти данные соответствуют исследованиям, проведенным в архивах: практически невозможно найти следы забастовок после 1934 года{176}.[49]

Каким же образом был нейтрализован этот вид протеста? Прежде всего власть постоянными рассуждениями о месте рабочих в производственном процессе, попыталась добиться того, чтобы превратить забастовку в крайнее и исключительное средство. Параллельно и все более настойчиво она создавала репрессивную систему, которая наказывала всех тех, кто прибегал к стачкам. Как и в других сферах, наступление на права граждан нашло отражение в языке: слова, обозначающие такие явление как «забастовка» и «стачка», исчезают из официального словаря. Продолжая тенденцию двадцатых годов, в официальных документах больше не говорится о «забастовках», но о «трудовых конфликтах».

Забастовка становится чем-то, что принадлежит прошлому. В 1937 году «Известия» публикуют фотомонтаж, изображающий Сталина во время забастовки железнодорожников в Тифлисе в 1902 году{177}.[50] Стачка все еще является предметом гордости, но только в том случае, если она состоялась до революции. В своих письмах некоторые советские люди еще напоминают свой «послужной список», как, например, этот ответственный работник бумажного треста, без объяснений уволенный в 1929 году:

«Довожу до Вашего сведения мою характеристику. <…> 1904–1905 г. в Русско-Торгово-Промышленном Банке помощником Завед. Товарным Отделом (был вынужден уйти из Банка за мое участие в Обще-Банковском Стачечном Комитете во время забастовки 1905 г….)»{178}.[51]

Так в СССР тридцатых годов устанавливается специфическое, двусмысленное отношение к забастовке. Пример забастовок на концессионных предприятих{179} в этом смысле особенно поучителен. В 1928 году в СССР осталось 68 действовавших в годы НЭПа предприятий с частным иностранным капиталом. Эти нетипичные образцы «капиталистической» организации труда в социалистической экономике были «белыми воронами» в сталинском СССР — вплоть до своего исчезнования. Начиная с «великого перелома» 1928 года, концессии, по образному определению Алена Корбена, — это «монадноки»{180}.[52] По крайней мере с виду это, конечно же, «затерянные свидетели прошлого», где профсоюзы вроде бы по-прежнему выполняют свою роль защиты рабочих, а рабочие продолжают устраивать забастовки, добиваясь увеличения зарплаты.

Однако забастовка здесь — не более чем «организованная» форма борьбы, если воспользоваться выражением одного из секретарей центрального комитета профсоюзов{181}. Свидетельство тому — забастовка, объявленная профсоюзом машиностроительного завода предприятия «Жесть Вестей» в Ростове-на-Дону между 22 ноября и 12 декабря 1933 года{182}. Речь идет о пересмотре концессионного договора. Профсоюз просто напрямую повторяет требования, полученные от Политбюро (повышение зарплаты, выдача нескольких безвозвратных займов) и после отказа концессионера от их выполнения объявляет о начале забастовки. Победа в этом конфликте — советская.

Процесс подготовки и ход забастовки подробно описаны в отчете представителя местного профсоюза. Документ весьма поучителен. Так, как только переговоры буксуют, и конфликт кажется неизбежным, профсоюз разрабатывает «план подготовки и проведения стачки», который предусматривает, в частности, «подбор состава пикетов». Затем план был «рассмотрен и утвержден партийной комиссией», после чего приступили к подготовке рабочих:

«Одновременно с этим была дана установка и партийному комитету и ЗК о том, чтобы по заводу муссировались слухи с выражением недовольства затяжкой с заключением коллдоговора».{183}

Все же окончательное решение о проведении забастовки зависит от Центрального Комитета партии, которое, однако, задерживается (добро дают только спустя четыре дня после намеченной даты, компрометируя тем самым профсоюз в глазах рабочих). Члены заводского профсоюза заявили, впрочем, о своем недовольстве очередным переносом забастовки:

«Когда председатель ЗК объявил, что союз дал концессионеру еще несколько дней для окончательного ответа, то поднялась такая буря негодования, что еле удалось унять»[53].{184}

Однако все внеплановые проявления недовольства находятся под бдительным контролем, и допустившие «грубость» по отношению к концессионеру оказываются немедленно наказаны. 22 ноября, после собрания районного и заводского комитетов партии, которые одобряют «персональный состав стачкома, пикетов», забастовка наконец начинается:

«…кончили работу образцово: все места, инструменты убраны, изделия аккуратно сложены, никаких эксцессов ни с администрацией, ни среди самих рабочих не было»{185}.

Автор доклада с удовлетворением отмечает, что до 30 ноября не нашлось ни одного штрейкбрехера[54]. Впрочем, ничто не было пущено на самотек: профсоюз поддерживал забастовщиков, выплачивая им часть заработка, забастовке оказывали поддержку «городские организации», которые поставляли в столовую необходимые продукты. Продолжали работать ясли. В заводском клубе читали лекции политико-воспитательного содержания («Роль и значение колдоговора на советских и концессионных предприятиях», «Подъем строительства в СССР», «Роль современной авиации и ее значение в СССР» и т. д.).

Забастовка закончилась без каких-либо эксцессов после подписания в Москве нового коллективного соглашения. То, что происходило, было, таким образом, подобием забастовки, но ее организаторы тщательно следили, чтобы никто не бастующих выходил за определенные сверху рамки — ни в речах, ни в поступках. Затруднительность ситуации особенно ярко видна на примере истории с письмом, полученным газетой «Комсомольская правда». Письмо пришло в отдел читательских писем и его автором был рабочий с завода, член молодежной ррганизации{186}.

«Письмо в редакцию Ком-Правды

Дорогой редактор прошу Вас поместит это письмо на страничку вашей газеты — от раб. з-да Жесть Вестей А. Суджами Дорогие товарищи Комсомольцы. Мы — молодежь з-да Жесть Вестей с 23 ноября 1933 года вступили в тяжелую полосу жестокой классовой борьбы. Это законное требование о подписание колдоговора с концесионером Каспиром. Ленинцы нашего завода пришли к этой борьбе с лозунгом «Нет таких крепостей которых бы большевики не взяли» — и после одиннадцати долгих переговорных месяцов с концесионером-капиталистом Каспиром никчему не привели. Капиталист не подписывает договор. Он не решается исполнять наш законное требование по пунктам жилкультбытовом.

<…> 23 ноября мы должного ответа не получив, созвав обще рабочей собрание решили не сходить на работу до тех пор пока он колдоговор не подпишить<…>

Комсомольский привет».

Гордость за участие в забастовке и воодушевление молодости читаются в этих строках, и в редакции они вызывают глубокое замешательство. Отдел писем «Комсомольской правды» не публикует послание, а передает его в центральный комитет профсоюзов с просьбой расследовать дело{187}. Недвусмысленный ответ приходит на бумаге с грифом «Не подлежит оглашению»:

«На Ваш № 1910 сообщаем, что забастовка на концесионном заводе “Жесть Вестей” (Ростов Дон) организована и проходит под руководством ЦК Союза Общего Машиностроения.

Посылаем Вам для сведения бюллетени стачкома.

Указываем, что дело это никакой публикации и оглашению не подлежит»{188}.

В СССР тридцатых годов на забастовку действительно наложено табу. Особый статус концессий позволяет применять эту практику, но суть ее выхолощена полностью, и забастовка оказывается обычным способом давления, а вовсе не выражением недовольства. На других предприятиях Советского Союза борьбу с забастовками ведут всеми возможными способами.

Борьба с забастовками

Профсоюзы становятся средством контроля и сдерживания рабочих{189}. Они больше не защищают интересы трудящихся, и их часто упрекают за это:

«Профсоюзы срывают забастовки, но у нас еще хуже: совсем не дают бастовать, хотя это и в некоторых случаях было бы и нужно, иначе администрация совсем задавит нас рабочих»{190}.

Недовольные систематически становятся объектом осуждения: на забастовщиков, или тех, кто угрожает ими стать, показывают пальцем, называют «осколками эсеровских, меньшевистско-троцкистских контрреволюционных элементов»{191}.[55] Эти «нормы» поведения, впрочем, полностью усваиваются и самими рабочими. Те, кто все же решается на выступление, утверждают, что подобный образ действий — это «последнее средство»:

«Мы знаем, что заводские зажималы, платные говоруны и писаки из райкома и губотдела будут нас обвинять в бузотерстве, демагогии и меньшевизме. В устах злостных бюрократов эти обвинения нам не страшны, мы не хотели и не хотим забастовки, мы прибегли к этому средству, предварительно испробовав все другие, мы жаловались в бюро жалоб ЦК, ходили в завком, обивали пороги губотдела»{192}.

Объясняя отсутствие забастовок, некоторые историки говорят также о размывании традиционного рабочего класса, о том, что он растворился в более обширном и менее политизированном сообществе, состоящем в основном из крестьян — как привлеченных на заводы политикой индустриализации, так и изгнанных из деревни коллективизацией{193}. Наиболее убедительным объяснением исследователи считают, помимо частого обращения к штрейкбрехерам{194},[56] репрессии[57]. Хотя требования рабочих часто бывают вполне законными, власти все же систематически подавляют забастовки и наказывают организаторов{195}.[58]

Так произошло, например, в 1929 году, во время широкомасштабных волнений на строительстве плотины в Узбекистане. Предлогом для начала забастовки послужили проблемы с зарплатой, но истинные причины коренились главным образом в чудовищных условиях жизни и труда рабочих (одна кровать на двоих или троих, никакой механизации). Конфликт привлек внимание Москвы: рабочие стройки направили срочную телеграмму Калинину с просьбой вмешаться{196}. Трагическая ли интонация текста («рабочих калечат и убивают») или значимость стройки тому причиной, но на место была послана комиссия НК РКИ.

Выводы комиссии показывают двойственное отношение властей к забастовке. На протяжении всего своего длинного доклада Б. Ройзенман, один из высокопоставленных ответственных работников РКИ, признает обоснованность требований бастующих. Он постоянно возвращается к условиям жизни рабочих («общее ухудшение»), к риску, которому они подвергаются, (отсутствие вентиляции при использовании взрывчатки) или тяжести самого труда (стройматериалы перевозятся на более чем 60 верст, на верблюдах). Весьма логично комиссия предлагает, пусть и формально, способы решения некоторых из этих проблем и вдобавок наказывает администрацию.

Но зачинщики забастовки не забыты. Так, самого главного из них, некоего Забродина, называют «сын попа, который особо показал себя в происшедших событиях, как антисоветский тип»{197}. Службами по «охране труда арестованы руководители движения рабочих»{198}. А первый пункт выводов комиссии касается вовсе не сути вопроса:

«При формировании строительства, вызвавшем приток значительного количества на постройку рабсилы помимо биржи труда и по преимуществу сезонников, произошло засорение рабочей массы строителей отдельными уголовными, кулацкими и антисоветскими элементами»{199}.

Эти обвинения повторяются на протяжении всего документа. Одной из причин конфликта комиссия называет отсутствие эффективного надзора со стороны ОГПУ, которое не имело на месте постоянного представителя. Этот пробел был быстро восполнен. Так, после «изъятия антисоветского и уголовного элемента», специальному представителю было поручено навести порядок и «продолжать работу по выявлению проникших в рабочую среду антисоветских элементов»{200}.

Репрессии касаются не только зачинщиков и забастовщиков. Они обрушиваются и на головы ответственных политических и профсоюзных работников тех организаций, где произошел инцидент. В докладах, имеющихся в нашем распоряжении, регулярно повторяется тезис об ответственности руководителей. Когда 75 рабочих со строительства трамвайной линии в Нижнем Новгороде прекратили работу из-за недовольства зарплатой, виноватого нашли быстро: это был председатель профсоюзного комитета стройки. Его обвинили «в том, что он не только не хотел предотвратить забастовку, но даже не сообщил о ней своевременно Союзу строителей». Доклад заканчивается следующими пугающими строками:

«В отношении МИТРОФАНОВА нами материал прорабатывается и устанавливается, что последний был избран в Рабочком благодаря подыгрыванию к рабочим; в прошлом дезертир и настроен явно антисоветски»{201}.

То же произошло и на упоминавшейся выше узбекской стройке, где сменилось все «партийное, профсоюзное и хозяйственное» руководство: его обвинили не только в том, что оно допустило столь плохие условия жизни и труда, но прежде всего в том, что оно не смогло предупредить стачку или взять ее под свой контроль:

«Что Постройком не сделал даже попыток, элементарно для него обязательных — в какой либо мере взять движение в свои руки и повести разрешение конфликта по профсоюзному пути, а, наоборот, под всякими предлогами от своей обязанности уклонился»{202}

В партийных и комсомольских ячейках были проведены чистки. Многие руководящие работники — как партийные, так и со строительства, предстали перед Центральной контрольной комиссией и возможно даже стали объектом уголовного преследования{203}.[59]

Способы выражения протеста: смешение форм

Итак, режим безжалостно борется с забастовками, когда не может сделать их своим орудием. В примерах, которые я перед этим исследовал, удивляет и поражает регулярное присутствие письменных проявлений возмущения. Эти две формы протеста — забастовка и обращение с письмами к властям — часто очень тесно переплетены{204}. Так происходило и в случае с узбекскими рабочими, которые направили Калинину телеграмму, и в случае с молодым комсомольцем, который хочет с помощью «Комсомольской правды» во всеуслышание рассказать о движении, в котором участвует, и во многих других случаях, когда при угрозе забастовки или во время забастовки ее участники обращаются с письмом в центр. Реакция на проблемы со снабжением продуктами питания{205}, которые возникают у рабочих судостроительного завода в Севастополе в июне 1928 года{206}, хорошо иллюстрирует это смешение.

В межсезонье (когда запасы предыдущего года уже иссякли, а урожай нового года еще не собран), в мае-июне 1928 года, в городе Севастополе[60] возникает серьезный продовольственный кризис. Чтобы получить положенную пайку хлеба, часто приходится простоять в очереди целую ночь (с 9 вечера до 9 утра). Заводские рабочие города и в том числе рабочие Севастопольского морского завода, вынужденные питаться одной только «вареной картошкой», начинают возмущаться. Чтобы заставить прислушаться к своим требованиям, он используют все доступные им способы протеста.

После того как Уполнаркомторг по Севастопольскому району Козловский не сдержал данных им обещаний, 29 и 30 мая 1928 года 250 рабочих оставляют свои рабочие места и идут на рынок за хлебом. То же повторяется и в следующие дни, в меньших масштабах. Параллельно рабочие объявляют «итальянскую забастовку»[61], снижая таким образом производительность труда.

Поскольку эти действия не дали удовлетворительных результатов, несколько человек[62] написали письмо Калинину. В нем они сообщали о ситуации в Севастополе, жаловались на действия Козловского и возмущались коммунизмом вообще:

«Мы рабочие котельного и корпусного цехов Севастопольского морского завода, изнуренные работой, изнеможденные голодом решили донести до сведения гражд. Калинину следующее:

1. Уже две недели в Севастополе нет хлеба, рабочему приходится приходить на работу без хлеба, а придя с работы в пекарнях уже хлеба нет и поэтому опять приходится на другой день на работу итти голодному.

4. Теперь Вы нам диктуете о поднятии производительности труда, об индистриализации нашей промышленности и прочее. Мы видим на деле, что это только пустая Ваша болтовня, такая же, как и пустые обещания Козловского, что хлеб будет, а на деле нет.

<...>

Кроме того, т. к. Козловский обманул, что хлеб будет, а на деле мы увидели, что хлеба нет, мы проводим итальянскую забастовку и будем проводить до тех пор, пока дадут нам хлеба вволю и без очереди, а когда же наконец нас перестанут обманывать, мы беспартийные и теперь поняли, что коммунисты способны только обманывать, а на деле они ничего не стоят и не говорят нам, рабочим, правду.

А потому мы настоящим доводим до вашего сведения и сообщаем, что если вы не дадите нам хлеба, то мы дадим Вам такую производительность труда, что вместо прибыли завод иметь будет дефицит и все время итальянскую забастовку.

Уполномоченные от рабочих беспартийных корпусного цеха и котельного цеха. — Кошелев, Романов, Кунаев, Бутырин и друг. Всего в колич. 16 чел.

Если хотите дать нам ответ, то дайте по адресу Севастопольскому Морскому заводу на имя Завкома <…>{207}.

Это письмо чрезвычайно показательно. В нем не только проявляется недовольство, которое касается проблем со снабжением (отсутствие хлеба) и темпа работы (производительности труда), но содержатся и личные выпады (против Козловского), а также общеполитические высказывания (против коммунистов). Оказавшись в трудной ситуации, рабочие используют две формы протеста. Первая, наиболее ожидаемая, — это итальянская забастовка или же просто уход с места работы в течение дня. Вторая форма — жалоба-донос, письмо, направленное Калинину. Тон послания резкий и «антикоммунистический», но в обращении к Калинину скрыта тайная надежда побудить советского руководителя вмешаться с тем, чтобы изменить положение[63]. Вопрос, как повести себя по отношению к авторам письма, вызвал споры. Представители местных властей весьма отрицательно относятся к подобным нападкам и коллективному характеру письма, они хотят «разоблачить» авторов и «наказать»[64] их. Тем не менее в Москве у человека, читавшего решения крымской окружной контрольной комиссии, возникают вопросы, и он черкает в качестве резолюции такую фразу: «зачем искать “анонимщиков”, если жалоба в основном справедлива?»

Забастовка постепенно исчезает за горизонтом политической и социальной панорамы жизни советских людей. Со временем эта традиционная форма рабочего протеста перестает быть действенной и становится опасной. И так происходит не только с ней.

Демонстрация: переосмысление и подавление протеста

Массовые демонстрации и даже бунты также составляют часть традиционного способа выражения народного недовольства в стране Разина и Пугачева. Эти формы в равной мере принадлежат к традиции как рабочего, так и крестьянского движения. Власть очень вскоре предпринимает попытки контролировать и использовать эту форму протеста, превращая ее в обязательный элемент праздников, весьма характерных для советской эпохи{208}. Шествия становятся структурирующим элементом советского праздничного действа, посвященного великим датам истории молодой страны, и разного рода мероприятий, проводимых в тридцатые годы.

Как и забастовки, демонстрации былых времен вскоре мифологизируются. Примером тому может служить история большой демонстрации рабочих завода в Сормово (1902). Горький в 1907 году описал ее в своем романе «Мать», а Пудовкин превратил роман в одноименный фильм, вышедший в 1926 году. Такое «приручение» очень хорошо иллюстрируют первомайские демонстрации. Они постепенно распространяются в Российской империи начиная с 1890 года (Варшава) и часто оказываются поводом для столкновений с царской полицией. Это славное прошлое возрождается в Советской России, начиная с первых советских демонстраций, которые, с 1918 года сопровождаются еще и военным парадом. Праздничные процессии, конечно, уже частично контролируются, но все же они еще носят праздничный характер, на них сжигают кукол, в карикатурном виде изображающих дурные явления, с которыми необходимо вести борьбу. Однако постепенно власть объявляет войну беспорядочности, стихийности. Как и забастовка, которая должна быть организована, демонстрация должна проходить дисциплинированно{209}. Парады и 1 мая и 7 ноября теперь это всего лишь «шествия». Могут даже проводиться предупредительные аресты, «в целях обеспечения нормального проведения международного дня 1 мая и локализации возможных антисоветских проявлений»{210}, как это случилось накануне 1 мая 1930 года в Нижегородской области. В ночь с 27 на 28 апреля в Нижнем и его пригородах органами проводится операция против «контрреволюционного и шпионского элемента, церковно-монархических кругов, ссыльных и высланных и антисоветской интеллигенции» — всего 151 человек, сорок один арестован.

В то же время в начале тридцатых годов еще отмечаются действительно протестные уличные демонстрации. Посол Италии в Москве, чьи свидетельства были изучены Андреа Грациози, указывает на беспорядки в Москве, на голодные бунты. В настоящее время уже лучше известны многочисленные выступления и восстания крестьян, которые сопровождали новую сталинскую политику в деревне{211}.

Коллективизация

Действительно, начиная с весны 1928 года, но главным образом зимой 1928–1929, политика в области сельского хозяйства резко меняется. Принципы НЭПа уступают место все более и более жесткой политике конфискаций и принудительного изъятия сельскохозяйственной продукции, прежде всего зерна. Чтобы сломить сопротивление крестьян, большевики решают перейти к новому этапу и «ликвидировать кулачество как класс». Они создают колхозы — коллективные хозяйства, в которые крестьяне должны объединяться, хотят они того или нет. Неприятие новой политики носит массовый характер и порой приобретает ожесточеннейшие формы. Доклад секретно-политического отдела ОГПУ 1931 года позволяет понять размах сопротивления. Статистика впечатляет: согласно докладу, в первые два года новой сталинской политики произошло более 2000 восстаний, в то время как в 1926–1927 годах их было всего 63. Их количество выросло в восемь раз за один только 1930 год{212}.

Выступления (вспыхивавшие по различным поводам: религиозные притеснения, принудительное изъятие, коллективизация) сопровождаются другими акциями протеста, такими как распространение листовок, а также индивидуальным террором против представителей власти (линчевание, убийства.). Оценки числа участников, приводимые политической полицией, также поражают: на 1930{213} год речь идет о приблизительно двух с половиной миллионах человек, часто женщин{214}. В большинстве случаев выступления носят мирный характер: так, ОГПУ различает, в категории «массовые выступления» выступления «повстанческого характера» и «выступления вооруженной толпы»{215}. В последнем случае речь идет о выступлениях, которые сопровождаются «занятием основных стратегических пунктов и учреждений, выставлением пикетов и заслонов»{216}.

Власти реагируют на протесты двояко. Во-первых, они идут на тактическое отступление, объявленное статьей Сталина «Головокружение от успехов»[65]: эта публикация объясняет значительное снижение числа выступлений, которое наблюдается, начиная с апреля 1930 года. Тем не менее власть не отказывается от применения силы{217}. Хотя «в большинстве случаев это вмешательство ограничивалось вооруженной демонстрацией»{218}, но власть умеет и наступать, как о том свидетельствуют события в Воронежской области:

«В с. П.[раво]-Хава 31 марта толпа в несколько сот человек приступила к разбору семенного фонда и разгромила правление колхоза. 1 апреля прибыл отряд 45 чел. Войск ГПУ Попытки уговорить не дали успеха. Толпа все увеличивалась, прибывали люди из окрестных деревень. Отдельный окруженный отряд из 10 красноармейцев после предупредительных выстрелов дал залп, убито 5 чел., ранено 3, после чего толпа рассеялась. Трупы перевезены в больницу в с. Р.[ождествено]-Хава и через некоторое время похоронены на кладбище»{219}.

Протесты подавляются безжалостно: «контрреволюционных элементов»[66] либо казнят, либо высылают. Николя Верт пишет{220} о более чем 1 800 000 «раскулаченных». Сопротивление крестьян усмиряются отныне раз и навсегда, после 1933 года подобных выступлений практически не происходит, несмотря на отдельные спонтанные голодные бунты.

Установление контроля над собраниями и подавление городских восстаний

В повседневной жизни полиция следит за тем, чтобы не было выступлений и сборищ, которые могли бы оказаться опасными для существующего режима. Присутствия представителей ОГПУ и нескольких арестов, как правило, бывает достаточно, чтобы успокоить буйные головы. Во всех случаях, сталкиваясь с враждебной массой, сотрудники ОГПУ задерживают одного или нескольких зачинщиков. Так происходит, например, когда толпа в четыреста-пятьсот человек собирается для того, чтобы не дать закрыть церковь в Шарье, недалеко от Нижнего Новгорода и помешать проведению описи церковного имущества. Люди остаются на месте в течение целого дня и посылают телеграммы Калинину, чтобы попросить о поддержке. ОГПУ дожидается вечера и арестовывает двух мужчин и трех женщин.

«Днем 8/VIII Парторганизация, Горсовет с участием пред ОГПУ созвали митинг, собравший до 500 ч. и под оркестра музыки с участием присутствующих сняли с церкви крест затем комиссия произвела опись церковной утвари, которую опечатали»{221}.

В этом документе мы снова сталкиваемся с навязчивым стремлением к спокойствию и порядку, которое как представляется, характеризует политику советской власти в отношении управлении массами. Вся система охраны порядка базируется на ОГПУ, но бывает, что ситуация едва не выходит из-под контроля. Так, в Борисове (Белоруссия) в апреле 1932 года вспыхивают голодные бунты: 7 апреля толпа женщин штурмом берет несколько булочных{222} Эти сцены повторяются на следующий день. Следуя классической схеме, на место событий прибывают секретарь райкома, председатель райпрофсовета, и начальник ГПУ Но их появление вместо того, чтобы успокоить пятьсот демонстрантов, вызывает возгласы ненависти. Один из рабочих (согласно официальной версии) восклицает: «чего вы с ним разговариваете, давите его и всех их нужно». Напряжение достигает высшей точки: часть толпы направляется к армейским казармам, призывая солдат брататься. Этот призыв ни к чему не приводит, но солдаты не настроены враждебно по отношению к демонстрантам и ограничиваются тем, что разгоняют их, не прибегая к насилию. Милиционеры же, со своей стороны, поддерживают протестующих: некоторые заявляют о своем согласии с ними, отказываются выполнять приказы, в частности арестовывать зачинщиков. Лишь постфактум ОГПУ осуществляет несколько «образцово-показательных» арестов и порядок оказывается восстановлен:

«Произведенные аресты по формальному признаку (бывшие люди, вообще не надежные, значительная часть которых — советские служащие, учительницы) не установили настоящих зачинщиков, хотя обнаруженные у задержанных по подозрению в подстрекательстве запасы продовольствия — муки, сала, и т. д. дали хороший материал для агитации и разъяснительной работы после прекращения волынок[67]»{223}.

В Харькове 7 апреля 1933 года обстановка также носила весьма напряженный характер: две булочных и отделение милиции подверглись нападению со стороны толпы демонстрантов. И здесь власть снова прибегает к запугиванию:

«Чтобы воспрепятствовать повторению подобных инцидентов, полиция прибегла к массовым арестам. Однажды утром, около 4-х часов, органы правопорядка неожиданно перекрыли выходы с боковых улиц и окружили толпу в полторы тысячи человек, ожидавшую открытия одной из булочных, затем палками загнали людей во двор ближайшего отделения полиции, откуда их направили на вокзал, посадили в поезда и вывезли за город»[68].{224}

Взрывы народного гнева повторяются в 1932 году в Ивановской области. Бастующие рабочие собираются за воротами своих заводов и нападают на здания, где располагаются официальные учреждения — символы власти{225}. В Вичуге события приобрели трагический оборот. Забастовщики толпой подошли к зданию ОГПУ. «Красные жандармы ГПУ»{226}, как их называют анонимные авторы одной листовки, стали стрелять в собравшихся и убили одного из них. В это время охваченные паникой сотрудники «сожгли секретные документы и оставили помещение»{227}. То же сделали и все руководящие работники: второй секретарь областного комитета, председатель областного комитета профсоюзов, член бюро обкома и ГПУ укрылись сначала в окружном комитете, затем, при приближении толпы — на металлургическом заводе № 6, не участвовавшем в забастовке, а потом покинули город и спрятались в 20 километрах, в Горкино{228}.[69]

Порядок и советская законность в Вичуге восстанавливаются: ответственные наказаны. Когда все утихло, Ярославский, направленный, на место событий, чтобы разобраться, настаивает на необходимости работать с жалобами населения:

«Бюро жалоб в Вичуге существовало, по-видимому, только на бумаге. Настолько не пользовалось оно никаким авторитетом, что на конференции, когда принималось решение по моему докладу, один из конферентов предложил организовать Бюро Жалоб»{229}.

С его точки зрения, это и будет ответом на недовольство, с такой силой проявившееся в предшествующие дни. Партия организует демонстрацию трудящихся — словно для того, чтобы стереть из памяти людей воспоминания о беспорядках и показать, что снова взяла ситуацию под контроль:

«Во время обеденного перерыва в Вичуге собралась демонстрация, организованная партией и фабкомом. Конференция приветствовала делегацию от этой демонстрации и затем конференция вышла в полном составе встретить эту делегацию. В демонстрации участвовало около 4–5 тыс. рабочих и работниц, среди которых очень много пожилых. Настроение делегации хорошее. С приветствием выступили я и т. Носов, причем я в своей речи дал очень резкую оценку апрельских событий и разъяснил причины тех временных затруднений, которые привели к сокращению пайка в этих районах. Речь была встречена очень хорошо, демонстранты выслушали с огромным вниманием, не было ни малейшего нарушения порядка демонстрации, слушали так, как будто бы сидели в зале, а не стояли на площади, несмотря на присутствие определенного числа обывателей, присоединившихся к демонстрации»{230}

Мы вновь сталкиваемся с уже рассмотренной выше навязчивой идеей порядка. Полицейское и военное давление, угрозы увольнений в конце концов приносят свои плоды, так как после 1934 года упоминаний о подобных событиях мы не находим. Как и в случае с забастовками, демонстрации перестают быть для населения средством защиты своих интересов.

Разгром политической оппозиции

Одна из наиболее распространенных примет «сталинской революции», которая преобразует страну, начиная с 1928 года, — это исчезновение какой бы то ни было политической оппозиции. Это конец «эпохи дискуссий»{231}. Ситуация известна хорошо: возможности быть несогласным с линией партии больше нет. XV съезд ВКП(б) (декабрь 1927 года) и исключение из партии Троцкого завершают этот период. Исчезает последний способ публично выразить свое недовольство. В течение нескольких лет сохраняется еще одна форма выражения политического несогласия — это распространение листовок. Разбросанные там и сям, приклеенные к столбам, они продолжают сообщать о политическом неприятии сталинской власти[70]. Но их авторов политическая полиция преследует и безжалостно подавляет.

«ТОВ. РАБОЧИЕ (ХОЗЯЕВА ЗАВОДА)

Наступил момент когда наша администрация закричала о переходе на 10-ти часовой рабочий день: неужели Вы настолько глупы и в целом представляете из себя стадо баранов, неужели Вы не понимаете в чем тут дело и неужели у Вас отвалятся языки или Вас повесят говорить открыто и усиленно протестовать против этого перехода.

ДА ЗДРАСТВУЕТ 8-ми ЧАСОВОЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ, ДОЛОЙ ЗОЛОТОПОГОННИКОВ И ПРИМАЗАВШИХСЯ К КОММУНИСТАМ ЗА ДЕНЬГИ БЕЗПАРТИЙНЫХ, ДОЛОЙ СВЕРХУРОЧНЫЕ ДВА ЧАСА.

ПОСМОТРИТЕ НА СЕБЯ от гнилого хлеба и тухлой колбасы и селедки, ведь от Вас остались одни кости, а если Вы будете еще два часа работать сверхурочно, то и подавно останется труха, все равно они с Вами ничего не сделают, ибо они проворовались, они не умело работали, во всем ошибаются, все и теперь хотят этим загладить свою ошибку, а Вы не сдавайтесь боритесь за 8-мь часов. Ваши братья товарищи, Ваши отцы кровь проливали за укороченного рабочего дня, много людей погибло и Вы своим согласием на переход хотите всех их продать. Будьте самостоятельны»{232}.

Эта листовка была найдена членом коммунистической партии на одной из улиц города Дзержинска 22 сентября 1929 года. Подобные листовки[71] можно было достаточно регулярно встретить в советских городах и на селе в годы первой пятилетки. Во время коллективизации — это одна из наиболее распространенных форм борьбы против политики власти: между 1928 и 1931 годами службами ОГПУ зафиксировано около 8400 подобных документов{233}. Власть старается как можно быстрее пресечь их распространение, чтобы уменьшить их воздействие на население. ОГПУ строго корит секретаря пильненского районного комитета партии, что неподалеку от Арзамаса, за организацию собрания по обсуждению (и критике) обнаруженной в декабре 1929 года листовки: по мнению органов, вокруг этой истории была поднята «излишняя шумиха»{234}!

Достаточно одного примера, чтобы показать, что именно предпринимали органы против этих последних отчаянных попыток. В ночь с 29 на 30 апреля 1928 года ОГПУ Нижнего Новгорода обнаружило на улицах города трехстраничную листовку, озаглавленную «Праздник свободы или рабства?» Органы безопасности «срочно» и «совершенно секретно» информировали об этом власти (областной и городской комитеты партии), началось расследование{235}. Авторов листовок быстро арестовали и вынудили признаться. 2 июня в отношении них ОГПУ выносит обвинительное заключение в соответствии с параграфами 10 и 11 страшной 58 статьи советского уголовного кодекса{236}. Это группа из одиннадцати студентов педагогического факультета Нижегородского университета (восемь мужчин и три женщины в возрасте от двадцати до двадцати семи лет).

ОГПУ арестовало их 30 апреля, вероятно, по доносу, и провело ряд обысков, во время которых были найдены различные документы, свидетельствовавшие об их принадлежности к троцкистской оппозиции: тексты ее лидера, а также «завещание» Ленина. Восстанавливая различные звенья цепочки, полицейские вычисляют и задерживают авторов другой листовки, обращенной к «Товарищам студентам!» и выражающей протест против ареста первых членов группы. Этих студентов несколько раз допрашивают в ОГПУ и вынуждают дать письменные признательные показания.

«Издание листовки было предположено уже после разгрома оппозиции и когда вожди ее отказались от борьбы. Мы увидели, что оппозиция собственно не хочет радикальных измений и борится главным образом за м смену лиц»{237}.

Политическая полиция заставляет их подробнейшим образом рассказать, как был написан текст, каким способом размножался. Они также вынуждены написать письмо в областной комитет партии. Их судьба неизвестна, но статья обвинения и передача дела, по решению ОГПУ, на специальную комиссию, заставляют опасаться самого страшного наказания. Тексты, которые от них остались, доказывают, что они отдавали себе отчет в своей участи:

«Многие из привлеченных к этому делу — погибнут, и все это честные ребята. Мне жаль их, жаль и себя. Что привело их к такому финалу? Только болезненно внимательное отношение к революции, к судьбам трудящихся. Ведь сердце обливается кровью, когда читаешь статью Кольцова о детях рабочих, ползающих под ногами взрослых и вылизывающих плевки, о постройке рабочими церквей; о том, что с крестьян дерут по 150–200% за ссуду; о том, что мостовые мостят драгоценными камнями; о десятках миллионов выбрасываемых и растрачиваемых; о реставрации довоенных земельных отношений на Востоке СССР и т. д. и т. д. Злость берет, когда нэпман и бюрократ роскошествуют и имеют возможность залезать в Государ, аппарат и там “хозяйничать” разбазаривая СССР»{238}.

Тем не менее этот род литературы не исчезает вовсе. Явление сохраняется, хотя во второй половине тридцатых годов уже невозможно найти следов столь многочисленных листовок. Но среди писем читателей и тех, что получали деятели высокого ранга, всегда будет, как мы увидим, значительное количество анонимных писем, обличающих политику власти, и так будет продолжаться до конца исследуемого периода. Множество советских людей так никогда и не отказались от попыток выразить власти свое несогласие{239}.

Первая половина тридцатых годов отмечена прекращением массового использования населением традиционных форм выражения недовольства. Дело не в том, что то или иное явление устаревает, в еще меньшей степени это является признаком того, что, по сталинской формуле, «жить стало лучше». Исчезновение из социальной жизни протеста — это главным образом и прежде всего результат репрессий. Зачинщики забастовок, организаторы демонстраций, распространители листовок подвергаются преследованиям, арестам и наказаниям. В обществе дефицита, каким было советское общество первых пятилеток, нет даже необходимости прибегать к смертной казни или отправлять в концлагерь, чтобы обречь человека на гибель. Достаточно было увольнения, означавшего потерю преимущественных прав на снабжение и жилье. Арест навечно становится клеймом и навсегда меняет жизнь обвиняемого. Поэтому находится все меньше и меньше мужчин и женщин, находящих в себе мужество во всеуслышание заявить о своем несогласии и отчаянии. Тем более что власть выхолащивает содержание традиционных форм протеста. Демонстрация перестает быть его символом, она становится проявлением подчинения и одобрения. Из революционного бунта она превращается в воплощение порядка и уважения. Сама стачка приобретает сакральные черты и теряет свой первоначальный смысл, оставаясь в некоторых случаях лишь инструментом в руках правящего режима. Советские люди, таким образом, лишаются всех этих инструментов. Поэтому-то они и продолжают использовать тот единственный канал, который им оставляет власть, — письма. Ибо новая власть не только не преследует их авторов, но, наоборот, поощряет граждан идти по этому пути: теперь нужно понять, почему.

ЧАСТЬ II.

ЖАЛОБЫ: ПРАКТИКА, ПООЩРЯЕМАЯ ВЛАСТЬЮ

ГЛАВА 4.

Укоренение практики: кампания «самокритики» (1928)

Выступления левой оппозиции были окончательно подавлены на XV съезде партии в декабре 1927. После многочисленных преследований деятели, противившиеся политике, проводимой в СССР со времен окончания Гражданской войны, исключены из партии и нейтрализованы. Последний «бой ради спасения чести»{240}, который дали такие заслуженные большевики как Троцкий, Зиновьев и Каменев, был ими проигран: им пришлось публично покаяться. Лишь Троцкий не уступил и в сопровождении нескольких верных товарищей вынужден был отправиться в изгнание[72].

Исчезает альтернатива сталинской власти, и политическое пространство в СССР еще больше сжимается. Вопрос о том, как выразить свое недовольство, встает с еще большей остротой. Руководители страны, как мы видели, не отступают перед применением силы при подавлении городских восстаний и крестьянских бунтов. Но они не стремятся тем не менее обречь страну на полное молчание. Чтобы не приходилось терпеть любую критику, они стараются как можно точнее определить порядок ее высказывания.

Начатая в первой половине 1928 года кампания самокритики является важнейшей вехой на пути решения этой задачи. Ее цель — не критика политики партии. Замысел кампании самокритики не предполагает также критики отдельным человеком самого себя[73], но критику им «рабочего класса»{241}. Речь идет о том, чтобы развернуть внутреннюю критику того, что происходит в СССР. Пример подает лично Сталин, который с трибуны XV съезда предостерегает своих сторонников от соблазнов самоудовлетворенности:

«Нет, товарищи, у нас имеются минусы и в этой области, чего мы не можем и не должны скрывать, как большевики»{242}

Он ссылается на Карла Маркса, утверждая, что большевики должны быть способны критиковать самих себя[74]:

«Ежели мы, большевики, которые критикуют весь мир, которые, говоря словами Маркса, штурмуют небо, если мы ради спокойствия тех или иных товарищей откажемся от самокритики, — то разве не ясно, что ничего, кроме гибели нашего великого дела, не может из этого получиться? (Голоса: “Правильно!” Аплодисменты)».

Маркс говорил, что пролетарская революция тем, между прочим, и отличается от всякой другой революции, что она сама себя критикует и, критикуя себя, укрепляется. Это очень важное указание Маркса. Если мы, представители пролетарской революции, будем закрывать глаза на наши недочеты, будем разрешать вопросы семейным порядком, замалчивая взаимно свои ошибки и загоняя болячки вовнутрь нашего партийного организма, — то кто же будет исправлять эти ошибки, эти недочеты?»{243}

В том же отчете Сталин с едкой иронией ставит вопрос о солидарности ответственных работников, которая препятствует всякой критике а, главное, ведет к «семейственности» при разрешении проблем.

«Иван Иванович, член руководящей верхушки такой-то организации, допустил, скажем, грубейшую ошибку и испортил дело. Но Иван Федорович его не хочет критиковать, выявлять его ошибки, исправлять его ошибки. Не хочет, так как не имеет желания “нажить себе врагов”. Допустили ошибку, испортили дело, — эка важность! А кто из нас не ошибается? Сегодня я его, Ивана Федоровича, пощажу. Завтра он меня, Ивана Ивановича, пощадит. Ибо какая есть гарантия, что я также не ошибусь? Чинно и хорошо. Мир и благоволение. Говорят, что запущенная ошибка есть порча нашего великого дела? Ничего! Авось как-либо выедем на кривой!»{244}

Самокритика не заявлена еще как предмет специальной кампании, она просто представлена как необходимая для исправления «ошибок» и «недостатков», которые «наносят вред делу».

Официальное начало кампании: обращение 3 июня

В период между 3 декабря 1927 года и 26 июня 1928 года Сталин возвращается к этой теме пять раз[75]. После XV съезда, в апреле 1928 года, пленум Центрального Комитета, посвященный главным образом урокам Шахтинского дела[76], коротко затрагивает вопрос о самокритике. Но по-настоящему открывает кампанию обращение ЦК ВКП(б), опубликованное в «Правде» 3 июня 1928[77]. В этом тексте, адресованном «членам партии» и «рабочим», самокритика представлена как необходимый ответ на зло, которое представляет собой бюрократизм, стоящий в одном ряду с другими угрозами, нависшими над страной, — такими как растущее давление капитализма, обостряющееся сопротивление кулаков и саботаж некоторых специалистов.

Источником всех этих проблем названа деятельность «негодных элементов», которые необходимо разоблачить и ликвидировать. Хотя по идее самокритика направлена «сверху вниз и снизу вверх» социальной лестницы, обращение настаивает в особенности на критике «снизу», которая, как предполагается, позволит «улучшить государственные партийные и профсоюзные организации». Призыв остается, однако, крайне общим, и конкретно суть кампании самокритики нигде не определена. Из текста трудно понять, должна ли она выражаться в простом обмене мнениями, условия которого нигде специально не оговариваются, или, как порой звучит между строк, ее результатом должна быть замена некомпетентных ответственных лиц. Определен только объект самокритики: некое подобие промежуточной прослойки между «партией», Центральным Комитетом и «массами» (это слово повторяется двадцать раз) или «рабочими» (встречается двадцать один раз), которым свойственны ясность суждений и здравый смысл. Ничего не сказано о содержании критики, все сводится к повтору негативно окрашенных высказываний[78], обозначающих подлежащие искоренению недостатки: мишенью новой кампании является «рутина», «чиновничье наследство», «пьянство», «самодурство» или «мещанская успокоенность».

В широкой кампании самокритики участвует вся центральная и местная пресса, ее организаторы стремятся всеми способами популяризовать новый лозунг. В публикациях обращает на себя внимание главным образом яростный характер используемых терминов: «злостные элементы» должны быть подвергнуты «огню самокритики». Относительная расплывчатость первых текстов оставляет, однако, простор для интерпретации — как руководителям, так и простым советским гражданам.

Поначалу кампанию самокритики ничто не отличает от других кампаний, ранее проводившихся большевиками. Она разворачивается благодаря усилиям прессы, всего аппарата партии. В Нижнем Новгороде в течение всего июня принимаются различные резолюции: сначала областным комитетом, потом различными, более мелкими организацями — на уровне районов города. В Выксе 29 июня уездный комитет (уком) предлагает «всем волкомам, партколлективам, партячейкам немедленно приступить к проработке обращения ЦК ВКП(б) путем постановки кратких докладов на открытых ячейковых партсобраниях с привлечением комсомольцев и беспартийного актива»{245}. Именно это и происходит в следующие два месяца.

Текст обращения широко распространяется. Сначала на центральном уровне: Государственное издательство (ОГИЗ) выпускает его шестнадцатистраничной брошюрой с тиражом 300 000 экземпляров по цене в одну копейку{246}. В Выксе обращение опубликовано в приложении к местной газете «Окский рабочий». В самом Нижнем Новгороде издается книжечка с текстами Сталина и обращением Центрального Комитета. На некоторых заводах, таких как «Красный пролетарий» в Москве, рабочим розданы 600 экземпляров обращения, при том, что общее число работающих на заводе — 900.{247} В Растяпино некоторые коммунисты собираются для обсуждения этих текстов во время обеденного перерыва в красных уголках, организуют встречи в рабочих общежитиях. Не оставлены без внимания и крестьяне, среди них тоже предполагается проводить собрания.

Результаты этих усилий — умеренные: так, коммунисты Нижегородской области, похоже, были относительно хорошо ознакомлены с новым текстом, даже если, по признанию одного местного руководителя, «ввиду недостаточности материала, точно установить [активность партийных масс при проработке вопроса о самокритики] нельзя»{248}. Остальное население, которое могло прочитать обращение в газете или услышать его во время собрания на работе, охвачено кампанией в меньшей степени. Представляется, что в собраниях по обсуждению обращения участвовало немного народу: в Красных Баках сорок девять собраний охватили в общей сложности менее 2000 человек (т. е. это были немногочисленные встречи с количеством участников около 40).

Движение, следовательно, стартует с трудом. Некоторые организации откровенно затягивают дело и удовлетворяются принятием успокоительных, чисто формальных резолюций, как это было, например, в Саратовской области:

«На призыв ЦК откликаемся и чистосердечно обещаемся впредь правду о наших всех больных местах говорить прямо, а не так как это было до сих пор, из-за боязни шептались по углам»{249}.

Эти первые, относительно маловыразительные реакции дают основания Петерсу, влиятельному члену Центральной контрольной комиссии, иронически высказаться относительно хода кампании:

«Дело в том, что эта самая критика проводится таким образом: ЦК партии дал директиву, выпустил циркуляр, кое-где его обсуждали, а большинство обсуждало таким образом: звонят из райкома, поезжай на завод, делай доклад о самокритике. Говорить о том, чтобы подработать материал было можно, не приходится, никаких директив не было в каком направлении делать доклад»{250}.

Согласно той же логике, один из инспекторов Центральной контрольной комиссии в конце августа 1928 года не может удержаться от замечания, что «хотя все рабочие читают газеты, но именно моменты, касающиеся обращения ЦК, как то прошли мимо их внимания»{251}.

Между недоверием и враждебностью

Относительная вялость собраний объясняется, быть может, страхом перед репрессиями:

«Можем ли мы критиковать, например Губком. Где же границы наших возможностей. Мы находимся в паршивом положении»{252}.

Собрание, организованное в Москве на фабрике Гознака, является в этом смысле весьма показательным.

«Докладчик от райкома сделал достаточно живой и обстоятельный доклад. Вопросов по докладу почти не поступало, за исключением вопроса “как будут поступать с теми, кто преследует цели самокритики?” Докладчик ответил на вопросы — прошло несколько минут — выступающих нет. Партийцы мнутся, и беспартийные также не выступают. Тогда докладчик спросил у собрания — может быть, он сделал плохой доклад и поэтому никто не хочет выступать? После этого выступил один партиец с общими словами о том, что лозунг партии хорош. Другой выступивший за ним партиец то же самое, отделался общими местами, что, дескать, лозунг ЦК надо проводить в жизнь и т. д. Наконец, один заикнулся, что нельзя за самокритику преследовать. Он указал на оказавшийся верным факт, что за воротами очутились все, кто активно выступал против администрации, и объяснял его известным нажимом»{253}.

Таким образом, в начале августа кампания еще не принесла особых плодов: Центральная контрольная комиссия рассылает по стране инспекторов, чтобы понять причины этой относительной неудачи и попытаться извлечь из нее уроки. В связи с этим было собрано значительное число документов, и мы располагаем первоклассными источниками.

В то же время страна, кажется, кипит желанием высказаться, особенно на заводах, где велик процент сезонных рабочих, напрямую связанных с деревней. Один из инспекторов, направленный в трамвайное депо им. Русакова, выслушивает от рабочих, что «рабочим некого критиковать — администрацию они уже давно раскритиковали, а им хотелось бы критиковать кого-нибудь повыше, например, политику партии в отношении хлебозаготовок и т. д.»{254} Еще более напряженное положение на электрозаводе в Москве[79]. Выступающий, некто Бурьян сталкивается с враждебной толпой сезонных рабочих на собрании в более чем четыреста человек 27 июня 1928 года. И в своих записках[80], и в выступлениях участники дискуссии высказываются совершенно откровенно. Первый же из выступающих набрасывается на Бурьяна за «костюмчик», который, говорит он, «пожалуй, что стоимостью подороже моего дома вместе с коровой». Он также обрушивается с критикой на аграрную политику власти. В этом его поддерживает толпа: «давай, давай, говори <…> это наш…» Несколько человек присоединяются, говорят о том, что в деревнях уже почти голодают в результате принудительного сбора зерна. В записке даже задают вопрос:

«Скажите пожалуйста можно ли голодного человека убеждать вашей критикой, если он сидит голодный. Но нам говорят очень весело в Москве живут?»{255}

Несколько членов партии пытаются им возражать, повторяя аргументы в духе «линии партии»: «Ведь кулак прежде всего тот, кто эксплоатирует и открыто, и главным образом, скрытно беднейшее крестьянство, заставляет работать на своей земле». Их немедленно и резко одергивают, как следует из протокола собрания:

«…крик, шум — говорить не дают, крики — “долой, довольно, садись… брось сказки рассказывать” Председатель ставит на голосование — дать ему продолжать говорить или нет — голосование показывает, что говорить не давать!»{256}

Протестующие даже мешают оратору, который, похоже, никак не ожидал такой реакции, завершить свою заключительную речь. Он вынужден замолчать и сесть. В голосовании по итоговой резолюции, приветствующей и поддерживающей обращение Центрального Комитета, участвуют только члены партии, а все остальные воздерживаются.

Но не следует переоценивать подобную недоверчивую и даже враждебную реакцию, случается, что обращение понимают и принимают всерьез, и начинается настоящая дискуссия. И тогда самокритика ведется как в устной, так и в письменной форме. На собраниях от рабочих ждут, чтобы они публично рассказали, что не так на их рабочем месте. И когда они поддаются и вступают в игру, их любимой мишенью оказывается руководящий состав предприятия.

Но высказывать свои замечания вслух все же трудно, и, следовательно, такая форма критики остается ограниченной. Самокритика разворачивается в основном на страницах газет — благодаря специальной рубрике, появившейся в «Правде» в марте 1928 года, а затем постепенно распространившейся на большинство газет страны: «Листки РКИ»[81]. Они занимают целую полосу центрального органа партии, публикуются несколько раз в месяц, их цель — «бороться с бюрократизмом», опираясь на массы. Каждый номер «Листков РКИ» содержит 10 или 15 статей обличающего характера в форме журналистского материала или в форме писем советских людей.

Правдивость присылаемых сообщений перед публикацией не проверялась. Расследование проходило после, и итоги его могли пройти сообщением в одну строчку в рубрике «Результаты» на той же странице. Опровержения, если таковые были, часто появлялись два или три месяца спустя после появления разоблачительной статьи. Вначале эти «Листки» были лишь инструментом популяризации деятельности РКИ. Но очень быстро они становятся важнейшим посредником в интересующей нас кампании. Слово «самокритика» появляется в «Листках» газеты «Правда» на следующий день после апрельского пленума{257}. Затем, в первые месяцы кампании, «Листок» появляется каждые два или три дня (девять номеров в июне{258}, восемь в августе, девять в сентябре). Конкретный тон всей кампании эти страницы задают в значительно большей мере, чем другие тексты.

Подобная публичная критика приобретает широкий размах в прессе, и в конце концов начинает присутствовать повсеместно. Так, «Печатник», издание профсоюза типографских работников, открывает рубрику, посвященную публикации «корреспонденции». Постепенно, эта рубрика становится «основным отделом журнала», в котором с апреля по август 1928 года появляется более ста двадцати статей{259}. В этих условиях поток писем в газеты и отделы жалоб растет: если в мае 1927 года «Рабочая газета» получила 2200 писем, то в мае 1928 года таких писем было уже 5500. То же произошло с «Нашей газетой», которая стала получать вместо ста — ста двадцати писем в день почти двести{260}. В Ленинграде «Ленинградская правда» получает от 100 до 110 писем в день, тогда как до июля их приходило 40–50{261}.[82] Скромнее обстоят дела в отделе жалоб Симферополя, который получает 230 писем в июле 1928 года против 131 в апреле{262}. То же самое — в Харькове или Саратове, где «Поволжская правда» получает 2322 письма в октябре 1928 года, т. е. в шесть раз больше, чем в апреле{263}. Помимо общеполитических газет, в работе участвуют многочисленные заводские издания: и специальные газеты[83], а также стенгазеты. Они являются важной движущей силой кампании благодаря своей близости к месту событий и скорости реакции.

Внедрение самокритики

Несмотря на не очень уверенный старт кампании, сопротивление со стороны тех, кто являлся ее непосредственной мишенью, т. е. управленцев в экономике, достаточно значительно. Это можно увидеть даже после беглого обзора опубликованных в прессе в первые месяцы кампании статей и писем: в 78% статей в пяти крупнейших ежедневных советских газетах[84] речь идет о руководящих кадрах предприятий, в то время как лишь в 1,3% публикаций содержится критика ответственных партийных работников и в 2,6% — профсоюзных деятелей{264}.

В опубликованном 3 июня обращении ничто не предвещало столь яростной атаки. Мы помним, что в нем говорилось о значительно более разнообразных возможных мишенях. Руководящие работники промышленности категорически не признают этих попыток поставить под сомнение их авторитет. Так, в Ленинграде

«Один хозяйственник на одном из собраний в ответ на выступление партийца, указывающего на непорядки на заводе, выступил и сказал, что этот партиец по существу не достоин быть членом партии, что он сукин сын, сволочь, ему следует пустить пулю в лоб и т. д. Это выступление вызвало целый ряд протестов»{265}.

Отчеты о развертывании кампании переполнены примерами того, как руководящие работники, чье положение пошатнулось, защищают себя. Называть такое поведение принято выражением «зажим самокритики», которое входит в моду в СССР. Те, кто не смеет так уж жестко противиться новой кампании, ограничиваются застенчивыми возражениями, так как, по-видимому, не очень знают, как им быть:

«Хозяйственники целесообразность лозунга не отрицают, но с их стороны нет достаточной поворотливости. <…> Бывает критика для критики иногда и нездоровая. Надо организовать массу вокруг этого вопроса и только таким путем мы достигнем положительных результатов…»{266}

Эта контратака направлена не только против рабочих, которые осмеливаются критиковать начальство, но и против журналистов, которых часто обвиняют в том, что они перебарщивают. На собрании областного партийного комитета Ленинграда накал страстей между руководящими работниками промышленности, угрожавшими коллективной отставкой, и сотрудниками «Ленинградской правды» достиг такого уровня, что один из свидетелей употребляет столь сильное слово как «мордобой»{267}.

Хозяйственники в промышленности не единственные, кого шокируют формы новой кампании, и сопротивление, пусть и менее яростное, возникает и внутри самой партии. Оно может принимать форму устных замечаний, «дружеских советов» тем, кого подозревают в излишнем усердии. Секретарь окружного комитета так советует журналисту:

«Лучше перестань, пока не поздно, заниматься такой критикой. Имей в виду, что критикующих мы выявим через ГПУ»{268}.

Некоторое беспокойство присутствует и в официальных текстах, в протоколах собраний. Многие ячейки Саратовской области предостерегают от возможных непредсказуемых последствий этой кампании «нетоварищеских методов полемики», сопротивление которым требует «жесточайшей борьбы»{269}.

На местах партийные работники устанавливают достаточно четкие рамки и контролируют работу газет. Главный редактор «Красной газеты», одного из массовых ежедневных изданий Ленинграда, горько на это сетует. Многие расследования, начатые его газетой, пришлось прекратить под давлением областной контрольной комиссии, областного комитета партии или областного исполкома, чтобы не «восстанавливать массы»{270} против той или иной властной инстанции. Наложить запрет на публикацию можно было простым телефонным звонком{271}. Другим обстоятельством, тормозившим разоблачительную деятельность газеты, была невозможность довести расследование до конца: учреждения, которые должны бы были сотрудничать с журналистами (областная контрольная комиссия, прокуратура, ГПУ) информацию им не давали{272}.

Время сомнений (лето 1928 года)

Первая, очень двусмысленная, попытка отреагировать на это неявное беспокойство — статья Сталина в «Правде» от 26 июня 1928 года,, озаглавленная «Против опошления лозунга самокритики»{273}. В этом тексте, начиненном цитатами из Маркса и Ленина, Сталин старается определить границы, за которые движению не следует выходить, подчеркивая при этом его важность. Он снова говорит о значимости нового движения, о том, что оно жизненно необходимо для большевистского государства, в частности в контексте «обострения классовых отношений как по линии внутренней, так и по линии внешней». Ссылки на Шахтинское дело совершенно недвусмысленны. Тем не менее некоторое отступление от предыдущих высказываний намечается, когда генсек предлагает различать два типа самокритики.

«Нам нужна не всякая самокритика. Нам нужна такая самокритика, которая подымает культурность рабочего класса, развивает его боевой дух, укрепляет его веру в победу, умножает его силы и помогает ему стать подлинным хозяином страны. <…>

Но есть и другого рода “самокритика”, ведущая к разрушению партийности, к развенчанию Советской власти, к ослаблению нашего строительства, к разложению хозяйственных кадров, к разоружению рабочего класса, к болтовне о перерождении. К такой именно “самокритике” звала нас вчера троцкистская оппозиция. Нечего и говорить, что партия не имеет ничего общего с такой “самокритикой” Нечего и говорить, что партия будет бороться против такой “самокритики” всеми силами, всеми средствами».

Таким способом Сталин обеспечивает себе возможность обуздать тех, чья критика в силу определенного стечения обстоятельств не понравится власть имущим. Он также выделяет различные формы извращения самокритики, в частности в том, что касается частной жизни. Опираясь на примеры из печати, он считает не относящейся к делу критику пьянства или сексуального поведения — так, одна из иркутских газет будто бы назвала несдержанность в половой жизни «буржуазным злом»! Особое внимание Сталин уделяет критике хозяйственных кадров и словно бы защищает их: «Разве трудно понять, что,самокритика нужна нам не для травли хозяйственных кадров, а для их улучшения и укрепления?» Но эта словесная игра носит более чем двусмысленный характер: в той же самой статье Сталин указывает, что следует принимать во внимание разоблачительный материал, содержащий хотя бы 5% правды.

«Конечно, мы не можем требовать, чтобы критика была правильной на все 100 процентов. Если критика идет снизу, мы не должны пренебрегать даже такой критикой, которая является правильной лишь на 5–10 процентов».

Это грозная фраза. Она надолго становится источником беспокойства для руководителей советской промышленности. Чтение подобной статьи не могло ни успокоить тех, кто был мишенью самокритики, ни способствовать расширению самой кампании.

Это беспокойство очень ярко проявляется во время пленума Центральной контрольной комиссии, который состоялся в Москве 27 августа 1928 года и был посвящен обсуждению кампании самокритики и ее первым шагам{274}. Положение руководящих работников в промышленности, хозяйственников находится в центре дискуссии: многие выступающие резко высказываются[85] по поводу дестабилизирующих последствий критических выступлений рабочих. Обмен мнениями состоялся весьма оживленный, как подчеркивает один из делегатов: «Мы, рабочие заводов, думали на местах, что только там у нас такая паника о самокритике, а она, оказывается, и сюда проникла»{275}.

Первый же оратор после основного докладчика, Лебедя, немедленно переходит к атаке. После нескольких слов о необходимости и значении кампании, он перечисляет пункты, составляющие ядро требований «хозяйственников»: вред, наносимый трудовой дисциплине; право на безделье, которое начнет маячить благодаря этой кампании; отсутствие положительных результатов в производственном процессе{276}. Он также ставит вопрос об опровержениях, которые никогда не публикуются, о праве на ответ, которое остается мертвой буквой. Как видим, управленцы в ходе это кампании оказались между молотом и наковальней: «с одной стороны — самокритика, с другой стороны — критика и беспощадный нажим со стороны треста, со стороны ВСНХ, со стороны правительственных организаций…»{277} и в полной растерянности. Некоторые доходят даже до того, как сообщает другой выступающий, незадолго до этого приехавший из Дагестана, что увольняются, потому что не выдерживают больше пребывания в «атмосфере самокритики»{278}.

Вопрос о праве на ответ{279} был, по-видимому, особенно важным, и ему посвящены многие выступления. Один из трестов даже создал специальную должность: в обязанности занимавшего ее входило просматривать статьи, публиковавшиеся в четырнадцати областях, и в случае необходимости- писать и публиковать опровержения{280}.[86] Обсуждалось также наказание за сообщение лживых сведений. Безо всякого косноязычия, свойственного официальным текстам, выступающие признают существование заинтересованных доносчиков и безнаказанности:

«Я полагаю[87], что необходимо нашей печати учесть, что многие пишут очень часто из-за личных счетов. Правильно сказал т. Назаров, что имеются борзописцы, которые пишут лишь ради того, чтобы напакостить кому-то, а на деле при проверке оказывается, что в таких заметках весьма мало правды бывает. (Тов. Шотман: а привлекают их к ответственности за это?). Привлекали, но очень слабо…»{281},[88]

Вопрос о степени достоверности содержащейся в критике информации, очевидно, является центральным: те 5–10%, о которых говорил Сталин, принимаются с трудом, и многие стремятся истолковать слова руководителя в более широком смысле. Как же в самом деле терпеть если есть «частичка правды, [когда] в конце концов основное гнусная ложь, клевета»{282}? По мнению А. Сольца{283}, одного из влиятельных членов комиссии, разрешения на 95% вранья Сталин не давал{284}. Другие устраивают похожий на фантасмагорию торг относительно того, какое соотношение правды и лжи допустимо: от 20 до 30% — вот минимум, по мнению одного из выступающих{285}! Одно из решений, предлагаемое многими ораторами, это, конечно же, проверка выдвинутых обвинений до публикации материала. Со своей стороны, газеты прячутся за сталинскими цифрами, чтобы оправдать часто очень высокий процент ложных заметок. Астраханская газета «Коммунист» даже гордится тем, что она перевыполнила установленную Сталиным норму: 11,8% опубликованных статей оказались соответствующими действительности{286}!

В целом стиль публикаций становится предметом обсуждения в такой же степени, как и их содержание. Сталин в своей июньской статье открыл здесь большие возможности, осудив заглавия статей, звучащие как «рекламные лозунги», и обвинив их авторов в том, что они говорят «голосом не нашего класса»{287}. Сталин упоминает такие заголовки как «Одна рюмка тянет за собой другую», «Выстрел, который не раздался», «Бандиты двухспальной кровати», весьма точно отражающие тональность публикаций в центральной и местной прессе. Некоторые из участников ратуют за отказ от публикации подобного рода материалов: по их мнению, участие в кампании самокритики прессы вовсе не дает реализоваться праву и возможности защищать себя или же, если и дает, то в значительно меньшей степени, чем дискуссия на общем собрании{288}. Подверглись критике и персональные нападки:

«У нас характер нашей печати плох в том смысле, что она о наших недостатках говорит так, как будто это недостатки не наши, а какого-то Иванова, Петрова, как будто это не мы, это не мы делаем; а так, как, знаете, у человека есть такая черта, что, когда с ближним что-нибудь случается, то он некоторое удовольствие получает, что я все-таки лучше; если кто упал, то над ним смеются, думают, вот какой я ловкий, что я не упал. Так и о наших недостатках сообщают»{289}.

Сольц критикует также пресловутую ленинскую формулировку, широко повторяемую всеми средствами советской массовой пропаганды, относительно самокритики «невзирая на лица». Эта мысль, подчеркивает он, «иногда хороша, а иногда никуда не годится». Он пользуется также случаем, чтобы с высоты трибуны высмеять всех тех, кто множит цитаты из Ленина. Другие ораторы доходят даже до того, что предлагают подправлять тексты разоблачений, чтобы не разглашать имен тех, кто повинен в выявленных нарушениях. Один из делегатов пленума не может сдержать крик души: «Давайте соблюдать престиж наших советских работников, который более ценен, чем брехня подобных людей!»{290}

Противники кампании устремляются и по другому пути, открывшемуся после сталинской статьи: они настаивают на возможном использовании самокритики классовыми врагами и множат примеры выступлений бывших троцкистов, кулаков… Наконец, они предполагают отвлечь самокритику от ее обычных мишеней и предлагают направить «огонь самокритики» на самих рабочих:

«…необходимо сделать такое решение, в котором самокритика на предприятиях была бы направлена в сторону выявления недочетов в среде самих рабочих, в сторону поднятия дисциплины. <…> Необходимо, чтобы рабочие сами себя критиковали»{291}.

Все эти критические выступления остаются тем не менее под контролем, и к концу второго дня пленума постепенно верх берут сторонники официальной линии, которые приравнивают осуждение последствий самокритики к осуждению этой политики как таковой. А затем начинают персонально атаковать выступавших. Все предлагавшиеся ограничения кампании отброшены, в частности в речи Е.М. Ярославского, второго человека в организации{292}. Лебедь заявляет, что не может быть и речи о том, чтобы проводить расследование до публикации разоблачительного материала: «…это значит уничтожить самокритику»{293}, в то время как Ярославский полагает, что соблюдение необходимых бюрократических процедур приведет к потере времени и в результате защитит влиятельных людей за счет более слабых. Кроме того, имена «виновных» должны быть преданы огласке, так как рабочему необходимо показать «конкретного виновника и конкретные причины» выявленного недостатка{294}. Возражение относительно риска скатиться к контрреволюциии также отброшено на том основании, что массы умеют отделить зерна от плевел и знают, чем отличается «здоровая критика от враждебной»{295}. Даже вопрос о праве на ответ решается в пользу свободы критики: следует относиться к этим опровержениям «с осторожностью», потому что они слишком часто носят «отписочный канцелярский характер»{296}. Решено оставить без внимания замечания недовольных руководящих работников-производственников. Решение это вполне сознательное и ответственное. Сторонники самокритики не игнорируют и не уклоняются от решения проблем, существование которых практически отрицалось на пленуме ЦКК, они долго и тщательно обсуждали их на подготовительном заседании 18 августа 1928 года. Самые высокие партийные чины информированы об этих «извращениях самокритики в специальных циркулярах и докладах»{297}.

Таким образом, пленум принимает решение о продолжении и расширении кампании. В резолюции было твердо заявлено о необходимости не оставлять предпринятых усилий и разворачивать самокритику. Резолюция призывает мобилизовать все силы (партию, руководящих работников, комсомольцев, добровольцев, профсоюзы) на развитие этого движения. Критические замечания, прозвучавшие во время пленума, отодвинуты на второй план и выглядят малозначительными. Недостатки, названные вначале, — это не злоупотребления, а «недоработки». Роль прессы приветствуется и квалифицируется как «положительная», в то время как попытки навязать предварительную проверку критических материалов, которые публикует пресса, официально подвергнуты осуждению. Кроме того, заявлено, что должны быть привлечены «к самой суровой ответственности те работники и руководители аппарата, которые или сами преследуют, или допускают преследования за самокритику рабочих, рабкоров, работников производственных совещаний, контрольных комиссий»{298}. И хотя подтверждается необходимость предоставлять возможность для публикации опровержений, некоторые из них охарактеризованы как «лжеопровержения». Такая формулировка ставит под сомнение добросовестность тех, кто их пишет, и фактически является основанием для редактора отказаться от его публикации.

Уже после августовского пленума 1928 года вышла брошюра, в которой отметались все аргументы в пользу ограничений, которые могут быть наложены на самокритику. Автор брошюре подробно и аргументированно инструктирует, как следует заниматься самокритикой{299}. Размер этого текста (около 75 страниц) означает, что брошюра, по всей видимости, не предназначался для широкого публичного распространения, она обращалась прежде всего к руководящим работникам партии[89]:

«Но товарищи, сосредоточивающие все внимания на вопросах о “пределах”, о “критериях”, о “гарантиях” в области самокритики, действуют только на руку тем бюрократам и чинушам, которые в поисках мирного, беспечального существования и из боязни стать объектами критики, всячески тормозят проведение лозунга самокритики»{300}

Этот документ воспроизводит уже известные нам аргументы, отстаивает значение прессы, рабочих и крестьянских корреспондентов, призывает к усилению кампании. Редко где ее реальные цели были определены так явно, как здесь. Его автор, С.Б. Ингулов, открыто говорит, что развитие самокритики имеет целью ликвидировать другие формы протеста: забастовки и демонстрации{301}.[90]

Дальнейший ход кампании

Августовский пленум завершает период дискуссий, во время которых, как мы видели, были сформулированы основные проблемы, связанные с новой формой социального протеста, поддержанного властью. Однако пленум не покончил с недовольством и нареканиями. В декабре 1928 года РКИ Нижегородской губернии выделяет три типа руководителей — в зависимости от отношения к кампании{302}: первые в полной мере участвуют в кампании (составитель доклада специально отмечает, что таких руководителей «сравнительно мало»), вторые относятся к ней пассивно (таких руководителей большинство: они выслушивают критику, но ничего не делают для того, чтобы исправить выявленные недостатки) и, наконец, третья группа объединяет тех, кто открыто противится кампании («таковых также значительное количество»).

Население также до конца не осведомлено о тех возможностях, которые для него открываются, как о том свидетельствуют письма, полученные Лебедем после опубликования его речи в «Правде».

«Уважаемый товарищ ЛЕБЕДЬ!

Читая Ваш доклад, можно констатировать факты, что Вы действительно мало уделяете внимания существу работы, а руководствуетесь больше соображениями у себя в кабинете.

Разве Вам только теперь стало известно, что на селе есть партийный зажим?

Неудивительно, что когда читаешь Ваши доклады в центре о работе низов, то у Вас все это истолковывается на свой лад. Только и дело что встречаешь фразы — “Мы учимся. Мы открыли. Мы написали” А спросите сами себя — сколько от этих фраз пользы? Потому, что Вы только говорите, но делать — это под большим вопросом еще. Будет оно?

<…> Где же дело, а не слова? Мы не видим фактов, чтобы хотя одно преступление советские законы покарали как следует. Где же справедливость? За растрату в 12–25 тысяч — выговор, а за непослушание крестьянином Предсельсовета — один год принудительных работ. Дайте вывод.

<…>

Тов. Лебедь, одним словом у нас на заводах и на селе говорят о Ваших речах следующее:

“Говорить — это одна политика, писать — это другая политика, а делать — это совсем иная политика”»{303}.

Представляется, что в ходе кампании самокритики обретает форму первый компромисс, который будет неоднократно воспроизводиться впоследствии. Обратной стороной свободной, подчас яростной, критики оказывается ее бездейственность и отсутствие каких бы то ни было результатов. Это обстоятельство много раз подчеркивалось в отчетах и письмах, написанных в ту эпоху. Оно даже вызывает некоторое разочарование у рабочих: «какая польза собираться, говорить, кричать, когда все остается на бумаге?»{304} или у руководящих работников, которые настаивают на большей последовательности:

«У нас на фабриках получается такое положение, что директора делают, выставляют головотяпом, вором, жуликом, чем хотите, а он потом остается. Полнейшая дискредитация. Если тот директор, о котором писали в газетах, после этого остается на работе, что это означает? Это означает дискредитацию нашей самокритики, а кроме того, это подрывает доверие рабочего к общей постановке вопроса. Я считаю, что если в газетах появляются разоблачения, то они должны проводиться до конца, человек должен быть отдан под суд или снят и т. д. Раньше нужно проверить, а потом уже писать. К сожалению, т. Сольц, рабочий понимает так, что если директора охарактеризовали, как бесхозяйственника, головотяпа, а потом его оставили для руководства, — он потом на это плюет»{305}.

Симптоматично настоятельное требование августовского пленума 1928 года принимать меры и делать расследования обязательными. Директорам заводов предлагается проводить внутренние расследования по материалам опубликованных в стенгазетах статей; однако так случается крайне редко. Непросто бывает получить ответы и большой прессе: «Листки РКИ» и «Правда» вынуждены напоминать об их обязанностях тем, кто занимается такими расследованиями.

«Редакция обращается с просьбой к органам РКИ на местах и ко всем учреждениям и лицам, ведущим расследование напечатанных в “Правде” заметок, немедленно сообщать о результатах расследования и предпринятых мерах по устранению недостатков, непременно указывая, когда и в отношении каких лиц эти меры предприняты»{306}.

«Результаты» для подобной кампании довольно жалкие: увольнения, передача дела в суд, даже аресты — все это происходит, но в ограниченных пределах, хотя отсутствие статистики[91] не позволяет нам составить об этом более точное представление[92]. (Из 116 уже упоминавшихся статей в газете «Печатник» только 23 дали конкретные результаты, и при этом мы не знаем никаких подробностей, появились лишь «сообщения о снятии с работы, об аресте виновных, об устранении недостатков»{307}.) Итоги второй серии проверок в декабре 1928 года тоже не очень-то определенные: в Нижнем Новгороде говорится о «снятии с работы» или о «привлечении к судебной ответственности» «ряда руководителей», без каких бы то ни было подробностей{308}. Сосредоточение внимания на отдельных случаях заставляет усомниться в совокупных результатах кампании.

В 1928–1929 годах в прессе продолжают регулярно появляться статьи на эту тему, а в декабре 1928 года кампания самокритики достигает следующего пика: Центральная контрольная комиссия проводит новую серию проверок. Тем не менее сама кампания потихоньку идет на спад. В конце 1929 года центральные власти более не настаивают на ее продолжении. От самокритики не отказываются, но она отходит на второй план. Необходимость же контроля подчеркивается более чем когда-либо. Это ясно видно на примере откликов на публикацию в «Правде» 1 сентября 1929 года большой статьи, посвященной зажиму самокритики в Ленинградской области. Статья основана на материалах, собранных как самой газетой, так и отделом агитации и пропаганды Центрального Комитета ВКП(б) во время одной из проверок в «Красной газете»{309}. Подвергается сомнению позиция областной контрольной комиссии. Дело касается довольно чувствительной материи, так как, по словам самого Сталина, «ленинградская организация не есть сочинская или астраханская или бакинская организация»{310}. Сам генсек весьма рассержен на то, что под вопрос поставлена репутация «организации, представляющей надежнейшую опору ЦК». Сталин обвиняет одного из ответственных работников Центральной контрольной комиссии Ярославского, называя его «спортсменом самокритики»{311}. Чтобы выйти из тупика, Сталин хочет сберечь и козу, и капусту: не создавая впечатления разворота в пользу «бюрократов», он тем не менее намерен обозначить пределы возможной деятельности ЦКК. «Партийный отдел» этого органа ЦК партии ставят на место, ответственных за публикацию статьи отстраняют от работы{312}. А.И. Криницкий, заведующий Отделом агитации и пропаганды (АППО) ЦК предлагает сменить и главного редактора «Красной газеты», но без спешки: не следует давать оснований интерпретировать это увольнение как «ущемление самокритики»{313}. Стремление скрыть, что пришлось «наводить порядок», не должно оставлять у нас иллюзий: в конце 1929 года кампания по самокритике перестала быть приоритетной для режима[93].

Трудно оценить реальные итоги кампании: в официальных текстах упорно подчеркивается слабость движения, или то, что оно всего лишь развивается. В ноябре 1928 года один из руководящих работников ЦК еще задается вопросом, почему самокритика не охватила самые широкие массы{314}. В декабре того же года в Нижнем Новгороде результаты, как их оценивают на месте, «еще крайне недостаточны и слабы»{315}. Главный редактор «Красной газеты» в сентябре 1929 года радуется тому, что положение меняется, и наконец-то идет новая волна настоящей самокритики{316}.

Значение самокритики — прежде всего символическое. Впервые практика выявления недостатков в работе управленцев и руководящих работников становится публичной и получает одобрение властей. Действительно ли советские люди сделали своей эту форму выражения недовольства? Трудно говорить об этом в краткосрочной перспективе. Во всяком случае, они постепенно привыкают к возможности критиковать своих руководителей и в особенности — к возможности обвинить их в «зажиме самокритики».

В истории обращений советских граждан к власти кампания самокритики занимает ключевое место и демонстрирует, что руководство страны стремилось придать этому процессу публичный характер. Опираясь на такие, получившие распространение в двадцатые годы явления, как стенгазета, селькоры и рабкоры, кампания по самокритике выводит на первый план практику, которой только предстоит развиваться. Население вовлекается в нее пока весьма умеренно, но получает право сказать или написать о замеченных недостатках. Эта форма критики, идущей снизу вверх, сталкивается с многочисленным и многообразным сопротивлением со стороны тех, на кого она направлена: руководящих лиц партии и управленцев на предприятиях. В эту эпоху дискуссия еще возможна: она имеет яростный характер, и аргументы высказываются напрямую. Большевистские руководители[94] со знанием дела выбирают эту новую форму выражения недовольства, потому что она позволяет не прибегать к другим. Они принимают небескорыстные доносы, по большей части наполненные клеветой (на 95%), чтобы иметь возможность направлять поток критики в нужное русло. В самом деле, самокритика — это хорошо управляемый огонь, который не затрагивает верхушки власти и не ставит под сомнение избранную политику. При этом разоблачительная критика — не минутная вспышка. Как раз наоборот, руководители стараются придать ей постоянный характер.

ГЛАВА 5.

Сигналы

Обращение с жалобой к власти не является чем-то совершенно новым, однако кампания самокритики дает новый толчок развитию этой социальной практики. Ее цель — активизировать массы, побудить как можно большее число советских людей выявлять «ошибки» и «недостатки», говоря словами Сталина. Широкое распространение, которое получила критика, неизбежно вызывает вопрос, до какой степени она была организованной и отрежиссированной. Во время кампании 1928 года «хозяйственники» настаивали на определении границ возможной критики и форм, в которых она должна выражаться. Что происходит после первых, неуверенных шагов: критика становится относительно свободным и лишенным строгих рамок занятием, или, наоборот, для нее устанавливаются жесткие правила? Издавая брошюры и специализированные журналы, в которых содержатся как теоретические, так и практические советы[95], а также обращаясь к более широкой аудитории (передовицы и статьи в газетах, публикация писем, выступления), власть формирует официальный дискурс о критике. В какой мере в этой совокупности текстов содержится определение формы (стиля, лексики) и содержания (затрагиваемых тем) обращений к власти?

Разоблачать

В начале 1928 года состоялась дискуссия Максима Горького и рабочих корреспондентов на страницах «Рабочей газеты», а затем в «Рабоче-крестьянском корреспонденте». Отвечая одному из рабкоров на вопрос: «о чем писать в газеты?» «больше — о хорошем или плохом», Горький считает, что лучше уделять больше внимания положительным сторонам жизни, потому что «хорошее у нас так хорошо, каким оно никогда и нигде не было»{317}. По подсчетам редакции газеты, тезис, что следует писать «и о хорошем, и о плохом», преобладает почти в 400 полученных откликов. Между тем цитаты из писем, которые приводит газета и сам Горький, склоняют чашу весов скорее в сторону критики: «Самолюбованием заниматься некогда», — пишет некий товарищ Гольц. Кроме того, призывы писать об успехах не так уж многочисленны в официальных речах, а когда случаются, то за ними редко следуют практические действия. Начало выпуска «Листков РКИ», конечно же, сопровождается обещанием, что:

«“Листок” будет оказывать всемерное содействие хозяйственникам, руководителям производства и советских учреждений в использовании лучших достижений в работе, описывать хорошие образцы достижений на предприятиях и в советском строительстве, поощрять всякие конкретные шаги в деле рационализации производства и советского аппарата»{318}.

Это останется тем не менее благим пожеланием, и количество подобных статей, напечатанных в этом «Листке», было незначительными{319}. Призывы писать что-то иное, нежели жалобы или разоблачения, чаще всего носят чисто формальный характер: в руководстве, предназначенном для редакторов стенгазет, указывается, что газеты должны «также» содержать «полноценные, жизнерадостные, веселые»{320} заметки. Лишь начиная с 1938 года «Крестьянская газета» иногда пытается переориентировать своих корреспондентов. Редакция считает своим долгом и имеет обыкновение сообщать своим корреспондентам о ходе, которое получило их дело. Так, в апреле 1938 года, сотрудник газеты направляет одному из читателей следующее письмо{321}:

«Вынуждены были вновь обратиться в райком ВКП(б) с просьбой оградить от притеснений. Мы просим вас, тов. П., обязательно напишите нам, что конкретно будет сделано РК ВКП(б). Кроме того, мы выписку из вашего письма, где вы пишете о злоупотреблениях в колхозе и на ОТФ — мы направили районному прокурору.

Мы уверены, что сейчас у вас будут созданы нормальные условия для работы.

Ваше стремление установить с нами регулярную переписку мы приветствуем. Пишите нам о достижениях в колхозе, о методах работы лучших стахановцев. Приводите примеры, факты, цифры, характеризующие методы работы лучших людей колхоза.

Всего наилучшего».

Тем не менее в течение почти всего периода с 1928 по 1941 год власть побуждает прежде всего к разоблачениям. В ходе различных кампаний, проходивших в тридцатые годы, населению предлагают сообщать о несправедливостях, о недопустимых ситуациях и даже об отдельных людях. Советских людей просят сообщать властям прежде всего о недостатках, «писать о плохом»: именно это объединяет все анализируемые здесь тексты.

История одного исчезновения

Определяя явление, сталкиваешься прежде всего с проблемой его наименования. И действительно, в русском языке, как и во французском, слово «донос» шокирует. Таким образом, распространение доносительства начинается с исчезновения: исчезает само слово, обозначающего явление, — «донос». Оно полностью отсутствует в официальных текстах по меньшей мере до 1938 года. В советских словарях это слово редко приводится в чистом виде: оно почти всегда сопровождается эпитетом «ложный», заставляющим вспомнить, что советский закон карает за «ложный донос» наказанием до двух лет лишения свободы{322}. Сознательный отказ от употребления слова «донос» очевиден в ответе, данном во время чистки Академии наук в 1929 году, представителем Центральной контрольной комиссии (ЦКК), старым большевиком Ю.П. Фигатнером[96] человеку, который упрекает его в том, что он требует доносов:

«Но только что поставивший этот вопрос говорил, что мы здесь ставим вопрос о доносах. Я думаю, тов. РУДНЕВ, что я имею право желать, чтобы мой ответ вы выслушали, а не становились спиной к комиссии. Мы ни о каких доносах не говорим, это слово нами не употреблялось, этого слова в нашем рабочем лексиконе нет (Аплодисменты). Когда мы ставим здесь вопрос о выявлении недостатков, то мы его ставим не с точки зрения доносов. Нам, не имевшим отношения к науке, проведшим всю свою жизнь мимо университетов, наши университеты были тюрьма и каторга, мы тогда, в царское время применяли слово донос, когда доносили на рабочий класс, когда доносили на борцов за освобождение родины. Сейчас у нас этого слова в нашем лексиконе не существует. И поэтому, когда мы пришли к вам и просим нам помочь выявить недостатки, мы говорим не о доносах и не о кривой роже. Я хочу надеяться, что мое выступление вы поняли не так, как его понял тов. РУДНЕВ. Когда мы говорим о недостатках, нам это больнее, чем вам. И если мы боремся со своими собственными недостатками, то мы вправе требовать этого и от вас, работники в науки, чтобы и вы боролись с ними. Если мы не скрываем своих недостатков перед всем миром, мы вправе требовать от вас, скажите, что у вас плохого — это нам нужно — для исправления. Мы не доносов хотим, мы не спрашиваем, у кого какая рожа. И если вы тов. РУДНЕВ нам не поможете, без вас это сделаем. Есть ли еще желающие высказаться?»{323}

Речь идет о том, чтобы не допустить ни малейшего подобия между тем, что просят делать советских людей, и поступками, осуждаемыми с нравственной точки зрения. Слово «донос» отныне связывается с царским режимом: ту же мысль, что и у Фигатнера, мы находим в словаре Д.Н. Ушакова, изданном в Москве в 1935 году{324}. Именно поэтому заведующая Центральным бюро жалоб Мария Ульянова высмеивает в 1932 году иностранную прессу, которая сравнивает корреспондентов РКИ с «доносчиками»{325} или со «шпионами».

Это исчезновение сопровождается активным предложением замещающей и при этом намеренно расплывчатой лексики: факт информирования власти, таким образом, обозначается рядом более или менее взаимозаменяемых слов. Говорят о «заявлении», «заметке», «жалобе» и, главное, все чаще и чаще — о «сигналах». Напрасно было бы пытаться связать с каждым из этих слов специфическую форму письма или устного заявления. Тем не менее все эти слова — вне изучаемого здесь контекста — имеют конкретное значение и принадлежат к различным языковым сферам: «заявление» или «жалоба» относятся к сфере судопроизводства, «заметка» к журналистике.

То, что слово «сигнал» в конце тридцатых годов, в частности в 1937 году, получает самое широкое распространение для обозначения жалобы и доноса, свидетельствует о тенденции, идущей сверху, сделать по возможности нейтральным акт информирования власти. Это слово появляется прежде всего в газетных статьях:

«КК РКИ должны быть особо чуткими и внимательными к указаниям, критике и жалобам рабочих и колхозников, к сигналам печати»{326}.

Расширить лексическое поле использования слова «сигнал» в текстах, имеющих целью информировать власть, позволяет глагол «сигнализировать»: жалобы советских людей сигнализируют руководству о существовании той или иной проблемы.

«Бюро жалоб должны обобщать поступающие жалобы, сигнализируя о неблагополучных районах и участках работы руководящим органам и КСК»{327}.

Во второй половине тридцатых годов постепенно устанавливается связь между глаголом и существительным, и «жалобы, которые сигнализируют» становятся «сигналами». В официальном дискурсе используется отныне это слово, чтобы обозначить информацию, в которой идет речь как об ошибках в управлении, злоупотреблении властью:

«Так например, в сводке писем от 26.ХI.38 г. были сигналы о безобразиях на ряде заводов Свердловской области, о срыве выполнения плана, о неправильной политике местных организаций в области зарплаты (рабочим не выплачивалась зарплата 3 месяца), о браке продукции и т. д.»{328}

…так и о принадлежности человека к лагерю врагов СССР:

«Пленум считает, что руководство обкома партии и в первую очередь т. Криницкий, имея многочисленные сигналы о наличии в руководстве комсомола враждебных элементов <…>»{329}.

Слово «сигнал» в конце концов объединяет всю совокупность возможных смыслов, связанных с обращением к власти и информированием ее: оно означает как «жалобу» — оба слова часто взаимно заменяют друг друга, — так и «донос». Кроме того, тем же словом начинают называть как официальное высказывание (сигнал, газетная статья), так и информацию, поступившую от граждан. Наименование поступка носит, таким образом, очень общий характер: не существует никакого точного слова, но множество различных наименований. Тем самым эти слова теряют свой истинный смысл, перестают быть нравственно коннотированы. Советский человек, обратившийся к власти, чтобы сообщить ей о чем-нибудь, с трудом мог бы назвать свой поступок. Эта искусно поддерживаемая неопределенность имеет целью дать возможность доносить максимальному числу людей, лишить их ощущения, что они переходят некую моральную границу. Такую же цель преследует и определение возможных доносчиков.

Кто должен доносить?

Само существование возможности написать в государственный орган, чтобы указать на наличие проблем, представлено как право советских людей: М. Ульянова видит в этом «одну из важнейших форм развития советской демократии»{330}. Это и есть тот фундамент, на котором базируются все рассуждения с целью вовлечь в процесс доносительства максимально большое количество людей. Регулярно официальные тексты напоминают, что «наш закон полностью обеспечивает возможность приносить жалобы на любого государственного служащего»{331}. Нет необходимости быть «сотрудником газеты» или обладать особыми талантами, чтобы написать в нее. Чтобы не создавать впечатления, что существуют специалисты по сигналам в прессу, рабочие и сельские корреспонденты обречены на то, чтобы постепенно растворяться в массе:

«В рабкоры, селькоры не принимают и не зачисляют. Рабочий, пишущий в стенную или печатную газету называется рабочим корреспондентом (сокращенно рабкор), а крестьянин — сельский корреспондент (селькор). Рабкор это не чин и не звания, а общественная работа»{332}

Отныне «рабочий, работница, крестьянин, крестьянка, служащий, каждый труженик может и должен писать в наши стенные и печатные газеты»{333}. Точно так же «все» могут обращаться в бюро жалоб{334}. Таким образом, это относится к самым широким слоям общества: говорят о «массах», о «трудящихся», обо «всех коммунистах и беспартийных». Не существует привилегированного статуса, дающего право писать.

Кампания самокритики ясно показала: подобное максимальное расширение практики рождает проблему врагов. Нужно ли давать слово тем, кто не является сторонником власти большевиков? Официально по крайней мере никакого клейма на жалобщиках не ставится: нет ни одного текста, в котором бы призывалось игнорировать письма или информацию из-за сомнительного социального происхождения или «неправильных» политических взглядов. Соблазн учитывать эти обстоятельства существует, как мы увидим, во время работы над жалобами и проявляется публично при обнародовании «результатов» проверок. Нередко случается, что обвинения отбрасываются на том основании, что они являются «клеветой», исходящей от классовых врагов. Тем не менее, когда на одном из совещаний бюро Комиссии советского контроля вопрос ставится открыто: следует ли рассматривать жалобы крестьян-одиночек с такой же скоростью, как и жалобы колхозников? — ее председатель Н. Антипов дает однозначный ответ{335}:

«Тут делался упор, что жалобы единоличников. Это не может быть аргументом того, что их можно затягивать разбором. Чья бы жалоба не была, ее надо разобрать и если жалоба неправильная, сказать, что отклоняем».

Начиная с пленума Центрального Комитета в январе 1938 года официальный дискурс меняется и весьма двусмысленно, можно наблюдать, как увеличивается число рассуждений по поводу угрозы, что сигналы будут использованы злонамеренными лицами, например, в «Правде» от 19 января 1938 года:

«Известно, далее, немало фактов, когда замаскированные враги народа, вредители-двурушники в провокационных целях организуют подачу клеветнических заявлений на членов партии и под видом «развертывания бдительности» добиваются исключения из рядов ВКП(б) честных и преданных коммунистов, отводя тем самым от себя удар и сохраняя себя в рядах партии»{336}.

Кадровый отдел Центрального Комитета партии, обращаясь к органам, занимающимся расследованием доносов, настаивает на необходимости наказать этих «клеветников и провокаторов» и «тщательно разобраться»{337} в содержании обвинений. Эти оговорки, новые и совершенно реальные, касаются, однако, лишь коммунистов, а не всего населения.

Но в том, что касается высказываний, открыто адресованных всему обществу, клеймо не ставится ни на ком: обращаться к власти могут все. Конечно же, приветствуется, чтобы советские люди подписывали свои «сигналы» и указывали адрес — в доказательство своей искренности и честности[97]. Однако анонимность писем вовсе не подвергается систематическому осуждению. Официально личность доносящего менее важна, чем раскрываемые им сведения, как о том напоминает инспекторша Центрального Комитета профсоюзов, командированная в Горький:

«В первые дни моего приезда сюда, моей задачей было поговорить с теми людьми, которые написали это заявление. Но заявление оказалось анонимным. Товарищи, которые были опрошены, говорят, что не знают, кто писал. Для нас коммунистов не важно, кто это писал, а важны сами факты»{338}.

Не только не существует документов, в которых бы подвергалась критике анонимность доносов, она даже поощряется властью. Начиная с 1929 года И.И. Шитц[98] упоминает в своих дневниках плакаты, висевшие в коридоре одного высшего учебного заведения: они призывали студентов «сообщать, даже без подписи, факты из деятельности профессоров»{339}. Чуть позже, во время уже упоминавшейся чистки Академии наук[99], представитель ЦК уточняет:

«Мы надеемся, что к нам будет поступать целый ряд заявлений в письменном виде, касающихся работы Академии, для чего мы вывесим специальные ящики, запечатанные, которые не может никто вскрыть, кроме членов комиссии. У нас могут быть и анонимные заявления, в которых будет указан целый ряд фактов, эти факты мы будем проверять и, если они подтвердятся, мы их вынесем на обсуждение общего собрания сотрудников. Таким образом, если к нам будут поступать заявления, мы их доведем до сведения собрания, если сотрудники пожелают, мы фамилии их указывать не будем, хотя, повторяю, каждый сотрудник будет находиться под нашей защитой»{340}.

И хотя документальных свидетельств о призывах к анонимным доносам не так уж много, мы не находим и открытого осуждения подобной практики. Терпимость в этом вопросе очевидна. Она менее очевидна по отношению к другому способу самозащиты: когда человек скрывается, не утаивая свое имя, но стараясь затеряться в массе подписей под коллективным письмом.

Может ли письмо-обращение к власти быть групповым поступком, или оно должно всегда исходить от отдельного человека? Этот вопрос никогда всерьез не ставится в публичных выступлениях власти. Нет, насколько мне известно, ни одного официального текста, где определялось бы, должен ли автор сигнала быть коллективным. Но в следующем конкретном эпизоде обращает на себя внимание весьма красноречивая особенность словоупотребления. В ходе заседания бюро Комиссии советского контроля в декабре 1936 года Н. Антипов берет слово для того, чтобы раскритиковать коллективное письмо, направленное в КСК[100]. Письмо это на самом деле — жалоба, но прежде чем отправить его, авторы «собрали» подписи. Таким образом, они направили «петицию», чего власть, по мнению Антипова, допустить не может. Слово «петиция», следовательно, используется, чтобы опорочить текст коллективного автора: для власти «пойти собирать подписи» значит «создавать общественное мнение», а на это «никто не имеет права». Это не означает, однако, что существует запрет и ведется систематическая борьба с коллективными письмами, их обычно допускают. Но власть самим выбором употребляемых слов отмечает предпочтение, отдаваемое ей индивидуальному письму.

Ограничения устанавливаются, однако, по возможности незаметно, и публичный дискурс настаивает, скорее, на отсутствии препятствий, чем на желаемых для власти границах. Максимальное расширение пространства доносительства происходит также за счет умножения возможных получателей «сигналов» населения.

Куда доносить?

Обращаться на самом деле можно много куда, это, впрочем, важнейшая характеристика доносительства в СССР в тридцатые годы. Сбор доносов ни в коем случае не является прерогативой одной только политической полиции. Возрожденный институт доносительства опирается на целую сеть, созданную в двадцатые годы и описанную нами выше. Речь идет о том, чтобы сделать эту сеть основой для выстраивания новой практики[101]. В различных публичных призывах конкретные детали («куда следует направлять сигналы?») чаще всего отходят на второй план. Так, в обращении Центрального Комитета от 3 июня 1928 года, хотя и указывается, о каких вредных явлениях следует сообщать (алкоголизм, бюрократизм и т. д.), но не сообщается, куда должна быть направлена эта критика (даже если некоторые структуры, среди которых особенно выделяется РКИ, все же упомянуты). Трудно отыскать в этих текстах разграничительные признаки, согласно которым о том или ином нарушении следует сообщать в тот или иной орган. В своей практической деятельности институты, работающие с «сигналами», до некоторой степени осуществляют эту сортировку — уже по факту, и мы это увидим, но официальный дискурс и здесь поддерживает относительную неопределенность.

Нет также никаких указаний на связь со статусом автора: кому следует писать, если ты крестьянин? Если ты коммунист или горьковчанин? Некоторые печатные органы имеют относительную специализацию, тем самым и их потенциальные корреспонденты: так, например, обстоит дело с заводскими газетами или с «Крестьянской газетой». Они адресованы, следовательно, ограниченной аудитории. Так же обстоит дело с территориальной адресностью: и здесь тоже, по умолчанию, следует обращаться в самый близкий «пункт приема». Но в этом вопросе никто ни на чем не настаивает. Во всем царит полная неопределенность. Можно даже задаться вопросом, насколько характерными являются соображения Н. Антипова, который считает, что коммунисты должны вести себя особенным образом:

«Теперь о поведении коммуниста, который писал заявление и письмо в газету. Это поведение во всяком случае не члена партии. Такого коммуниста надо исключить из партии во что бы то ни стало, без всяких разговоров. Какой член партии имеет право так поступать? Если коммунист видит, что та или иная группа людей чем-нибудь не довольна, он обязан, как член партии, как честный гражданин, пойти в партийную организацию и сказать вызовите их поговорите, может быть можно как-нибудь улучшить дело, помочь людям, если нельзя помочь, можно разъяснить, а он вместо этого садится и пишет заявление. Это не член партии. Так член партии действовать не имеют права. Это или либералишко, или чужой человек. А потом люди запутались»{341}.

Публичный дискурс ни на чем не настаивает: он предпочитает напоминать о практике и предоставляет гражданину самому решать, кто будет адресатом его «сигнала».

В нормативных текстах можно найти несколько редких сведений о специализации различных инстанций приема. Роль бюро жалоб уточнена в постановлении об их учреждении: их задача — искоренять «бюрократизм и волокиту в государственных и общественных организациях и пренебрежительное отношение должностных лиц к запросам трудящихся»{342}. Расплывчатость формулировок допускает, между тем, свободное толкование. Эта нечеткость растет по мере увеличения количества бюро жалоб, поскольку в 1934 году в сферу их компетенции входят «различные недочеты нашей работы, <…> все возможные искривления линии партии и правительства» и, следовательно, целый спектр разнообразных проблем, «от мелкого, казалось бы, имеющего узко личный интерес факта несправедливости, допущенной по отношению к одному лицу, до вопроса, имеющего большое общественно-политическое значение»{343}. Реформа 1934 года могла бы стать поводом заново уточнить роль бюро, но официальные документы слово в слово повторяют прежние формулировки. Что касается писем в газеты, неопределенность входит в обыкновение с 1928 года, поскольку «прежде всего рабочий или крестьянин должен писать в газету о том, чем живет сейчас и что волнует ту фабрику, в которой он работает, или село в котором он живет»{344}. Специализированные партийные органы, в свою очередь, имеют более узкую компетенцию: контрольные комиссии разбирают только проблемы, касающиеся коммунистов. В момент своего создания в 1934 году партийная контрольная комиссия в Горьком, которая сменяет КК-РКИ, публикует объявление в местной газете, в котором уточняется, что в нее следует обращаться в случаях, касающихся «нарушения парт, дисциплины и парт, этики»{345}, что оставляет, нельзя не признать, широкий простор для деятельности возможных корреспондентов. Таким образом, некоторое молчаливое распределение существует (бюрократические проблемы в основном находятся в компетенции бюро жалоб, отклонения политические — в ведении ОГПУ или позднее — НКВД), но никаких строгих рамок не навязывается, и никаких попыток заранее определить адресность писем и заявлений советских людей не делается.

Помимо «точек приема информации» общего назначения, которые пропагандируются шире всего, начиная с 1933 года множатся специализированные органы. Так, в 1933 году крестьянская жалоба только на уровне районного исполнительного комитета может быть рассмотрена или бюро жалоб РКИ, или областной сельской администрацией, или земельным отделом комитета{346}. Существует, кроме того, множество специализированных управлений, каждое из которых располагает службой или сотрудником, в чьи обязанности входит работа с жалобами. Так обстояло дело в 1934 году в Сормовском районе Горького — в окружном совете и в его отделах образования, социального страхования, жилищно-коммунальной службы, в различных службах снабжения, в прокуратуре, в налоговой службе, в сберегательной кассе, в службе здравоохранения, на почте, в рабочих магазинах нескольких заводов, в дирекции некоторых заводов, в специализированных мастерских этих же заводов{347}.

Власть решает регулярно рассказывать о работе этих разнообразных учреждений. Большинство из них выходит на первый план, начиная с 1928 года: появление «Листков РКИ» в «Правде» в марте 1928 года позволяет напомнить, что Рабоче-крестьянская инспекция является «органом борьбы за улучшение и переделку всего государственного аппарата» и просить о «самой активной массовой поддержке трудящихся». Инспекции представляется максимальная возможность заявить о себе: одна полоса центрального печатного органа несколько раз в неделю (обычно 2 или 3) в течение двух лет. Тем более что эти полосы в конце августа 1928 года начинают перепечатывать «в подавляющем большинстве губернских и окружных газет»{348}, где еще долго продолжают публиковаться — даже после того, как давший им жизнь центральный образец канет в лету{349}. Хотя сотрудники РКИ и не являются постоянными авторами этих страниц, с их помощью удается умножить число примеров эффективной работы инспекции и тем самым побудить читателей сотрудничать. Роль ККРКИ[102] как на центральном, так и на местном уровне, усилена их участием в различных чистках, организованных в конце двадцатых годов: чистка партии в 1929–1930, затем в 1933, а роль РКИ — участием в чистке администрации («советского аппарата»), начавшейся в 1928–1929 годах. Впоследствии РКИ постепенно сходит со сцены, уступая место бюро жалоб, поначалу бывшими всего лишь одним из ее отделов, но начиная с 1932 года выдвинувшимися на первый план.

Очень слабые в двадцатые годы бюро жалоб начинают играть значимую роль в системе информирования власти в 1928 году, в момент создания Центрального бюро жалоб, единого для СССР и РСФСР{350}. Именно эта организация впоследствии будет координировать и контролировать работу всех бюро жалоб на территории советского государства. За созданием Центрального бюро немедленно следует кампания в печати. «Правда» публикует в июне 1928 года призыв к добровольцам, желающим участвовать в работе бюро. Пропаганде их деятельности способствует и развернувшаяся кампания самокритики.

За громогласным началом следуют несколько лет относительно незаметной рутинной работы, и лишь в 1932 году бюро жалоб выходят на первый план в связи со «всесоюзным пятидневником смотра-проверки работы бюро жалоб» (с 9 по 14 апреля). Речь идет об общесоюзной кампании, в ходе которой проверялась работа всех учреждений, в чьи обязанности входило работать с жалобами. Особый вес кампании придавало то, что в связи с ее началом в «Правде» 7 апреля была опубликована статья Сталина. Кроме того, на заводы были отправлены специальные представители для организации общих собраний, на которых они разъясняли функции таких бюро{351}.[103]

С тех пор о роли и важности бюро жалоб напоминают регулярно: например, в июне 1933 года проводится собрание их областных руководителей. Это собрание еще раз стало предлогом для широкой рекламы работы этих учреждений в местной и центральной прессе, так как на нем присутствовали важные деятели, такие как глава государства М.И. Калинин, прокурор СССР А. Вышинский, нарком юстиции РСФСР Н. Крыленко, а Центральная контрольная комиссия приняла резолюцию о задачах, формах и методах работы бюро жалоб и их уставах. Столкнувшись с некоторыми препятствиями{352} во время реструктуризации органов контроля, проводившейся в 1934 году, бюро жалоб продолжают свою работу несколько более незаметно. Являющиеся структурой Комиссии советского контроля (КСК), они с тех пор образуют непременный фон политической и социальной жизни страны{353}.

Место других инстанций приема писем и заявлений, таких как газеты или секретариаты политических деятелей, определилось уже давно и прочно и для успешной деятельности не требуется никаких специальных усилий со стороны власти. В официальных сообщениях лишь оценивается степень их эффективности. В ходе различных проверочных кампаний контролируют работу с сигналами, которую ведут эти структуры. Рассуждения о неудовлетворительной работе (поскольку, чаще всего проверки эти завершаются выводами о плохой работе проверявшихся структур) парадоксальным образом направлены на то, чтобы стимулировать население обращаться в эти инстанции: регулярно заявляя о своем желании заставить систему работать лучше, власть продлевает ее существование. Так, мы сталкиваемся с множеством текстов, которые призывают улучшить «действенность писем»{354} рабочих. Статья, опубликованная в одном из первых «Листков РКИ», достаточно красноречива: в ней описан секретариат М.И. Калинина и огромный успех его работы. Многие крестьяне готовы предпринять далекие и дорогостоящие поездки, чтобы поговорить с руководителем страны. Статья тем самым рекламирует этот центральный для образа власти, внимательной к мнению населения, институт. Но самое интересное то, что статья не ограничивается добродушным описанием. В ней утверждается, что сам этот успех таит в себе проблему и свидетельствует о том, что имеет место «недостаточно внимательный подход местных органов власти или представляющих ее работников к жалобам, запросам и нуждам обращающихся к ним людей»{355}.

Позже партия возвращается к этой теме: в марте 1936 года выходит постановление Центрального Комитета{356}. В нем идет речь о наказании двух газет за работу с жалобами трудящихся. Упрекают эти издания в тех же недостатках, которые отягощают работу всей системы (медлительность, тяжеловесность и неэффективность). Указывая пальцем на конкретные газеты и строго наказывая их руководителей (увольнение, исключение из партии), власть стремится создать впечатление, что хочет улучшить систему в целом. Тема недостатков в работе не сходит со страниц «Правды», особенно в 1937 году.

Было бы преувеличением сказать, что в этом хоре призывов к доносительству «органы» занимают привилегированное место. Конечно, такой уж необходимости делать им рекламу нет, они достаточно известны и без того: донести в политическую полицию на человека, чье поведение отклоняется от общей нормы, — это «сообщить куда следует»! Время от времени власть призывает добропорядочного гражданина исполнить свой долг, но доносы в НКВД становятся заметным социальным феноменом в эпоху «Большого террора». Вокруг руководителя этого Наркомата Н.И. Ежова создается настоящий культ личности; в декабре 1937 года страна празднует, с широким освещением в прессе, двадцатилетие органов, и по этому случаю А.И. Микоян заявляет: «Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его»{357}.

Можно найти целый ряд открытых призывов сотрудничать с НКВД, подобных тому, который «Правда» опубликовала 18 июля 1937 года:

«Массы трудящихся знают, что Наркомвнудел, возглавляемый тов. Ежовым, — это неусыпный страж революции, обнаженный меч рабочего класса. Весь народ держит в своих руках этот меч. Потому у НКВД уже есть и будет еще больше миллионов глаз, миллионов ушей, миллионов рук трудящихся, руководимых партией большевиков и ее сталинским Центральным Комитетом. Такая сила непобедима!»{358}

Власть предоставляет населению множество возможностей для доносительства. Места приема «сигналов» многообразны, их специализация не очень четко прописана… Эта видимая разнородность адресатов разоблачений имеет, вероятно, целью сделать политическую полицию менее заметной. В тридцатые годы по-прежнему непросто решиться донести в ГПУ или НКВД. Общественное мнение все еще сильно сказывается на этой предосудительной с нравственной точки зрения практике. Очень многие люди неохотно идут на сотрудничество с «органами». Ощущение, что переступаешь границу, отчетливо прослеживается в этом рассказе отца о сомнениях сына:

«С.[104] мне посоветовал заявить в ОГПУ. Михаилу не хотелось заявлять, но я настаивал. Я решил, что пусть даже его убьют, — но дело должно быть раскрыто. Я считал, что честный гражданин обязан заявить о творимых гадостях, хотя бы это даже грозило смертью.<…> Заявили мы в ОГПУ. Там Михаил еще просил, чтобы не обнаружили фамилии заявившего».{359}

Официальный дискурс старается не допустить, чтобы любой акт передачи информации сопровождался этим чувством постыдности. «Сигнализировать» власти не должно стать синонимом «донести в органы». Именно такую роль играют другие институты по приему сигналов: позволить советским людям, которые никогда не решились бы обратиться в политическую полицию, «потерять невинность», обратившись в другие инстанции, и не ощущать при этом, что они нарушают нравственные нормы. Полная неопределенность господствует в официальном дискурсе и относительно того, кто должен доносить и куда следует обращаться, но можно ожидать, что совершенно иначе будет обстоять дело с содержанием сигналов. И действительно, поражает, как широко пропагандируются эти сообщения, которые могут иметь то форму жалобы, то форму выражения возмущения, то форму доноса. Какие сведения власть стремилась из них получить? Какие темы следовало в них развивать? Какие формы должен был принимать сигнал?

О чем сигнализировать?

Разговоры о том, что что-то «не так» могут в конце концов привести к критике политики правительства и партии. Мы видели, когда анализировали феномен самокритики, что об этом не может быть и речи. Различие между «правильной» и «неправильной» критикой позволяет избежать такого соблазна. Так, критика, с которой меньшевики выступали в своей эмигрантской прессе, приведена в качестве примера того, чего делать не следует. Меньшевики ограничиваются тем, что критикуют, и их целью является «свалить пролетарскую диктатуру»{360}. Однако эти ограничения, накладываемые на критику, скорее сами собой разумеются и после первых сомнений в ходе кампании по самокритике, размышления подобного рода не появляются более в высказываниях относительно жалоб.

Можно ли говорить все?

Вопрос о допустимых пределах доносительства позволяет провести разграничения внутри самого властного поля. Официальная пропаганда, как правило, идущая из центра, не настаивает на нем. Между тем промежуточные звенья власти (ответственные партийные и советские работники на местах, председатели колхозов, директора заводов и т. п.) регулярно пытаются указать поборникам критики по всем направлениям допустимые границы. Такие указания чаще всего имеют закрытый характер. Тем не менее бывает, что они высказываются публично: так, прессу регулярно призывают к порядку, как мы видели на примере «Красной газеты» или «Поволжской правды». В марте 1931 года газета завода «Красное Сормово» получила выволочку от районного комитета партии. Ее упрекали в том, что она опубликовала «отклики рабочих» на статьи в «Правде», «по существу противопоставляющие массы руководству завода»{361}.[105] Не все готовы принимать критику, даже если предмет ее ограничен. Иногда такие попытки на местном уровне вызывают окрик центральных властей. Инструктор комитета комсомола донес в Центральный Комитет на нескольких преподавателей сомнительного социального происхождения, работающих во вверенном ему учебном заведении; областной комитет предполагает исключить его из организации за то, что он не «сигнализировал» о ситуации своевременно. Вопрос рассматривается в ЦК ВЛКСМ, и А.В. Косарев реагирует весьма жестко:

«Вот приехал секретарь обкома на бюро Ц.К. Что он нам сегодня предлагает? Он предлагает наказать человека. Это основное, что он мог предложить человека, который обо всем этом написал. Это секретарь области. Вы же должны за это дело ему спасибо сказать. Вы должны признать свою ошибку»{362}.[106]

Подобно Косареву, центральная власть должна использовать свой авторитет, чтобы некоторые разоблачения были приняты во внимание. Эти разнообразные «местные» проявления на самом деле реально не ограничивали доносительство. Тем не менее они, по-видимому, способствовали тому, чтобы сделать позицию властей менее определенной.

Вместо того чтобы установить внятные пределы «доведению до сведения», власть, рассуждая о сигналах, предпочитает указывать на возможные мишени, на которые советские люди должны направить стрелы своей критики. Не доходя до составления списков подлежащих донесению преступлений, как это делала инквизиция{363}, советская официальная пропаганда предлагает определения, которые можно было бы использовать, говоря о пороках. Большинство этих слов приобретает новое содержание в двадцатые и даже в тридцатые годы. Некоторые из них — неологизмы, другие меняют смысл по сравнению с тем, который они могли иметь в XIX веке. Этот словарь достаточно ограничен и весьма специфичен: образцы его{364} можно найти в приложении, которое, хотя и не является исчерпывающим, но отражает значительную часть подобной лексики.

Первая группа таких слов относится к тем слоям общества, которые власть хочет осудить. Прежде всего речь идет о социопрофессиональных категориях, уходящих корнями в царский режим, таких как поп, жандарм, мещанин, белогвардеец или купец. К ним добавляются те, кто оказался отвергнутым уже при советской власти (кулаки, нэпманы) и наконец политическая оппозиция (троцкисты, эсеры, меньшевики). Эта лексика особенно отчетливо присутствует в начале тридцатых годов. Она отвечает тогдашнему стремлению власти обнаружить этих представителей старого мира, чтобы исключить их из нового общества, для этого составляют списки лиц, лишенных гражданских прав, проводят чистки в системе высшего образования, в партии или в органах управления. В течение исследуемого нами периода частота использования этих слов уменьшается, но они не исчезают окончательно.

В связи с новой конституцией 1936 года, Сталин провозглашает, что «Наше общество состоит исключительно из свободных тружеников города и деревни-рабочих, крестьян, интеллигенции»{365}. При этом можно констатировать, что параллельно возрастает субъективность подхода, и обвинения становятся все более серьезными. Своего пика это явление достигает в 1937 году, когда получает распространение выражение «враг народа». То, что в 1928 году может соответствовать объективному и поддающемуся проверке статусу (социальное положение, политические взгляды, которых человек придерживался в прошлом), становится значительно более зыбким в 1937 году, когда категории граждан, к которым власть имеет претензии, не соответствуют более никакой конкретной реальности и являются лишь ярлыками, которые можно навесить на большинство населения. Когда «Правда» требует от коммунистов препятствовать вступлению в партию «чуждых, враждебных и случайных элементов»{366}, невольно возникает вопрос, каковы объективные критерии, позволяющие определять человека как «чуждый элемент»?

Другая значимая часть лексики, связанной с доносительством, которая проникает в язык через официальный дискурс, касается поведения советских граждан. Однако слова относящиеся к частной жизни, практически отсутствуют[107] (за исключением весьма заметной и важной темы пьянства и иногда грубости); а вот общественной сфере, и прежде всего работе, уделяется всяческое внимание. В продолжение кампании по самокритике лексическое поле, связанное с бюрократизмом, развивается особенно плодотворно и сохраняется на протяжении всех тридцатых годов. Тематически близки к нему слова, обозначающие невнимание к нуждам людей, — эти слова составляют основной «капитал» бюро жалоб. Речь идет о целом ряде прилагательных, которыми клеймят невнимание, презрение, чувство превосходства одной части населения над другой. Кроме того, злоупотребление властью, некомпетентность и различные проступки, близкие к преступлениям, в частности все, что касается воровства и растрат, — все это факты и явления, которые необходимо разоблачать. Эта вторая лексическая группа подвержена временным изменениям в меньшей степени, чем первая, которую нам удалось выделить. Именно она составляет основу лексики призывов к доносительству.

Точно так же обстоит дело с целой группой существительных, которые представляют из себя просто оскорбления и при необходимости могут быть применены к кому угодно: авантюристы, бюрократы, жулики, мещане и прочие карьеристы. Эти слова не обозначают ничего конкретного и несут в себе максимум субъективности: речь идет о том, чтобы заклеймить тех, кто действует иначе, врагов. Чем более абстрактной становится лексика, тем больше простора создается для всяческих злоупотреблений, сведения счетов и разного рода мести.

Наличие относительного большого числа абстрактных понятий для обозначения способа поведения или отклонений потенциально дает авторам жалоб право использовать эту лексику так, что ответственные за их несчастья оказываются обозначены при помощи «синекдохи абстракции»{367},[108] если воспользоваться выражением Люка Болтански. Примером могут служить «бюрократизм», «пассивность» или «консерватизм». Так, можно протестовать против отсутствия достойных жилищных условий, обрушиваясь на «бюрократизм» компетентной организации.

Однако большинство слов из «официального словаря» доносительства могут быть уточнены или, во всяком случае, легко поддаются конкретизации: треть нарицательных имен существительных обозначает людей. Глаголы и прилагательные легко применить к индивидуальным случаям. И так получается, что обществу предлагается преследовать отклонения, которые легко позволяют перейти от коллективного (пьянство и бюрократизм) к индивидуальному (пьяница и бюрократ).

«Конкретные носители зла»

Стремление возложить на конкретных людей персональную ответственность за недостатки, хотя и не является всеобъемлющим, но прослеживается с самого начала кампании самокритики, которая, в свою очередь, оказывается продолжением Шахтинского дела, этого подстроенного в 1928 году саботажа, целью которого было указать пальцем на «спецов», на «буржуазных» инженеров. Настойчивое подтверждение непоколебимости генеральной линии, тезис об «обострении классовой борьбы», громкие судебные процессы — все имеет одну и ту же цель: внушить людям мысль, что причина всех недостатков в стране — это преступные действия небольшой группы врагов, готовых на все, лишь бы добиться своей цели. Именно в этот момент возвращается и набирает силу ленинская формулировка о «конкретных носителях зла», и появляется требование называть по имени виновника каждого нарушения. В 1928 году, однако, дискурс еще не развернут исключительно в направлении поиска индивидуальной ответственности: на начальном этапе существования «Листков РКИ» целью, несомненно, является решить технические проблемы с помощью сигналов читателей:

«При помощи трудящихся и через массы, осуществлять борьбу за улучшение и удешевление аппарата, за уничтожение волокиты и бездушной канцелярщины, за привлечение самих масс к делу управления, за всемерное удешевление и рационализацию производства, за искоренение из наших общественных организаций всего, что извращает их практический социалистический характер: таким путем должен пойти “Листок РКИ”»{368}.

Тем не менее на практике газетные публикации чаще всего содержат нападки на отдельных людей. Точно так же, когда «Правда» публикует «результаты» расследований, проведенных на основании «сигналов», речь почти всегда идет о наказании тех или иных людей. Специализированная пресса, адресованная уже набившим руку рабкорам, менее сдержанна: она призывает трудящихся «неизмеримо больше и шире, чем теперь, <…> показывать “конкретных носителей зла”, заставлять их либо признавать и поправлять свои ошибки, либо изолировать их от массы, как людей чужих для пролетариата»{369}. Внутри конкретных структур высказываются еще более откровенно: при обсуждении работы РКИ за 1928 год можно было услышать, как ответственный работник полагает, что «в значительной мере указанные выше недостатки нашего аппарата объясняются его личным составом»{370}. Каковы ожидания, однако, можно почувствовать в осуждающей интонации заместителя наркома РКИ Яковлева, в 1929 году вспоминавшего слова вернувшегося из командировки инспектора РКИ, в недавнем прошлом профсоюзного работника:

«Когда он приехал, мы стали его спрашивать: “Что ты там видел, кто виноват”, и т. п. Он сказал примерно следующее: что он еще профсоюзник, а не РКИ, и у него не очень мозги настроены, чтобы искать виноватых, он больше выяснял объективные причины»{371}.

Публикации о результатах деятельности бюро жалоб почти исключительно посвящены санкциям против отдельных людей:

«По неполным сведениям, за III квартал 1933 г. восстановлено в колхозах при расследовании жалоб 458 хозяйств, исключено из колхозов 59, снять с работы руководящих работников сельсоветов и колхозов 142, отдано под суд 130. <…>

По докладам ОБЖ президиумом или партколлегией ЦКК, сняты с работы, исключены из партии и отданы под суд три секретаря каракалпакского обкома ВКП(б), пред. обл. КК-РКИ и другие работники, сняты с работы секретари райкомов партии и ряд других работников Волховского района (ЦЧО), Дятьковского района (Западная область).

Кроме того, по материалам ОБЖ сняты местными парторганизациями секретари райкомов: Гремяченского (ЦЧО), Юкаменского (Удмуртская АО), Дубенского (Мордовская АО), Рудмянского (Нижеволжский край)…»{372}

Эта тенденция постепенно охватывает всю деятельность органов, в чьи обязанности входит предотвращать проявления недовольства у населения. Это ясно видно в связи с двумя проблемами, которые являются предметом жалоб: очереди в продуктовых магазинах и задержки зарплаты. Перед лицом недовольства, выраженного в письмах и в речах, тщательно собранных политической полицией{373}, бюро жалоб предпринимают массовые акции. Сталкиваясь со сложным положением, очевидно порожденным несовершенством структуры, они ищут частные, ситуативные решения. В мае 1932 года бюро жалоб города Горького изучает состояние продуктовых магазинов города{374}. В своем окончательном докладе инспектор не скрывает ни одной из существующих реально трудностей: очереди, где в девятнадцати магазинах на два района города собирается около 6800 человек, булочные, которые закрываются в 17.30, но с полками, пустыми уже с 13.30, дефицит многих товаров (спички, мыло, промышленные товары)… Выводы делаются тем не менее однозначные, ответственность всегда лежит на отдельных людях:

«На основании вышеизложенного считаю необходимым принять некоторые меры наказаний к отдельным работникам:

1. За непринятие мер борьбы с очередями, за неувелечинение штата продавцов, за не оказание помощи в работе массы, за то, что не применяется предварительная развеска товаров, за отпуск рыбы по спискам для) учреждений — Зав. магаз. № 1 Союзрыба т. СОЛДАТОВУ[109] объявить выговор.

<…>

7. За незаконный отпуск 5 караваев хлеба продавцом магаз. № 3 ТМТ т. ЗАХАРОВЫМ, последнего с работы снять и запретить работать на кооперативной работе в течение 1-го года.

<…>

9. Предупредить Зав. магазином № 3 ЗРК Кр. Этна т. ВАРЕНКОВА, зав. маг. № 3 Двиг. Революции т. ПЛЕУХИНА и Зав. маг. № 2 т. ЛАРИНА в случае допущения перебоя в снабжении хлебом со стороны Гор. КК-РКИ будут приняты весьма строгие меры…»{375}

Диапазон санкций достаточно широк, и до крайностей дело не доходит. Но тем не менее мысль, которую внушают населению, понятна: если есть очереди, если вы целыми днями стоите в них, винить следует некомпетентных руководителей магазина. То же относится и к вопросу о задержках зарплаты, которые в 1936 году достигают тревожных масштабов: 523,5 миллиона рублей на 1 сентября по всему СССР{376}! Комиссии советского контроля (КСК) объясняют положение «плохой финансовой работой хозорганов, производством ими внеплановых капиталовложений, перерасходами на горючее и ремонт с. х. инвентаря, перерасходами фондов зарплаты и отсутствием необходимого внимания и контроля за своевременной выдачей зарплаты рабочим и служащим», т. е. причинами технического характера. Тем не менее руководитель КСК Н. Антипов полагает, что проект резолюции, в котором предполагалось выслушать руководителей различных министерств и Государственного банка, слишком технический, и необходимы более решительные меры:

«Надо наказать пару директоров, 2–3 совхоза наиболее безобразных надо ударить. Ни один год не было такого безобразия с заработной платой. И опубликовать в печати. Курск, Воронеж взять и совхозы. Одинцова[110]наказать, без этого обойтись не можем»{377}.

Логика та же самая: надо быть «конкретным», указывать на «конкретных носителей зла». В 1937 поиск «саботажников» и «врагов народа», который становится основным занятием населения, вписывается в эту тенденцию: если в первом квартале результаты работы черной металлургии были неудовлетворительными, немалую роль в этом сыграла «гнилая работа» директора керченского завода Глинки — «этого болтуна и пьяницы, на днях разоблаченного в “Правде” как покровителя троцкистов»{378}. Можно множить примеры такого способа решения проблем, этого немыслимого поиска ответственного, чьими промахами можно было бы все объяснить. Учреждения, в обязанности которых входит работа с жалобами, берут на вооружение этот подход и обеспечивают его распространение в обществе. Динамика с 1928 и до конца тридцатых годов, однако, весьма ощутимая. То, что во времена самокритики является лишь призывом, постепенно становится обязательным: больше не нужно разоблачать бюрократизм, но следует выводить на чистую воду врагов народа. И это значительное изменение.

На протяжении тридцатых годов власть много говорила о методах информирования и разоблачения. Основные положения формулируются в 1928–1930 годах, цель проста: сделать максимально распространенной практику информирования власти. Все начинается с языка: слова, которыми называются соответствующие действия, должны быть освобождены от каких бы то ни было нравственных коннотаций. Исчезновение слова «донос» из «рабочего словаря» большевиков позволяет увеличить число других обозначений и поместить практику доносительства в атмосферу некоторой неопределенности. Чтобы максимально расширить круг потенциальных доносителей, в официальном дискурсе старательно избегают установления слишком строгих рамок подобной деятельности: сигнал, таким образом, может быть подан любым человеком, он может быть анонимным, коллективным или подписанным отдельным лицом. Хотя власть и обозначает свои предпочтения, она никого не клеймит. Кроме того, она предлагает населению многочисленные инстанции, куда можно обратиться, и круг их значительно шире собственно политической полиции.

Единственная, но весьма значимая область, относительно которой официальные тексты содержат более определенные указания, — это содержание сообщаемой информации. Предлагаемые темы относительно широки и позволяют населению говорить о большинстве явлений повседневной жизни. Они характеризуются, однако, слабой степенью обобщенности, или, если даже это не так, легко позволяют перейти от общего к частному. Власть на самом деле выступает за персонализацию ответственности: вина лежит на отдельных людях.

Эта тенденция становится все более явной, все более отчетливо выраженной. В начале тридцатых годов власти довольствуются разоблачениями в самом широком смысле этого слова, постепенно они все более и более определенно требуют доносов. Понятие «сигнала» — не единственный способ широко внедрить эту практику. Прежде всего власть старается обеспечить ей популярность, всячески поощряя ее.

ГЛАВА 6.

Как внедряется практика

Исследуя кампанию критики и самокритики, мы увидели, что власть сознательно и целенаправленно широко внедряет доносительство; проявлений недовольства и критических высказываний не просто ждут, их провоцируют, пытаясь в то же время контролировать формы их выражения. Власти не только намечают контуры того, что им хотелось бы получить с точки зрения содержания и формы. Создается целый механизм, предназначенный развивать и навсегда закрепить эту деятельность, сделав ее частью жизни советских граждан. Речь, однако, не идет о том, чтобы создать на пустом месте совершенно новую форму поведения. Основы подобной практики, как мы видели, сложились в давнем прошлом России и получили «новое дыхание» в первые годы советской власти. Как же отныне советское государство будет пользоваться всеми имеющимися у него рычагами (право, пропаганда, административные органы), чтобы поддерживать и контролировать практику доносительства? Как убедить советских людей преодолеть свои сомнения? Идет ли речь только о том, чтобы подтолкнуть их к действию, или рассматривается также возможность принуждения?

Как склонить к доносительству?

Способствовать доносительству означает прежде всего говорить о нем: регулярно, в ходе всех кампаний, которыми отмечены тридцатые годы, власть подчеркивает необходимость осведомлять ее обо всем, что не так. Это требование может принимать разные формы: право на «критику и самокритику» начала тридцатых годов становится «обязанностью быть бдительным» начиная с 1935. Но какими бы словами ее ни называть, практика всегда одна и та же. Пресса — и центральная, и местная, была хоть и привилегированным инструментом распространения этих призывов, но не единственным. На службу «критике и самокритике» поставлены все классические методы пропаганды: плакаты, печать и речи. Довольно длительные периоды, когда призывы к доносительству имеют сдержанный характер, чередуются с короткими периодами кампаний, когда они становятся настойчивыми и присутствуют повсюду.

Призывы сигнализировать

Самые откровенные призывы звучат во время чисток: в Москве в 1929 году достаточно простых плакатов на стенах коридоров, призывающих «сообщать, даже без подписи, факты из деятельности профессоров»{379}. Во время чистки в Академии наук в 1929 году, как мы помним, были устроены «специальные ящики», а вводная речь Ю. Фигатнера[111] была весьма недвусмысленной.

Тексты более общего содержания, опубликованные в центральной прессе, во всяком случае в первое время, в большей мере построены на намеках. Однако призывы и лозунги вроде «Направим рабочую самокритику против болезней в наших рядах, против расхлябнности, некультурности и пьянства»{380} или «вовлечение миллионных масс рабочего класса и крестьянства в дело выявления и ликвидации наших слабостей, наших ошибок»{381} (к выполнению этой задачи Сталин призвал во время той же кампании самокритики) оставляют мало вариантов для интерпретации.

В тридцатые годы предоставлялось множество случаев призвать массы к сотрудничеству. В 1930 году это выборы в советы, во время которых в «Поволжской правде» от 29 января «массы» призывают «учесть и выявить чуждых»: речь идет о постоянном уточнении списка лиц, лишенных гражданских прав[112]. Чистка советского аппарата, начатая в 1928–1929 годах, также проводится с помощью сигналов и доносов. На XVI съезде партии (июнь — июль 1930 года) было заявлено, что «чистка советского аппарата — есть дело не только РКИ, а всей партии, всего рабочего класса», и это обязывает «все партийные организации и каждого коммуниста оказывать всемерное содействие КК-РКИ в этой работе»{382}. Упомянутые выше высказывания Фигатнера подтверждают природу этого сотрудничества. В апреле 1932 года по случаю «Всесоюзного пятидневника смотра-проверки работы Бюро жалоб» советских людей настоятельно призывают поддержать деятельность бюро, направляя туда сигналы. Инициатива возобновляется в июне того же года во время кампании по борьбе за «революционную законность»{383}. Когда Центральный Комитет учреждает политотделы МТС[113] в январе 1933 года, он также пользуется этим случаем, чтобы напомнить, что «…от коммунистов и сочувствующих им беспартийных требуется особая бдительность для того, чтобы организовать отпор этим элементам и разгромить их вконец»{384}.

Реформа системы контроля в 1934 году (замена Центральной контрольной комиссии (ЦКК) на более послушную Комиссию партийного контроля под началом Н.И. Ежова и РКИ — на менее могущественную Комиссию советского контроля) дает новый повод подчеркнуть значение участия масс в работе этих организаций. Затем последовали многочисленные призывы к «бдительности», которые с 1935 года начинают распространяться в прессе, на плакатах и в речах. 18 января секретное письмо Центрального Комитета в связи со смертью Кирова[114] призывает коммунистов перестать проявлять «благодушие», которое считает бесполезным, и бороться против врагов социализма, проявляя «бдительность, настоящую революционную бдительность»{385}. За этим письмом 13 мая последовало другое, с приказом провести проверку партийных документов{386}, и в нем значительное место отводится сведениям, собранным посредством доносов. Кампания доносительства набирает обороты в связи с директивой Политбюро от 29 сентября 1936 года, связанной с первыми крупными Московскими процессами. В декабре 1937 года, по случаю двадцатилетия основания ЧК, газеты полны заявлений о нерушимом союзе народа и органов внутренних дел. В этих публикациях присутствуют и призывы к населению информировать эти органы.

«На протяжении двадцати лет органы ВЧК-ОГПУ-НКВД под руководством партии ведут непрестанную, успешную борьбу с врагами народа, зорко охраняя мирный труд нашей родины. Каждый честный гражданин нашей родной страны помогает НКВД выявлять врагов народа Сила НКВД в том, что его поддерживают миллионы»{387}

Впрочем, тексты центрального печатного органа чаще всего имеют именно такой характер и представляют собой скорее восхваление определенного рода поступков, чем прямой призыв их совершать.

Таким образом, кампании, призывающие советских людей к сотрудничеству, регулярно повторяются на протяжении всего исследуемого нами периода. В начале тридцатых годов они не столь напрямую политизированы, но постепенно поиск недостатков и случаев пренебрежения нуждами людей отодвигаются на второй план, чтобы сконцентрироваться на одной только необходимости разоблачать «врагов». Весьма значительное изменение, на которое мы уже обращали внимание. Переход, однако, происходит постепенно: нет резкой смены одного призыва другим. Обе темы присутствуют параллельно, даже если первая стала менее важной.

Но система поощрения доносительства не строится на одних лишь заклинаниях следовать положительным примерам. Интонация порой становится более угрожающей. Так, анализируя «уроки» «Смоленского дела», Я.А. Яковлев может писать в 1928 году:

«В связи с этим мы должны решительно изменить свое отношение к тем членам партии и сознательным рабочим, которые знают о безобразиях и молчат или недостаточно энергично выводят их на свет божий.

В одном из первомайских лозунгов было указано, что не тот рабочий исполняет свой долг, который видит безобразия и молчит. Вот этот лозунг мы должны претворить в жизнь. Мы должны спросить с каждого коммуниста, с каждого активного работника, который знал об этих безобразиях и своевременно не доводил до сведения высших партийных органов, почему он молчал. Такое молчание ни в каком случае не надо возводить в добродетель, а, наоборот бичевать и беспощадно критиковать»{388}.

Являются ли слова Яковлева эффектным ораторским приемом, или они воплотились в конкретные действия? Какие меры предусмотрела власть, чтобы наказывать тех, кто молчит?

Обращение к статьям закона

Советское право предусматривает обязанность доносить в связи с определенными преступлениями. Статья 58 параграф 12 уголовного кодекса в редакции от июня 1927 года квалифицирует{389} недоносительство как уголовное преступление. Закон обязывает всех граждан СССР доносить о «контрреволюционных» преступлениях, определение которых дано в предыдущих параграфах статьи 58. Речь идет о действиях, ведущих «к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции»{390}. Как мы можем видеть, определение достаточно широкое, даже если последующие параграфы статьи 58 и статья 59 дают более точное представление о совокупности преступлений, которые имеются в виду. Недоносительство, определение которого дано в параграфе 12, наказывается лишением свободы на срок не ниже шести месяцев (верхний предел срока заключения не указан{391}).

В 1934 году изменения в уголовном кодексе вводят преступление «измена родине», которое получает такое определение в параграфах 1а и 1г статьи 58:

«…действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу».

Для этого преступления уточняется обязательство доносить: параграф 1в предусматривает обязательство доносить для членов семьи преступника в случае побега военнослужащего за границу. Совершеннолетние члены семьи, если они были в курсе планов беглеца, наказываются конфискацией имущества и лишением свободы на срок от пяти до десяти лет{392}. Параграф предусматривает наказание в десять лет лишения свободы для военнослужащего за недонесение о подобном преступлении. Если не донесший не принадлежит ни к одной из двух предыдущих категорий, он подлежит наказанию, определенному в статье 58–12.

Советский уголовный кодекс, следовательно, предусматривает наказание за недоносительство и возрождает традицию 1649 года, поскольку о преступлении следует доносить даже тогда, когда оно находится на стадии замысла. Главное, чтобы у доносчика была достоверная информация. Следует, однако, уточнить: эта обязанность доносить ни в коей мере не является специфической для советского уголовного кодекса. Французское уголовное право также дает определение{393} недоносительству как преступлению, когда речь идет о преступлениях против важнейших интересов нации. Такая трактовка, близкая к советской, появляется в уголовном кодексе 1810 года. Она повторяется в новом уголовном кодексе и предусматривает максимальное наказание в пять лет тюрьмы и 500 000 франков штрафа[115].

Таким образом, советский уголовный кодекс обозначает юридические рамки недоносительства как преступления. Это преступление вписывается одновременно в традицию российской истории и, как мы видели, в международную юридическую практику. Оно касается наиболее опасных преступлений, ставящих под угрозу государственную безопасность и, следовательно, относительно незначительных по количеству. Но советская специфика иная. Остервенение, с которым работает репрессивная машина во второй половине тридцатых годов, делает эти преступления повседневной практикой советской системы правосудия. Статьи 58 (параграфы 10 и 11) и 59 были основными статьями, по которым обвиняли и осуждали в 1937 и 1938 годах: процент обвинений в контрреволюционной деятельности достигает рекордного уровня со времен коллективизации и доходит до 90% в 1938 году.

В этих условиях обвинение в недоносительстве могло бы быть использовано очень широко. Тем не менее трудно установить, как велика численность тех, кто был осудить осужден по статье 58 (параграф 12) и статье 59 (параграф 13)[116]. Но что с уверенностью можно сказать, так это то, что «недостаток бдительности» становится одной из основных причин исключения из партии и комсомола во второй половине тридцатых годов. В качестве примера: приблизительно пятая часть дел, рассмотренных комиссией по приему и исключению из комсомола с января по март 1937 года, содержат обвинения в недоносительстве{394}. Не следует придавать уголовному кодексу большее значение, чем ему придавала советская власть, но тем не менее можно отметить, что преступление «недоносительство» получило свое определение с уголовной точки зрения.

В Уголовно-процессуальном кодексе есть также статья, которая касается и доносительства{395}. Основания для открытия уголовного расследования определены следующим образом (статья 91):

1. Заявление граждан и различных объединений и организаций;

2. Сообщение правительственных учреждений и должностных лиц;

3. Явка с повинной;

4. Предложение прокурора;

5. Непосредственное усмотрение органов дознания, следователя или суда.

В статье 92 дается определение заявления гражданина, следовательно, в том числе и доноса. Эти заявления могут иметь как письменную, так и устную форму. В последнем случае они вносятся в протокол судьями, следователями, следственными органами и прокурором. Протокол должен быть подписан заявителем. При приеме заявления следует напомнить заявителю о возможной ответственности в случае ложного доноса. Статья 93 указывает, что письменные заявления должны быть подписаны лицом, от которого они исходят. Анонимные заявления могут служить основанием для начала уголовного расследования только после их предварительной секретной проверки следственными органами. Судьи, следователи, прокуроры и следственные органы обязаны принимать все заявления по поводу совершенных кем бы то ни было преступлений или о готовящихся преступлениях — даже если дело находится за пределами их полномочий. В последнем случае дело должно быть передано в компетентную инстанцию.

Таким образом, уголовный и уголовно-процессуальный кодекс оставляют относительно ограниченное место доносу. Он не находится в центре юридической системы. Однако эти тексты разрешают распространение подобной практики и определяют порядок ее применения. В начале тридцатых годов доносчики действуют не из страха перед уголовным преследованием за недоносительство. Тем не менее эти юридические возможности используются в годы «Большого Террора», когда многие советские люди были арестованы за то, что не донесли. Это явление, каким бы ужасным оно ни было, остается достаточно ограниченным во времени. Обязательность доноса сама по себе не может объяснить его размах.

Роль права в распространении доносительства в большей степени заключается, по-видимому, в защите информаторов. Страх мести держится стойко и часто бывает обоснован, даже при том, что анонимность доносчиков в принципе гарантируется: нередко бывает, что авторов разоблачений увольняют с работы, или рабкоров убивают в порядке мести[117]. Поэтому государство обязуется их защищать, если в результате своего поступка они становятся объектом преследований. В одной из брошюр, предназначенных для того, чтобы увеличить число направляемых в газеты сообщений, о подобной защите информатора говорится трижды на протяжении двадцати трех страниц!

«Знай, что редакция сохраняет в тайне и никому, кроме как судебным органам не сообщит твою фамилию. Если тебя будут преследовать за твои заметки, тебе обеспечено защита всех партийных и советских органов и печати. Советские законы жестоко карают тех, кто преследует пишущих в газеты»{396}.

Далее в тексте напоминают о решении Верховного суда РСФСР (от 31 января 1925 года), которое приравнивает раскрытие имен доносчиков к нарушению тайны следствия. Обещание защитить вновь и вновь, как лейтмотив, возникает во всех текстах и отвечает реальной потребности. Среди «сигналов» не так уж много анонимных писем, но многие авторы настойчиво требуют, чтобы их имена не раскрывались.

«Затем прошу все следственные органы не сказать моего адреса и фамилии никому даже и тем лицам, которых я поименовываю здесь, как в качестве свидетелей <…> и все же надеюсь на то, что я не буду известным в подаче этого заявления и мои слабные нервы в этом не будут надорваны»{397}.

На деле анонимность доносчика часто сохраняется, однако исключения из этого правила достаточно часты. Вероятно, защита информатора оказывается недостаточным средством, чтобы убедить граждан перейти черту. Поэтому государство использует другие стимулы и принимает также некоторое количество конкретных мер.

Практические мероприятия

Периодически власть пытается облегчить доступ к различным инстанциям сбора сигналов и прежде всего к бюро жалоб. Одновременно с созданием Центрального бюро жалоб в 1928 году организуется постоянно действующая служба по приему заявлений, деятельность которой освещается в «Правде» в серии очень живых статей и репортажей, объединенных общей шапкой «Зайдите в ЦКК-РКИ»{398}. Затем в уставе 1933 года и воспроизводящем его постановлении, вышедшем после реформы 1934 года, уточнялось:

«Время приема жалоб устанавливается с таким расчетом, чтобы предоставить возможность рабочим, колхозникам и служащим обращаться в Бюро Жалоб и по окончании своей работы и в дни отдыха. О времени и месте приема посетителей Бюро Жалоб широко осведомляет население. Вход в Б/Ж должен быть свободный, без предъявления каких либо пропусков»{399}.

Комиссия партийного контроля города Горький также публикует в «Горьковской коммуне» свой адрес (включая номер комнаты), номера телефонов и фамилии основных руководителей{400}. Попытки заставить соблюдать этот порядок возобновляются постоянно, что доказывает, как трудно было его установить на длительное время{401}. В 1932 году горьковская КПК требует:

«Установить дежурство по приему жалоб во все выходные дни и в вечернее время, а также организовать прием через посты на предприятиях, назначая место и время прием жалоб, о чем широко оповестить рабочих»{402}.

В 1934 году вновь созданное бюро жалоб Комиссии советского контроля издает новые строгие правила{403}. Эти требования остаются невыполненными, поскольку в 1936 году КСК на своем III пленуме снова вынуждена настаивать на проверке процедуры приема жалоб. В результате Центральное бюро жалоб Марии Ульяновой начинает большую проверку работы с жалобами в центральных государственных учреждениях и вынуждено констатировать, что большинство из них уделяет лишь весьма второстепенное место приему лиц, от которых поступают жалобы{404} Помещения «темные» или тесные, график работы либо не вывешен, — например, в Наркомате финансов или в прокуратуре РСФСР, — либо совершенно неудобен для населения (с десяти до двух в наркомфине). Особенное возмущение М. Ульяновой вызвала работа Центрального Комитета профсоюзов: прием жалоб происходит в маленькой комнате в «полуподвале», безо всяких удобств, а чтобы сдать жалобу приходится «часами» стоять в очереди. Прием жалоб не ведется ни вечером, ни в выходные дни и поручен «малоквалифицированному» персоналу.

Увеличение числа мест, где можно подать разоблачительное заявление, и их максимальная близость к советским гражданам вписывается в ту же логику: способствовать активности населения. Аппарат бюро жалоб является хорошим тому примером. Во время районизации[118] СССР принимается решение создать КК-РКИ в каждом районе, что означает множество проблем. В Нижнем Новгороде вместо семи округов нужно создать сто сорок шесть районов{405}. Таким образом, в каждой области СССР открывается свое бюро жалоб, а на уровне районов подразделения Рабочей и Крестьянской инспекции обязательно имеют в каждом свое бюро. Этот аппарат максимально приближен к населению благодаря существованию сети бюро жалоб также и по организациям.

Так, каждое административное учреждение — как на центральном, так и на местном уровне (министерства, почта, налоговая служба, социальное обеспечение и пр.) — или каждое предприятие, даже каждая мастерская, должны иметь бюро или, как минимум, человека, в обязанности которого входит работа с жалобами[119]. Согласно той же логике, начиная с апреля 1935 года в каждом магазине или месте оказания услуг помещают «Книгу жалоб и предложений», в которую недовольный потребитель может записать причины своего недовольства[120]. Вышестоящие организации должны были регулярно просматривать эти книги и устранять указанные в них недостатки{406}.

Эти меры, однако, имеют в значительной мере показной характер, и вовсе не продиктованы реальным желанием облегчить процесс подачи жалоб. В любом случае они весьма неэффективны и недостаточны. Их необходимо дополнять рассказами о важности самого поступка и его смысле, чтобы дать понять народу: доносительство — не бесполезное занятие: все, о чем сообщают советские люди, внимательно выслушивается властью.

Власть слушает народ: знаки и образы

Это внимание демонстрируется, как мы видели, публикацией отчетов об «эффективности жалоб». Обещания улучшать работу или постоянные, снова и снова звучащие замечания и упреки в адрес институтов, которые работают с жалобами, — все это имеет одну цель: постоянно подчеркивать, что власть слушает и очень внимательно. Теперь необходимо рассмотреть и другую особенность этого дискурса: те или иные видные деятели выделяются особо за их подчеркнуто внимательное отношение к жалобам и сигналам населения.

На всем протяжении тридцатых годов символической фигурой этой власти, внимающей своему народу, остается М.И. Калинин. И не он один: используется также и образ Ленина, столь часто возникающий в исследуемый период. Его сестра рассказывает в одной из статей, «как быстро и чутко реагировал он на всякое, казалось бы незначительное, нарушение прав трудящихся». Так, она вспоминает случай с солдатом, который, во время Гражданской войны писал, жалуясь, о «случаях превышения власти, хищений, бесхозяйственности продовольственных работников и ответственных коммунистов Донской области». Реакция Ленина — самая жесткая:

«1) Разыщите автора СПЕШНО, примите, успокойте, скажите, что я болен, но дело я двину.

2) Письмо его дайте переписать на машинке в нескольких экземплярах

1. Молотову

2. Сольцу ЦКК

3) При посылке письма Молотову добавьте от меня: предлагаю послать Контрольную комиссию на Дон из члена ЦВИК + 10 (или 20) свердловцов (автора взять с собой) и РАССТРЕЛЯТЬ НА МЕСТЕ тех, кого изобличат в грабежах»{407}.

Эта публикация очень интересна тем, что появляется вне какого бы то ни было контекста, который мог бы объяснить ее жесткость, в статье, посвященной работе с жалобами. Вероятно, М. Ульянова хочет таким образом дать в СССР 1935 года пример того, как реагировать «быстро и чутко». Образ совсем не тот, что у Калинина, в котором официальная пропаганда восхваляет прежде всего спокойствие, сочувствие и умение внимательно выслушать. Ленин предстает здесь как человек, принимающий быстрые и эффективные решения: идеальный пример ответа, который должен быть дан на жалобу. Кроме того, возникают еще два лица, хотя и не столь значимых. Речь идет о Розалии Самойловне Землячке и сестре Ленина Марии Ильиничне Ульяновой. Первая занимает важные должности в аппарате ЦКК-РКИ с 1926 по 1931 год, она является членом коллегии НК РКИ СССР, а с 1924 по 1934 — ЦКК ВКП(б). Она была первым руководителем Центральным бюро жалоб, до того как ее сменила Мария Ульянова. В 1938 году Землячку занимает пост главы Комиссии советского контроля (вместо Н. Антипова). Она публикует в «Правде» многочисленные статьи по поводу жалоб и вдохновляет Демьяна Бедного на стихотворение, появившееся в центральном органе партии и озаглавленное «Гроза бюрократов и волокитчиков»:

«От канцелярии и спячки,

Чтобы оградить себя вполне,

Портрет товарища Землячки

Повесь, приятель, на стене…

Бродя потом по кабинету,

Молись, что ты пока узнал

Землячку только по портрету.

В сто раз грозней оригинал»{408}.

Имя же сестры Ленина ассоциируется прежде всего с движением рабкоров, одним из организаторов которого она является. Благодаря такому прошлому и родственным связям она стоит несколько особняком по отношению к режиму. Мария Ульянова руководила Центральным бюро жалоб с 1932 года до своей смерти в 1937. Ответственность, с которой она относится к своей работе, и многочисленные публикуемые ею официальные и теоретические тексты[121], также делают ее в некотором роде символом работы над жалобами.

Удивляет отсутствие самого Сталина в этой портретной галерее. В уже цитировавшейся статье Мария Ульянова пытается обозначить участие руководителя страны в этой деятельности, но чувствуется, что речь идет скорее о риторической фигуре, об обязательном общем месте: «Многочисленные примеры работы секретариата товарища Сталина наглядно показывают его отношение к жалобам трудящихся». Она приводит в качестве примера случай, когда Постышев, самый близкий секретарь руководителя большевистской партии, был направлен проверять полученное Сталиным письмо, и по результатам этой проверки было принято решение Центрального Комитета, «сурово покаравшее нарушителей социалистической законности»{409}. Поражает тем не менее, что Сталин весьма сдержанно высказывается на эту тему (за исключением одной статьи о бюро жалоб в 1932 году), а главное, то, что диктатор не имеет никакой, специально для него предназначенной роли в связи с практикой рассмотрения жалоб.

Трудно не вернуться к мифологической фигуре Павлика Морозова. Юрий Дружников, русский публицист, живущий в изгнании в Лондоне, в первые годы перестройки опубликовал работу, полностью посвященную тому, кого он назвал «Доносчик 001». Это странное название намекает на то обстоятельство, что Павлик Морозов был внесен в список почетных членов пионерской организации под самым первым номером (001). Но это его возвеличивание относится к 1956 году, т. е. три года спустя после смерти Сталина. Пропаганда, связанная с именем Павлика Морозова, похоже, делится на два этапа: тридцатые годы, и, парадоксальным образом, в основном послевоенное время.

Бюро ЦК комсомола рассматривает вопрос о Павлике Морозове только один раз в период с 1932 по 1936 год. Во время заседания 11 декабря 1932 года пункт 15 повестки дня{410} касается «пионера Морозова». Докладчиком выступает секретарь Центрального Комитета ВЛКСМ А. Косарев. Раскритиковав областной Уральский комитет за то, что он недостаточно использовал это дело, бюро принимает серию решений, цель которых — сделать пионера известным с помощью прессы, кино, плакатов, романов.

Материалы, присоединенные к протоколу, содержат также доказательства того, что дело имело последствия. С. Андреев, помощник руководителя отдела пропаганды культуры при ЦК, рассылает всем секретарям отчет{411} о практических мерах по осуществлению решений Ц.К. В нем указывается, что 22 декабря был опубликован посвященный пионеру Морозову информационный бюллетень ТАСС, а также, что создается сценарий для фильма о Павлике. Бюллетень разослали во все пионерские и комсомольские газеты. Андреев сообщает также, что писателю Бочину поручено написать пьесу, которую он обязался закончить к 20 февраля 1933 года. Режиссер Колесаев будет работать с автором над постановкой пьесы. Государственный Центральный театр юного зрителя дал согласие на то, чтобы пьеса была поставлена в текущем сезоне. Плакат о Павлике Морозове выйдет 1 февраля тиражом «никак не менее ста тысяч экземпляров». На этом плакате можно будет прочитать стихи поэта Демьяна Бедного, которые он должен закончить в январе 1933 года. Наконец, небольшую книгу рассказов о Павлике должен был написать Аркадий Гайдар.

С. Михалков написал песню, пронизанную похвалами пионеру, который «своего отца разоблачил». Другие проекты, однако, сталкиваются с трудностями. Самым известным остается фильм С. Эйзенштейна «Бежин луг», снятый между 1933 и 1937 годом по сценарию Александра Ржешевского, переработанному Исааком Бабелем. Лента была запрещена и уничтожена[122]. Еще одна попытка превратить пионера из Герасимовки в героя поначалу не удается: речь идет о возведении ему памятника в Москве, пожелание, которое Горький высказал на первом Съезде советских писателей в августе 1934 года. Писатель сказал, что Павлик Морозов — это «одно из маленьких чудес нашей эпохи»{412}. Памятник в конце концов был открыт, но только в декабре 1948 года. Юрий Дружников не знает, как объяснить подобную задержку. Павлику были поставлены и другие памятники, но все с запозданием: в частности, в его родной деревне в 1954 году, а в Свердловске — в 1957.

Книг о Павлике Морозове в СССР было написано очень много, но самым знаменитым и чаще всего встречавшимся на книжных полках стало произведение Павла Соломенна, корреспондента свердловской газеты «Всходы коммуны». Во времена, когда происходили события, Соломеину было двадцать пять лет, и он написал коротенькую повесть (79 страниц), доступно рассказывающую об истории Павлика, и назвал ее на момент выхода книги в свет (1933) «В кулацком гнезде». Написанная за пару десятков дней, книга была переведена на несколько языков народов СССР. Но Горький, ревностно прославлявший Павлика, счел что автор создал книгу «Плох[ую]; написана неумело, поверхностно, непродуманно…»{413} Это замечание, опубликованное в прессе, решает судьбу повести, в дальнейшем ее больше не печатают. Соломеин продолжает переделывать свое произведение вплоть до 1962 года, когда появляется новое издание под названием «Павка-коммунист». И лишь тогда книга имеет успех и широко распространяется: общий тираж ее четырех изданий с 1962 по 1979 год насчитывает около 350 000 экземпляров.

В нашу задачу не входит подробно исследовать феномен Павлика Морозова, что, однако, было бы необходимо. Не собираемся мы и отрицать, что сталинский режим выставлял на первый план подвиги маленького пионера-доносчика и делал это, начиная с тридцатых годов. Тем не менее не следует превращать мальчика в обязательный символ тех лет. В XL томе Большой Советской Энциклопедии, опубликованном в 1938 году (т. е. спустя более чем шесть лет после событий), нет никакой статьи, посвященной Павлику. Второе же издание (Т. XXVIII. С. 310) той же энциклопедии, подписанное в печать 24 августа 1954 года, уделяет мальчику заслуженное внимание, и это подтверждается в третьем издании 1974 года (Т. XVI). Поэтому важно подчеркнуть, что значимость фигуры Павлика Морозова в мифологии тридцатых годов связана с его популяризацией в не меньшей степени после войны, чем до нее. Именно после 1954 года Павлика записывают под номером 001 в почетной книге пионеров. И именно в пятидесятые годы в Москве ставят оперу Михаила Красева «За правду, за счастье или Павлик Морозов». Феномен Павлика Морозова двойственен и неоднозначен: прославление ребенка-доносчика в тридцатые годы, вероятно, не было столь распространенным, как это принято думать.

Поощрение доносительства приобретает, таким образом, юридические (в некоторых ограниченных случаях оно обязательно), практические (режим облегчает подачу жалоб) и символические (власть, внимательно прислушивающаяся к своему народу) формы. Эти меры определяют рамки развития практики. Их дополняют усилия, прилагаемые к тому, чтобы сделать донос обыденным, для чего власти старательно выставляют доносительство напоказ доносительства.

Доносительство, выставленное напоказ

Доносительство в СССР не спрятано от посторонних глаз. Напротив, выявление нарушений, критика недостатков, публичные обвинения в адрес конкретных личностей являются частью повседневной жизни советских людей в тридцатые годы. Поступок доносящего вовсе не скрыт за тайной переписки. Многочисленные «средства массовой информации» обеспечивают этому явлению максимально публичный характер: анализ кампании по самокритике позволил нам выявить два основных вектора распространения информации. Это газеты и массовые партийные собрания по месту работы.

Роль прессы

В своем дневнике И.И. Шитц много пишет о информировании власти[123], в частности в связи с 1929 и 1930 годами. Он приводит двенадцать случаев доносительства: девять из них это примеры, взятые из печати — «Вечерней газеты», «Рабочей Москвы» или «Известий». Обобщая, он подчеркивает массовый характер явления:

«И доносы, доносы без конца. Всяк на всякого. Вслух и даже печатно. В газетах считают возможным находить место для таких, напр., важных фактов, что такой-то студент не только “поддерживает связь” со своим семейством, но даже “столуется” у своего отца — “попа” (см. Вечерняя газета 4 июня). И таких сообщений ежедневно сколько угодно»{414}

Случайный просмотр некоторого количества периодических изданий скорее подтверждает реальное присутствие разных форм доносов в прессе в начале тридцатых годов. Прежде всего это публикация «сигналов». Она имеет место в центральной прессе: так, «Правда» регулярно публикует их в специальных рубриках — сначала в «Листках РКИ» в начале тридцатых годов, затем в разделе «Из последней почты» во второй половине этого периода. То же происходит и в провинциальных изданиях, которые воспроизводят московские «Листки» и вообще систематически выделяют место для таких специфического рода статей, пусть и не столь многочисленных[124]. В партийном органе Нижневолжской области «Поволжской правде» все публикуемые письма анонимны. Их авторы обычно обозначаются родовым именем: «рабочий», «домохозяйка» или другими, характерными именно для той эпохи словами: «деповец» или «цеховой». Напротив, те, о ком пишут, чаще всего названы по имени. Их фамилии всегда напечатаны жирным шрифтом[125].

Публикация писем, даже если она происходит нерегулярно, является постоянной чертой прессы. Новый начальник отдела писем читателей газеты «Горьковская коммуна», органа областного комитета партии Горьковской области в ноябре 1934 года настаивает на том, чтобы газета «каждый день» публиковала одно или несколько писем; он также сообщает, что «техническое оформление этого отдела в газете улучшено: письма подаются на 2 кол.», «к некоторым из них даются карикатуры»{415}. Однако прессу довольно часто упрекают в том, что количество публикуемых писем и сигналов все еще недостаточно[126]. Между тем некоторые профсоюзные газеты уделяют значительное место письмам трудящихся: издание «За советскую машину», например, публикует в начале 1933 года в среднем девятнадцать писем читателей в каждом номере{416}. Во время чистки партии в 1933 году некоторые заводские газеты[127] подстраиваются под ситуацию и публикуют еще больше разоблачительных заметок. Так поступает «Ленинец», газета Горьковского телефонного завода{417}. Существуют даже «специализированные» газеты, как та, которую издает районный комитет Симферополя{418}. Настоящая стенгазета, напечатанная типографским способом, она полностью[128] посвящена публикации сигналов: сохранившиеся номера содержат 155 писем, т. е. в среднем 14 писем в номере (каждое из которых на двух или трех страницах). Назначение этого издания однозначно «воспитательное», поскольку весь тираж, очень скромный (от 100 экземпляров в начале до 250 максимум) был предназначен для довольно широкого распространения, как о том свидетельствует постановление районного комитета о создании этого бюллетеня, обязывавшее «руководителей всех советских, кооперативных организаций, колхозов и совхозов обеспечить подписку на «Бюллетень рабселькоровских писем»{419}.

В этой газете, как и в других, сигналы публикуют не по воле случая: полученные письма перерабатываются так, чтобы как можно больше походить на статью. Сначала речь идет о коротких текстах, всего несколько строк: в «Листках РКИ» статьи никогда не превышают десяти-пятнадцати строк в одну или максимум две колонки. Эта лаконичность поощряется также в руководствах, предназначенных для рабкоров: в каждой статье ограничиваться одним фактом; избегать слишком общих, лишенных смысла фраз. Руководства всячески призывают к коротким, легко читающимся предложениям.

В нашем распоряжении редко оказываются рабочие черновики. Тем не менее в фондах «Рабочей газеты» хранится письмо одного рабочего из Одессы по поводу задержек строительства и все корректировки, которые были в него внесены: в оригинале 8845 знаков, в то время, как в готовом для публикации тексте их всего 3300, т. е. в два с половиной раза меньше{420}. Из статей удаляют все стилистические красоты, все связки и переходные фразы, чтобы сконцентрироваться на основном — на сообщаемой негативной информации. Такое «сгущение» обвинений в коротких текстах приводит иногда к весьма причудливым результатам, как в статье из ленинградской «Красной газеты», где вперемешку присутствуют упреки в адрес некоего члена партии, положившего в гроб своему товарищу с согласия, данного последним при жизни, бутылку водки, разоблачение одной коммунистки, за год сменившей восемь мужей, и наконец описание состава аппарата Октябрьской железной дороги, который оказывается всего лишь оплотом «бывших»: 24 дворянина, 55 почетных граждан и только 4 рабочих на 1000 служащих{421}!

Очень часто, в текстах поименно упоминаются один или нескольких человек. Это, впрочем, настойчивое требование, постоянно повторяющееся в методической литературе: следует быть точным, избегать расплывчатости. В «разоблачительных заметках» следует быть «конкретным»[129]. Статья, которая ограничивается сообщением, что «кто-то маринует» «бесполезна»:

«Заметка критическая. НО она говорит намеками: “кто-то маринует…” Кто же именно? Где конкретный носитель зла? Ответа заметка не дает. Конкретных недостатков не указывает. Про такие заметки читатели говорят: “наводит тень на белый день” И верно! От заметки, в которой нет конкретной критики, пользы не будет»{422}

Согласно той же самой логике, имена собственные печатаются жирным шрифтом в разоблачительных статьях «Поволжской правды». Почти все статьи из Симферополя обращены против отдельных людей.

Цель этих публикаций — познакомить людей с формой сигнала, заставить их проникнуться ею, показать, по мере возможности, что сигнал эффективен. На своем рабочем месте советские люди знакомы с уже ставшей традиционной стенной печатью (стенгазеты), о которой мы говорили раньше. Начавшаяся в двадцатые годы практика продолжается и в тридцатые, хотя ее размах и систематичность трудно оценить из-за отсутствия общей статистики. Однако советские граждане сталкиваются с выявлением фактов и информированием не только при чтении писем, будь то в исходном или обработанном виде.

Важна также форма обычных статей: в них указывают пальцем, разоблачают, «снимают маски»[130]. Этот стиль присущ как центральной, так и областной советской прессе: например, за один только январь месяц 1930 года «Поволжская правда» опубликовала около двадцати статей, более или менее разоблачительного содержания[131]. Такой тон сохраняется на протяжении всех тридцатых годов, и даже усиливается, когда возникает необходимость. Июль 1937 года — очень важный месяц в хронологии репрессий: народный комиссар внутренних дел Ежов находится на вершине своей славы: он получает Ленинскую премию, его деяния прославляются в печати. В этом месяце «Правда» (за 3, 11 и 25 июля) публикует всего три письма-сигнала. Однако внимание к практике информирования о проблемах и недостатках обеспечивается множеством иных материалов: журналисты «Правды» публикуют свои статьи, разоблачающие тот или иной возмутительный случай (в их основе — либо журналистское расследование, либо сообщения граждан); появляются отчеты о результатах работы по опубликованным письмам или статьям; печатаются официальные тексты о работе с жалобами, сигналы и призывы к подобной практике. Можно насчитать 53 текста такого рода, очень яростных: 41 авторская статья, 7 призывов к бдительности и 5 статей «по следам наших выступлений». Только семь из тридцати опубликованных в этом месяце номеров не содержат материалов, касающихся таких сюжетов как разоблачение и доносительство. Такое соотношение соответствует, по правде сказать, периоду наибольшего напряжения. Весьма показательны данные по такому провинциальному изданию как «Правда Востока», печатному органу Центрального Комитета Коммунистической партии Узбекистана. На 55 номеров, вышедших между 15 ноября 1937 и 21 сентября 1938 года, можно выявить 40 «доносительских» материалов: 4 письма на 21 журналистскую статью и 15 призывов не проходить мимо и информировать. Однако доля «незапятнанных» номеров куда более значительна: 28 из 55. Следовательно, речь не может идти о том, чтобы считать советскую прессу простой подборкой сигналов. Некоторые значимые газеты, такие как «Известия»[132] практически не публикуют статьи подобного типа. В общем и целом пресса склонна скорее славить: в газетах занимает важное место восхваление подвигов (в частности, перелет до Северного полюса или до Портленда, открытие канала Москва — Волга), отмечаются годовщины рождения или смерти выдающихся деятелей социализма. В газетах также торжественно освещают социалистические праздники (годовщина конституции, 8 марта, 1 мая, 7 ноября) и важные события из жизни режима (выборы и пр.). Первые полосы обычно занимают именно такие новости: разоблачительные материалы скорее попадают на внутренние полосы (2-ю или 3-ю). Но эти статьи позволяют сохранять определенный климат, некую атмосферу. То, что во время важных кампаний количество таких публикаций увеличивается, не должно так уж сильно поражать: речь идет всего лишь о том, чтобы подчеркнуть нечто устойчивое, постоянно присутствующее в «сетке» печатных изданий.

Другие средства массовой информации

Самые современные средства коммуникации также используются для распространения «сигналов»: так, есть свидетельства о том, что было предпринято несколько попыток выпускать радиопередачи. Так, с июня 1928 года на заводе «Красный путиловец» в Ленинграде{423} и с марта 1933 года — в Нижегородской области выпускают в эфир так называемые «радио-листки»{424}. Тон ленинградских передач, может быть, более легкомысленный, поскольку статьям и длинным речам редакторы предпочитают частушки. Однако исходная посылка остается совершенно отчетливой: если нужно «освещать достижения», не следует забывать «громко кричать о вредителях нашего хозяйства»{425}. Примеры, приведенные в статье, которая рассказывает об этом радионачинании, это скорее случаи критики недостатков, чем людей (прогулы, бюрократизм, пьянство и т. п.). Некоторые руководители предприятия получат по заслугам благодаря разящим наповал формулировкам вроде «с таким головотяпством покончить nopal» или созданию рубрики под названием «лечебница для бюрократов, бесхозяйственников, лодырей, прогульщиков и др. болезней…», начиная со второй передачи{426}.

Эксперимент в Нижнем Новгороде организован областной РКИ и осуществляется в уже более широком масштабе, поскольку не ограничивается одним заводом, пусть и очень большим, но затрагивает область в целом. С самых первых выпусков слушателям объясняют, «как готовится партия к чистке, какие результаты достигнуты по расследованию рабселькоровских писем и жалоб колхозников»{427}. С марта по октябрь 1933 года в эфир вышло двадцать передач по пятнадцать минут: каждый или почти каждый месяц разговор идет о жалобах, радио работает, «вскрывая безобразия» в тех или иных органах управления. К сожалению, мы не располагаем никакими, ни письменными, ни аудиоархивами, связанными с этими передачами[133]. Пренебрегать этим явлением, однако, не следует: популяризация практики писания писем всеми средствами, в том числе экспериментальными, свидетельствует о значении, которое ей придавалось.

Работа с письмами на собраниях

Помимо средств массовой информации, существует и вторая сфера, где гражданин сталкивается с разоблачениями и сигналами: это собрания трудового коллектива или партийные собрания. Подобные мероприятия бывают двух типов: на одних пропагандируется деятельность РКИ и бюро жалоб. Второй тип собраний соответствует тому, что мы видели, когда говорили о самокритике: это место, где разоблачение собственно и происходит.

РКИ и ее бюро жалоб с первых дней своего существования стремятся привлечь к своей работе массы. Отчеты в прессе об их деятельности, привлечение добровольцев и организация выездных рабочих заседаний — все это средства добиться цели. Так, между 1930 и 1932 годами приблизительно два из пяти заседаний бюро жалоб Горьковской области происходит непосредственно на предприятиях{428}.[134] Эти заседания могут быть не связаны с каким-то определенным случаем, или наоборот, организуются для того, чтобы расследовать конкретную поступившую информацию. Тогда речь идет о настоящих публичных процессах[135]. Практика публичного рассмотрения сигналов не является исключительно прерогативой РКИ: на основании доноса, написанного на женщину-председателя колхоза им. Ворошилова в Тамбовской области{429}, представитель районного комитета партии собирает общее собрание колхозников. На этом собрании рядом с ним находятся представитель администрации района, заместитель директора МТС, руководитель партийной организации сельского совета и председатель того же совета. Все упреки в адрес председателя колхоза ведущий собрания предает гласности: растраты, некомпетентность в управлении, попойки. Начавшаяся дискуссия лишь частично подтверждает информацию доносчика (действительности соответствуют только пьянки). Точно так же в случае забастовок, которые мы рассматривали выше[136], письма, в адрес власти становились предметом публичного чтения: так было в Узбекистане{430} или в Севастополе, где письмо шестнадцати забастовщиков было прочитано вслух перед собранием в полторы тысячи человек, и «половина прений» была посвящена именно ему. Во всех случаях о наличии письма заявлено в открытую. Речь идет не о том, чтобы скрыть факты обращения к власти, но, наоборот, о том, чтобы максимально выставить их на показ.

Живой опыт доносительства

Эти собрания относительно мало отличаются от тех, что были организованы в ходе кампании самокритики: нужно заставить людей высказываться и «выявить недостатки». Собрания подобного типа множатся, в частности по случаю важных политических событий в жизни страны (чистки, убийство Кирова, крупные процессы) или во время приезда государственного деятеля союзного уровня. Они могут касаться разных групп людей (например, рабочих какого-нибудь завода или жителей многоквартирного дома), но самое большое распространение такие собрания получили внутри самой партии. К сожалению, мы располагаем лишь небольшим количеством свидетельств об этих митингах. До недавнего времени одним из немногих средств прочувствовать их «атмосферу» оставалась литература.

«В позапрошлую смену, — гневно заявил низкорослый в бараньем треухе мужчина, — мастер Середа не дал мне бетона! Я еще тогда подумал, что это подозрительно. А вчера узнал, что Середа скрывает свое родство с махновцем, за которым замужем его двоюродная сестра!

— Электромонтажник Цвиркун при поступлении на работу скрыл, что его батька был церковным старостой! — сообщил второй оратор.

Третий говорил о бывшем своем товарище, родители которого лишались избирательных прав за саботаж во время коллективизации»{431}

В архиве ЦК комсомола хранятся составленные для А.В. Косарева отчеты о проходивших в областях в сентябре 1937 года собраниях по обсуждению выводов IV пленума «О работе врагов народа внутри комсомола». Эти документы свидетельствуют об атмосфере этих собраний и об ожиданиях руководства союза молодых коммунистов. Организация мероприятий подобного типа весьма характерна. Они все проходят по одной и той же схеме. Секретарь областного комитета в качестве вступления делает доклад по выводам пленума. Иногда эту задачу возлагают на представителя Центрального Комитета. Областной руководитель должен также провести самокритику и призвать к самокритике зал. Затем открывается дискуссия. Составляется список желающих выступить. Посещаемость таких собраний довольно хорошая (от трехсот до шестисот человек в таких городах как Казань или Омск). Участие в дискуссии также очень активное (от тридцати до сорока человек{432}). Следует отметить, что подобные собрания могли продолжаться и два дня, что позволяло выступить большому числу людей. В больших городах на собрании присутствуют прежде всего местные активисты партии, к ним добавляются руководители районных сельских комитетов. Такой состав и относительно большое число участников обеспечивают максимальное распространение информации.

Эти собрания сродни настоящим публичным казням и открыто поддерживаются Москвой. Составитель отчетов подчеркивает иногда слабость критики, направленной на областное руководство, особенно в Саратове и Кирове, где собрание описывается иронически («В обкоме, выходит все спокойно»{433}!). Одного из первых секретарей областного комитета упрекают в недостаточно продвинутой самокритике и «самоуспокоенности». Но чаще всего критические высказывания бьют ключом: руководителя пионерской организации кировской области критикуют за его «связи с врагами народа», зам. начальника по политработе речного транспорта разоблачается активистами партии за «потерю бдительности в разоблачении врагов народа и ликвидацию последствий вредительства». Наконец руководителю отдела рабочей молодежи приходится отвечать за свои связи с некоторыми врагами народа{434}. За редким исключением{435}, в этих отчетах не содержится имен разоблачителей, говорится скорее — во множественном числе — об активистах.

Нет никакого сомнения, что подобные мероприятия должны были глубоко отразиться на состоянии умов. Выступления касаются любых тем, столько же частной жизни (в Саратове, например), сколько работы. Обвиняемых чаще всего допрашивают, вызывая на трибуну. Им могут дать слово для защиты. Если собрание считает это необходимым, оно может изгнать обвиняемого из зала. Так, в Казани «на активе был поднят вопрос о секретаре Казанского горкома ВЛКСМ Р. Его обвинили в связях с троцкистами, развале работы, пьянстве. После длительного обсуждения, большого количества вопросов заданных Р., актив выразил ему политическое недоверие и удалил с собрания. На бюро обкома поставлен вопрос о снятии Р. с работы и привлечении к ответственности»{436}.

Та же картина — в Саратове, в Алма-Ате. Со всей очевидностью эти мероприятия являются мощным эмоциональным зарядом как для разоблачителей, так и для разоблачаемых (которые чаще всего ни о чем не подозревали, когда входили в зал), а также и для зрителей. Некоторых арестовывают прямо во время дискуссии. Секретарь комитета партии мебельной фабрики в Химках — московском пригороде — рассказывает, как на одном из собраний, посвященном последствиям первого московского процесса, рассматривалось заявление, согласно которому один из комсомольцев распространял троцкистские идеи. Обвиняемый сначала отрицал все полностью, затем потихоньку признал факты.

«Во время собрания, когда стало ясно, что его нужно немедленно арестовать, я дважды звонил по телефону секретарю РК ВКП (б) тов. Т., рассказал о ходе собрания и просил принять меры об аресте, звонил дважды Начальнику НКВД, тов. А. с просьбой арестовать М.»[137].{437},[138]

Без всякого сомнения, речь идет о моменте, когда соприкосновение граждан с реальностью разоблачения перед властями было наиболее впечатляющим. Они могли услышать сами то, что читали в газетах, и, что еще важнее, видеть результаты разоблачения (удаление из зала, за которым спустя несколько дней следовало увольнение или арест). Доносительство в этот момент теряло свой абстрактный, негласный характер.

Говоря об этом хорошо документированном примере с комсомольской организацией, важно подчеркнуть, что подобные собрания, хотя и не являлись повседневным явлением, не были и столь уж редким исключением. Надо сказать, что чаще всего они позволяют наблюдать самый жестокий вид доносительства — доносительство политическое. В большей степени это явление характеризует вторую половину тридцатых годов, время после убийства Кирова (1934). В 1928–1930 годы в ходе кампании самокритики или чистки советского аппарата часто звучали обвинения профессионального характера.

Доносительство — во всех своих формах — является частью жизни советских людей и их картины мира. Каждый советский гражданин, читая газеты, мог обнаружить в них множество сообщений о врагах и вредительстве. Если к тому же он участвовал в политической жизни своей страны, он мог присутствовать на собраниях, где руководителей публично разоблачали со всей строгостью и затем наказывали. Таким образом, эта практика не была полностью засекреченной, ограниченной лишь перепиской. Ее публичность способствует тому, что явление становится обыденным, нормальным, «цивилизуется». Доносительство не является больше ни чем-то из прошлого, ни чем-то экстраординарным: оно представляет часть повседневности. Следовательно, написать власти, чтобы донести ей на кого-то или на что-то перестает быть столь уж серьезным поступком. Чтобы обеспечить надежность практики, власть не ограничивается тем, что ее показывает: она регулярно ее прославляет.

ГЛАВА 7.

Задачи режима

Создание громоздкой системы управления доносительством сопровождается наставительными речами. Речь идет, конечно же, не столько о том, чтобы убедить «массы» в необходимости существования такой системы и такой практики, сколько о том, чтобы ввести ее в обиход. Какими же официальными словами и выражениями обосновывается существование описанной выше сети приема и обработки сигналов? На каких ее функциях настаивает пропаганда? Что предпринимает власть, чтобы легитимизировать свою политику в глазах советских людей? Как соотносятся реальные цели власти и тот смысл, которым наделяется система в текстах, предназначенных для широких масс? Джеймс Скотт убедительно показал, что существуют два типа дискурсов: публичные транскрипты, совокупность знаков, чье назначение — быть увиденными, и скрытые транскрипты, существующие в недоступном для власти пространстве, для себя{438}. Советская власть также использует два типа дискурсов, публичный и «закулисный»: на закрытых совещаниях и в переписке. Одинаково или по-разному предстает в них смысл только что описанной нами системы? Почему сталинская власть решает поощрять, развивать и навечно сохранить привычку писать жалобы? В чем интерес того, пусть и показного, значения, которое придается выслушиванию жалоб населения? Значима и форма этих жалоб: почему нужно отдавать предпочтение разоблачениям и ориентировать доносителей на индивидуализированное описание неполадок?

Для широких масс: совершенствовать, лечить, защищать

Первый комплекс идей достигает пика своей популярности в 1928–1929 годах, а затем практически исчезает из публичных выступлений. Эти идеи соответствуют стремлению некоторых руководителей и ответственных работников сделать целью самокритики «самих рабочих». Назначением критики и разоблачений должна стать «ковка нового человека», в частности его образа жизни и работы. Один из авторов газеты «Рабоче-крестьянский корреспондент» даже сравнивает «рационализацию производства» с рационализацией «рабочей силы», с «переделкой “природы” рабочего»{439} и повышением уровня его «культурности». В одной из речей на VIII съезде комсомола Бухарин настаивает, в частности, на двух врагах «внутри нас самих», против которых следует бороться с такой же силой, что и против «классовых врагов»: алкоголизм и мещанство в повседневной жизни. Это два зла, которые, согласно теоретику большевизма, следует «жестоко бичевать»{440}. Та же мысль рождается под пером и других авторов, которые полагают, что публичные разоблачения должны помочь «преодолеть буржуазные и мелкобуржуазные влияния среди рабочего класса»{441}, к которым, в частности, относятся нарушения рабочей дисциплины, но также «пьянство, антисемитизм, остатки рабского отношения к женщине, хулиганство»{442}. Однако эти рассуждения о нравственном воспитании советского человека не являются центральными темами пропаганды. Вначале они появляются лишь в газетах, имеющих узкий круг читателей, а затем довольно быстро вообще исчезают из официальной литературы. Публичный дискурс о смысле критики и разоблачений делает скорее упор на цели более абстрактные, не всегда напрямую связанные с характером личности советского человека.

Реформировать государство

Первостепенное значение имеют размышления относительно советского государства, его функционирования и его улучшения. «Вовлечение масс»[139] в государстве, где господство не является целью, должно позволить им участвовать в управлении государством, реформировать его. Довольно разработанные на начало изучаемого периода эти идеи, начиная с 1928 года соотносятся с различными официальными инициативами, ранее уже упоминавшимися: «Листки РКИ» и кампания самокритики.

Официальный, властный дискурс в целом мало фокусируется на решении проблем конкретного жалобщика. Сколько бы Р. Землячка ни напоминала, что задача бюро жалоб — «помочь трудящемуся, сталкивающемуся по личному своему делу с волокитой или невнимательным отношением»{443}, подобные заявления встречаются относительно редко. Некоторые авторы, повторяя идею Сталина, утверждают, что благодаря жалобам государство может обеспечить «чуткое отношение к трудящимся, их нуждам и запросам, <…> к людям, которые являются «из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом»{444}. Этот акцент на заботе об отдельном человеке, столь важной лично для главных ответственных за службу жалоб, не совсем совпадает с общим курсом власти, которая предпочитает делать упор на значимости жалоб вообще и использовать конкретные случаи — прежде всего для того, чтобы улучшать государство в целом. Именно эта «конструктивная» идея позволяет, согласно официальным текстам, отличать «капиталистическую» критику от «социалистической»:

«…это критика рабочего класса, который “по-хозяйски” разрешает свои задачи. И только такая критика является критикой правильной с пролетарской точки зрения. Не восстанавливать рабочие массы против их же государства, а сильнее и крепче придвигать рабочие массы к пролетарской диктатуре. Не скатываться к такой “критике” и к таким “требованиям”, которые имеют целью расшатать пролетарскую диктатуру, а критиковать таким образом, чтобы систематически улучшать механизм рабочего государства, чтобы способствовать очистке и улучшению механизма, ход которого нарушается теми или другими препятствиями — халатностью, злоупотреблением и т. п.»{445}

Речь идет об одном из общих мест дискурса — о жалобах. Без этого не обходится ни один текст: так, говорят о «совершенствовании аппарата», «устранении недостатков в работе органов управления» или об «устранении бюрократических перекосов и недостатков в работе хозяйственных и других организаций». Эту мысль Ленина повторяет Сталин:

«Ленин говорил, что без аппарата мы давно бы погибли, а без систематической упорной борьбы за улучшение аппарата — мы наверняка погибнем»{446}

Смысл, придаваемый этим формулировкам, меняется: сначала в 1928 году речь идет о том, чтобы рационализировать и снизить себестоимость производства. Еще одна широкая кампания, инициированная XV съездом, подхватывает эту тематику, выдвигая в качестве цели 20-процентное снижение расходов административного и хозяйственного аппарата. Еще до того как подхватить тему самокритики, на этой же идее основываются «Листки РКИ». Они продолжают развивать ее и в дальнейшем: многочисленные статьи с едкой иронией разоблачают ненужные траты или случаи цинично и бессмысленно отправленных на выброс дорогостоящих материалов. Так, под заголовком «Искусство тратить деньги» в «Правде» от 12 мая 1928 года можно прочитать:

«Губить государственные деньги можно многими способами, но наиболее искусно делали это в некоторых отделениях акционерного общества “Транспорт”»{447}.

Статья подробнейшим образом демонстрирует роскошества трех директоров региональных агентств (картины, экипажи), займы, предоставляемые на льготных условиях частным предпринимателям и другие случаи растраты государственных средств. Больше половины статей за первые месяцы выхода «Листков» развивают эту тему. Мораль всегда одна и та же: действия этих людей, в лучшем случае недостаточно квалифицированных{448}, следует пресекать, а их самих наказывать. Таким образом, улучшение работы государственных органов происходит за счет наказания отдельных граждан: это и есть борьба против «конкретных носителей зла», о которой мы уже говорили[140].

То же стремление совершенствовать аппарат мы можем встретить и после 1928 года: оно не всегда сводится к индивидуальным или коллективным наказаниям. Некоторые тексты свидетельствуют о стремлении делать обобщения на основании частных случаев. Многие авторы хотели бы, чтобы жалобы играли ту же роль, которую в свое время, согласно исследователям конца XIX века{449}, в законодательной деятельности российского самодержавия играли челобитные. Эта мысль, хотя и не повсеместно, отчетливо присутствует в высказываниях авторитетных деятелей. Прежде всего речь идет о Землячке, которая в цитировавшейся выше статье настаивала на том, чтобы делались «Большие выводы из маленьких дел»{450}. Подобные подходы следует, однако, использовать весьма аккуратно, и власть не хочет рисковать, слишком широко обобщая выявленные в каждом конкретном случае недостатки. «Критика должна быть конкретной: без этого грош ей цена. Не в новых и фальшивых “философиях” мы нуждаемся, а в действенной и конкретной критике»: передовая в «Правде» от 16 мая 1928 года не допускает, чтобы вышедшая из-под контроля критика поставила под сомнение режим как таковой. Существование такой опасности — причина того, что в публичных высказываниях на обобщении фактов, содержащихся в «сигналах», не делается большого акцента.

Тем не менее обобщающий подход получает некоторый импульс в момент принятия конституции 1936 года, когда в душной атмосфере сталинизма вдруг подул легкий либеральный ветерок. Так, у Марии Ульяновой мы можем прочитать, что изучение жалоб позволяет «вносить коррективы в законодательство и отдельные мероприятия правительства»{451}. Резолюция Центрального Комитета, о которой уже говорилось[141], не заходит так далеко, но все же подчеркивает, что письма следует использовать «для постановки серьезных хозяйственно-политических вопросов»{452}.

Однако идеалы Ульяновой редко бывают так отчетливо сформулированы. Чаще всего назначение «системы жалоб» сводится к «проверке того, как проводятся в жизнь» решения партии и правительства. Жалобы служат для того, чтобы убедиться, что определяемая из центра политика не является пустым звуком. Такой смысл, во всяком случае, заложен в публичном дискурсе. Например, после появления формулы Сталина «сын за отца не отвечает», Комиссия советского контроля запрещает увольнения по таким причинам как «социальное происхождение, судимость в прошлом, осуждение родителей или родственников и т.п.»{453} С этого момента жалобы используются в публичных текстах для того, чтобы показать, что есть лица, не выполняющие этого решения. Так происходит, например, в случае с резолюцией Центрального Комитета от 29 марта 1936. Она основывается на «письме колхозницы колхоза “Красный Октябрь” в ЦК ВКП(б)»{454}. Семнадцатилетней девушке-колхознице отказали в поступлении на курсы трактористов под предлогом, что ее отец — высланный кулак. Центральный Комитет решительно осудил эти действия, после чего девушка была зачислена на курсы. В статье Марии Ульяновой, относящейся к тому же времени, подробно обсуждается эта тема; автор жестко критиковала многочисленных руководителей, которые, чтобы «защитить» себя, множат предупредительные увольнения, как только возникает малейшее сомнение относительно социального происхождения кого-либо из их сотрудников{455}.

Этот дискурс реформирования государства, назначение которого — не дать в руки «врагов трудящихся»{456} оружия, позволяющего критиковать социализм, не является, однако, единственным. Указание на плохую работу редко существует отдельно от размышлений о причинах возникновения проблемы. Ответ регулярно повторяется один и тот же: все дело в действиях замаскировавшихся врагов. Так, в 1928 году А. Криницкий использует идею о том, что классовая борьба продолжается в скрытых формах, чтобы объяснить своим читателям, что «кулак, нэпманы, вредитель и саботажник социалистической работы прячутся за бюрократа, который, чаще с виду лояльно “служит” советской власти, а на деле сводит политику пролетариата к издевательству над советским законами»{457}.

Защищать государство от врагов

Мысль, развиваемая Криницким, в эту эпоху встречается повсеместно: в ее основе — тенденция объяснять проявления бюрократизма, недостатки в работе управленческого аппарата пережитками прошлого. Согласно этому тезису, Советский Союз унаследовал от аппарата царского режима его систематические ошибки, его пороки и, главное, людей, в нем работавших. «Мы вынуждены строить социализм с людьми, сформировавшимися при царском режиме», — вот суть передовицы газеты «Правда» от 15 марта 1928 года. Именно это позволяет обосновать и оправдать охоту на людей в государственном и партийном аппарате. «Сигналы» должны помочь защитить государство от врагов, затаившихся в этих структурах. Воздействие подобных идей становится более сильным благодаря конкретным иллюстрациям, таким, например, как широко освещаемые в прессе Шахтинское и Смоленское[142] дела, в связи с которыми говорят о сознательном саботаже{458}. XV съезд партии в декабре 1927 года также подробно обсуждал повседневное поведение (например, «барские» замашки чиновников), которое соотносил с «саботажем» и «преступлениями против Советского государства»{459}.[143] Подобный дискурс присутствует, как мы видим, задолго до масштабных репрессий второй половины тридцатых годов. Изменение характера пропаганды вполне ощутимо, но говорить о полной замене одного дискурса на другой нельзя: оба они присутствуют с самого начала нашего периода; меняется только их относительный вес.

Их соотношение вполне уравновешено до самого 1936 года, что позволяет поддерживать двойственность официального дискурса. Она особенно отчетливо видна в опубликованной в прессе резолюции президиума ЦКК и коллегии НК РКИ 1934 года «О задачах, формах и методах работы бюро жалоб», текст которой написан М. Ульяновой. Особое внимание привлекает второй пункт: в нем обе задачи бюро жалоб тесно переплетены:

«Не оставлять без рассмотрения ни одной жалобы или заявления, обращая сугубое внимание на те из них, которые сигнализируют о нарушении директив партии и правительства, о невыполнении обязательств перед государством и хищениях социалистической собственности, о прорывах в работе предприятий и нарушениях трудовой дисциплины, о засоренности организаций и колхозов чуждыми элементами, нарушениях революционной законности и др., неослабно борясь с бюрократическими извращениями по отношению к трудящимся со стороны отдельных звеньев госпаппарата и его работников, решительно разоблачая бездушное и формально-чиновничье отношение к нуждам и запросам масс»{460}.

Устранению кулаков или всех тех, кто к ним приравнен, придается, следовательно, такое же значение, как и борьбе с нарушением законов или невыполнением постановлений правительства. С 1928 года публикуемые письма и статьи подчеркивают эту функцию жалоб: в «Листках РКИ» в «Правде» многочисленные статьи обсуждают «чуждое» социальное происхождение. Первые статьи этого типа, объединенные заголовком «А что под вывеской?», появляются через месяц после открытия рубрики{461}. Самая агрессивная из них, озаглавленная «Кулацкий оазис», описывает совхоз в Самарской области: «там все обстоит так, как будто бы советской власти нет и не было». Упомянуто только имя директора, некоего Авдеева. Две других статьи называют поименно лиц, обвиняемых в пособничестве кулакам. С этих пор подобные статьи не часто, но регулярно разоблачают в основном бывших частных владельцев, превратившихся в директоров советских предприятий[144] и в каждой повторяется тезис, что оставлять подобных людей на их постах возмутительно.

Желание сохранить «чистоту» советского общества, исключив из него чужеродные элементы, лежит также в основе проходивших в начале 1930-х годов кампаний по составлению списков лишенных гражданских прав, т. н. «лишенцев»{462}. Население призывают участвовать в этой кампании: сообщать о социальном статусе тех, кого власть желает отстранить от гражданской жизни{463} Списки «лишенцев» составлялись согласно довольно точным критериям и ко всему прочему становились достоянием общественности. Использование «жалоб» для борьбы со скрытыми врагами, определение которых меняется в течение всего исследуемого нами периода, является константой. По-настоящему меняются только акценты: в 1937–1938 годах локусом борьбы, основным содержанием публичного дискурса становится единственная функция «сигналов» — выявление «врагов». После провозглашения на пленуме ЦК в феврале-марте 1937 года лозунга, призывающего к «ликвидации последствий саботажа», более «технический» дискурс начала тридцатых годов отходит на задний план. Недостатки в работе отныне связываются только с вредительством и саботажем. Особенная ценность сигналов как раз в том и состоит, как пишет «Правда» в июле

1937 года, что они позволяют «очистить все органы советского государства от вражеских и негодных элементов»{464}. Стержнем пропаганды этой эпохи становится «бдительность»: враги представлены как загнанные, почти побежденные, вынужденные скрываться, но в то же время ждущие подходящего момента, чтобы нанести стране роковой удар. «Сигнал», таким образом, призван защитить страну и не дать ей погибнуть, как погибли «Парижская Коммуна и Венгерская революция»{465}. После пленума Центрального Комитета в январе 1938 года — хотя злоупотребления подобной практикой подвергнуты осуждению[145] — сигналы все еще должны служить для того, чтобы «вскрывать врагов народа, обманным путем пробравшихся в ряды нашей партии, разоблачать их двурушническую тактику»{466}.

Таким образом, пропаганда базируется на двух основных положениях: (1) реформирование государства и (2) его защита. Первый тезис выступает на первый план в конце двадцатых годов, в то время как второй становится все более распространенным и в конце тридцатых занимает почти все общественное пространство. Теперь нам важно посмотреть, какой смысл за пределами пропагандистского дискурса придает этой системе власть. Внутренние рабочие документы уже описанных органов указывают несколько направлений поиска. Насколько этот дискурс, к которому нет столь свободного доступа, согласуется с публичным? Быть может, пропагандистские лозунги — лишь пыль в глаза, пускаемая, чтобы скрыть более глубокие соображения?

Для служебного пользования: контролировать общество

Крайне трудно определить истинные задачи власти. Источники редки: стенограммы рабочих совещаний далеко не всегда ведутся систематически и еще менее тщательно хранятся. Другие документы недоступны. Нет их или очень мало текстов или стенограмм выступлений на закрытых совещаниях, дискурс которых принципиально отличался бы от дискурса официальной пропаганды. Найти здесь изъян, слабину нелегко. Аргументы точно повторяют друг друга, и разные авторы регулярно пережевывают одни и те же мысли. Историк поэтому вынужден по крохам собирать разрозненные указания, крупицы, на вид совершенно незначительные. Тем не менее, не поддаваясь иллюзии разоблачения, от которой предостерегает Люк Болтански{467}, и не стремясь в обязательном порядке обнаружить скрытый смысл, мы полагаем возможным различить в действиях власти оттенки, которые порой позволяют увидеть систему в ином свете.

Наблюдать за всем

Репрессивная функция разоблачений декларируется открыто: пропаганда говорит о защите Советского Союза от врагов. Следовательно, речь идет об оружии, необходимом для травли тех, от кого стремится избавиться советское общество. Но является ли это единственным предназначением сигналов и доносов в сталинском Советском Союзе, каким он был в тридцатые годы? В декабре 1937 года во время кампании, предшествовавшей первым выборам в Верховный Совет СССР, В.М. Молотов получает от одного из своих избирателей удивительное письмо: в нем автор критикует речь председателя Совнаркома, где тот утверждает, что главный враг отныне находится «за пределами нашей страны». Корреспондент Молотова делает из этого предположение, что руководители Советского Союза стали жертвами «головокружения от успехов». Внутренний враг отнюдь не уничтожен, утверждает автор письма, наоборот, он лишь притаился и только и ждет момента, чтобы взять реванш. И в качестве примера сообщает, что один из его друзей живет у «врага народа». На этом письме есть надпись, сделанная рукой Молотова — старая русская пословица: «У страха глаза велики»{468}. Кроме того, на письме резолюция: «в архив!» Саркастическое замечание большевистского руководителя весьма красноречиво говорит о том, как он понимает доносительство. Прекрасно отдавая себе отчет в атмосфере страха, которая царит в СССР, травмированном широкомасштабными репрессиями, Молотов отлично видит и беспочвенность многих доносов. Важность фактов, о которых сообщается, их истинность здесь уже не так важны. Создается впечатление, что сигналы являются частью общей атмосферы, которая позволяет держать общество под контролем.

Корявость некоторых высказываний позволяет догадаться, какой еще интерес имеют доносы для руководителей. Так, в 1928 году у А. Криницкого можно прочитать, что критика также полезна, чтобы «укрепить единство этого рабочего класса». Криницкий рекомендует разоблачать «прорывы классового фронта» — всех тех, кто «нейтрален», кто проявляет «хвостистские колебания», даже среди коммунистов. Другими словами тех, кто недостаточно решительно перенимает новые формы информирования власти, предлагаемые ею же, а также и всех тех, кто критикует политику, провозглашенную Сталиным{469}. Речь идет не только о том, чтобы выявить оппозиционеров и, если возникнет необходимость, подавить их, но и о том, чтобы держать в рамках «болото» советского общества, заглушить все сомнения и колебания:

«…трудности нашего времени не только вызывают контратаку классовых, капиталистических врагов. Они вызывают шатание в рядах середняков и бедноты. Эти колебания проникают и в ряды рабочего класса, даже его партии…»{470}

Для многих большевистских руководителей доносительство в том виде, который оно приобретает, начиная с 1928 года, — это способ лучше контролировать общество — как с политической, так и с социальной точки зрения. В такой, приспособленной под определенные задачи, системе форма иногда значит больше, чем содержание: С. Ингулов открыто указывает на это в уже упомянутом выше тексте[146], где ставит перед самокритикой задачу заменить другие формы выражения недовольства, такие как забастовки и демонстрации. Письменная и опосредованная форма позволяет даже контролировать дискуссию и, следовательно, конкретные способы выражения несогласия, благодаря фильтру, которым являются описанные нами институты.

Следуя именно этой логике, Н. Антипов осуждает идею сбора подписей под коллективным письмом: это означало бы формирование общественного мнения. Хорошо видно, какую цель ставит перед собой власть, когда поощряет главным образом индивидуальную практику: речь идет о том, чтобы максимально фрагментировать проявления недовольства и контролировать его выражение. Письма, публикуемые в газетах, — всего лишь малая часть тех, что приходят в редакции, остальные никогда не покидают созданную для их обработки систему. Письма какого содержания сделать достоянием общественности, какова должна быть тональность статей — это решает власть. Когда стенгазеты, наименее контролируемое звено сети, позволяют себе слишком много вольностей, их систематически призывают к порядку, как мы видели это в марте 1931 года на заводе «Красное Сормово»[147]. Ковалева, отвечавшего за раздел «партийной жизни» и, следовательно, за публикацию статьи с которой началось дело «Красной газеты», о котором мы говорили, когда обсуждали вопрос о самокритике, увольняют по итогам весьма бурно проходившего собрания:

«Заседание вел Серго[148]. Ковалев рассказал мне как велось заседание, а именно: Крумин плел все вроде того, что Ковалев этот материал не показал редколлегии и т. д.; Молотов заявил, что партийный отдел “Правды” не проводит линии ЦК <…> Ковалев выступил со своими объяснениями, как было дело, Серго же не дал ему договорить до конца, стукнул “традиционно” по столу кулаком и стал кричать, что до каких пор в “Правде” будет продолжаться ковалевщина, что ЦКК не потерпит этого. На заседании редакционной коллегии Криницкий выступил с заявлением, что Ковалев зиновьевец и т. д., и т. п.»{471},[149]

Речь, следовательно, не может идти о том, чтобы публиковать что угодно. Именно поэтому, когда власть разрешает советским людям обсуждать изменения в законодательстве о разводах и аборте, предпочтение отдается письмам в газеты{472}. Некоторые критические письма были опубликованы{473}, но и на одной из немногих дискуссионных площадок, открытых в течение изучаемого десятилетия, повестку дня продолжает диктовать власть. Это принципиально важно.

Доносы и разоблачения не являются исключительно инструментами репрессии и контроля. Они также представляют собой способ лучше узнать общество, которым руководишь, и получать информацию о его проблемах. Эта цель, бывшая главной в момент создания сети в двадцатые годы, продолжает существовать в тридцатые. Службы приема жалоб регулярно составляли отчеты, в которых обобщали замечания, содержавшиеся в полученных письмах. Архивы секретариатов руководителей страны содержат многочисленные дела{474}, озаглавленные «Сводки неопубликованных писем в…», составлявшиеся через регулярные промежутки времени редакциями газет или самими секретариатами. Отчеты эти, как правило, тематические, например, о перегибах в коллективизации или о зажиме критики. Фонды Наркомата земледелия содержат, например, многочисленные дела за 1930 год[150]. Они позволяют увидеть, как разнообразно в 1930 году использовалась поступавшая информация, что подчеркивает и секретариат Рыкова, когда передает подборку писем, уточняя:

«Содержание обращений по указанным вопросам сейчас изменилось в том смысле, что их в большинстве случаев нельзя квалифицировать строго как жалобы. Заявления чаще являются просьбами, а иногда и просто требованием о производстве расследования допущенных неправильностей и привлечении виновных к ответственности»{475}.

Одни тематические подборки писем содержат, естественно, больше доносов, чем другие. Так, октябрьский отчет «Крестьянской газеты» за 1930 год, посвященный классовой борьбе в деревне{476}, полностью состоит из сведений о людях. Под подзаголовком «кулаки пробираются в колхозы» можно прочитать следующие сведения:

«(Из большого числа корреспонденции по этому вопросу приводятся некоторые только на выдержку)

1. Селькор Л. из Уральской об. Ярковского р-на, с. Усалки пишет:

В Усальскую коммуну пролез кулак П., до революции служивший 9 лет волостным старшиной, державший постоянно у себя в хозяйстве много батраков, индивидуально обложенный в 1929 г. Теперь разлагает коммуну.

2. Селькор Ж. из той же области, Ординского р-на, Межевского сельсовета, рассказывает, что в колхоз в дер. Михайловка пролезли два кулака Г. Николай и Иван. Оба они имели 3 трехпоставные мельницы, 150 дес. земли, ежегодно арендовали дополнительно по 20 дес, постоянно торговали. Недавно в колхоз пробрался 3-й кулак, Заозеров, имевший до революции 124 дес. земли, прибегавший к заемному труду и проч. У всех этих лиц ежегодно было 2 постоянных батрака и по 15–20 чел. на сезонных работах».

Эти документы распространяются среди различных государственных и партийных структур и используются не с репрессивными целями (можно найти одни и те же отчеты в различных фондах: так, уже упоминавшийся отчет секретариата Рыкова был распространен в девяноста экземплярах, и его можно найти в фонде Калинина и в фонде Наркомата земледелия). Задача, напротив, заключается в том, чтобы информировать власть о поведении народа. Часто сведения подаются как анонимные, что доказывает, какое малое значение придается личности виновных. Эти отчеты порой служат для того, чтобы сориентировать местные власти в их действиях. Один из них был передан в Белоруссию с целью помочь инструкторам (коммунистам), направленным в белорусские районы для исправления «недочетов, характеризующихся приводимыми ниже»{477} фактами. В нем упоминается в частности, один из секретарей колхозов, которого обвинили в том, что он «разбазаривает кулацкое имущество, переданное колхозу, передав в собственность своим знакомым 2 кабана и 12 поросят. Он же из кулацкого хлеба, переданного колхозу, гонит самогон»{478}.

Спрос на аналитические материалы регулярно возникает в ходе проверок различных звеньев системы. Отчеты не должны быть простой подборкой, коллажем из отрывков писем. Предполагается, что в них должны содержаться выводы, полезные для руководства страны. Когда эти требования не выполняются, на них настаивают. Так, бюро жалоб КСК упрекает бюро жалоб исполкома Воронежской области в том, что оно ограничивается «статистической» работой с потоком жалоб и не ведет реальной работы по «политическому анализу»{479}. В общем плане замечание о недостаточном «обобщении» на основании жалоб повторяется весьма регулярно: например, во время инспекции Народного комиссариата земледелия в 1935 году{480}.

Одни и те же «сигналы» используются, следовательно, и как источник информации, и как основание для репрессий. Это двоякое использование рождает напряжение, которое можно почувствовать в следующем замечании отдела, занятого составлением подобных отчетов в «Крестьянской газете»:

«Информбюро ни в коем случае нельзя обвинить в потребительском подходе к селькору. Каждому письму, в котором сообщалось конкретные факты, был дан ход. Оно направлялось в определенное учреждение на расследование…»{481}

Благодаря сигналам, сталинская власть может создавать себе иллюзию, что она знает все. Этот соблазн всезнания, как минимум в такой же мере, как и желание действовать, является важнейшей причиной создания советской властью подобной громоздкой машины. От этого всезнание не становится менее иллюзорным: количество сводок было таково, что все они не могли быть использованы.

Держать все под контролем

Эта жажда все знать сопровождается желанием следить за всем, и в первую очередь — за самим государством. Заявленная цель — совершенствовать государство и не оставлять без внимания ни одной жалобы приводит к тому, что органы управления проявлениями недовольства вынуждены работать с множеством дел. Каждый аспект деятельности общества подлежит государственному контролю. Так происходит гипертрофированное разрастание областей, в которые, как предполагается, государство может вмешиваться. Работа Центрального бюро жалоб под руководством М. Ульяновой — хороший тому пример{482}. Диапазон вопросов, требующих равного внимания, очень широк. А речь ведь идет о делах, каждое из которых считается важным и заслуживающим внимания высшей московской инстанции, а не отправки, как это часто делается, для расследования в область.

Согласно сохранившимся за 1934–1936 годы документам, Бюро вмешивается в конфликты между государством и гражданами (многочисленные примеры противозаконных арестов, необоснованных штрафов и налогов{483}) или между предприятиями и рабочими (незаконные увольнения, задержки в выплате зарплаты{484}). Бюро может также играть роль органов дознания: так происходит в 1935 году, когда застопорилось дело о расследовании убийства председателя колхоза. Дело, направленное в Бюро несколькими крестьянами, было расследовано и доведено до конца. Бюро жалоб также призвано выводить на чистую воду растраты, воровство и другие покушения на государственную собственность{485}. Так, оно обнаруживает и разоблачает социально чуждые элементы в коллегии адвокатов города Горького{486}. Наконец, выполняя возложенные на него задачи, оно даже начинает обширное расследование о производстве верхней одежды и обуви в СССР и пытается понять причины их несоответствия требуемому качеству{487}. Большинство таких дел стали предметом рассмотрения Комиссии советского контроля, и по ним была вынесена резолюция. Огромное большинство их было начато по заявлению граждан[151]. Мы видели: аппарат Центрального бюро жалоб используется для того, чтобы решать как частные проблемы отдельного человека, так и вопросы макроэкономического характера. Бюро играет роль общества защиты прав потребителей и параллельно организации политического преследования лиц, подозреваемых в неблагонадежности. То же можно констатировать на местном уровне: в апреле-мае 1932 года постановления городской контрольной комиссии Нижнего Новгорода, подготовленные местным отделом жалоб, касаются проблем ритуальных услуг, последствий наводнений, доставки газет подписчикам, обслуживания пассажиров в речном порту Нижнего или размещения рабочих судостроительных верфей Сормова в антисанитарных бараках{488}.[152]

Таким образом, предполагается, что проконтролировать можно любую сторону повседневной жизни. Взять под полный контроль различные сферы жизни страны — вот немного пугающая цель, которая, как представляется, прорисовывается за этими многочисленными расследованиями. Партийные комиссии часто занимаются проблемами этики и частной жизни. Запрос на подобные темы идет, как мы видели, не от них, но нет ни одного отказа в рассмотрении дела на том основании, что речь идет о чем-то, во что ни государству, ни партии вмешиваться нет нужды. Это обращение к государству доходит до крайностей, которые, хотя и являются исключениями, не становятся от этого менее симптоматичными. Так, секретарь городского комитета партии города Горького советует некоему человеку обратиться в НКВД с заявлением на сына. Речь вовсе не идет о мести или политическом фанатизме, но о том, чтобы «попросить помощи» у политической полиции, имеющий «большой опыт в перевоспитании людей». Этот отец в отчаянии от того, что сын пьянствует и справиться с ним невозможно:

«За последнее время дело доходит до того, что жизнь становится совершенно невозможной. С производства его уволили (он работал на Станкозаводе), поступил на Кр. Этну, тоже не работает. Всегда мертвецки пьяный, над матерью и женой буквально издевается, оскорбляет, бьет, кусает, пускает угрозы зарезать и т. д. Делал выстрел в себя, но выстрел отбит мимо. Из квартиры все тащит, остаемся все — взрослые и дети без обуви и белья. Дело доходит до того, что с моей женой, его матерью сильно его любящей получился удар с кровоизлиянием в мозгах и она парализована»{489}

Несмотря на все усилия и старания, отец признает себя побежденным и просит назначить сыну «трудовой режим с совершенным изолировании от алкоголя на продолжительное время 2–3 года». Лечебный эффект лагерей НКВД вызывает сомнения, но то, что отчаявшемуся отцу могли порекомендовать обратиться в политическую полицию для решения личной, семейной проблемы, говорит о многом.

Власть, таким образом, ставит перед собой самые разные цели: некоторые сформулированы и сообщаются всем; другие менее явны или пока еще даже не артикулированы. «Открытый» дискурс сконцентрирован в основном на задачах государства: в зависимости от периода и от конкретного говорящего, на передний план выходит реформа государства, совершенствование его работы или его защита, забота о его «чистоте». Сигналы — это прежде всего способ действовать. С их помощью власть хочет иметь возможность обнаруживать своих противников, выделить тех, кого она решила заклеймить. Власть хочет также проводить в жизнь свою политику. Отдавая себе отчет в огромных размерах страны и в относительных слабостях своего, в том числе и репрессивного, аппарата, власть хочет использовать население, чтобы проверять реальное исполнение принятых ею решений и наказывать тех, кто им не подчиняется: в равной мере и тех, кто не соблюдает законы, как и тех, кто не добивается их соблюдения. Участие населения в большевистской власти по умолчанию предполагает поддержку, которую оказывает населению сама власть: благодаря доносительству перед людьми брезжит надежда на помощь государства в решении их частных проблем. Итак, устранение социально или политически чуждых элементов, наказание некомпетентных действий, защита государственных интересов являются ядром сталинского проекта расширения практики доносительства.

Но сигналы — это не только способ действовать, они одновременно являются средством сбора информации. Власть хочет знать о проблемах, и, возможно, даже, о положительных явлениях, с которыми советские люди встречаются в повседневной жизни. Она хочет иметь представление о работе мельчайших звеньев гигантской машины, которой сама же является, и свидетельство тому — производство огромной массы документов, анализирующих жалобы, и постоянно звучащее требование обобщать полученные письма.

Система доносительства вписывается и в более обширный проект тотального контроля над обществом: определять допустимые формы протеста, контролировать его проявления, мобилизовать колеблющихся, наказывать оппозиционеров, но также переделать людей, попытаться изменить глубоко укоренившиеся привычки, вот чего добивается власть. В этом смысле можно говорить о тоталитарном проекте: государство имеет глобальную концепцию своей роли в обществе. Оно должно быть в состоянии все знать, все контролировать, всем управлять.

Властный проект состоит, таким образом, в том, чтобы сделать сигналы главной практикой. Речь не идет, разумеется, о принципиальном нововведении: предпосылки были основательно заложены в двадцатые годы и опирались на серьезный исторический фундамент. Тем не менее в тридцатые годы возникает новый контекст. На традиционные способы выражения недовольства наложена узда. Параллельно, усилиями центральной власти издавна привычное обращение (письменное или устное) к руководителям становится по-новому заметным. Исследование конкретной кампании — кампании самокритики 1928 года позволило показать первые проявления этой практики и рассказать о конфликтах между политиками и руководителями промышленности. Настойчивое стремление придать недовольству советских людей форму критики вызвало открытый отпор ответственных работников промышленных предприятий, которые пострадали первыми. Даже при том, что кампания не имела столь широкого размаха, ответственные работники настаивают на сохранении своего статуса. В августе 1928 года власть предержащие принимают решение поощрять деятельность по разоблачению и информированию, допуская в сообщениях 95-процентное содержание клеветы!

С этого момента власть своими действиями и публикацией официальных текстов начинает создавать каноны подобных разоблачений.

Она избирает чрезвычайно гибкое определение, позволяющее понимать явление максимально широко. Первоочередная задача — сделать практику повседневной, максимально завуалировав ее связь — в плане моральном — с доносом, поступком, который общество все еще осуждает и считает безнравственным. Внедряются новые словарные обозначения, так для обозначения доносительства постепенно начинает применяться неопределенное и нейтральное слово «сигнал». Значение этого слова включает в себя и жалобу, сообщение о недостатках в работе государственных органов, и донос. Отныне различий более не делается, границы между жанрами стираются. Сеть, созданная в двадцатые годы для сбора разоблачений, оказывается востребованной: она очень обширна и позволяет избежать того, чтобы единственным адресатом сигналов была политическая полиция. Тем более что пропаганда намеренно не выделяет этого специального адресата. Советские люди могут писать, куда хотят. Анонимные письма, письма коллективные или индивидуальные — власть более или менее благожелательно воспринимает все формы сигналов: здесь опять же важно никого не отпугнуть. Единственная сфера, где указания носят более определенный характер, касается содержания сигналов: не столько фактов, о которых следует доносить (предлагаемый перечень относительно широк и предполагает как разоблачения самого общего характера, так и доносы на конкретных лиц), сколько самой формы разоблачения. Власть подчеркивает индивидуальную природу недостатков. Нужно, чтобы негативные обстоятельства и поступки, о которых сообщается, были связаны с определенным человеком. Присутствует, таким образом, настоятельное требование указывать конкретные факты и выявлять «конкретных носителей зла».

Четко определив контуры практики, власть прилагает усилия к тому, чтобы распространить ее в советском обществе как можно шире. Для этого используются как законодательные возможности (обязательство доносить в ряде случаев предусматривается уголовным кодексом), так и практические действия (принимается ряд мер, облегчающих непосредственную подачу жалоб). Но главная составляющая работы по внедрению практики доносительства — это та пропаганда, с помощью которой обращения к властям выставляются напоказ. В этом случае пресса является основным инструментом: она позволяет воспроизводить некоторые письма, распространять многочисленные призывы к доносительству и, главное, самим своим тоном сделать повседневным и обыденным поступок, который в противном случае мог бы носить чрезвычайный характер. Советским людям также предлагается соприкоснуться с доносительством в ходе общественных собраний, на которых ответственные лица чаще всего оказываются под разоблачительным огнем присутствующих.

Подобная тяжеловесная машина, создаваемая и продвигаемая сталинской властью начиная с 1928 года, возникает не просто так. Государство хочет быть всезнающим и всемогущим, судьей в общественных и частных конфликтах, контролером, полицейским, блюстителем чистоты. Оно хочет играть роль врача и полицейского, учителя и родителя. Однако, чтобы реализовать подобный проект, недостаточно просто поставить себе цель. Как работала сталинская система доносительства? Обеспечивали ли шестерни механизма его эффективную работу? Отвечал ли он ожиданиям власти? В системе существовало еще два важнейших действующих лица, которых мы пока не касались: администрация, которая должна обеспечивать ее функционирование, и, самое главное, население. Каким образом советские люди отреагировали на предложение, которое было им сделано? Какой смысл они придали системе?

ЧАСТЬ III. КАЖДОДНЕВНАЯ РАБОТА СИСТЕМЫ

ГЛАВА 8.

Работа с сигналами

Соорудить громоздкую машину не значит автоматически получать результаты ее работы. Конечно же, власть прилагает реальные усилия для того, чтобы распространить практику доносительства, внедрить ее в умы, стереть в душах нравственные преграды, которые могли бы смутить некоторых советских людей. Теперь же важно понять, какова была реальность: можно ли оценить количество письменных сигналов? Связан ли пропагандистский напор со слабостью реальных результатов или, наоборот, население энергично отвечает на призывы власти? Является ли информирование власти чем-то стабильно повседневным, или можно выделить периоды, когда подобных писем особенно много? Какие факторы определяют этот приток? Самые разные институты работали с сигналами населения: специализированные организации, такие как бюро жалоб, газеты, секретариаты политических деятелей… Как функционировала вся эта сеть?

Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо иметь статистику сигналов в СССР в тридцатые годы. Однако дать количественную оценку достаточно сложно. Сведения, которыми мы располагаем, очень фрагментарны и редко бывают однородными[153]. Как правило, они носят весьма точечный характер: так, мы точно знаем количество писем, пришедших в «Горьковскую коммуну» в 1934 году (все расписано даже по декадам!). Но, к сожалению, это единственный год, за который такие сведения имеются. Нет никаких данных за 1933 или за годы после 1935, за исключением нескольких цифр, относящихся к 1936 году. Поэтому общая картина явления неизбежно будет импрессионистской. Тем не менее совокупность всех собранных нами данных позволяет с уверенностью утверждать, что ответ населения на призывы власти имел массовый характер.

Размах явления

В целом можно выделить два «ритма» писания во власть, которые накладываются друг на друга и позволяют понять динамику изучаемой практики. Довольно длительный период «спонтанного» доносительства, когда письмо отправляется по индивидуальным мотивам, в свободно определяемый отправителем момент и в выбранную им же инстанцию, служит своеобразным фоном. На него накладываются точечные всплески, приходящиеся на моменты, когда власть проявляет максимальную настойчивость. Так происходит, в частности, во время кампаний, таких как кампания самокритики или пятидневник по работе бюро жалоб, а также во время чисток в партии или советском аппарате.

«Писание во власть» приобретает устойчивый характер (с 1928 года до середины тридцатых годов)

В 1928 году в системе доносительства доминируют уже устоявшиеся в предыдущие годы институты сбора доносов. «Крестьянская газета» и секретариат Калинина составляют ядро системы: председатель ВЦИК получает в этот год около 100 000 писем и устных обращений, крестьянский печатный орган — в шесть раз больше. Как мы видели, кампания самокритики дала значительный приток писем в газеты: согласно официальным данным их количество увеличилось вдвое за несколько месяцев. Создание Центрального бюро жалоб и сопровождавшая это событие реклама также вызвали рост потока жалоб. За первый год своего существования Бюро получило около 20 000 писем, т. е. в пять раз больше, чем его предшественник. На областном уровне цифры скромнее: областные газеты получают в год приблизительно 15 000 писем, в то время как бюро жалоб Нижегородской области около 4000, несколько больше, чем в предыдущие годы.

Эти цифры постоянно растут вплоть до середины тридцатых годов. Количество писем, поступающих в приемную Калинина, неуклонно возрастает с 1926 по 1933 год (когда их число достигает максимума в 228 000 писем). Резкое увеличение потока в 1930 и 1933 годах объясняется крупными событиями в жизни страны: коллективизация и паспортизация[154] соответственно. Эта же тенденция, которая иллюстрирует эффективность проводимой властью политики, характеризует и деятельность Центрального бюро жалоб: незначительные показатели в 2000 писем, полученных за 1924 год, возрастают вдвое в 1927. Кампания 1932 года позволяет Центральному бюро получить в этом году в восемь раз больше жалоб, чем в 1927{490}. Результаты все более успешны: в 1936 году число жалоб снова удваивается. К этому моменту Бюро получает в среднем более двухсот писем в день, это большое достижение, даже если это количество писем и не идет ни в какое сравнение с «успехом» всероссийского старосты. Подобное увеличение числа жалоб можно, впрочем, констатировать как на центральном, так и на областном уровне: в Нижегородской области цифры значительно возрастают с 1925 по 1933 год: от 281 до 6312 писем. Следует все же видеть неоднозначность этих результатов. Когда письмо-сигнал слишком явно смахивает на донос, оно вызывает еще довольно сильную настороженность. Сведения, которыми мы располагаем относительно чисток 1928–1930 годов, достаточно хорошо показывают это. В официальных отчетах фигурируют только разоблачения тех, кого составители этих отчетов квалифицируют как кулаков, использующих собрания для критики существующего строя, представленного в данном случае конкретными лицами — коммунистами:

«Кулаки усиленно готовились к чистке и через своих агентов (подкулачников) пытались ее использовать с целью подорвать доверие к партии. Они широко мобилизовали для участия в чистке подкулачников, использовали священников, проводили свои собрания, распускали клеветнические слухи о коммунистах и т. п.»{491}

Подобные «тактические приемы» могут быть различными: кто-то использует письменные заявления; например, в Тульском округе семнадцать «кулаков» послали «заявление» на «заслуженного коммуниста». Другие выступают на собраниях по самокритике, чтобы обличать политику власти: «Налоги велики, в голоде виновата партия»{492}.

Не представляется, однако, возможным дать количественную оценку подобных выступлений, равно как и оценить число писем-заявлений (как признанных заслуживающими внимания, так и отвергнутых). Во время чистки советского аппарата устные выступления также многочисленны (в среднем по шесть на каждого, подвергнутого чистке в Нижнем Новгороде{493})[155], но высказываются в основном в защиту обсуждаемого лица, как с сожалением констатирует один из ответственных работников Нижнего, который считает что это «скрытая форма сопротивления аппарата чистке»{494}. На центральном уровне руководство РКИ использует выражение «заговор молчания»{495}. Это верный признак того, что практика укоренялась с большим трудом. Когда чистка проводится не за закрытыми дверями, тон, по-видимому, меняется. Интерес крестьян к чистке «низового советского аппарата» в этом смысле весьма показателен. Единственная цифра, которой мы располагаем, говорит о 911 заявлениях, полученных Нижегородской краевой комиссией по чистке в сентябре 1929 года; 153 из них — анонимные{496}. Это довольно незначительная цифра по сравнению с почти 130 000 человек, которых нужно было «проверить». Кроме того, мы не знаем количества сотрудников Академии наук, которые ответили на призыв Ю. Фигатнера[156].

Несмотря на призывы власти, разоблачения, похоже, не становятся причиной массового лишения гражданских прав. Согласно данным Натали Муан, доносы имеются только в 7,7% из 406 дела на московских лишенцев из имеющихся в ее базе данных{497}. Тем не менее абсолютными показателями — как минимум 31 донос — пренебрегать нельзя{498}. Население, пусть и в ограниченных пределах, все же отвечает на импульс, посылаемый властью.

Картина обращений во власть с целью информировать и разоблачить в первой половине тридцатых годов, таким образом, весьма неоднозначна. Усилия власти вроде бы приносят плоды. Большая часть специально созданных институтов, которые были распропагандированы, постоянно получают все больше писем, их количество впечатляет. Но собственно доносительство — и «вживую» на собраниях по чисткам, и откровенные письма-доносы, по-видимому, имеют довольно ограниченное распространение.

Расцвет системы (вторая половина тридцатых годов)

Начиная с 1934–1935 годов система, похоже, достигает высшей точки в своем развитии. К сожалению, мы не имеем более данных по приемной Калинина, но можем предполагать, что установленный ранее объем обращений сохраняется. В другие институты сбора сигналов также стабильно идет значительный поток: в Бюро жалоб КСК это приблизительно 40 000–50 000 писем в год: газета «Горьковская коммуна» за 1936 год получила почти 25 000 писем, в то время как в областном Бюро жалоб число обращений доходит до 10 000, из которых половина — в письменном виде. Центр редко располагает областной статистикой, что затрудняет сравнение. Тем не менее представляется, что горьковское бюро занимает одно из первых мест по сравнению с другими областями. В первом квартале 1936 года в таких областях как Челябинская, Саратовская или Сталинградская показатели не очень высоки (менее 600 письменных жалоб, т. е. приблизительно 2500 писем в год), в то время как в Ленинградской или Азовской областях цифры приближаются к горьковским (более 1000 писем, т. е. 4000 ежегодно{499}).

Кроме того, вероятно, свои результаты дают и призывы к доносительству по конкретным поводам. Отдел руководящих партийных органов Центрального Комитета выпустил документ, в котором содержатся точные данные о разоблачениях в период проверки партийных документов в 1935 году{500}.[157] Этот текст — к всеобщей радости — свидетельствует о росте бдительности большевиков. В документе приводится точное количество как сделанных на партсобраниях устных разоблачений (их большинство), так и письменных заявлений. Наиболее документированным регионом оказывается Западная Сибирь. В докладе указано, что было получено 4127 заявлений-разоблачений. С другой стороны, известно{501}, что в этой области насчитывается 32 887 членов партии и 15 346 кандидатов, т. е. 48 233 коммуниста на начало проверки. На 1 декабря 1935 года, когда проверку прошли 97,2% коммунистов, из партии были исключены 6021, т. е. 12,8%. Причины разные: среди исключенных оказалось 67 «шпионов» (1,1%), 1960 «белогврадейцев» и «кулаков» (32,5%), 225 «троцкистов» и «зиновьевцев» (3,7%) и 432 «афериста» и «бандита» (3,3%). Всего было арестовано более 700 человек (11,6%). Сопоставление количества разоблачений и количества коммунистов в области дает представление о размахе явления (один письменный донос на двенадцать коммунистов), хотя устанавливать точные пропорции здесь сложно, так как эти доносы не обязательно написаны коммунистами, а несколько доносов могут относиться к одному и тому же коммунисту. Можно предположить, что в этом случае приблизительно одно исключение из трех связано с доносом. На самом деле следует учитывать и распространенность ложных доносов: из 4127 заявлений только 2294 при проверке оказались обоснованными.

Смоленский архив частично подтверждает эти данные. Во время все той же проверки документов 1935 года в Смоленске из 4100 проверенных членов партии, 455 были исключены (11%). Поступили 712 разоблачений (в ходе собраний) и 200 письменных заявлений. Соотношение численности членов партии и полученных доносов весьма высокое: в среднем, один донос на шесть коммунистов{502}. Весьма красноречивы, хотя и не так велики, цифры по заводу «Красный путиловец» в Ленинграде: с мая по декабрь 1935 года поступило 1364 заявления (в основном адресованных отделу НКВД на заводе), но они представляют всего 4% сотрудников завода (из 30 000 занятых на предприятии{503}).

И все же смоленскую статистику следует интерпретировать с осторожностью. Она касается только 1935 года и только разоблачений внутри партии. Нет данных о доносах, касающихся остального населения. Кроме того, первый этап проверки партийных документов, начатый согласно резолюции Центрального Комитета от 13 мая 1935 года, проходил весьма рутинно. В результате ЦК, недовольный этим, аннулировал всю процедуру и в резолюции от 27 июня 1935 года отдал приказ начать все сначала, особо указав на неудовлетворительную работу парторганизаций Западной области. Нельзя исключить, что в документах, относящихся к концу 1935 года, ситуацию приукрасили. Кроме того, крайняя конкретность примеров, представленных в этом документе Центрального Комитета, быть может, скрывает отсутствие общих данных или, во всяком случае, их несоответствие декларированному в тексте положению дел.

В какой мере репрессии, последовавшие за февральско-мартовким пленумом 1937 года, изменили поведение советских людей? К несчастью, архивы периода «Большого террора» 1937–1938 годов хранят относительное молчание. И это очень жаль, так как отсутствие данных не позволяет продвинуться дальше тех сведений, которые были собраны в украинской прессе Робертом Конквестом. Нарисованная им картина достаточно импрессионистична и особо выделяет тех, кого Орджоникидзе, говорят, назвал «ударниками осведомительного движения»{504}. Конквест приводит пример человека, который якобы один разоблачил 69 человек в одном из районов Киева. Другой мог гордиться сотней разоблачений. В Одессе только один коммунист разоблачил 130 человек{505}. Можно также снова вернуться к семье Артемовых, где муж, жена, двое их сыновей и три дочери донесли на 172 человек, за что получили награды. На настоящий момент архивы не позволяют подтвердить или опровергнуть эти сведения. Дела КПК недоступны, как недоступны и дела политической полиции, и судебные. Фонды бюро жалоб и газет становятся все более редкими, почти отсутствуют. Все это способствует тому, чтобы еще надолго сохранялась возможность для слухов и спекуляций. Тем не менее даже ограниченный доступ в архивы позволяет догадываться о значительном объеме материалов: количество писем в «Правду» заметно выросло и достигало 800, иногда даже 1000 писем в день в течение этих двух страшных лет. То же впечатление оставляет изучение архивов Автозаводского района Горького, они доступны за 1937 год{506}. Архивы комсомола этих лет переполнены доносами, однако нет возможности оценить их количественно.

В какой мере новая линия, принятая на январском пленуме 1938 года, когда было обращено внимание на опасность многочисленных и ничем не ограниченных разоблачительных заявлений, привела к изменению ситуации? И здесь трудно высказать определенное мнение. Прокурорские службы захлебываются: в феврале 1938 года они получили более 40 000 жалоб против 16 000 в предыдущем году{507}. В основном это заявления о пересмотре судебных решений, которые иногда принимают форму нападок на судей{508}. Таким образом, практика писания во власть никуда не уходит: значительная часть писем, которые мы смогли увидеть в архиве, относится к 1938 году. Проводимые время от времени ритуальные чистки, в частности руководителей областного уровня, продолжают приносить свой урожай заявлений и разоблачений. В 1939 году Бюро жалоб КСК продолжает получать многочисленные «заявления-сигналы»{509}. Объем находящихся в работе писем остается более или менее постоянным и приближается к 45 000 жалоб в год. Двусмысленная форма «сигнала» позволяет ему подстраиваться под официальную линию: теперь он меньше похож на донос, чем в 1937 году, но обращения советских людей к власти продолжаются.

Многочисленность институтов приема обращений, даже если в каждый из них поступало лишь ограниченное число жалоб, обеспечивает внушительное число писем, направленных власти. Но не все эти письма были разоблачениями и доносами. Это, в частности, относится к корреспонденции крупных деятелей. Так, секретариат Молотова, например, получает самые разные послания. Значительная часть из них — письма в поддержку. В подборке писем, которую мы разобрали, приблизительно одна пятая — это письма «не по существу». Трудно сказать, в какой степени эта пропорция является репрезентативной[158]. Поэтому надо быть крайне осторожными, рассуждая о спонтанных доносах: анализ архивных документов, имевшихся в нашем распоряжении, позволяет только подтвердить их существование, но не дает нам права точно говорить об их количестве. Однако в любом случае этот феномен — явление отнюдь не маргинальное. Объем получаемой корреспонденции требовал настоящей организации. Различные советские структуры (как в аппарате управления, так и в газетах) имели на всех уровнях (местных и центральном) специальные отделы по работе с письмами. При этом отношение к сигналам не везде было одинаковым.

Когда власть напрямую запрашивает информацию, она действует с угрожающей эффективностью. Создаются специальные комиссии по каждому конкретному случаю, и эти комиссии собирают доносы. В этом случае расследование и принятие решения происходят очень быстро, обвинения проверяются мало или не проверяются совсем. Так происходит, в частности, во время чисток, которые в стране проходят регулярно. В 1937 году время, разделявшее донос и его последствия, могло быть минимальным: вспомним, что комсомолец, обвиненный в троцкизме, был арестован чуть ли не во время собрания, на котором против него было выдвинуто обвинение[159]. Подобный стиль работы с доносами, каким бы эффектным и результативным он ни был, ограничивается отдельными моментами в жизни страны. Доносы «по поводу», спровоцированные сильным импульсом со стороны власти собираются и расследуются совсем иначе, чем доносы повседневные, «спонтанные».

Огромная масса писем второго типа, поступавших ежедневно, заставляет задуматься над общей системой работы созданной административной машины. Цели, заявленные властью, которая утверждает, что благодаря жалобам она будет реформировать и защищать государство, грандиозны: соответствует ли им способ работы с сигналами? Каков порядок работы центральных институтов сбора заявлений, которые, по-видимому, концентрировали значительную часть писем? Как обстоят дела на областном и местном уровнях?

Сбои в работе: присутствие в официальном дискурсе

Сталинский государственный аппарат производит значительный объем документов, в которых делается попытка анализировать работу с сигналами. Существенная часть деятельности Центрального бюро жалоб — инспектирование бюро жалоб на всей территории Советского Союза, а также проверка работы центрального аппарата управления, газет, судебной системы. На областном уровне ту же функцию выполняют РКИ и Бюро жалоб. Таким образом, появляются многочисленные документы[160], в основном повторяющие друг друга: они описывают систему, которая не работает.

Резкая критика

Одни и те же претензии с внушающей тревогу регулярностью повторяются с 1928 по 1941 год. Довольно бессмысленно пытаться провести различия, установить какую-нибудь динамику изменений. Впечатление, которое возникает, когда имеешь дело с этими отчетами, — ощущение полной однотипности нарушений в работе и претензий к ним на всех уровнях административного механизма.

Авторы отчетов об инспекторских проверках с наслаждением смакуют всеобщую халатность при регистрировании и отслеживании писем{510}.[161] Полнейший беспорядок царит, например, в краевом земельном управлении Саратова, где множество «жалоб без регистрации подшивались в папки. При проверке обнаружено 300 неразобранных жалоб, часть которых лежала в КрайЗУ без движения до 7 месяцев»{511}. В этих текстах постоянно приводятся примеры утери писем. Многие заявители, не видя никаких результатов, заново отправляли свои письма, но чаще всего уже в адрес другой организации{512},[162]

Регулярно подчеркивается значение сроков, в которые проверяются факты. Чтобы добиться завершения расследования, организации, направляющие письма, вынуждены по несколько раз подстегивать проверяющих, к великому огорчению Н. Антипова, который пишет:

«У меня создалось впечатление какой-то исключительной беспомощности. И мне думается, что надо признать совершенно неудовлетворительной постановку работы по разбору жалоб. Ведь вообще непонятно, как это можно писать напоминания 11 раз, 9,8 и т. д. Это ведь черт знает что»{513}.[163]

Масса накопившихся писем такова, что строгое отслеживание их дальнейшей судьбы представляется совершенно нереальным: обязательным пунктом всякой проверки является, следовательно, описание корреспонденции, оставшейся без внимания в течение нескольких месяцев. Отчеты подолгу останавливаются на статистической категории, созданной для обозначения этих «зависших» писем: «неразрешенные» или «незаконченные» жалобы. Некоторые примеры заставляют задуматься: в 1935 году письмо колхозника из Московской области оставалось без ответа, пролежав в одном из ящиков секретариата Наркомата земледелия более года{514}. Иногда этот срок доходил до полутора лет! Обычно упоминание о подобной бездеятельности встречается рядом с обвинением, что жалоба направлена непосредственно тому, на кого она написана. Такие упреки — настоящее «общее место» рассуждений о жалобах. Редко можно встретить отчет о проверке, в котором не было бы двух — трех возмущенных строк и нескольких примеров, иллюстрирующих халатность служб, не способных даже правильно определить, куда направить жалобу на рассмотрение[164].

Строгие правила

В этих текстах редко встретишь по-настоящему конструктивную критику или серьезные мысли, как улучшить дело. Предложения однотипны и повторяются: следовало бы внедрить эффективную систему регистрации и отслеживания писем, проводить расследования напрямую, а не пересылать письма, наказывать ответственных за бюрократические проволочки и т. д. Все идеи — из нормативной литературы{515}, которая настойчиво описывает идеальный порядок работы до мельчайших деталей. Так, бюро жалоб должны заносить на карточки суть жалобы, в которых должны быть также указаны «фамилия, имя и адреса жалобщика». На ту же карточку вносится информация о том, «когда и кому поручено расследование, какие приняты решения по жалобам, когда дан ответ жалобщику и фактическое выполнение принятого по жалобе решения»{516}. Эти официальные инструкции регулярно повторяются вновь и вновь — и во времена РКИ, и позднее аппаратом КСК. В них устанавливаются даже максимальные сроки расследования жалоб:

«Жалобы, не требующие специального расследования, разрешаются немедленно. Жалобы красноармейцев и их семей разрешаются вне всякой очереди и не позднее 10-дневного срока. Жалобы, связанные с выездом на место для расследования, рассматриваются Б/Ж в срок не более 20 дней»{517}.

Эти документы рисуют тревожную картину: система устанавливает слишком строгие, но никогда не соблюдаемые нормы и вместо того, чтобы обеспечить идеальную эффективность, работает трудно и с перебоями. Частично этот дискурс обращен, как мы видели, вовне. Статьи и резолюции публикуются, чтобы подвергнуть общественному порицанию некомпетентность тех или иных административных органов. Обвинения в «бюрократизме» не щадят и тех, кто, по сути, борется против него. И на них-то и обрушиваются изо всей силы. Но здесь критика главным образом внутренняя. Даже если на документе нет грифа «секретно», разнообразные отчеты не предназначены к публикации. Нужно ли тем не менее полностью полагаться на их выводы? Действительно, здесь начинает работать фактор, которым не следует пренебрегать: речь идет о действиях власти. Проверки всегда инициируются органами, находящимися на более высокой ступени иерархии (Центральное бюро должно проводить проверку областных и реже — районных бюро, к которым, в свою очередь, приезжают с инспекцией из области). Таким образом, критика позволяет утвердить собственную власть и списать причины неполадок на более низкий административный уровень. Этот классический расклад, вероятно, и объясняет, почему так редко можно встретить положительные отчеты.

К несчастью, в нашем распоряжении имеется лишь весьма ограниченное количество документов, где работа того или иного органа анализируется его же собственными сотрудниками{518}. Съезды или крупные партийные собрания могут стать поводом для докладов руководителей отделов жалоб. Реже вновь назначенные начальники усердно пытаются провести аудит вверенных им отделов, чтобы разобраться в проблемах, с которыми тем приходится сталкиваться[165]. Но настоящая аналитическая работа все же ведется редко: в большей части этих текстов просто описывается состояние дел или воспроизводятся стандартные объяснения. В любом случае от них нельзя ждать большой искренности: авторы докладов к съездам склонны приукрашивать ситуацию, в то время как вновь пришедшие начальники должны принизить значение своих предшественников, чтобы утвердиться на их месте.

Поэтому важно, изучая функционирование системы, не ограничиваться только этими текстами. Более рутинные рабочие документы, как, например, многочисленные сопроводительные письма, стандартные формулировки в переписке между различными административными органами, способ отслеживать ход дел и инструкции, как это делать — все это материалы, на основании которых можно дифференцировать институты сбора жалоб и добавить оттенков в унылый портрет плохо работающей системы.

Учет и регистрация обращений

Полученные письма прежде всего регистрируются и сортируются. Несмотря на постоянные нарекания со стороны проверяющих органов, о чем мы упомянули чуть выше, регистрация жалоб далеко не всегда имеет беспорядочный характер{519}. Некоторые архивные фонды, напротив, свидетельствуют о весьма достойной системе учета: дела Центральной контрольной комиссии содержат подчас карточки, идеально соответствующие официальным инструкциям{520}. Чаще всего речь идет о заполненных наскоро стандартных бланках, которые тем не менее позволяют классифицировать дело. То же самое мы наблюдаем в Центральном бюро жалоб, в приемной Калинина, а также на областном уровне — в Горьковском городском бюро жалоб: сохранившиеся за период с ноября 1933 по февраль 1934 года дела, несомненно, свидетельствуют о тщательности работы{521}.

«Подъемно-спускной» механизм

Часть зарегистрированной корреспонденции немедленно отправляется в архив сразу после регистрации простой резолюцией, написанной от руки. У нас нет никакой статистики относительно писем, не сумевших пройти даже первичный отбор. Их число, по-видимому, ограничено: приемная Калинина отклоняет только письма «явно необоснованные, или же написанные с враждебными целями»{522}. Секретариат Молотова, похоже, действует согласно той же логике. Среди писем, которым выпала подобная судьба, можно встретить несколько провокационных текстов[166] или письма лиц, которых можно заподозрить в психической неуравновешенности (например, письмо выпускника Дипломатической академии, который обвиняет наркома иностранных дел Литвинова в саботаже и пишет каждое второе слово прописными буквами{523}!). Похоже, что из обращений, содержащих конкретную информацию и не вызывающих явных сомнений при первом же просмотре, мало какие заведомо не получают хода.

Систематическая работа с сигналами не ведется органом, которому они адресованы. Это один из базовых принципов работы аппарата. Мы уже видели: власть не дает людям никаких указаний, куда именно направлять жалобы. Поэтому, если написать Сталину, совсем не обязательно делом будет заниматься секретариат диктатора. Сеть сбора жалоб и доносов чрезвычайно широка, но органы собственно расследования значительно менее многочисленны. Помимо политической полиции, это функция лишь бюро жалоб, приписанных к РКИ или к различным административным органам, либо партийных инструкторов. Благодаря разветвленной системе перераспределения работа делится между различными службами.

Самый первый способ добиться начала расследования — это опубликовать письмо в газете. Органы расследования, в частности бюро жалоб, должны, согласно инструкции, отслеживать публикации[167] и начинать дела без дополнительных обращений{524}. В остальных случаях надо, чтобы одна из служб, куда поступает письмо, приняла решение расследовать дело. Речь может идти о центральном, областном или местном бюро. Как организуется это распределение? По каким критериям письмо оставляют у себя или передают в другую инстанцию?

Количество пересылаемых писем прямо пропорционально объему полученной корреспонденции. Центр передает писем больше, чем областные организации, а те, в свою очередь, работают напрямую с меньшим количеством писем, чем организации низового уровня. Это правило, верное в целом, подвергается коррекции в зависимости от конкретной структуры. Некоторые из них, например секретариаты политических деятелей или газеты, только получают письма и не ведут расследований (а если и делают это, то редко и в порядке исключения). Соответственно, они передают почти все полученные дела в инстанции, которые будут ими заниматься: так произошло с почти 90% дел «Крестьянской газеты», которые мы смогли изучить. В «Горьковской коммуне» эта доля составляет почти 80% в 1934 году{525}. Если же включить письма, непосредственно «использованные» в газете, то она составит более 90%. Органы центрального аппарата также не слишком затрудняют себе жизнь этими посланиями: в 1936 году. Главное зерновое управление Наркомзема получает 1273 жалобы, но работает напрямую всего с 10, т. е. с 0,8%{526}!

А вот прямой задачей бюро жалоб является расследование фактов, содержащихся в заявлениях, полученных от населения. Естественно, что доля прямых расследований здесь выше: в 1935 году областное бюро жалоб города Горького переадресовывает чуть больше половины писем{527}.[168] Городская контрольная комиссия Горького передала в районы только 13,5% дел, рассмотренных в 1933 году{528}. На уровне округов и районов получить точные данные труднее. Довольно значительная часть[169] жалоб продолжает свое «путешествие» (по выражению М. Ульяновой){529} и пересылается в отделы РКИ сельских советов. Но большая часть писем тем не менее расследуется напрямую.

Эта почтовая кадриль, весьма масштабная по объему писем, создает реальные проблемы, которые становятся тем более значимыми, чем дальше организация находится от того места, где собственно надо проводить расследование сигнала. Центральные институты, каковы бы они ни были, с большим трудом могут отслеживать судьбу переданных в другие инстанции писем. Чаще всего им приходится иметь дело с областными органами. Но нет никаких указаний на то, что именно область непосредственно работала с делом. В большинстве случаев оно передавалось в район. В случае задержек в работе над делом, напоминания из центра дублируются напоминаниями из области, от чего сроки только возрастают. Подобная сложная процедура, отчасти напоминающая романы Кафки, вероятно, во многом объясняет плохую работу. Тем более что некоторые бюрократы иногда выказывают чудеса изобретательности, чтобы решить свои собственные проблемы. Таков случай с прокуратурой Днепропетровска: 26 января 1939 года Прокуратура СССР передает туда жалобу на неправомерный приговор за номером 1/131. Как это часто бывает, чтобы получить результаты расследования областной прокуратуры, центральному органу приходится направить три напоминания (19 февраля, 19 мая и 17 июня). Напоминание от 21 июля имеет более угрожающую форму: это телеграмма. Ответ не заставляет себя долго ждать. 23 июля прокуратура СССР получает следующую депешу: «на № 1/131, К. Осуждена статье 20/97 правильно тчк…» Центр не удовлетворен этим ответом и 3 августа запрашивает дело, которое получает 14-го. 23 сентября прокурорские службы требуют вернуть жалобу К. 28 октября Днепропетровск заявляет, что у него никогда не было подобного письма. 20 ноября центральная прокуратура выражает удивление по поводу такого ответа, так как в письме от 21 июля Днепропетровская прокуратура ссылается на сопроводительный документ к письму (№ 1/131). Финал истории наступает 29 ноября, когда Днепропетровск заявляет, что первого письма он никогда не получал, а просто сослался на исходящий номер сопроводительного документа, переписав его с присланных напоминаний! Расследование жалобы арестованного и сидящего в лагере человека продолжалось почти год и ни к чему не привело{530}!!!

Как это ни удивительно, система тем не менее работает относительно хорошо. С этой точки зрения особенно интересны областные архивы, поскольку обычно они служат промежуточным звеном между центром и районами. Выводы из расследований, проводимых на местах, возвращаются обратно по той же цепочке: сначала они передаются на уровень области, которая должна затем переслать их первоначальному отправителю. Хотя трудно оценить репрезентативность сохранившихся дел, необходимо отметить, что «подъемно-спускной» механизм, который мы только что описали, функционирует лучше, чем можно было предположить, читая апокалипсические отчеты о проверке. Конечно же, сроки слишком затянуты и никогда не соответствуют ни тем, что предусмотрены в инструкциях, ни даже тем, которые отправляющие инстанции иногда назначают в сопроводительных документах: передавая 21 июня 1929 года жалобу рабочего совхоза № 2 в областную РКИ, редакция «Поволжской правды» специально уточняет, что ответа она ждет к 2 июля. С этого момента письмо продолжает свое путешествие. Окончательный ответ направлен в областную газету 23 августа, т. е. почти два месяца спустя после установленного срока{531}. Тем не менее ответы все-таки приходят, и часто расследования доводятся до конца.

Пересылка писем, однако, не всегда просто техническое и механическое действие. Если некоторые службы как, например, отделы «Правды», всего лишь переправляют по назначению полученное письмо (чаще всего оригинал, реже — копию), другие варьируют свою работу в зависимости от содержания письма. Приемная Калинина, хотя туда и поступает огромная масса писем, смело посылает телеграммы, когда в этом есть необходимость. Так происходит, например, когда туда приходит тревожное письмо дочери бывшего учителя. Ее семидесятитрехлетнего отца недавно арестовали за поддержку крестьян во время коллективизации. В телеграмме, направленной 19 ноября 1930 года прокурору по месту задержания, требуют указать причины ареста. Ответ приходит немедленно, 20 ноября, преследования прекращаются, и старика освобождают «в связи с преклонным возрастом»{532}. Телеграмма означает «срочно». У инстанции-отправителя имеются и другие средства привлечь внимание получателя. С этой точки зрения сопроводительный документ — ценнейшее средство передачи сути дела. Обычно это стандартная «сопроводиловка»: секретариат Сталина (деликатно называемый «особым сектором Центрального Комитета) или газета «Правда» используют напечатанные типографским способом бланки, где оставлено место для названия службы-адресата, имени автора письма и регистрационного номера дела{533}. Всякий знак, выходящий за рамки привычного, привлекает внимание получателя. Так, например, если в «сопроводиловке» указано не название организации, а имя конкретного человека. Это указание может быть также усилено уточнением «лично». Дополнительно может присутствовать фраза о рассмотрении дела в первоочередном порядке[170]. Так, приемная Калинина в сентябре 1935 года передает жалобу прокурору Московской области: на сопроводительном документе стоят пометки «срочно», «лично», и сотрудник приемной Лебедев добавляет: «Заявитель на личном приеме утверждал, что его и семью травят и избивают. Во главе указанных лиц, стоит сын б. фабриканта». Он требует провести расследование на месте{534}.

Эти признаки безошибочно указывают на «острый» характер дела. Прокуратура СССР передает в августе 1939 года прокурору Амурского железнодорожного исправительно-трудового лагеря письмо заключенного из ГУЛАГа с весьма точными инструкциями:

«Направляя заявление заключенного 71 колонии 4 отд. Амурлага Ч. Федора Григорьевича, в котором он сообщает о созданной в 1938 г.

Нач. 66 колонии Шировым группы лиц из заключенных, которые клеветали на отдельных заключенных, обвиняя невиных в совершении ими кр преступлений. О незаконном отборе личных вещей у заключенных, об издевательстве и насилии над личностью заключенных.

Предлагаю срочно проверить, были ли осуждены в лагере за кр преступления заключенные перечисленные в заявлении Ч. (Гришин, Прыткое и др.). В утвердительном случае истребуйте дела и поручите одному из Ваших помощников выехать в 4-е отделение <…>

О результате сообщите кратко по телеграфу и подробно письменно»{535}.[171]

Подобное сопроводительное письмо не могло быть написано двумя годами ранее. Если все-таки предположить невероятное, то получивший его прокурор оставил бы дело под спудом. В данном случае обозначение «сигнал» относится и к жалобе, и к сопроводительному письму!

Несколько правил, множество исключений

Трудно понять, что для сталинских органов управления было «значимым» или «острым» письмом. По каким критериям письмо оставляли в центре или передавали в область? Что побуждало секретариат черкнуть дополнительную строчку на сопроводительном документе? Здесь не видно никакой закономерности. Конечно, поведение сотрудников М. Калинина иногда можно объяснить сочувствием, сотрудники же В. Молотова, кажется, совершенно чужды подобного рода соображениям. Интерес, пусть даже случайный, к содержащейся в письме информации может стать причиной того, что его вытащат из конвейера. Но сработать могут много факторов: желание показать пример, демонстрация последовательности в политике, необходимость найти козлов отпущения и т. п.

Логика, по которой письмо отправляют дальше, также довольно запутанная. Четким правилам подчиняется только обращение с письмами, которые представляют опасность для большевистской власти. В доступных нам архивах можно найти письма, чаще всего анонимные, которые содержат нападки на власть: оскорбления, угрозы, критику проводимой политики (в частности в период коллективизации, но также и во время «Большого террора»). Эти письма, подчас очень резкие, иногда просто не получают хода, но чаще всего их передают в органы безопасности, чтобы выявить и покарать авторов.

Систематически обрабатываются и письма, которые изобличают действия органов. Как уже отметил Мерл Фейнсод{536}, письма-донесения на сотрудников НКВД или ОГПУ, которые попадают в общественные институты сбора жалоб, систематически перенаправляются на рассмотрение в эти же организации{537}. Если чекиста обвиняют в хищениях или подозревают в сомнительном социальном происхождении, РКИ поручает расследование (которое, касайся оно любого другого гражданина, входило бы в ее компетенцию) политической полиции. Даже если жалобщик обращается в РКИ как раз для того, чтобы противостоять ГПУ, которое он обвиняет в бюрократизме, письмо все равно переправляется туда же, в Главное политическое управление. Именно так случилось с жителем Севастополя, который сначала послал письмо ЦКК-РКИ, чтобы заявить о «дефектах в работе и быте в органах ТО ОГПУ». Его письмо передали «для разбора дела начальнику ТО ОГПУ». Спустя некоторое время автора письма арестовали. Его второе обращение в РКИ с жалобой на неправомерность таких действий, опять передается в ОГПУ{538}!

В политическую полицию отсылают не только письма упомянутых выше категорий. Но логику, по которой дела передаются в «органы» определить довольно трудно. Есть все основания утверждать, что компетентным организациям предоставлена некоторая свобода действий. С другой стороны, количество подтвержденных случаев окончательной передачи дел в ГПУ или НКВД составляет относительно небольшую часть от общего числа исследованных писем (около 10, т. е. 2%). В таких условиях сделать определенные выводы достаточно трудно. Но можно предположить, что ОГПУ становится конечным получателем сигналов, когда речь идет о факте открытого сопротивления режиму (контрреволюционная деятельность, обвинения в бандитизме и т. п){539}.[172] Доносы в чистом виде (N. — враг народа), если они получены другими инстанциями, также часто передаются в органы[173]. В остальном решения имеют более случайный характер.

Как правило[174], обработка жалоб осуществляется по вертикали и производится внутри той системы, которой они были адресованы: секретариат Сталина отправляет полученные письма в партийные органы, приемная Калинина в большей мере обращается к местным исполкомам. Известная степень гибкости все же сохраняется, можно найти примеры писем, полученных Калининым и переданных затем другим руководителям, в том числе Сталину или Орджоникидзе{540}. Бюро жалоб действуют по схеме обратной иерархии, так же, как и большинство центральных органов управления. Центр оставляет у себя только самые «важные» заявления, остальные передаются в областные или районные бюро в зависимости от характера жалобы. Инструкции 1923 года{541}, на основании которых было создано Бюро жалоб при НК РКИ, тем не менее точно указывали зоны ответственности: жалобы на руководство районов следовало рассматривать в областных бюро, к их же юрисдикции относились жалобы на областные органы управления. Если же в жалобе шла речь о президиуме одной из этих инстанций, ее рассматривали в Центральном бюро. Из этого правила существовали исключения, и принимались компромиссные решения. В любом случае центр предпочитает передавать дела на областной уровень, сокращая тем самым число своих потенциальных собеседников. Отдельные структуры по приему жалоб взаимодействуют друг с другом очень ограниченно: редко случается, что дело передают из области в область или из района в район{542}. Только газеты обладают реальной свободой действий и в зависимости от содержания письма могут обращаться к любому звену в сети.

Из 71 письма, поступившего в Горьковское городское бюро жалоб, 31% — это письма, перенаправленные областной газетой, 29,5% — городской РКИ, подразделением которой и является бюро жалоб. Оставшуюся треть составляют письма, переданные из областной РКИ (11,2%) или из других газет (22,5%, из них больше половины из «Правды»). Городское бюро берет на себя расследование этих жалоб.

В 1931 году в Бюро жалоб Богородского района Горьковской области 34% от общего числа составляют жалобы, поступившие непосредственно в Бюро, 37% передано местными газетами (20% статей опубликовано, 17% писем не опубликовано). Происхождение последней трети дел нам определить не удалось{543}. В тот год ни одного письма из центра не пришло.

Рассмотрение жалоб

Судя по сохранившимся делам, основная часть процесса расследования относится к уровню ниже областного. Описать эту работу, не имея в распоряжении богатых и полных районных архивов, трудно. Тем не менее можно сопоставлять различные источники, такие как повторные жалобы, авторы которых описывают судьбу своих предыдущих писем (в район направили инспектора…), редкие протоколы собраний РКК-РКИ или других организаций и, главное, сами дела. «Отработанные» сигналы, как правило, отправляли на областной уровень вместе с отчетом/приговором, в котором иногда описан ход расследования. Более полные областные фонды позволяют, таким образом, понять, как работали контролеры в районах.

Помехи на нижних уровнях

Многие проблемы, о которых идет речь в отчетах об инспекторских проверках, объясняются уровнем, на котором проводятся расследования. Центральный аппарат бюро жалоб еще обладает некоторым весом в стране[175] (им руководит сестра Ленина, и это кое-что значит), однако областные и местные инспекторы находятся в совершенно ином положении. Они вписаны в совершенно иную систему властных взаимоотношений — удаленную от центра, существующую как внутри административных структур, к которым принадлежат, так и между местными институтами власти в целом. Только посланный из Москвы инспектор по-прежнему внушает такой же страх, как некогда гоголевский ревизор.

Властный круг на уровне района или города чрезвычайно узок. За ставшей ритуальной формулировкой «семейственность» скрываются реальные тесные связи представителей политического и административного руководства: достаточно простого разговора, чтобы намекнуть на поступление письма. Например, некоей еврейской семье, пострадавшей от антисемитизма партийного секретаря одного из кооперативов Томска, никак не удавалось добиться наказания своей обидчицы. Последняя работала в городском Совете и узнавала обо всех письмах, направленных в прокуратуру, местную газету или даже в Москву. Все обращения были оставлены без ответа. Несмотря на усилия нескольких человек, сочувствовавших судьбе этой семьи и написавших Калинину, сделано ничего не было: дело закрыли{544}.

Кроме того, большинство политических и экономических руководителей воспринимали бюро, пытавшиеся выполнять свою работу, как досадную помеху и старались их осадить{545}.[176] Когда в 1932 Бюро Горьковской области проводило инспекцию в двадцати трех бюро при различных административных органах Сормовского района, оказалось, что большинство из них существуют только на бумаге. Больше, чем в половине случаев, имелся человек, ответственный за работу с жалобами, в подавляющем большинстве случаев не было никакого специально отведенного помещения ни для приема посетителей, ни для работы с письменными жалобами (такие помещения были лишь в четырех местах). То же происходит со ставшими сюжетами для многочисленных анекдотов книгами жалоб на уровне различных учреждений и магазинов. Там руководство делает все, чтобы ограничить доступ к этим книгам: так, в одной из бань Московской области жалобную книгу хранили в другом здании, чтобы охладить пыл недовольных{546}!

Некоторым местным царькам пришлось даже сделать «очень серьезное предупреждение» от имени руководителя КСК области; впрочем, большого успеха это не имело. В 1936 году инспекторы Горьковского бюро жалоб провели инкогнито проверку Облжилсоюза: после того как их неоднократно отправляли от одного начальника к другому, единственным ответом, который проверяющим удалось получить, было: «Что вы думаете, председатель у нас жалобами что ли занимается?»{547}

К инспекторам довольно часто относятся пренебрежительно. И тогда велик соблазн не идти на конфликт, подстроиться под ситуацию. Часто отправители жалоб, недовольные принятыми решениями, наседают на районных инструкторов. В Саратове автор письма в «Правду» обвиняет инспектора в том, что тот согласился взять пальто и брюки в обмен на молчание о хищениях в одном из городских магазинов{548}. Бухгалтер одного из совхозов Краснодарской области изобличает недостойное поведение сотрудника, проводящего расследование{549}:[177]

«Райисполком передоверил расследование этих писем второстепенным лицам, которые в течение 6-ти месяцев ведут “расследования” и ничего нет. Уехал инструктор райисполкома Е. Поездил вместе с Ерошенко и Логачевым (сказали что по пьянствовал вместе с ними жаль что своими глазами не видел этот факт) и уехал ничего не подтвердил. Я начал добиватся у райсполкома вторично о расследования выехал. 3-й секретарь райисполкома Ляшенко. Который тоже факты не подтвердил (Но в Ерошенко в гостях побывал) Я начал добиваться в третий раз расследования выехали зоотехник Юганов и инспектор рай[она] которые полностью подтвердили все мои материалы и направили в райисполком. И дальше дело не пошло кто глушит мои письма неизвестно».

Другой автор сетует на незначительность результатов, которых добились проводившие проверку на месте{550}. Таким образом, трудности и препятствия, о которых сообщают отчеты, об инспекторских проверках, — это реальность. И все же многие из тех, кто расследует жалобы, делают свою работу, несмотря на все проблемы, и механизм, пусть и со скрипом, но вращается.

Как ведется расследование

Любое расследование начинается с резолюции, этого знака бюрократической власти в сталинский период. Этим словом называют письменное указание, данное руководителем: несколько слов, дата и подпись. Резолюции порой бывают краткими и сдержанными, но, как правило, все же, довольно многословны. Иногда невозможно понять суть самой жалобы: надпись, сделанная черными или фиолетовыми чернилами полностью покрывает с трудом выведенные карандашом слова жалобщика. Начальник Бюро жалоб Горького исписывает половину первой страницы одного из писем, чтобы указать:

«Срочно тов. Черкосович

Необходимо проверить настоящее заявление и принять соответствующие меры»{551}

Такие резолюции служат реальным проявлением власти читавшего: три буквы — «арх.», и вот уже письму не будет хода. Чуть по-особому расставлены акценты, и проверяющий инспектор понимает: отнестись со вниманием.

По идее расследование должно проводиться очень быстро: согласно директиве ЦКК местным КК-РКИ следует начинать его в день получения{552}. На деле сроки соблюдаются значительно менее строго. Теоретически жалобы солдат Красной армии (находящихся на службе или демобилизованных) имеют приоритет. Трудно понять, соблюдается ли это требование, так как солдатских жалоб сохранилось очень мало[178]. Можно предположить, что судьба сигналов, переданных из центра, более завидна, чем поступающих из области. Точно также факты, содержащиеся в газетных статьях, расследуются быстрее, чем письма.

Рассмотрение жалобы может производиться и просто по почте или даже по телефону, если речь идет об обычной проверке. Так, когда Саратовскому бюро жалоб понадобилось проверить соответствие факты, изложенные в одной из статей «Поволжской правды», где поднимался вопрос о социальном происхождении ответственных работников органов управления, бюро направляет в соответствующий орган письменный запрос, чтобы получить сведения о лицах, попавших под подозрение{553}.

Однако согласно общему правилу, следует командировать инспектора на место[179]. Он должен встретиться с автором жалобы, с местным руководством (например, с председателем сельского совета, главой парторганизации, профсоюза и т. п.), имеет также право воспользоваться помощью добровольцев. Расследование можно проводить негласно или в более демонстративной форме, например на собрании.

Часто случается также, что у лица, на которое поступает жалоба, просят объяснительную записку, которая подшивается в дело{554}. Порой расследование ведется очень подробно: Горьковское бюро жалоб передало в прокуратуру дело с результатами проверки по сигналу о плохой работе городского мясокомбината, содержавшие 35 документов{555}. Когда в марте 1937 года в Саратовский областной комитет поступил сигнал о том, что один из областных руководителей промышленности в 1923 году придерживался троцкистских взглядов, инспектор, расследовавший дело, опросил шестерых старых членов партии и просмотрел газеты того времени. Отчет об этом деле выходит за рамки рассмотрения обвинения в былых политических пристрастиях и указывает на недостаточный профессионализм и грубость на работе{556}. По-видимому, повсеместно распространен сбор свидетельских показаний.

При расследовании не является исключением и обращение в «органы». Это сотрудничество касается получения сведений о проверяемом и прежде всего о его социальном происхождении[180]. Расследующие обращаются в ОГПУ или в НКВД для того, чтобы проверить истинность обвинений, связанных с прошлым человека, или выяснить социальное происхождение автора жалобы, с частности, когда он протестует против увольнения. В конце двадцатых годов на основе сведений, предоставленных политической полицией, некоторые директора предприятий увольняли рабочих или управленцев сомнительного социального происхождения. При этом реальная причина такого увольнения оставалась неизвестной. Уволенный, столкнувшись с тем, что он считал (простодушно или нет) необоснованным действием, часто обращался в органы РКИ, обжалуя действия тех, кого считал ответственными за «преследования». Инспекторы Рабкрина обращались в ГПУ, чтобы проверить социальное происхождение жалобщика. Это видно из материалов секретариата Сырцова, председателя Совнаркома РСФСР в 1930 году. Автор жалобы — бывший управленец табачной фабрики в Саратовской области. Уволенный — по его собственным словам, «по вине чуждого элемента» — обращается к Сырцову с письмом, в котором оправдывает себя и одновременно нападает на тех, кого считает причиной своего увольнения, и чье социальное происхождение вызывает у него сомнения. Поскольку дело касается увольнения, секретариат передает его в отдел труда Саратовской области, который отвечает, что не имеет возможности выяснить, обоснованны ли обвинения в принадлежности к Белой армии. Этот ответ вызывает раздражение секретариата, который в своих выводах осуждает «формальный подход к делу об увольнении Иорха со стороны Нижне-Волжского Краевого Отд. Труда и его недопустимое невнимание к проверке сведений о С, что он должен был сделать через органы ОГПУ»{557}.

Помимо простого обмена информацией, о котором имеются письменные свидетельства, легко обнаруживаемые в архиве, мы располагаем отдельными указаниями на случаи, когда расследования проводились совместно органами государственного или партийного контроля и ГПУ или НКВД. Трудно оценить размах этого явления. Например, жалоба восемнадцатилетней учительницы начальной школы, работавшей в далекой сибирской деревне и пострадавшей от кулаков, расследовалась комиссией на окружном уровне. Эта комиссия состояла из члена контрольной комиссии, партийного инструктора и сотрудника ОГПУ города Ачинска{558}.

Но чаще всего эти два института работают параллельно, а не совместно. Иногда это приводит к абсурдным ситуациям: автор письма-статьи в «Крестьянскую газету» был задержан НКВД в 1937 году как социально опасный элемент. В то же время его жалоба, рассмотренная районным комитетом, была признана обоснованной и привела к увольнению председателя артели, на которого она была написана{559}!

Тщательность работы над некоторыми делами не исключает полного пренебрежения по отношению к другим. Социальное происхождение жалобщика вполне может оказаться достаточным предлогом для того, чтобы признать дело не заслуживающим внимательного рассмотрения. Так произошло в 1934 году с заявлением крестьянина из Арзамасской области. Он написал Сталину письмо о перегибах в коллективизации, обвиняя, как и многие, местные власти в том, что они, по его мнению, дискредитируют партию и доводят людей до страшной нищеты. Согласно описанной выше иерархической схеме, письмо через областной комитет попало в районный комитет села Починки. Три месяца спустя дело было закрыто, так как отец автора «мелкий торгаш <…> торговал скотом, элемент настроен антисоветски»{560}. Столкнувшись с подобным отношением, областной комитет отослал дело обратно, довольно твердо настаивая на необходимости как следует провести расследование в двухнедельный срок{561}. Только тогда район принял решение послать инспектора, как свидетельствует написанная от руки одним из руководителей резолюция: «т. Золотову, выехать в Ильинское и на месте изучить данный вопрос до 1 мая».

В данном случае вмешательство более высокой инстанции позволило продвинуть дело, однако чаще всего выводы района принимаются без дискуссии, даже если в них заметна некоторая поверхностность. В целом поражает почти полная автономность каждого отдельного звена системы. Это относится, как мы видели, к районам по отношению к остальной административной вертикали, но также — и особенно после 1934 года — центральных органов управления по отношению к органам контроля. В то время как КСК требует уделять больше внимания вопросам необоснованного исключения из колхозов, аппарат Наркомата земледелия противится и совершенно не меняет своего отношения к подобного рода жалобам{562}, которые чаще всего игнорируются. Случаи наказания за плохую работу с жалобами встречаются редко, но являются весьма наглядными. Например, в 1932 году прокуратора Горького выносит 82 дисциплинарных взыскания и возбуждает 63 уголовных преследования за «бюрократизм и волокиту в области работы с жалобами». Как и большинство решений подобного рода, они представляют собой часть очередной кампании, на этот раз по соблюдению «революционной законности»{563}.

Итогом работы инспекторов являются порой довольно длинные (нередко в несколько страниц, написанных на машинке или от руки) и обстоятельные отчеты, которые возвращаются наверх по уже известной иерархической цепочке. На уровне Горьковской области эта работа особенно эффективна в аппарате партии, но также достаточно заметна и в городском бюро жалоб{564}. Большинство дел по жалобам, сохранившихся в областных архивах (хотя, может быть, они именно из-за этого и были отобраны) содержат подробные письменные отчеты.

Решения принимаются на основании именно этих отчетов. Принимает их орган, который проводил расследование. В большинстве случаев это просто постановление. В зависимости от значимости дела вопрос может рассматривать бюро или президиум соответствующей инстанции. В некоторых случаях, как мы видели, организуются даже выездные заседания бюро (в Горьковском городском бюро в 1932 году — во время половодья — их было пятнадцать{565}) или нечто вроде судебных заседаний в миниатюре, рассчитанных на публику. Но такие мероприятия происходят реже и, к сожалению, от них осталось очень мало документов.

Мы уже знаем, что советские люди предпочитают обращаться в Москву, к центральной власти. Руководство страны, центральные газеты, Центральное бюро жалоб получают огромный объем писем. Но расследуют письма и жалобы не в Москве. Они пересылаются сначала в области, затем на более низкий административный уровень. При подобной организации дела, неизбежной из-за большого количества получаемых в Москве писем, неминуемы перебои, задержки и нестыковки, но главное: каждое звено системы получает довольно значительную самостоятельность, что парализует механизм. Блокировка происходит по вертикали: центр с большим трудом контролирует работу областных служб, не говоря уж о районных. Но происходит она и по горизонтали: у инспекторов подчас бывает недостаточно власти, чтобы как следует выполнять свою работу. Составители многочисленных отчетов о проверках без труда находят основания для критических замечаний, за которыми подчас стоит неверие в возможность улучшить дело. Но все же было бы неправомерно делать из этого вывод о полной недееспособности органов работы с жалобами. Расследования часто проводятся с большим старанием, пусть не всегда очень честно и справедливо, и дают результаты. Инспекторы и руководящие работники этой системы играют весьма значимую роль. Их резолюции и их добрая воля могут полностью изменить судьбу отдельных писем. Вся система покоится в значительной мере на их плечах, поскольку административные механизмы почти полностью освобождают их от контроля. Они заслуживают того, чтобы их «портрет» был написан более подробно.

ГЛАВА 9.

Работа с заявлениями

Официальная пропаганда отводит особое место работе с сигналами. Эта работа преподносится как одна из важнейших характеристик государства рабочих и крестьян, а между тем оно не способно обеспечить ее рациональную организацию и, следовательно, эффективную обработку всех обращений населения. Является ли это просто проблемой бюрократической организации? Есть основания в этом усомниться. Необходимо пойти дальше простой констатации факта и оценить, насколько предоставленные в распоряжение соответствующих органов ресурсы соответствуют тому значению, которое на словах придается жалобам и заявлениям. Была ли работа с жалобами первостепенной заботой советского государства? Центральным здесь является вопрос о персонале. Многочисленный, обученный и эффективно действующий штат сотрудников — обязательное условие обработки огромной массы поступающих сигналов. Каковы были штаты учреждений, занимавшихся расследованием жалоб? Кто работал в бюро жалоб? Какое они имели образование, что делали в прошлом и на что могли рассчитывать в будущем? Положение занимавшихся жалобами структур в советском аппарате управления также является важнейшим показателем: насколько вероятно сделать здесь карьеру? Это престижная работа или неблагодарный труд[181]?

Образцовые послужные списки

С момента создания Рабоче-крестьянской инспекции в 1923 году ее руководителей — сначала на уровне центра, а затем, по мере осуществления реформ на местах — больше всего беспокоил вопрос, кто именно будет работать в этой организации. С 1923 года в отношении членов ЦКК предпочтение отдается опыту и политической лояльности, а не техническим навыкам и административным способностям. Точно так же этот орган управления стремятся сделать по возможности пролетарским, увеличивая количество сотрудников рабочего происхождения. Это фундаментальная тенденция подбора кадров.

Наркомат в Москве

К XVI съезду партии Центральное статистическое управление (ЦСУ) исследовало кадровый состав центральных органов управления СССР и РСФСР. Мы располагаем, таким образом, достаточно точными сведениями о том, что представляли собой сотрудники Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции на 1 октября 1929 года{566}. Из общего количества в 494 человека, 48 находятся на руководящих постах (народный комиссар, члены коллегии, руководители крупных отделов, генеральный секретарь и др.), 284 являются экспертами (статистиками, специалистами и, главным образом, инспекторами), а остальные 162 сотрудника занимают более технические должности (бухгалтеры, секретари, обслуживающий персонал). По сравнению с другими исследованными наркоматами[182], РКИ ближе всего к идеальному органу управления, каким его видит большевистская власть. Здесь работает значительное число коммунистов: 50,7% всего штата — вместе с комсомольцами и кандидатами в члены партии. Этот показатель составляет всего 27% в среднем по всем исследованным министерствам, а в 1923 году для РКИ он равнялся 11%.

Процент коммунистов особенно высок среди руководящего состава этого Наркомата (94%) и несколько превышает средний показатель, когда речь идет о 260 инспекторах, занимающихся повседневной работой в РКИ (52%). Среди служащих процент сотрудников пролетарского происхождения выше среднего (23% против 16% по министерствам в целом). Основная часть сотрудников РКИ — в возрасте от тридцати до пятидесяти лет (62%): они, следовательно, принадлежат к поколению, на котором оставила свой след революция, но интеллектуально они сформировались в основном до 1917 года. Молодежь до тридцати лет составляет 28%, бывшие царские чиновники, занимавшиеся государственным контролем, практически исчезли (их осталось всего 8%{567}). Несмотря на действенные и энергичные меры по повышению уровня образования (в частности открытие в Москве университета им. Свердлова), лишь 43% руководящих работников в Москве в 1929 году имели высшее образование. Доля лиц с высшим образованием составляет всего 21% от всего количества сотрудников РКИ по стране. Эти показатели ниже, чем для большинства народных комиссариатов{568}. Таким образом, чтобы контролировать государство и партию, власть отбирает людей, чья политическая надежность проверена. Эти главные принципы, хорошо видные на примере центрального органа управления, еще отчетливее прослеживаются на уровне района.

В июле 1930 года проблема кадров для системы контроля становится весьма острой. Округа, крупные административные единицы, на которые до того делились области, упраздняются, и их заменяют меньшие по размеру районы. Это повлекло за собой небывалую до тою реформу системы РКИ. К примеру, в Нижегородской области ранее было семь округов: отныне она насчитывает 146 районов{569}. Аппарат Рабкрина был, как мы видели, довольно стандартным для СССР, т. е. имел пирамидальную структуру: окружные инспекции подчинялись областным, а те, в свою очередь, Наркомату в Москве. Поэтому пришлось создавать районные Рабоче-крестьянские инспекции. Нарком А.А. Андреев официально подтверждает создание этих новых органов на пленуме ЦКК в июле 1931 года{570} и представляет это как огромный шаг вперед, цель которого — приблизить органы контроля к населению. Эти райКК-РКИ, в соответствии с введенным в обиход новым сокращением, тем временем были созданы в областях (в Нижегородской области это произошло в конце декабря 1930 года). Задача, таким образом, грандиозная: нужно найти достаточно надежные и квалифицированные кадры, чтобы все эти новые учреждения начали работать, при том, что проблема качества кадров на местах вставала уже и ранее, хотя не с такой остротой{571}. Знать, каких людей отбирала власть, чтобы выполнять эту работу, тем более интересно, что районный уровень будет играть важную роль в системе, в частности в расследовании сигналов населения[183].

Районные контролеры

Новые контролеры являются характерными представителями определенного слоя советских граждан. Прежде всего речь идет о чисто мужской власти: все председатели РКИ — мужчины, лишь две женщины руководят бюро жалоб[184]. Кроме того, они являются в чистом виде продуктом большевистской революции. 60% всех этих руководящих работников родились в период с 1893 по 1902 год, значит, на момент заполнения карточки им всем от тридцати до сорока лет, а во время революции им было по двадцать — двадцать с небольшим лет. Это значит, что «интеллектуально» они сформировались до революции, но свою профессиональную карьеру начали только в этот момент. Председатели РКИ (эта должность престижнее) чуть постарше специалистов по борьбе с бюрократией, но не настолько, чтобы это имело серьезное значение.

Большинство районных контролеров по национальности русские, есть несколько редких исключений: несколько выходцев из Прибалтики (шесть из ста сорока, т. е. 4,2%) и несколько контролеров принадлежат к местным этническим меньшинствам (один представитель мордвы и один чуваш). Из этих ста сорока человек лишь один принадлежит к еврейской национальности: он работает инспектором в областной РКИ. Областной аппарат выделяется на общем фоне: он не столь однородно русский, как аппараты в районах. В нем работают трое из шести прибалтов, единственный еврей и две из четырех женщин.

Особое внимание уделяется социальному происхождению: оно должно отражать новую опору власти. Большинство сотрудников — из «рабочих» (55% руководителей бюро жалоб и 61% председателей РКИ). Остальные — из крестьян (16 и 25%). Доля других категорий населения очень невелика («служащие» составляют лишь около 10%). Анализ последнего места работы сотрудников до их поступления на государственно-партийную службу подтверждает эти сведения: они в основном крестьяне или квалифицированные рабочие, чернорабочих или сельскохозяйственных рабочих среди них очень мало. По завершении процедуры подбора сотрудников региональные партийные руководители радуются «удовлетворительному»{572} кадровому составу: он отражает те новые классы общества, на которые режим, по его собственному утверждению, опирается, строя свою власть. Конечно, этот анализ необходимо серьезно скорректировать с учетом их реального профессионального положения: большинство уже давно в глаза не видели ни завода, ни плуга. В большинстве случаев они покинули свою первоначальную профессиональную среду в двадцатые годы (главным образом в первой их половине), последующая служба в Красной армии определила их участие в политической жизни (именно тогда они вступили в партию) и дала толчок их административной карьере по возвращении к гражданской жизни. Другие вошли в бюрократическую систему благодаря месту работы.

Центральный аппарат не состоит целиком из членов партии, а вот все руководящие работники районного уровня являются таковыми.

Председатели районных РКИ в большинстве своем не принадлежат к числу «старых большевиков», но все же они вступили в партию вскоре после революции: половина из них сделала это после октября 1917 года, еще при жизни Ленина, четверть в 1918 или 1919 году (и только семеро были большевиками еще до Октябрьской революции). Что касается начальников отделов жалоб, здесь картина более пестрая: лишь один из них был членом партии в момент революции. И лишь пятеро вступили в РКП(б) в 1918 году. Три четверти являются членами партии менее девяти лет (т. е. вступили в нее после смерти Ленина), и четверть имеет всего пятилетний партийный стаж (с момента принятия первого пятилетнего плана).

Эти чиновники политически «невинны» с точки зрения их принадлежности к какой-либо иной политической партии и как члены ВКП(б) отличаются образцовым поведением: редко кто из них получал уже выговор или предупреждение. И здесь мы также видим усиление тенденций, которые определяли подбор кадров в центре.

Уровень их образования очень невысокий. Большинство лишь в юности смогли получить образование, которое они называют «начальным»: чаще всего это начальная школа. Многие бывшие освобожденные партийные работники окончили партшколы в области или в Москве. Но все же эти люди не принадлежат к числу тех, кто занимался интеллектуальным трудом. Кроме того, они не имеют специального образования в области управления или проведения экспертизы. Областной комитет партии планирует организовать серию стажировок для приведения их профессиональной квалификации в соответствие с потребностями, также созываются многочисленные совещания, где они могут обменяться опытом и получить теоретические знания{573}.[185]

Таким образом, подбор кадров производится скорее по идеологическим, чем по прагматическим соображениям. Сталинская власть выбирает не столько специалистов, чьи знания и навыки можно было бы использовать при организации службы государственного контроля, сколько отдает предпочтение образцовой социальной и партийной биографии. Прекрасной иллюстрацией этому является человек, занимавший пост начальника областного бюро жалоб в 1930 году: Порфирий Александрович Селин родился в 1886 году в семье слесаря. Очень рано (начиная с восьми лет, как следует из его автобиографии, написанной в 1929 году) он начинает помогать отцу. В тринадцать лет поступает на завод и работает там до призыва на военную службу в 1907. Во время революции участвует в различных мероприятиях и демонстрациях. В партию большевиков вступает в октябре 1918 года, после того как начинает работать в советском аппарате в качестве члена волисполкома. Он занимает различные должности в местной власти до 1926 года, когда становится председателем правления Павловской артели. В 1929 году его выбирают начальником КК-РКИ в Павловском уезде. У него нет никакого образования{574}.

Анализ карьеры таких начальников позволяет увидеть очевидную внутреннюю логику продвижения по службе лучших. Это продвижение, помимо всего прочего, происходит очень быстро: большинство тех, кто был председателем РКИ в 1933 году, стали сотрудниками Рабкрина лишь с 1929 по 1932 год и в основном только после 1930. На работу в аппарат РКИ попадают через бюро жалоб.

Бывшие председатели бюро жалоб очень редко становятся руководящими работниками РКИ (8%): это не та должность, которая дает толчок для карьеры. Возглавляют организацию люди, выросшие из ее собственных сотрудников, инструкторов и следователей (29% случаев). Помимо этого основного источника, на высшие должности в РКИ приходят из самых разных мест: но все же редко кто попадает туда непосредственно с производства. Здесь нельзя найти ни одного крестьянина, ни одного неквалифицированного рабочего. Назначение могут получить немногие рабочие высокой квалификации, управленцы из промышленности (директора) или из сельского хозяйства (директора совхозов), но это происходит довольно редко. Большинство приходящих на высокие должности уже являются частью советской бюрократии: ответственные работники профсоюзов и освобожденные члены партии составляют 21% руководителей.

Успешно работающий заведующий бюро жалоб может получить назначение на пост председателя РКИ. Это случилось с 26% председателей окружных РКИ! Более половины председателей райРКИ в 1933 году — выходцы из этой же структуры: помимо бывших заведующих бюро жалоб, 11% — это бывшие председатели местных РКИ, и 16% занимали другие подчиненные должности в РКИ. Организация имеет двойную структуру, так как занимается и государственным и партийным аппаратом, и нет ничего удивительного в том, что мы встречаем здесь 16% бывших освобожденных партийных работников. Таким образом, управление РКИ осуществляется людьми, на 70.% пришедшими напрямую из непосредственно подчиненных и примыкающих к ней структур.

Когда мы переходим на областной уровень и рассматриваем продвижение по службе тех восемнадцати сотрудников РКИ, сведениями о которых мы располагаем, специализация становится еще более отчетливой. Только трое из них являются новичками в системе (это в основном управленцы из промышленности, один сотрудник органов), но высоких ответственных постов они не занимают. Другие сделали свою карьеру либо в партии, либо в самой РКИ (в равных долях). В 1933 году РКИ служит своеобразным административным насосом, который производит своих собственных чиновников, а затем продвигает их по службе в соответствии с их способностями и с собственными потребностями.

РКИ действительно старается создать корпус специалистов в области государственного контроля. Она отбирает кадры, которые по своему социальному происхождению и политическим взглядам соответствуют проводимой режимом политике. Им обеспечивается минимальный уровень образования, а лучшие из них выявляются и могут получить продвижение по службе внутри системы. Но обеспечивает ли эта административная логика, рассчитанная на долгие годы[186], эффективную повседневную работу?

Шаткая структура

На периферии

Большое число тех, кто получает повышение по службе, наряду с частыми неудачами в подборе сотрудников[187] является фактором довольно высокой текучести кадров: кто-то проводит на определенной должности лишь несколько месяцев, никто не работает более двух лет, чаще всего сотрудник находится на одной и той же должности в течение года. Довольно трудно организовать долгосрочную работу при такой быстрой смене людей. На эту нестабильность обращает внимание областная КК-РКИ: она замечает, что с 1932 по 1933 год председатели сменились в сорока пяти округах. В тридцати пяти из них смена произошла один раз, в то время в 10 округах руководители менялись по три раза! Двадцать один председатель был отстранен «за слабостью работы без использования на работе в РКК-РКИ», четырнадцать перешли на такую же должность в другом округе, пятеро были понижены по службе, и еще пятеро переведены на более высокие посты в областной аппарат! Текучесть кадров еще выше среди начальников бюро жалоб: они сменились в 55 районах (в одиннадцати — два раза), и областные руководители склонны сетовать прежде всего на плохой подбор кадров{575}.

Проблемы, порожденные постоянным обновлением, усугубляются еще и тем, что местные органы РКИ имеют двойное подчинение: с одной стороны над ними, согласно классической иерархии, находятся центральные структуры, но в основном они зависят от местных партийных и государственных органов, выбиравших состав РКИ и одобрявших назначения. На это положение дел обращает внимание Народный комиссариат в Москве. Во время реорганизации 1934 года, когда обсуждается новое положение о местных руководителях, Землячка, а также Ильин, «технический» сотрудник КСК, настаивают на необходимости защитить руководителей бюро жалоб. Землячка хотела бы, чтобы они зависели только от Центрального бюро (их нельзя было бы перевести на другое место работы или заменить без согласия главного руководителя на уровне Союза), а не от местной власти{576}.

Эти непрерывные изменения не могли не создать проблем в работе органов РКИ. Руководящие работники знали, что им предстоит сменить место работы и, вероятно, не рассматривали свою деятельность с точки зрения далекой перспективы. Кроме того, под ударом оказывался, по-видимому, и их престиж. Как представляется, комитет партии являлся полным хозяином в области и располагал сотрудниками КК-РКИ по своему усмотрению: использовал в проводимых им кампаниях и направлял в командировки, не ставя в известность начальников службы контроля. Областному комитету партии приходилось давать райкомам указания об ограничении подобной практики{577}. Несмотря на все пропагандистские речи, бюро жалоб и даже окружные КК-РКИ не занимают того значимого положения, которое могло бы обеспечить им стабильный состав сотрудников.

В центре

В Москве государственный контроль также не имеет того веса, который, казалось, должен был бы иметь. На первых порах руководители комиссариата являются, конечно, весомыми политическими фигурами: авторитет и прошлое «подпольщиков», которыми обладают Куйбышев (1923–1926) или Орджоникидзе (1926–1930) обеспечивают структуре несомненный престиж. После перехода Серго в Народный комиссариат тяжелой промышленности, несмотря на кратковременное возвращение Куйбышева, во главе РКИ, а затем КСК будут находиться лишь люди, обладающие значительно меньшим авторитетом и политическим весом{578}. Сталин, похоже, более не придает этой должности первостепенного значения, поскольку многие из руководителей не принадлежат к сталинскому клану (например, Рудзутак (1931–1934) и Косиор (1938)). Реформа 1934 года стала переломной: НК РКИ был упразднен и заменен Комиссией советского контроля при Совете Народных Комиссаров. Точно так же ЦКК, ранее не зависимая от других партийных структур, была заменена на КПК, подчиненную Центральному Комитету. Это означало конец независимости органов контроля, как их задумывал Ленин. С этих пор должность руководителя контрольных структур становится больше технической, нежели политической. Именно так следует понимать возвращение в РКИ Куйбышева (1934–1935), оставившего заметный след в деятельности ЦКК-РКИ в двадцатые годы. Еще двое из трех последовавших за ним руководителей сделали карьеру в этой структуре: Антипов поступил сюда на работу в 1931 году в качестве в качестве заместителя народного комиссара РКИ, в 1934 году он остался на должности заместителя руководителя КСК. Логично, что после смерти Куйбышева в 1935 году именно Антипов стал председателем КСК. Землячка, занимавшая этот пост в 1939 и 1940 году, в еще большей мере являлась порождением самой структуры: с 1926 года она являлась членом коллегии РКИ, а также членом различных контролирующих организаций (член ЦКК с 1924 по 1934 год, член президиума этой же структуры с 1930 по 1932 год, член КСК и его бюро до 1939 года).

Назначение на должность главы КСК в январе 1938 года Косиора, бывшего генерального секретаря украинской компартии, может вызвать удивление. Оно было, по сути, лишь почетным отстранением от должности перед падением и казнью в мае 1938 года. И действительно, двое из руководителей КСК, Антипов и Косиор, прекратили работу в день своего ареста. Статус этого места, таким образом, двойственный: несмотря на все рассуждения о важности работы с жалобами и с обращениями граждан, на эту работу после 1931 года не назначают ключевых для сталинского режима фигур. Руководят комиссариатом люди второго плана. А это не может не ограничивать их влияния в раскладе власти в Москве. Аппарат работы с жалобами и заявлениями, конечно, играет большую, но не центральную роль в балансе сталинской структуры власти.

Как на местном, как и на центральном уровнях аппарат работы с жалобами не имеет того веса, который предполагают официальные заявления о его роли в управлении государством. Он зависим от других задач и других иерархических структур, и его работе отведена второстепенная роль. Административная логика, по которой предпочтение отдается карьерному росту внутри самой организации, лишает бюро жалоб их руководителей. Руководящая роль партии означает, что они находятся под ее влиянием и выполняют ее приказы. Московские руководители всего лишь иллюстрация того, как мало значения придается расследованию большинства заявлений. Все выглядит так, словно власть отдает предпочтение самому факту существования практики, а не конкретным формам ее проведения в жизнь. Тем более что относительная непрочность и слабость самого института усугубляется кричащей нехваткой ресурсов.

Скудные средства

Хроническая нехватка кадров постоянно сопровождает деятельность всего аппарата работы с жалобами. Она даже стала основанием для теоретических высказываний Ленина во время реформы 1923 года{579}. По его мнению, отсутствие достаточного количества штатных сотрудников должно способствовать привлечению «масс» к участию в управлении государством. Забавный эпизод, рассказанный бывшим членом ЦКК M. H. Коковихиным, хорошо показывает эти трудности. Орджоникидзе вызвал его, чтобы сообщить, что ему поручено руководить инспекторской проверкой того, как проводятся в жизнь решения правительства:

«Проверить необходимо все, сверху донизу. От Совнаркома и до сельсовета. Нужно обратить особое внимание на Урал, Ростов-на-Дону, словом, на крупные промышленные центры.

Он говорит, а я лихорадочно соображаю: наверное теперь весь наш аппарат только этим и станет заниматься.

— А в группе у тебя будет, — продолжал Серго, весело прищурившись, — 15 человек»{580}

Эта проблема является хронической. Отдел писем «Правды» в 1938 году вынужден прибегать к помощи студентов, чтобы обеспечить обработку получаемых писем. Руководитель «Крестьянской газеты» М. Михайлов, говорил об этой проблеме уже в 1929 году и просил о дополнительном персонале:

«Мы считали бы целесообразным, чтобы Коллегия НК РКИ, учитывая огромную роль “Крестьянской газеты” в деле работы с крестьянским письмом и невозможность газете самой справиться с огромным потоком писем, идущих к ней из деревни, — предложила бы Наркомпросу организовать из студентов соответствующих специальностей бригаду по работе с крестьянским письмом, поставила бы вопрос перед коллегией Защитников о необходимости полного укомплектования Юридической Консультации “Крестьянской газеты” юридическими силами и предложила бы МГСПС выделить наиболее передовых рабочих для работы с крестьянским письмом»{581}.

В 1938 году генеральный прокурор Вышинский обратился к Молотову с просьбой увеличить штат Прокуратуры СССР на пятнадцать человек в связи с «огромным количеством жалоб»{582}.

Внештатные сотрудники

Вопрос о кадрах особенно остро стоит в системе Государственного контроля. В начале исследуемого периода штат Нижегородского краевого бюро жалоб невелик: всего пять человек — начальник и четыре инспектора. Настойчивое стремление власти развивать практику подачи жалоб сопровождается расширением штатов, которые все же остаются немногочисленными. В 1935 году здесь работают 10 человек. Помимо руководителя, его заместителя и двух технических сотрудников (секретаря и машинистки), есть еще 6 служащих, каждый из которых отвечает за определенную географическую зону (от 11 до 13 округов плюс Марийская автономная область и автономная республика Чувашия){583}. Эта структура стабильна: в августе 1936 года была упразднена только одна должность — контролера по жалобам[188]. На окружном уровне кадров еще меньше: на момент создания аппарат каждой из КК-РКИ не может превышать пяти человек{584}. Чаще всего начальник отдела жалоб работает в одиночку.

Несоответствие между размахом задачи и кадровыми ресурсами в данном случае поразительно. Единственно возможным решением было привлекать людей извне: наряду со штатными сотрудниками работу выполняли добровольцы и «внештатные инспекторы». Они работали на государственный контроль по собственному желанию, были заняты неполный рабочий день и не покидали места своей постоянной работы. Их призывали от случая к случаю, чтобы разбирать те или иные жалобы. Добровольный сотрудник, работавший систематически и удовлетворительно, мог стать инспектором. Его назначение утверждалось президиумом КК-РКИ, с которой он сотрудничал.

Сразу после создания Центрального бюро жалоб в 1928 году «Правда» публикует призыв к «рабочим, комсомольцам, студентам и служащим», которые хотели бы участвовать в работе новой структуры{585}. По данным Землячки, на этот призыв ответили около 4000 человек. Часть из них была направлена разбирать жалобы (813 человек в Москве на 1 октября 1929 года{586}). На 1 сентября 1928 года общее число добровольцев, работавших в 93 из 226 КК-РКИ страны, составляло 13 000 человек. Проблема, сохранявшаяся на протяжении всего исследуемого периода, заключалась в постоянстве этих кадров. Как и в случае со штатными сотрудниками, добровольцы, чей труд получил положительную оценку, переходили на постоянную работу в советский аппарат и быстро получали ответственные должности в рамках КК-РКИ.

В 1932 году на центральном уровне, по некоторым свидетельствам, было занято всего лишь «несколько десятков» инспекторов и 300 постоянных добровольцев{587}. В 1931 году местные РКИ получают право принимать на работу пять «внештатных» инспекторов на одного штатного оперативного работника{588}. На 338 окружных КК-РКИ в 12 краях и областях в 1931 году приходится 6181 внештатный инспектор, т. е. в среднем по 18 человек на каждую местную РКИ{589}. В Горьком эти показатели постоянно растут. Они достигают максимума во время IV партийной конференции в 1934 году. На эту дату насчитывается 3954 инспектора и 3227 добровольцев против 432 инспекторов и 2650 добровольцев двумя годами раньше. Только на уровне области в РКИ занято 275 инспекторов и 286 волонтеров{590}. На 1 декабря 1933 года в округе Вурнары, относительно которого у нас имеются точные данные{591}, работают 67 инспекторов, главным образом мужчины (88%). В этом сельском округе инспекторы на 83,5% — крестьяне. Большинство из них молоды (40,3% — члены ВЛКСМ). Членов партии немного — всего 9%. Более репрезентативными данными мы, к сожалению, не располагаем. В областных архивах хранится всего несколько дел, которые упоминают эту категорию сотрудников, но нет ни одного, которое бы позволило проанализировать их социальное положение{592}.

Существенно, что эти цифры относятся к 1932–1934 годам, т.е. к тому времени, когда бюро жалоб больше всего были на виду в результате уже упоминавшегося «пятидневника». В 1935 году цифры уже скромнее: только тринадцать инспекторов работают в областном бюро города Горького, и сорок пять добровольцев заняты в работе по расследованию жалоб во второй половине 1935 года{593}.

Место внештатных сотрудников в системе РКИ

Теоретически окружным РКИ помогает множество структур: помимо добровольцев и инспекторов, можно найти «отделы РКИ при сельсоветах», «группы содействия» на предприятиях, в колхозах и совхозах, при МТС. Все они также обеспечивают те внушительные показатели численности контрольных органов, которые затем попадают в документы, подготовленные для съездов и партийных конференций. Люди, различным образом помогающие работе РКИ, именуются общим словом «актив» — понятие, которое трудно перевести на иностранный язык. Иконников называет, говоря обо всем СССР, внушительную цифру в восемь миллионов человек{594}. Помимо того, что это цифра объединяет весьма разнородные данные, она представляется также серьезно преувеличенной. При более пристальном изучении отдельных округов обнаруживается, что все упомянутые структуры не более чем имитация:

«…конесовхоз находится в самих Починках, руководителем группы являются член Президиума КК-РКИ где работа должна быть поставлена образцово; при проведении рейда с 1 по 4 выявлена обратная сторона, рабочие совхоза выдвинутые в группу содействия не знают своего руководителя, а некоторые даже не знают, что они состоят членами группы содействия…»{595}

Внештатных сотрудников иногда выдвигают как самых блестящих работников бюро. Так произошло в 1932 году с одной активисткой, сверловщицей на одном из московских заводов, которую отметили в одной из брошюр, посвященных Центральному бюро жалоб.

«Лосевой приходится иметь дело с очень важными и учеными лицами, они иронически посмеиваются над сверловщицей: “Что может понимать эта женщина в нашем ответственном и сложном деле?” Однако через несколько дней иронические улыбки сменяются удивлением: Лосева не только разобралась в неправильном увольнении иностранного специалиста, но и вытянула целую цепь безобразий, царивших в учреждениях, и пришлось “важным ответственным лицам” держать ответ за разбазаривание советской валюты»{596}.

Эта история хорошо иллюстрирует, какую роль могли играть простые советские люди в ходе инспектирования. Но она также заставляет задуматься о статусе инспекторов, о степени доверия к ним, об их положении в советском обществе.

Действительно, расследования часто ведутся людьми, не обладающими статусом, необходимым для того, чтобы заставить к себе прислушаться: руководящие работники постоянно меняются, у них нет времени, чтобы завоевать авторитет, инспекторы часто — простые рабочие, и поспешно нацарапанное на клочке бумаги удостоверение{597} далеко не всегда обеспечивает им необходимые компетентность и авторитет. Во всяком случае, одной должности не достаточно, чтобы тебя уважали. А.В. Вейсброд, один из сотрудников НК РКИ 22 апреля 1928 года сел в поезд на служебное место. Когда начальник поезда потребовал место освободить, Вейсброд отказался это сделать, ссылаясь на свою должность. Но принадлежность к НК РКИ ничем ему не помогла. Он был снят с поезда силой{598}. Причиной столкновения стало также поведение Вейсброда, регулярно ездившего по этой линии железной дороги. То ли он очень рьяно относился к своему делу, то ли ему хотелось самоутвердиться и подчеркнуть свой статус, но он несколько раз писал в книгу жалоб вокзала замечания о плохой работе сотрудников железной дороги!

Общественное положение штатных сотрудников бюро жалоб также нельзя назвать привилегированным. Они получают неплохую, но не исключительно высокую зарплату. В 1935 году фонд заработной платы сотрудников бюро жалоб составляет 3531 рубль в месяц, т. е. 17,4% от зарплаты всех сотрудников КСК на 23% от общей численности персонала (10 из 44 сотрудников). Начальник бюро получает 500 рублей в месяц, достаточно значительную сумму, поскольку руководитель КСК получает 550. Остальные зарплаты находятся в пределах от 131 до 400 рублей{599}. В августе 1936 года зарплаты возросли и составили от 250 до 700 рублей{600}.[189] Заработок контролера доходит в среднем до 500 рублей[190].

Жизнь их может оказаться столь же неустроенной, как у большинства советских людей: контролер Бюро жалоб А. Мошкин вынужден в марте 1936 года обратиться к своему начальнику, руководителю КСК Горьковской области{601}:

«Я с семьей в 6 человек, из них 2 детей живу в комнате размером 18 кв. мет. Постоянная сырость и духота привели к тому, что дети хронически болеют.

Такие квартирные условия исключают всякую возможность отдыха и учебы, наоборот на этой почве возникают семейные недоразумения и постоянное нервное возбуждение, что отражается на работе.

Об улучшении моих квартирных условий я неоднократно ставил вопрос перед т.т. Гусевым и Козловым, которые обещали заняться этим делом, но, как видно, безрезультатно.

Я прошу Вас побывать в моей квартире и ознакомиться с моими домашними условиями, а также принять зависящие от Вас меры по улучшению моих жилищных условий».

Подбор людей, их карьерный рост, их количество: все это способствует ослаблению системы работы с жалобами и заявлениями. Желание увеличить долю представителей рабочего класса и «партийной прослойки» в аппарате, огромная нужда в ресурсах, связанная с созданием округов, вошли в противоречие с потребностями повседневной эффективной работы с жалобами. Чиновники службы жалоб, как правило, отбираются не по своим способностям: они плохо обучены и в основном отошли от активной профессиональной жизни уже более десяти лет. Эти трудности в работе усугубляются текучестью кадров на низовых уровнях административного аппарата. Бюрократическая неповоротливость, которую мы описали выше, сама по себе не объясняет плохой работы системы: главным образом и прежде всего это проблема человеческого фактора и, вероятно, политической воли. Органы расследования жалоб не обладают достаточными средствами, чтобы обеспечить выполнение своей задачи. Чтобы более полно представить систему работы с жалобами и заявлениями, нам показалось полезным дополнить общую картину конкретным примером. Одним из больших «устройств приема сигналов» в сталинском СССР был отдел писем газеты «Правда». Как он работал? Можно ли найти в работе самой крупной советской газеты те же неполадки, которые мы смогли обнаружить на уровне целой страны?

ГЛАВА 10.

Письма читателей «Правды»: разоблачения и доносы в конце тридцатых годов

Газета «Правда» попадала в самые отдаленные уголки страны, и это делало ее самым заметным символом советской власти[191]. Подобно приемной Калинина, газета получала внушительное количество писем с рассказами о несправедливостях, жалобами и разоблачениями. Это крупнейшее ежедневное издание обрабатывало в конце 1938 года до восьмисот писем в день, что составляло в среднем 10 000 писем в месяц! В конце 1937 года ежедневное число писем доходило даже до 1000{602}. Кроме того, отделу читательских писем было поручено принимать устные заявления граждан (что означало сорок-пятьдесят за день). Все это, вне всяких сомнений, превратило газету в излюбленного адресата советских людей{603}. Таким образом, переписка читателей с этой газетой была одним из центральных узлов исследуемого нами механизма. Как обрабатывали такую массу сигналов? Работал ли этот узел, подобно всему только что описанному механизму, с перебоями и часто малоэффективно? Или, может быть, наоборот, сюда были собраны особые кадры и направлены особые ресурсы?

Работа с письмами в «Правде» и ее трудности

С почтой, приходившей в газету[192], работали, главным образом, в два отдела: корреспондентское бюро (корбюро), непосредственно подчиненное редакционной коллегии[193], и отдел писем. Эти две службы прямо противоположны друг другу как по своим функциям, так и по своему кадровому составу. Работа корбюро носит в основном технический характер: разборка всей поступающей корреспонденции и распределение ее по различным отделам газеты. Здесь работают в большинстве своем неквалифицированные сотрудники (одиннадцать из тринадцати) и платят им мало (зарплата составляет 300 рублей и менее). Требования минимальные, так как все сотрудники корбюро, начиная с заведующего, А.А. Суворова[194], беспартийные. Напротив, отделу писем, чье назначение — работать с письмами по существу, уделяется особое внимание: все его руководящие сотрудники, о которых у нас есть точные сведения, являются членами партии. Кроме того, им платят больше: средний заработок в отделе писем составляет 505 рублей, в то время как в корбюро это всего лишь 320.{604}

А.И. Капустин возглавляет отдел писем с 1 января 1937 года. Его настоящая фамилия Бардин, он — бывший типографский рабочий из Тверской области, ставший редактором «Тверской правды». Работает в центральном органе партии с 1928 года{605} (в 1933 году руководил отделом транспорта{606}). Капустин начал политическую деятельность во время революции 1905 года и вступил в большевистскую партию в 1918{607}. Таким образом, он компетентен как профессионально, так и политически. Его статус в редакции достаточно высок, так как одновременно он возглавляет профсоюзную организацию. Два его заместителя, Гришелевич и Солодов, являются членами ВКП(б) с 1929 и с 1925 годов соответственно. Таким образом, не будучи особо важными персонами, руководители отдела тем не менее политически состоятельны.

В этих двух службах с 2 декабря 1938 года работают 41 человек, в основном женщины (как минимум тридцать одна, т. е. три четверти). В расчете на 276 постоянных сотрудников газеты, о которых удалось узнать, это означает каждый седьмой: 28 человек в отделе писем и 13 в корреспондентском бюро. Однако, по словам Капустина, хронически ощущается недостаток кадров{608}, в частности «читчиков» писем. Постоянные сотрудники не справляются. Сам Капустин признает, что перегружен работой. По его собственным утверждениям, он работает ежедневно от двенадцати до четырнадцати часов в день и без отпусков{609}. Распорядок рабочего дня одной из его подчиненных, А. Черствой, также говорит о многом: по ее словам, она проводит двенадцать часов в день в отделе (с 10 до 22 часов) и еще четыре часа тратит на то, чтобы туда добраться{610}. Чтобы обеспечить нормальную работу отдела, Капустину приходится прибегать к помощи сотрудников других отделов и служб и платить им по 80 копеек за письмо и даже брать на временную работу студентов Высшей школы журналистики: «внештатники» обходятся, по его данным, так же дорого, как и постоянные сотрудники, около 10 000 рублей в месяц{611}.

Порядок работы

Все письма открывает и сортирует один человек, О. Яковлева, технический сотрудник корбюро, беспартийная. Она должна просмотреть их, затем рассортировать в зависимости от содержания. После первой сортировки, письма регистрируются на карточках другими сотрудниками бюро, а затем, под расписку, передаются в различные отделы газеты{612}. Большинство поступает в отдел писем, который обрабатывает до двух третей получаемой корреспонденции (119 525 из 180 000 писем, полученных в 1938 году{613}). Наиболее узко специализированные поступают в работу непосредственно к журналистам или заведующим отделами «Правды». Но для оставшейся части писем, тех, что требуют «особого внимания», процедура иная. После ознакомления заведующий корбюро передает их непосредственно в руки либо членам редакционной коллегии, либо заведующему отделом писем А.И. Капустину. У Суворова есть тетрадь, где он фиксирует эти письма, и где расписываются те, кому он их передает. Такие письма именуют «особыми» и пересылают в НКВД. По словам Капустина, это в большинстве своем анонимки, содержащие информацию о пытках, «использовании НКВД методов физического воздействия во время допросов». Такие письма попадают в как можно меньшее число рук, чтобы «избежать дискредитации НКВД»{614}, их отправляют прямо в секретариат Ежова, даже не ставя в известность секретариат Сталина.

Отдел писем организован по географическому принципу и разделен на шесть территориальных групп (например, Москва и область, Ленинград и Дальний Восток, Северный Кавказ, Северо-Восточные области), в которые входят один или два «читчика» и секретарь. Полученные письма затем сортируются по областям. Часть писем немедленно сдается в архив (5838 писем за последние пять месяцев 1938 года), и понять критерии, по которым эти письма обрекаются на забвение, невозможно{615}.[195] После прочтения остальные письма пересылаются — из-за отсутствия персонала, который мог бы непосредственно заниматься расследованием{616},[196] — в область для дальнейшей работы: «отдел писем является по существу только пересылочным пунктом» справедливо замечено в одном из отчетов служебной проверки{617}. К этим письмам прилагается стандартный сопроводительный бланк, каких можно встретить тысячами в центральных и областных архивах. Параллельно отправителю письма высылается информация о том, куда оно направлено[197].

Чтобы дела можно было отслеживать, сотрудники службы должны заполнить еще одну карточку{618}. В нее вписывается фамилия жалующегося, предмет жалобы и различные этапы расследования (когда и куда переслали жалобу, какой получен ответ). Эти карточки хранятся в центральной картотеке, к которой могут обращаться сотрудники службы. Некоторые письма, признанные очень важными, ставятся на «особый контроль». На каждой соответствующей карточке сотрудники прикалывают цветные булавки, чтобы их различать.

Чтение и дальнейшая переправка писем — не единственное, чем занимается отдел. Он также должен писать сводки полученных писем для информирования руководства газеты и журналистов. По мнению Ровинского, одного из членов редколлегии:

«Отдел писем — это отдел информации внутри редакции, он должен давать сводки, обобщающие письма по определенным острым вопросам из края, области, республики и информировать редакцию по отдельным острым письмам и подбирать письма для печати в “Правду”»{619}.

Как бы то ни было, объем получаемых писем совсем не оставляет времени для настоящего анализа, отбора и вдумчивой работы: в последнем квартале 1938 года, отдел подготовил 10 сводок, в которых упоминаются 109 писем (т. е. 0,35% от всего полученного количества{620}). Эти сводки наскоро просматривают руководители газеты, для которых они представляют только относительный интерес, а затем их отправляют местным корреспондентам «Правды», которые иногда извлекают из них идеи для своих статей. Иногда сводки передают в руководящие инстанции страны: в Центральный Комитет и различные Наркоматы, но это происходит нерегулярно{621}. Но и там на них особого внимания не обращают: эти инстанции и сами получают обильную почту, и в их секретариатах также пишут сводки, которые всерьез никто не читает!

Последнее направление, по которому работают с письмами в центральной редакции, — это их использование на страницах самой газеты. 11 писем (т. е. 0,04%) из 28 749 полученных опубликованы на страницах издания в последнем квартале 1938 года{622}.[198]

Критерии отбора не очень-то понятны. Когда письма отобраны, их редактируют, готовя для публикации, которая очень часто откладывается, а то и отменяется вовсе. Представляется, что в руководители газеты не придают большого значения публикации писем с точки зрения редакционной политики. Те, что появляются на страницах, не более чем иллюстрация:

«Мы не знаем плана работы редакции, не знаем какие готовятся передовые. Иногда вечером появляется вдруг Капустин или Гришелевич и говорят: т.т. нужны срочно такие-то и такие-то письма для передовой. И бывает, что сегодня этих писем не находится, а вчера они были, но мы не знали, что они интересуют редакцию и отослали их в различные организации»{623}.

Впрочем, как мы видели, в большинстве инстанций по работе с письмами, правилом является отсутствие хорошей организации, и сбои в работе службы встречаются очень часто.

Реальная практика

Правила обработки корреспонденции далеко не всегда, соблюдаются тщательно. Один из сотрудников корбюро рассказывает следующую историю:

«Примерно, месяца 2 назад ко мне поступило для регистрации письмо. Я не найдя адреса в данном письме, пошел для выяснения к т. Суворову, которому предложил обратить внимание на данное письмо. Он взял, посмотрел, прочитал и говорит, что письмо довольно бессодержательное и порвал его. Когда я спросил, зачем вы разорвали, он ответил: здесь ошибки нет, что я разорвал, рвет их и Капустин»{624}.

Обвинения в уничтожении писем часто исходят от сотрудников службы[199]. «Каждый год из отдела писем “исчезали” по несколько тысяч писем, без сомнения самые острые сигналы» утверждает работник Р. Борисова, член партии с 1912 года{625}. Другие сотрудники, заваленные работой, прячут письма, с которыми не справляются:

«Часть писем по несколько штук работники находили подсунутыми в ящики столов, за отопительными батареями, неизвестно кем подброшенными. Два месяца назад за отопительной батареей в одной из комнат отдела были найдены пять или шесть писем, присланных в 1935 году»{626}.

Но даже когда письма удается обработать, а в огромном большинстве случаев это все же происходит, сотрудники ограничиваются тем, что почти автоматически переправляют их в другие места. Это часто приводит к тому, что письмо поступает на расследование к тому же самому лицу, на которое была написана жалоба, и можно себе представить, каковы тогда последствия для автора сигнала.

Беспорядок имеет место и в отслеживании дел: карточки нередко теряются. В 1936 году их было потеряно 1600, в 1937–1200, часть из них нашлась{627}, иногда в совершенно неожиданных местах:

«В ноябре 1937 года работник приема посетителей т. Пахомов обнаружил брошенными в клозетной трубе десятка два карточек от писем»{628}.

Судьба писем, поставленных под «особый контроль», не более завидна.

«Техника этого контроля такова, что, когда работники Корреспондентского бюро открывают картотечные ящики, то контрольные булавки выпадают и после этого установить, какая карточка находилась на “особом учете” и какая нет — невозможно»{629}.

В таких условиях отслеживание дел подвержено многим случайностям. А чаще всего этим просто не занимаются. Иногда простого письма, полученного от местной инстанции, занятой расследованием, или даже простого уведомления о получении достаточно, чтобы закрыть дело. Более того, даже когда отдел писем старается дело отслеживать, он может воздействовать на местные расследующие органы лишь по почте, но этого часто недостаточно для того, чтобы разрешить ситуацию. Например серия «важных» писем передана председателю исполкома Черниговской области. «Правда» не получает никакого ответа, в исполком направляют сначала письмо, потом телеграмму, и все безрезультатно. Наконец, отправляют новое письмо, на этот раз с копией секретарю комитета партии: успеха не более чем раньше{630}.

Многочисленные сбои в работе службы являются причиной множества жалоб, из которых можно понять, какой головокружительно порочный круг представляла собой система. Служба работы с письмами, и без того перегруженная, вынуждена обрабатывать и письма, содержащие жалобы на ее собственную работу с жалобами! Так произошло, например, с этим письмом жителя Астрахани:

«Я пришел к заключению, что в “Правду” писать не имеет смысла, т. к. вследствие писания в “Правду” мы подвержены той или иной угрозе, давлению и т. д.

Я очень часто пишу в газету “Правда” и добиваюсь получить ответа от сотрудников на недоуменные вопросы у меня, или помочь в том или ином мероприятии, но из десятка писем я получил на них ответ: направлено туда-то и туда-то. Какая мне помощь от этого? Я знаю, что обо всем этом, что я писал знает райком и именно те организации, которым пришлют мои письма, но помощи в моей борьбе не будет…»{631}

Мы видим, что огромное количество писем делает работу с читательской корреспонденцией крайне тяжелой. Эти трудности, по всей вероятности, усугубляются статусом службы внутри самого издания. Отдел писем, как представляется, работал более или менее самостоятельно, изолированно от других отделов газеты и существенно уступал им в плане престижа. Постоянная борьба Капустина за расширение штата или хотя бы за то, чтобы не забирали имеющихся, свидетельствуют об этом недостатке уважения:

«Читчиков вечно нехватало, приглашали поэтому читать работников редакции сдельно.

А редакция все время кричала “у вас много народа, давайте нам” Во время летних отпусков этого года в отделе работали по 7–8 читчиков штатных на 300–400 писем при норме по 30 писем на каждого читчика. Редакция вместо того, чтобы помочь укомплектовать людьми штат, брала их от нас. В ноябре с. г. из отдела ушли двое читчиков Подладгивока и Попов (по декрету и в армию) из нашего отдела взяли в другой двух лучших бригадиров т. Павлина и Зиксис»{632}.

Служащие, которых направляли на работу в отдел писем, были не самыми образованными: по слухам, «для того, чтобы работать в отделе писем достаточно кончить десятилетку»{633}. Наконец, служба не получала регулярной информации и вынуждена была работать без ориентиров: в нее не поступали сведения об изменениях политической линии и главное — о смене в руководстве страны. Как узнать, что тот или иной первый секретарь, до сих пор неприкосновенный, стал «врагом народа»?

«Не зная состояние в организации шлем письма на расследование, нередко в слепую. Никто нас и членов редакции об этом никогда не предупреждал, куда можно и куда нельзя слать острых писем. <…> О врагах я нередко узнавал от своих же работников, слышавших это со стороны (от т. Павлика, Пахомова и др.) “не слышал, ты, Капустин, говорят арестован такой-то секретарь”»{634}.

Вырисовывается, таким образом, довольно двусмысленная картина: не пользующаяся большим уважением служба, к тому же испытывающая постоянные проблемы с персоналом и с точки зрения его количества, и с точки зрения его квалификации, создана центральным печатным органом страны для того, чтобы обрабатывать внушительное количество корреспонденции, направляемой советскими людьми в «Правду». Если в теории организация службы может считаться соответствующей ее задачам, на практике она никак не отвечает запросам советского народа. Работа с поступающими от населения сигналами вовсе не является приоритетной для газеты: скорее это необходимое зло, чем «священный долг».

Разоблачители-профессионалы

Прорехи в работе отдела писем известны нам так подробно благодаря тому, что это подразделение «Правды» оказалось в центре громкого дела, потрясшего центральный орган партии в конце 1938 года. Все началось с письма{635}, адресованного генеральному секретарю ЦК ВЛКСМ Александру Васильевичу Косареву. Это письмо на некоторое время задержалось в кабинетах Центрального Комитета молодежной организации, куда оно поступило 3 ноября 1938 года, затерянное среди тысяч подобных писем, ежедневно приходивших Косареву. У самого Александра Васильевича не было особенно сил заниматься проблемами молодых комсомольцев, ему надо было думать о том, как выжить самому. Попав в водоворот чисток, он был арестован 28 ноября 1938 года и расстрелян 23 февраля 1939{636}. Поэтому только с приходом ему на смену О. Мишаковой руководители ВЛКСМ обратили внимание на сигнал, который затем был передан в секретариат Сталина. Что же в нем было такого, что оно попало столь высоко[200]?

Дело Хайкиной

Это двусмысленное письмо можно было бы считать разоблачительным. Его автор, молодая комсомолка M. M. Хайкина яростно нападает на нескольких сотрудников редакции «Правды»: первой мишенью является как раз Капустин, но критике подвергаются также секретарь комсомольской организации Маляр и заместитель секретаря парткома Потоцкий. Хайкина обвиняет их в том, что они — «гнилые бюрократы», ведут «антипартийную деятельность» и являются причиной «преступных беспорядков». Но можно считать это письмо и жалобой, так как Хайкина пишет о своем незаконном увольнении («Моя погрешность в том, что я, не взирая на лица, выступила против того, что я считала в корне неправильным»{637}), о преследованиях, которым она подверглась (ее якобы попытались поместить в психиатрическую клинику или посадить в тюрьму), о недостаточном внимании к себе руководителей. Это письмо — настоящий крик о помощи молодой женщины без средств, уволенной за год до этого с работы, выброшенной из сталинского общества, так как ее отказываются принимать в комсомол и в профсоюз, что означает отказ во всех пособиях в натуральной форме, связанных с членством в этих организациях, в том числе и в продуктах питания{638}. «Все с себя продала. Здоровье расшатала»{639}.

Власть использует это письмо в своих целях: после ареста (14 декабря{640})[201] М. Кольцова, знаменитого правдинского журналиста, члена редакционной коллегии руководство страны хочет реорганизовать центральный орган партии. «Сигнал» Хайкиной служит, таким образом, поводом для создания комиссии Центрального Комитета ВКП(б). Комиссию возглавляет А. Жданов, рядом с ним — Г. Маленков и Ф. Шкирятов. Эти три человека пытаются изучить положение дел и сделать выводы о «состоянии аппарата газеты “Правда”», а на деле начинают чистку центрального органа партии. Первым этапом процесса становится весьма театрально обставленное общее собрание сотрудников газеты, проходившее 23, 26 и 27 декабря 1938 года{641}. В своей вступительной речи Жданов уточняет, что

«Центральный Комитет хотел бы, чтобы товарищи, актив “Правды”, сказал бы здесь о том, какие есть заявления и жалобы на порядки в “Правде”.

Что в газете не все благополучно — об этом свидетельствует не только этот случай. Я думаю, что актив “Правды”, я не знаю, какие отношения внутри между редакционным коллективом, руководителями и работниками, мы, по крайне мере, сигналов каких либо получаем довольно мало со стороны работников “Правды”, и это производит не совсем хорошее впечатление, расскажет обо всем»{642}.

Дело «Хайкина — Капустин» очень скоро отступает на второй план. На заседании комиссии в ЦК об отделе писем быстро забывают уже после первого «допроса» Капустина. На последнем заседании происходит следующий, довольно удивительный и в то же время симптоматичный диалог:

«ЖДАНОВ: Есть такое предложение — кончить на этом.

ГОЛОС: Из отдела писем никто не выступал.

ЖДАНОВ: У меня записаны 34 оратора, высказалось человек 20 с гаком. Мнение комиссии такое, что можно было бы на этом актив закончить.

ГОЛОСА: Правильно…»

Комиссия хочет работать в основном с разоблачительными письмами. Диалог заканчивается следующими словами:

«ЖДАНОВ: <…> Каждый имеет право свое мнение высказать. Если не удалось выступить в прениях, пусть изложат письменно, что важно для улучшения работы “Правды”. Я бы таким образом предложил.

ГОЛОСА: Правильно.

ЖДАНОВ: А поэтому актив прервем. Об'является перерыв»{643}.

Жданова поняли правильно. В документах комиссии лежат сорок два доноса{644}.[202] Чуть меньше четверти касаются дела Хайкиной (восемь плюс письма самой пострадавшей), но в огромном большинстве сотрудники «Правды» не ошиблись, темы их посланий далеко выходят за рамки отдела писем и трех человек, упомянутых в письме комсомолки и касаются множества других предметов и лиц (более ста двадцати).

Письма, пришедшие в комиссию Жданова, очень сильно отличаются от тех, что приходили в «Правду» и от того, который послала Хайкина, как по содержанию, так, часто, и по форме. Эти письма написаны профессионалами жанра: их авторы — люди, постоянно работающие с разоблачениями и доносами и, естественно, они понимают лучше других значение и границы подобного рода упражнений. Им также ведомы «приемы и ухищрения» жанра, и они умеют избегать неудачных выражений, которые часто встречаются в обычных письмах. Они знают нужные слова, полезные и действенные выражения. Каково же содержание писем, поступивших в комиссию? Что говорят они нам о своих авторах? Какой смысл мы можем в них увидеть?

Среди всей совокупности полученных комиссией бумаг, мы находим 10 заявлений, авторы которых — семеро сотрудников (или бывших сотрудников) отдела писем, и протоколы заседаний парткома этого отдела. Конечно, этих документов недостаточно, чтобы нарисовать полную и точную картину (в отделе все же работают 28 человек, авторы этих писем составляют, таким образом, только четверть штата), но все же они позволяют воссоздать атмосферу работы в отделе в том тревожном 1937 году. Можно также получить представление о месте писем и разоблачений в повседневной жизни этих немного особенных советских людей.

Отдел писем и доносительство

Когда 1 января 1937 года Капустин, который сменил на этом посту некоего М. Кантора, стал начальником отдела, его назначение немедленно вызвало напряженность. Перед ним, по его словам, была поставлена задача: «Когда меня посылали в отдел писем, т. Никитин дал мне задание “очисти отдел от работников, которым нельзя доверять и от плохих работников”»{645}

Тем самым он вызвал ненависть друзей бывшего начальника и всех, кто предполагал ему наследовать. Кроме того, как и всякий вновь прибывший, он начинает реорганизовывать отдел, который, по его мнению, застал в «хаотическом» состоянии: из писем, полученных в 1936 году, 4500 оставались непрочитанными и необработанными. Сроки написания ответов были очень долгими{646}. Капустин подумывал также о том, чтобы слить корбюро и отдел писем, попытался ввести новые правила учета сигналов. Эти попытки сразу же вызвали отрицательное отношение части сотрудников сектора, один из которых все еще вспоминал об этих обстоятельствах спустя довольно длительное время, в письме от 31 декабря 1938 года: он называет их «новые эксперименты, новые потрясения в отделе»{647}. Капустина упрекают в том, что он превратил руководителей группы в «канцеляристов»{648}. Эти традиционные проблемы во взаимоотношениях между руководителями и подчиненными приобретут необычайный размах на пленуме ЦК в феврале — марте 1937 года, после которого, как подчеркивает в тщательно подобранных выражениях одна из сотрудниц, в отделе «развернулась самокритика»{649}. Результат не заставил себя ждать:

«Словом, создали жуткую атмосферу недоверия друг к другу. О неблагополучии в отделе писем мы неоднократно сигнализировали <…>. Не проходило почти ни одного партийного собрания, чтобы кто нибудь из нас не выступал о своих отдельских болячках и язвах. Ко всему этому в отделе разыгралась страшная склока и подсиживание»{650}.

Эта атмосфера подозрительности была, по-видимому, особенно давящей, сам Капустин возвращается к этой теме, используя доводы в свою защиту:

«Мы писем не клали под сукно, да и сделать этого было, при нашем контроле друг за другом невозможно, если бы кто и хотел»{651}.

Недоверие усугубляются завистью: в обществе дефицита, каким был сталинский СССР, премии в натуральном или денежном виде были скорее насущной потребностью, чем роскошью. Зависть тех, «у кого нет» по отношению к тем «у кого есть» проходит, таким образом, лейтмотивом:

«Говорили, что <…> сразу дали зарплату большую, чем другим секретарям, что Капустин дал им[203] пособие от месткома, дал им ордера на пошивку пальто»{652}.

Или, например:

«Капустиным поощряются рваческие тенденции отдельных работников, например, секретарь бригады А., кстати сказать, недавно приглашенная в “Правду” Капустиным, получает со сверхурочными по 450–802 р. в месяц, а остальные секретари и машинистки получают 250–300 руб., что создает нехорошие взаимоотношения и антагонизм между секретарями, нагрузка которых почти одинаковая»{653}.

Других, «хотя их уволили в связи с арестом связанных с ними шпионов, все же обеспечили хорошей рекоммендацей на работу и бесплатным путевками на курорты»{654}.

Капустин, как начальник отдела, являлся «крупным авторитетом»[204]. Он располагал значительными возможностями влиять на условия жизни и работы своих подчиненных, тем более что он был еще и председателем местного профсоюзного комитета. Помимо упоминавшихся выше зарплат и премий, он мог принимать решения об увольнении некоторых сотрудников: так было с Хайкиной, но также, как мы узнаем из писем, со многими другими (в том числе с Борисовой и Давидюк), которые впоследствии не забыли об этом.

Все попытки его критиковать до того, как по воле начальства его положение поколебалось, были обречены на провал. Но при этом критические замечания высказывались прежде всего именно в его адрес. По поводу Капустина были направлены многочисленные сигналы, как подчеркивает в письме в комиссию ЦК одна из авторов, несомненная мастерица в области художественного слова:

«Рассказывают, что некоторые товарищи заявили об этой черте Капустина, подавали заявления, но результатов не добились»{655}.[205]

Помимо тех писем, о которых нам ничего не известно[206], мы можем найти по меньшей мере пять, написанных между моментом вступления Капустина на должность и письмом Хайкиной в ноябре 1938 года.

В одном из них, обращенном в партийный комитет, Капустина обвиняли в том, что он «крадет партийные деньги», и что «сколько он растащил партийных денег тоже неизвестно»{656}. Бывший сотрудник отдела утверждает, что послал два письма в партком в мае и июне 1937 года, чтобы рассказать о «неблагополучии в отделе писем, об антипартийном поведении заведующего отделом писем Капустина и парторга Шестаковой». Его дело получило огласку, поскольку впоследствии он был уволен. В другом письме{657}, направленном одному из членов редколлегии, Потоцкому, в конце 1937 года, Капустина обвиняют в том, что он «не любит тех, кто его критикует, и что любого критикующего он готов “загнать за Можай”».

Еще одна сотрудница службы обращается в редколлегию и к заведующему отделом печати ЦК Мехлису и упрекает Капустина в «сомнительном руководстве» отделом. Кроме этого, она делится своими подозрениями с секретарем партийного комитета и несколькими его членами{658}. Наконец, не уточняя количества, Хайкина упоминает в своем письме к Косареву, что «писала и устно заявила о неполадках в отделе»{659}. Обстановка в секторе, конечно же, не становилась лучше и от множества писем направленных против других сотрудников; упоминания о таких письмах можно найти в документах.

Добрые взаимоотношения между основными руководителями делали эти повседневные сигналы малоэффективными. Не только ничего неприятного не происходило с руководителями, но и те, кто критиковал их в своих письмах, могли подвернуться репрессиям: двое обвинителей Капустина пострадали из-за своих действий — они были уволены. Но когда в конце 1938 года положение Капустина пошатнулось, тут-то все на него и накинулись. Те, кто уже писал на него, возобновляют свои атаки, понимая, что на этот раз все козыри на их стороне. Под ударами со всех сторон, Капустин с полным основанием жалуется:

«При выходе после заседания на улице, люди с которыми я проработал 10 лет, отходили от меня как от зачумленного, я не мог выступить второй раз, не было буквально сил. Все меня бросили, никто не сказал слова поддержки в момент, когда на мне был сосредоточен весь удар на заседаниях в ЦК»{660}.

В то самое время, когда он писал эти слова, 9 января, комиссия получила уже достаточно материалов, чтобы решить его судьбу.

Многие сотрудники отдела сообщают, что они «посылали сигналы» в относительно недавнем прошлом: в частности Капустин, на этот раз оказавшийся в положении жертвы, посвящает три с половиной страницы описанию того, как он «боролся с врагами за последние три года»{661}. В основном речь идет о том, чтобы показать, как он сумел передать наверх важные письма, полученные его отделом (именно благодаря им, по его словам, был арестован народный комиссар просвещения РСФСР Бубнов{662}). Капустин также пытается доказать, что он не «гнилой человек», приводит несколько историй в качестве примера. В день похорон Томского[207] он заметил в цветочном магазине два венка с надписью: «Дорогому М.П. Томскому». Подчиняясь голосу своей совести, он разузнал, кто заказывал венки, и когда заказчики придут их забирать:

«Я вышел из магазина и тут же позвонил дежурному редакции и просил его позвонить в НКВД об этом случае, что он и сделал, записав в дежурный журнал мое заявление. Через несколько дней я зашел спросить в магазине, где заведующий, мне ответили, что он арестован»{663}

Он также напоминает о том, что разоблачил главного редактора газеты «Рабочая Москва», «он ко мне относился очень хорошо»{664}, и о других письмах и статьях, которые ему приходилось писать:

«За свою жизнь, всегда боролся за генеральную линию партии всем сердцем, боролся с врагами народа. Разоблачил в Твери в 1927 году бывш. заведующего ГубФО <…>, который пришел ко мне с предложением подписать антипартийный документ против ЦК, свел его с этим документом в Тверской губком партии. Добился исключения из партии работника “Тверской Правды” А., тоже троцкиста. <…> В 1935 году в апреле месяце подал заявление на быв. редактора “Рабочей Москвы” Ковалева, разглашавшего секретные решения Политбюро ЦК и дискредитировавшего тов. Хрущева»{665}

Другие сотрудники сектора напоминают о письмах, написанных в партком, в ЦК, самому Сталину. Эти письма не обязательно дали результат, но они существовали. Можно предполагать, что их число значительно превышает количество сигналов, которое удалось найти. Эти разоблачения касаются в такой же мере политического руководства газеты — секретаря партийного комитета и секретаря комсомольской организации{666}, как и непосредственных начальников авторов писем. Некоторые люди были настоящими специалистами в подобного рода «упражнениях»; одна из сотрудниц, Б., видимо, особенно успешно играла эту роль:

«Ко всему этому в отделе разыгралась страшная склока и подсиживание, в которой не последнюю роль играла Б. Она сообщила парторгам М. и Ш. всякие сплетни на отдельных работников. Вместо того, чтобы разрядить неприятную атмосферу в секретариате, где работала комсомолка Хайкина, Б. ставит вопрос перед секретарем комсомольской организации Фисуновым, чтоб убрали Хайкину из отдела как склочницу»{667}.

Этот едкий портрет находит свое подтверждение в письме самой Б. в комиссию: оно представляет собой сгусток яростных обвинений в адрес конкретных людей. Б. упоминает в нем также многочисленные письма, направленные ею в НКВД.

Таким образом, легко себе представить атмосферу в отделе писем и, главное, порочность системы, побуждающей доносить на тех, с кем работаешь. Сигналами, следовательно, отмечена вся жизнь отдела в кризисные 1937 и 1938 годы. Чаще всего эти сигналы направлены против руководящих работников, вышестоящих по отношению к авторам, как по политической, так и по профессиональной линии. И даже если в первое время они не приводят к радикальным последствиям, они способствуют ухудшению отношений внутри службы. Подозрительность и ненависть присутствуют повсюду. Они также дают выход недовольству, проявляют социальные напряжения, которые, при других обстоятельствах, совсем не обязательно стали бы публичными. Но как только сверху поступает сигнал к травле, эти письма становятся действенными, удары достигают своей цели, и вчера еще неприкосновенные люди оказываются сражены.

Доносы: поймать удачный момент

Если мы посмотрим теперь на все обращения, полученные комиссией, то обнаружим в них, в масштабе всей газеты, те же особенности, что и в отделе писем. Все или почти все эти письма направлены против руководства издания: каждый из действующих или бывших членов редакционной коллегии получает, таким образом, свою долю. Мощный взрыв ярости и ненависти — вот основное впечатление от чтения этих документов. Показательна неприкрытая радость одной из авторов в первых строках ее послания{668}:

«Настал, наконец, день, когда я могу рассказать, что творится в коллективе, называющемся редакцией центрального органа нашей партии».

Глядя на эти страницы, с некоторым ужасом чувствуешь все накопившееся за много месяцев напряжение. Здесь и мелкие обиды, и месть, и разочарование, и ненависть… Кто-то даже пользуется случаем и повторно посылает старые разоблачительные письма! Так, одна из журналисток сообщает членам комиссии содержание своего послания Сталину от 31 мая 1938 года{669}. Авторы писем пускают в ход все средства, и дело Хайкиной, о котором большинство, по их собственному признанию ничего не знает, — всего лишь предлог, чтобы дать свободу часто самым низменным чувствам и побуждениям.

Письма, поступившие в комиссию

Можно выделить четыре категории писем в зависимости от того, какими побуждениями руководствовались их авторы:

1. Многие авторы[208] — бывшие сотрудники «Правды»: уволенные или уволившиеся по собственному желанию, они пользуются ситуацией, чтобы «свести счеты». Речь идет, конечно же, о желании отомстить, но также и о том, чтобы добиться наказания за допущенную по отношению к ним несправедливость: они не были ни такими плохими работниками, ни такими вредителями, как о них говорили, раз на их вчерашних обвинителей сегодня грозно указывает всемогущий Центральный Комитет. Например, журналистка, уволенная за то, что не написала заявления на отпуск (она утверждает, что сидела с больным ребенком), изо всех сил настаивает на отсутствии чувства сострадания у Ровинского и других членов редколлегии. Обиженный тон ее письма дает почувствовать твердое намерение заставить начальников заплатить за ее увольнение.

2. Желание защититься, по-видимому, также диктует многие письма. Помимо примера с Капустиным, в эту категорию можно отнести также письмо бывшей секретарши Кольцова. Оно полно выражений, характерных для сигнала, но не в меньшей степени его цель — отмежеваться от того, с кем его автор работала:

«Я член партии с 1932 г., комсомолка с 1926 г. До сих пор моя партийная жизнь была честной и незапятнаной, если не считать комка грязи, отлетевшего в мою сторону от врага народа Кольцова, т. к. моя работа с ним (хотя я и не была его личным секретарем) все-таки наложила тень на мою честную работу в партии и в комсомоле и в “Правде”».

Главный объект ее атак и разоблачений — бывший начальник, но попутно задеты и те, с кем ему приходилось работать.

3. В ряде писем присутствует просто «патологическое» желание принести вред, как, например, в письмах А. М., который также больше не работает в «Правде», но ничего не говорит о собственных обстоятельствах в своих письмах. Количество является здесь обязательным признаком. А.М. направляет в комиссию два послания, 30 декабря 1938 года и 7 января 1939 и присовокупляет к ним копии предыдущих заявлений. Нападки в данном случае полны ярости. Бывший заместитель начальника экономического отдела, а ныне политинструктор в Красной армии, автор давно ненавидит руководство газеты, и об этом свидетельствует его обращение к Сталину от 31 мая 1938 года, оставшееся без внимания. А.М. использует случай — создание комиссии, чтобы окончательно свести счеты с тем, кто обзывал его «демагогом» и вынудил уйти с работы. «Я считаю, что “с волками иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой”»[209]- Такая яростная ненависть, весьма вероятно, имеет болезненный характер и во всяком случае очень индивидуальна. Кольцов охарактеризован следующим образом: «…он имел трех жен, все иностранки». Другим в укор ставится пристрастие к выпивке (Никитин назван «пьяницей»), политическое прошлое («меньшевик в прошлом, меньшевик в жизни»), дружеские связи («Являлся первым другом разоблаченного врага народа Дятлова»), семья, любовные связи. 4. Значительно менее многочисленны «технические» письма, цель которых — реально улучшить работу газеты. Но забывать о них ни в коем случае нельзя. Так, например, руководитель отдела обзора прессы, покритиковав Кольцова, посвятил основную часть своего письма замечаниям по существу: слишком большая разобщенность подразделений, несоблюдение сроков выпуска газеты… По его словам, «редакция напоминает собой больше департамент, чем живую творческую организацию, какой должна быть большевистская газета»{670}. Большинство корреспондентов стремится написать как можно быстрее: немедленная реакция на создание комиссии доказывает, что стремление не упустить удачный момент действительно существует. Заседание в ЦК проходило с 23 по 27 декабря 1938 года, и основная часть писем (10 из 42) была написана либо во время заседания, либо в течение последующих двух недель (25 из 42). Объем писем, как правило, в несколько страниц (в среднем более шести) свидетельствует о том, как мало в них было импровизации, и какими они были продуманными.

Как мы видели, письма, в которых уделено внимание «технической» критике работы в «Правде» редки. Слова Жданова, который призвал писать о том, что в редакции «неблагополучно»{671}, были поняты исключительно как призыв назвать «конкретных носителей зла». Почти всегда недостатки в работе связываются с их предполагаемыми авторами. Но именно этого и ждала комиссия: это хорошо видно по некоторым письмам, где читавший их подчеркнул карандашом только абзацы с конкретными именами, оставив без внимания более «технические» куски. Эти письма, помимо мотивов, которыми руководствовались авторы, объединяет еще и ярко выраженный характер доноса. Язык, которым пользуются авторы, несет на себе явный отпечаток периода «Большого террора»: в нем отчетливо доминируют слова, громко звучавшие во время чисток 1937 года, выражения, типичные для этого периода. Так, наиболее распространенными являются обвинения, касающиеся дружбы («быть другом такого-то»: встречается двадцать два раза), связей (тридцать четыре раза). Самые резкие слова — это «враг» и его варианты (75 раз, в одном письме — 19 раз) и «разоблачить» (36 раз). Другие обвинения — более обычные или уже вышедшие из моды («троцкист», «вредитель», «шпион»). Многим сотрудникам «Правды» ставят в вину их социальное происхождение, — не называя конкретных фамилий сотрудников[210]. Одна из корреспонденток Жданова, например, указывает на «офицеров» царской армии, «белогвардейцев», купеческих детей, «дворян».

Наконец, мишенью писем являются в основном руководители газеты. Кто-то, может быть, нападает и на более широкий круг коллег, но большинство правильно поняли «запрос» Центрального Комитета, и самые ядовитые стрелы направлены на членов редакционной коллегии. Например, П., бывший сотрудник отдела писем, имел, казалось бы, все основания посвятить главную часть своего письма Капустину, который его уволил. Но о Капустине говорится лишь вскользь, а самое большое внимание уделено Никитину:

«Моя партийная интуиция почти никогда меня не подводила. И я должен сказать, что Никитин весьма странный, нечистоплотный человек. Он окружил себя в “Правде” людьми, которые ныне из'яты органами НКВД»{672}

Следователям из ждановской комиссии, таким образом, не составило труда найти нужные для их докладов аргументы и обвинения.

Методы работы комиссии Жданова

С корреспонденцией, поступившей в ждановскую комиссию, работа велась иначе, чем с сигналами, обычно проходившими через отдел писем. Небольшое количество писем позволило очень тщательно их проработать. Письма были написаны от руки, чаще всего их перепечатывали в секретариате комиссии, чтобы было легче читать. Члены комиссии оставили на них свои пометки и замечания красным и синим карандашом. Вся совокупность того, что обычно называют «компрометирующими материалами», вычленена и классифицирована. Службы Маленкова выпустили документ, который обобщает все сведения, полученные благодаря этим информаторам{673}, и «карточки», содержащие в сжатом виде обвинения в адрес каждого из членов редколлегии{674}. Затем проводившие чистку тщательно отобрали из полученных фактов те, которые позволили им получить результат, по-видимому, заготовленный заранее.

Так, некоторая часть информации, содержащейся в письмах, не используется напрямую или просто игнорируется. Например, множество упреков звучит в нескольких письмах в адрес Ровинского, одного из членов редколлегии: его обвиняют в зажиме критики, в «семейственности», пишут, что он «бывший меньшевик» и, следовательно, «меньшевик в жизни»{675},[211] что он работал с врагами народа и сочувствовал им. Но комиссия тем не менее не предлагает его уволить. Наоборот, он остается в редколлегии секретарем. Свою порцию обвинений получает и Никитин, другой руководитель газеты и одновременно сотрудник Агитпропотдела ЦК. По словам авторов писем, он — «пьяница», организовывал пьянки с участием позднее разоблаченного «врага народа»{676}. Этого руководителя ждет наказание, его снимают с работы в ЦК, и комиссия считает необходимым его дело «передать на обсуждение Партколлегии»{677} — формулировка, означавшая последующее исключение из партии.

Нападкам корреспондентов на отдельных людей уделялось при расследовании не меньше внимания, чем высказанным в письмах замечаниям по организации работы службы. Об этом можно судить, например, благодаря фрагментам, подчеркнутым цветным карандашом{678}. Кроме того, окончательный отчет, посланный Жданову 5 января 1939 года, написан скорее в техническом ключе. Он достаточно точно, как мы могли убедиться выше, описывает работу службы. Но в приложениях, содержавших выдержки из писем, собраны очень яростные и очень личные фрагменты{679}: четыре женщины обвиняют Капустина в его связях с прекрасным полом, пишут о «похабных» жестах и «панибратских взаимоотношениях».

Точно так же помощники Маленкова отказываются объяснять причины проблем в работе отдела писем объективными трудностями, в частности обилием поступающей корреспонденции, они ищут конкретного виноватого, и это — типичная реакция тридцатых годов. На сотрудников сектора заводят несколько биографических карточек, чтобы попытаться выявить в жизни этих людей слабости, которыми можно было бы все объяснить. Все или почти все имеют «темные пятна» в своей биографии. Так, дореволюционные заслуги Капустина — его участие в политической деятельности преуменьшены, поскольку нет уверенности, к какой именно партии он принадлежал, его аресты — тем, что его быстро выпускали, а его приговор — тем, что он был отменен… Необоснованное использование псевдонима также, по-видимому, представляет проблему[212]. У Гришелевича есть родственники в Польше. Детство Солодова и его социальное происхождение неясны. Кроме того, он сотрудничал с «врагом» Эйхе[213] в Западной Сибири с 1929 по 1933 год. Сестра Зискис, помощницы Капустина, живет в США и знакома со студентом, ранее арестованным как «враг народа». Дежурный сотрудник отдела писем по приемной «Правды» Резников «регулярно общался» со своей сестрой и ее мужем, арестованными НКВД в июле 1938 года.

Бормотовой, отвечающий за письма с Северного Кавказа, ставят в вину арест органами НКВД «брата матери <…> бывшего эсера». Мы видим: при изучении биографий особое внимание уделяется шероховатостям, пробелам и, поскольку на дворе 1938 год, отношениям и связям (обвинения в связях с «врагами народа» еще отчетливо присутствуют в головах работников комиссии, даже если основная волна террора уже прошла) различных сотрудников.

Помимо критического анализа биографий, большой упор делается на «моральные» качества руководителей. Так, Капустин описан так: «…грубый, использует свое служебное положение, в моральном отношении разложившийся». На основании заявлений его сотрудников, его обвиняют в том, что он «бабник», в сексуальном преследовании своих починенных, в том, что у него есть любимчики (любимицы), «которым он представляет всякого рода привилегии в виде повышенной зарплаты, сверхурочных, премий и гонорара». Наконец, и это еще более распространенный упрек, он якобы деспотически управлял своим отделом, зажимая какую бы то ни было критику{680}.

Капустин прекрасно все понимает. Когда, затравленный, он обращается в комиссию, чтобы защитить себя, он завершает свое письмо соображениями личного характера, может быть, как раз потому, что как специалист по работе с «сигналами», знает болезненные точки, черты, которым придается наибольшее значение:

«Я нередко говорил женщинам ласковое слово, обнимал за плечи, звал в буфет. Но делал все это я из чисто товарищеских побуждений и никто не сможет доказать, что я с кем либо в “Правде” был связан половой жизнью. Никто не сможет и не докажет этого никогда.

9/1–39 г. А. Капустин»{681},[214]

В сохранившихся делах нет никаких следов проверки выдвинутых обвинений. Составленные служебные записки — лишь компиляция свидетельств. Работа над доносами здесь проведена значительно эффективнее, чем это делалось в отделе писем. Им было уделено ни с чем не соизмеримое внимание. Тем не менее, хотя полученные письма тщательно использованы комиссией, это сделано, похоже, только с целью «привести пример». Принятые решения носят политический характер, они не связаны напрямую с выявленными фактами. Сами по себе письма не являются причиной санкций.

Выводы комиссии были направлены Сталину 27 января 1939 года{682}, они содержали четырнадцать пунктов, в том числе касавшиеся предложений по новому составу редколлегии, необходимости в будущем утверждать руководителей газеты в ЦК ВКП(б), создания «отдела кадров», проверки в месячный срок областных корреспондентов газеты. Исходное дело занимает лишь второстепенное место, только в пятом пункте упоминается о новом месте работы, предложенном Хайкиной и в шестом о передаче дела Капустина в комиссию партийного контроля, что вероятнее всего означает его последующее исключение. Кроме того, Капустина увольняют. Все прежнее (до начала чистки) руководство «Правды» так или иначе затронуто. Известно, что Никитина уволили из Агитпропотдела ЦК, но мы, к сожалению, не знаем, каковы были окончательные решения.

События, потрясшие «Правду» в конце 1938 года, позволяют проследить судьбу двух видов сигналов: тех, что получала «Правда» и тех, которые были направлены в ждановскую комиссию. Работа с ними ведется по-разному: полсотни писем, полученных комиссией, тщательно проработаны ее сотрудниками. Из них извлечена информация, обосновывающая принятые решения, хотя принимаются они по другим причинам. Судьба же писем, приходящих в корреспондентскую службу «Правды», не столь завидна. Объем получаемых в эти беспокойные годы писем таков, что какая бы то ни было регулярная и эффективная работа с ними невозможна. Письма в «Правду», хотя и являются важнейшим звеном созданной сталинской властью системы, не пользуются особым вниманием. У нас также была возможность изучить содержание разоблачительных писем. По ним видно, насколько напряженными были взаимоотношения между сотрудниками в столь замкнутом сообществе как отдел газеты «Правда». Руководители постоянно подвергаются критике со стороны подчиненных и становятся объектом многочисленных «сигналов».

Скрытая за пропагандистскими речами реальность работы с обращениями граждан весьма далека от тех масштабных целей, которые ставит перед собой власть. В отдельные моменты советская власть умеет создать действенные инструменты репрессий, которые используют жалобы и разоблачения для достижения поставленных целей. Ждановская комиссия — всего лишь один пример, многочисленные чистки позволяли собирать и использовать эти сведения. Преимущество этих операций — ограниченность во времени: даже будучи заваленной письмами и свидетельствами, комиссия в состоянии обработать всю массу порученных ей дел. Но феномен сигнала значительно шире: письма советских людей ежедневно получают в Москве, в областных центрах, жалобы — в меньшем, правда, объеме — приходят и в институты, представляющие всю совокупность мини-структур приема жалоб, созданных властью.

А с этим потоком писем власть справиться не может. Не следует преувеличивать их количество и значение, но случаи плохой работы системы многочисленны. Масштабная почтовая кадриль, цель которой — распределить нагрузку по расследованию жалоб между центральными, часто перегруженными, институтами и менее востребованными местными структурами приводит к росту числа проблем. Затруднен прямой контроль прохождения жалобы. Автономность отдельных блоков системы достаточно велика, и это способствует многим злоупотреблениям. Но это не означает все же, что блокирована вся работа. Как правило, письма расследуются, иногда с помощью политической полиции. Но бюро жалоб или, что реже, партийные инструкторы, находятся в зависимости от властных взаимоотношений на местном уровне. Они далеки от всемогущества и вынуждены считаться с различными участниками местной экономической и политической жизни.

Слабым звеном системы являются, по-видимому, люди. Проблема заключается не столько в их профессиональных характеристиках. Они соответствуют принципам, установленным режимом: контролеры в большинстве своем — это коммунисты, рабочие или крестьяне по происхождению, достаточно молодые. Их отбирают, конечно же, больше по этим критериям, чем по степени владениях техническими навыками. Можно также усомниться в эффективности обучения без отрыва от работы, которое они проходят, заняв ту или иную должность, но самая главная проблема — количество. Потребности аппарата весьма велики, особенно после создания в 1930 году округов. Продвижение наверх лучших и увольнение некомпетентных приводит к большой текучести кадров.

Кроме того, по экономическим соображениям, бюро жалоб и РКИ много, но в каждом из них не хватает сотрудников. Они никак не могут справиться со всем объемом дел, которые надо обработать, в том числе, и с сигналами. Это явление становится еще более заметным в связи с политикой, проводившейся после 1928 года. Поэтому приходится прибегать к услугам добровольных помощников, а отсюда возникает вопрос о квалификации, и, главным образом, о статусе.

Аппарат по работе с жалобами, таким образом, довольно-таки неэффективен в своей повседневной деятельности. Но эти недостатки, как правило, скрыты от посторонних глаз. Работа ведется в основном без большой огласки и не заметна для населения. Которое, как мы увидим, не перестает обращаться к этой системе.

ЧАСТЬ IV.

СИГНАЛЫ НАСЕЛЕНИЯ

ГЛАВА 11.

Какие письма пишут во власть?

На протяжении всех тридцатых годов сталинская власть старается сделать максимально популярной практику доносительства. Официальная пропаганда внедряет в умы определенный образец — как с точки зрения формы, так и с точки зрения содержания. В какой мере эти усилия находят отклик в стране? Выполняет ли население на деле то, к чему призывает власть[215]? Какие формы принимают обращения к власти с целью «сообщить»? Какие темы затрагивают? Ответить на эти вопросы означает тонко охарактеризовать «пространство доносительства»{683}, которое очерчивают письма, написанные советскими людьми. Чтобы определить границы этого пространства, нужно исследовать в схематической форме различных «акторов» поступка информирования[216]: того, кто сообщает, того, в чью пользу делается это сообщение, того, кому оно наносит ущерб и того, кому сообщение адресовано.

В корпусе изученных писем автор — прежде всего частный человек (77%): коллективные письма в СССР относительно редки (приблизительно 10%). Однако речь не идет лишь об «отдельных индивидуумах», которые представляют только свои собственные интересы. Автор разоблачения часто старается доказать, что представляет больше, чем только себя. Он демонстрирует таким способом свою включенность в сталинскую систему, настаивая на своей принадлежности к структурам сталинской власти. В письмах это выражается в упоминании о принадлежности к большевистской партии, к комсомолу, или сообщается, что автор является сельским корреспондентом или членом одной из общественных организаций (около 38%). Пишут и анонимные (8,5%), и коллективные (за подписью нескольких человек) письма. Диапазон возможных авторов, однако, чем тот, что описывает Люк Болтански, поскольку письма официально оформленных коллективных лиц (ассоциаций, групп) по понятным причинам встречаются намного реже (1,34%).

Те, кого разоблачают и обвиняют, также самые разные люди. Диапазон достаточно широк: от неизвестного человека (в более чем 5% сигналов автор разоблачения не знает, кто ответственен за те или иные факты, сообщаемые в письме) до абстрактного или коллективного обвиняемого, как, например, «коммунисты» или «власть» (15%). В этой категории отчетливо доминируют те, кого Люк Болтански называет «облеченные доверием», т. е. «отдельные люди, действующие в качестве представителей института или группы»: это относится, например, к председателям колхозов и другим руководящим работникам среднего звена, во множестве фигурирующим в изученных письмах (около 55%). Частные лица также встречаются, но реже (около 15,5%). Так или иначе, приблизительно в 70% случаев в сигналах указывается фамилия. Каждое нарушение «имеет», как того желал Орджоникидзе, имя и отчество.

В какую бы инстанцию приема писем ни направлялось, пишущие начинают с упоминания того, к кому они обращаются. Лицом, облеченным доверием, может быть судья (43,5% писем): это происходит тогда, когда советские люди пишут на имя конкретного руководителя, местного или из центра (Сталин, Калинин, Молотов). Жалоба может адресоваться и в коллективный орган (31,5%), когда речь идет об официальной инстанции по работе с письмами граждан (ЦКК, РКИ, бюро жалоб). Адресат может быть и более общим в том случае, если письмо отправлено с целью предать его содержание гласности (например, оно направлено в газету или о подобном намерении упоминает сам автор письма) и является своего рода апелляцией к общественному мнению (22%).

Пострадавшей стороной наконец может быть частный человек, обычно автор письма (24,5%, исключения редки) — это «индивидуум, как таковой не являющийся воплощением интересов какой-то группы, но чье заявление может быть связано с защитой коллективного интереса» (например, причиной преследования является общественно-политическая деятельностью жертвы) (8,2%); с коллективными образованиями — колхоз, студенты университета и др. (24%) и, наконец, с относительно размытой группой (крестьяне, рабочие вообще). В некоторых, наиболее многочисленных случаях (39,4%), в письме не упоминается пострадавший, из-за которого заявление написано. Просто подразумевается, что кто-то может пострадать: речь идет о чувстве справедливости пишущего, о его представлении о социалистической законности. Здесь уже речь идет о социальной позиции корреспондента.

Эти сведения дают основные ориентиры нашему исследованию. Теперь, набросав общую картину, необходимо сделать более детальным наше представление о поистине бесконечно разнообразной в своих формах[217] ответной реакции населения. Каковы различные формы сигналов? Кто их авторы? Как сами они воспринимают свой поступок? Какое значение придают ему?

Не требуя доносов в прямом смысле слова, власть пытается с помощью официальных текстов сориентировать советских людей на написание особой формы жалобы, в которой механизмом разрешения проблемы было бы обозначение «конкретных ответственных». Но в своем стремлении максимально укоренить практику, власть больше подсказывает, чем навязывает. Население имеет в своем распоряжении огромный спектр возможностей, который становится только шире от использования письменной формы: письмо является своеобразным посредником, защитой для его автора[218]. Являются ли сигналы простым ответом населения на импульсы, посылаемые властью? Какие формы они принимают? О чем они говорят?

Атака на власть: критика политики

Немалая часть корпуса обращений содержит письма, в которых обсуждается власть или ее политика. Критика здесь более или менее открытая, она может быть очень жесткой. Самые отчаянные обращения, самые явные проявления неблагополучия подданных Сталина чаще всего носят анонимный характер. Пример тому — это письмо 1938 года Молотову, в котором звучит крик боли:

«Жутко и страшно становится, как подумаешь, до чего же еще могут дойти этот произвол и варварство?

Ведь есть немало арестованных людей, которые всю свою жизнь честно и безупречно проработали, отдали в труде все свои силы и здоровье и ничего, совершенно ничего преступного не совершили, а их арестовали по доносу, по злоумышленной клевете, подлеца-карьериста который желая показать свою «бдительность» губит человека и не одного, а сотни и тысячи. Н.К.В.Д. таким людям верит… Страданиям людей нет и не видно конца. Все построено на лжи на подлости на устройстве собственного благополучия кляузами и доносами. Из арестованных почти никого не выпускают, если даже совершенно ничего за человеком нет ему приписывают ст. 58.10 и высылают на 10 лет в конц. лагеря, а оттуда редко кто возвращается: жизнь в дальних лагерях ужасна там люди пухнут с голоду, а цынга и вши докончивают и без того уже ослабшие организмы»{684}.

Анонимные письма в сталинском СССР совсем не похожи на то, что французы обычно понимают под этим выражением. Под впечатлением таких фильмов как «Ворон»[219] и воспоминаний периода немецкой оккупации мы склонны естественным образом связывать анонимные письма со злонамеренными разоблачениями соседей и близких{685}. Все письма подобного рода, попавшие в наше распоряжение, подписаны. Это не должно слишком удивлять: власть поощряла подобную практику, и поэтому моральные запреты постепенно стирались. Прибегать к анонимности заставляет не стыд, но страх.

Тематический анализ 408 писем, полученных Калининым за два с половиной месяца 1932 года, похоже, подтверждает тесную взаимосвязь между анонимностью и критикой власти, ее политики[220]. Единство жанра в полной мере создается «яростными нападками на советскую власть»{686}. Учитывая время их написания, вполне логично, что большинство писем посвящено голоду, свирепствовавшему на западе страны.

«Волос дыбом становится и сердце обливается кровью, когда выйдешь на улицу, увидишь эту худую, озабоченную поисками куска хлеба толпу. Главный наш враг сегодня — это голод; это он понижает и производительность труда, заставляет за полчаса до гудка бежать в столовую, это он разгоняет учащихся из учебных заведений, снабжать в первую очередь “своих”, хищнически набивать карманы на вес золота измеряемыми продуктами по учреждениям общественного питания и разных иных столовых <…>

Казахстан представляет из себя ни что иное, как голодное стадо, гибнущее с голоду. <…> Столь богатая страна Советского Союза за пять последних лет превратилась в груду развалин и гибнет с голоду. Кто поверит тому, что в деревнях Казахстана осталось по 5 и 10 семейств, а остальные или погибли или разбежались, кто куда, дабы спасти себя от голодной смерти»{687}.

Авторы единодушны в своем осуждении принудительных хлебозаготовок, предполагаемого экспорта хлеба. Никто из руководителей, ни одна из структур власти не остается без их критики, особенно острым нападкам подвергается ОГПУ, которое обвиняют в применении пыток с целью «отобрания у населения золотых вещей»{688}.

«Вся страна голодает, есть такие бедняки, которые пухнут от голода, и в такое время ходит ОГПУ, сажает людей в подвалы, в каменные мешки, требует от них, чтобы они отдали несколько золотых монет, которые у них имеются <…>

Известно ли Президиуму <…> что ГПУ производит массовые аресты с целью отобрания у населения золотых вещей, денег золотой чеканки и иностранной валюты. Причем арестованные подвергаются зверскому обращению к пыткам, как-то: арестованных заставляют стоять на ногах и не дают заснуть до тех пор, пока измученный не выдаст денег или не упадет без памяти (Московский метод, Днепропетровский метод) <…> или в одну камеру загонят вместе мужчин и женщин в таком числе, что только стоят, морят голодом и жаждой и в довершение подогревают паром комнату, так что арестанты начинают задыхаться и в результате много смертей (Ленинградский метод)»{689}

Осуждаются и некоторые законы: это особенно относится к пресловутому закону от 7 августа 1932 года[221] — о нем идет речь в восьми письмах, полученных Председателем ЦИК. Все эти письма подобны бутылкам, брошенным в море. Они часто впечатляют ясным видением ситуации, яростной ненавистью и осознанием бессилия…

«Я власти нисколько не боюсь, не боюсь этих сволочей, разбойников, самозванцев, <…>, мошенников, грабителей, окаянных, разорителей всей России. Эти проклятые люди, которые находятся у власти.

Я, Призняков[222] отвечать буду перед разбойниками. Долой жидов от власти, долой хулиганов, долой бывших каторжан, которые были сосланы раньше в Сибирь на каторжную работу Николаем за преступность… После этих дураков, мы к власти поставим хороших честных людей, настоящих русских…»{690}

Используемое лексическое поле включает целый спектр слов — от выражений отчаяния до оскорблений: эти письма подобны немногим сохранившимся листовкам начала изучаемого периода, в них обличают власть, ее политику, ее носителей. Они адресованы не общественному мнению, но, отчаянно и вызывающе, — самим творцам описываемого несчастья.

Такие письма редко встречаются в областных архивах, их скорее, отправляют центральной власти, в Москву. Их адресаты: Калинин, Молотов, но также Сталин или газета «Правда». Структуры работы с жалобами, даже московские, такие как Центральное бюро жалоб, таких писем не получают: их цель, как правило, не получить удовлетворение или заставить совершать какие-то действия, но именно выразить словами душевное смятение и отчаяние.

«Почему у нас ничего нет и все дорого. Ни обуви, ни одежды никакой. Куда все делось… Сделайте торговлю так, как в 1926, 7–8 г.г. это лучше будет для всех рабочих и граждан, а также и для крестьян… На сухаревском рынке одна рубашка стоит 50 руб. Вы не видите, что рабочий жрет. В 1926–7-8 г. этими харчами кормили свиней, а им сейчас рабочих кормите даже хуже. Почему вы не едите этих харчей. Вы едите белый хлеб»{691}.

Встречаются и отголоски крестьянских жалоб, уже рассматривавшихся в первой части этой книги. Не подписавшийся советский гражданин, о котором уже говорилось выше и который в самых яростных выражениях обличает использование насилия и доносов, заканчивает свое письмо следующими трогательными словами:

«Дорогой Вячеслав Михайлович!

Среди населения есть слухи, что Вы добрый и благородный человек, а это значит и справедливый, а поэтому и пишем Вам это письмо. Мы умоляем Вас, проверьте все эти факты сами лично и Вы во всем убедитесь что делается в нашей стране, Вы узнаете как гибнут ни за что люди…

Еще раз просим Вас не оставьте нашего письма без последствий, спасите людей безвинно томящихся по тюрьмам и ссылкам, спасите их если они еще некоторые живы, ведь они еще могут быть полезны нашей стране.

Если Вы не поможете то все погибнут.

Умоляем Вас спасите

20/VI–38r.

Простите, что не подписываемся, ведь жаловаться нельзя…»{692}

Такие формулировки, даже с поправкой на известную долю риторики, встречаются постоянно. Обличая политический курс, авторы часто аргументируют это тем, что, по их мнению, действительное положение, в котором оказались люди, наверху не известно, и что они уверены, что центр может что-то предпринять. Так, несмотря на содержащуюся в них резкую критику, некоторые письма все же подписаны настоящими именами. Это случается в основном, но не всегда, в начале изучаемого периода. Так, крестьянин из Одесской области на следующий день после публикации статьи «Головокружение от успехов» пишет письмо, где дает следующую категоричную характеристику генеральному секретарю партии:

«Тов. Сталин, с момента своего выступления, является мощным орудием в руках враждебного нам лагеря. Это значит, что стоящий во главе коммунистической партии, быть может, помимо населения, но все же сделается вождем кулацких элементов. Мне кажется, что каждый сознательный гражданин нашего союза, а именно тот, кто вынес на своих плечах тяжести революции не даст зажать себе рот никаким Сталиным, если они будут разрушать готовое.

Я надеюсь, что тов. Сталин признает свое заблуждение и повернет на правильный путь»{693}.

Другие авторы, однако, проявляют больше тонкости в своей критике советской политики. Так, например, крестьянин из Горьковской области в 1933 году обращается к Сталину, чтобы спросить, как тот предполагает добиться поставленной им самим в одном из своих выступлений цели «сделать всех колхозников зажиточными и все колхозы большевистскими»[223]. В длинном, подробно обоснованном письме он точно указывает на все противоречия в политике режима. Его письмо — и это исключительный случай — подписано; автора нашли, и он не отказался от своих слов{694}.

Подобный ход мыслей объясняет, почему так распространена критика «местных властей». Большинство порицающих не прячутся за анонимность и часто беспощадно высказываются по поводу промежуточных уровней власти.

Доносы: выявление темных мест

На противоположном полюсе находятся собственно письма-доносы, более ожидаемые. В отличие от большинства писем, входящих в исследуемый корпус, эти письма обычно короткие: несколько строк, редко больше страницы. Часто такие письма подписаны, но делать серьезные обобщения нельзя. Так, в 1937–1938 годах Молотов получает целый ряд анонимных писем в несколько строк:

«Известно ли Вам, тов. Молотов, что государ. арбитр Голощенкин является лучшим другом Рудзутака, Любимова, Коган и других врагов народа»{695}?[224]

Они отличаются от остальных исследованных писем тем, что затрагивают непосредственно только лицо, о котором идет речь, как таковое, и очень мало что сообщают о нем, кроме фактов, которые ставятся ему в вину. Основная часть подобных доносов сообщает о скрываемом от властей предосудительном социальном происхождении (в частности в период с 1928 по 1934 годы[225]), или о недостаточной политической благонадежности (в конце исследуемого периода, в основном начиная с 1935 года).

Эти письма изо всех сил стараются скрыть возможный «интерес» их автора. Скупость выражения и краткость — предпочтительные стилистические средства. Чаще всего доносчик ограничивается тем, что сообщает имя того, на кого доносит, и то, в чем его обвиняет. Читая газету «Известия» от 1 января 1938 года, крестьянин из села Максимовка Воронежской области обнаруживает, что некто В.С. Тюков был назначен заместителем руководителя Госбанка{696}. Он тут же пишет Молотову о том, что в его деревне вплоть до 1925 или 1926 года жил богатый собственник Степан Никитович Тюков. У него было два сына: Валентин Степанович Тюков и Виталий Степанович Тюков, которые являются, таким образом, тезками нового руководителя Госбанка. Этот-то факт и заставляет автора написать Молотову с просьбой проверить «не может ли случится такого случая, что к нам в аппарат пролезли классовые и враждебные нам люди»[226].

Эти доносчики хотят произвести впечатление добросовестных граждан, которые, случайно узнав о том или ином нарушении, немедленно сообщают о нем государству[227]. Характерная черта — незамедлительность реакции на факты после их обнаружения[228]: доносчики подчеркивают это, используя формулировки типа «я только что узнал» или «у меня только что был…»{697} 28 августа 1932 года А. К., житель Нижнего Новгорода, встречает в банке своего бывшего односельчанина. Этот человек, сын кондитера из Шарьи, разговорившись, рассказывает, что работает в одной из администраций города. В тот же день А.К. спешит донести эти сведения до бюро жалоб{698}.

Между тем письма этого типа не ограничиваются такими точечными разоблачениями. Часто они представляют собой «донос на ближнего»: с их помощью жалобщики пытаются разрешить застаревшие личные конфликты, например, в письмах, касающихся взаимоотношений с родственниками. Такие письма, часто приводимые в пример как знак разрушения социальных связей[229], тем не менее мало представлены в доступных нам архивах[230]. Те, что можно найти, касаются в основном отношений двух типов: между мужем и женой, обычно после развода, или между родителями и детьми[231]. Во втором случае нельзя говорить о собственно доносе, поскольку речь идет, как правило, о том, чтобы постфактум отмежеваться, а не о том, чтобы сообщить властям. Случаи доносительства со стороны бывших жен представляются более документированными: Шейла Фитцпатрик нашла два примера, и статья в «Правде» от 8 июня 1938 года осуждает подобную практику{699}.[232] Обращение к государству для разрешения подобных конфликтов приобретает порой трагикомическую окраску. Так, двое бывших супругов пишут Калинину с жалобами друг на друга с интервалом в неделю (11 и 18 мая 1935 года){700}. Второй, по-видимому, не знает о письме первого. Брошенная жена обвиняет мужа в том, что он ее бил, тот же, в свою очередь, раскрывает Калинину сомнительное социальное происхождение бывшей супруги!

Чаще всего такова и природа доносов на соседей по коммунальной квартире. Причина этих писем — злость, рожденная поведением в быту, и таких писем тоже немного: так, один из соседей сообщает, что другой житель той же квартиры «дверью умышленно хлопает так, что у нас в только что отремонтированной квартире вся штукатура в прихожей облетела» и выражается «нецензурными словами». Регулярные стычки между этими двумя мужчинами происходят также при выяснении, по чьей вине возникает сквозняк{701}.

Лейтмотивом доносов на отдельных граждан остается тем не менее мысль, что те запятнаны. Запятнаны от рождения — из-за своего социального происхождения или запятнали себя сами неправильной политической позицией, или — и так бывает чаще всего — контактом с врагами. Эта мысль появляется ранее, но она характерна для конца тридцатых годов, особенно для периода репрессий 1937–1938 годов. За счет своеобразного капиллярного эффекта всякий советский человек, который тем или иным способом оказывается в контакте с источником «загрязнения», становится изгоем. Большевистское видение мира бинарное: существует невидимая граница, отделяющая «их» от «нас». Контакты между двумя лагерями очень часто дают повод для доносов.

Чужой — прежде всего географическое понятие. Малейший контакт с внешним миром рождает сомнения[233]. Особенно физический контакт. Так, в июле 1937 года некоего комсомольца обвинили в том, что он «выпущен подозрительно скоро»{702} из-под ареста японцами в Харбине, в Маньчжурии. Хирурга больницы на острове Шпицберген обвинили в «очень подозрительном» общении с норвежцем, который пришел к врачу и его жене домой в восемь утра. Автор письма, сотрудница хирурга, пишет об очень спокойном тоне их разговора и о том, что в конце встречи хирург передал норвежцу пакет, добавив несколько слов на немецком{703}.

Чтобы быть обвиненным в связи с иностранцами, нет никакой необходимости выезжать из СССР, связи по почте вполне достаточно, чтобы насторожить бдительность доносчиков. Так, предполагаемое «получение посылок» приводилось как доказательство связей «с заграницей» одного из руководителей комсомола Армении{704}. Такое обвинение встречается довольно часто. Внимание авторов писем привлекают также дипломатические миссии. В марте 1936 года НКВД Смоленской области получает сигнал о начальнике тюрьмы Стародубе. Якобы он в одном из разговоров с автором письма, назвал «фашистами» нескольких сотрудников НКВД, а кроме того имеет в Москве любовницу, которая работает кухаркой в иностранном консульстве. Он даже будто бы хвастался, что с ее помощью смог встретиться с консулом и его женой. Это последнее обстоятельство особенно интересует следователей и является причиной увольнения и исключения из партии героя письма{705}.

Если у человека есть родственники или друзья за границей, пусть даже он не поддерживает с ними отношений, это также рождает подозрения. В 1934 году комсомолец с Украины, красноармеец, пишет А. Косареву, генеральному секретарю Центрального Комитета[234], чтобы сообщить о не известном ему по имени человеке («товарищ которого я фамилии не знаю»), который работал до перевода в Москву в Харькове. Этот неизвестный, по словам автора письма, «сын белого офицера который сейчас находится за границей, а также мать тоже за границей ушедшие в то время когда немцы на Украины»{706}. В 1937 году сибирская крестьянка пишет о том, что она сомневается относительно человека, бывшего руководителем партийной организации колхоза в 1933 году. Его теща, родом из Латвии, говорила «господин», а не «товарищ», а сам он получил в наследство от латышских родственников довольно значительную по тем временам сумму денег{707}.

Даже влияние из-за рубежа в области культуры было подозрительным. Об этом свидетельствует поразительное, на взгляд исследователя, письмо инструктора отдела рабочей молодежи МК ВЛКСМ{708}Он рассказывает о том, как некий студент-историк из Московского университета пришел к нему с предложением давать уроки «западных танцев». Такое прилагательное насторожило автора письма, который выяснил все обстоятельства и узнал, «что он имеет сейчас связь с заграницей, откуда получает литературу для руководства танцами». Подлинную же вину, заставившую написать разоблачительное письмо, активист увидел в том, что: «в беседе со мной Б. все время пытался мне доказать что якобы танцы буржуазных стран более культурные, чем наши русские бальные танцы (говоря о буржуазных кабацких танцах, как-то Гиндогоп и другие)». Из этого комсомольский инструктор делает вывод: «У меня есть полное подозрение, что Б. является врагом народа» и призывает НКВД принять «решительные» меры, чтобы его «разоблачить».

Та же логика действует, когда речь идет о внутренних врагах. Контакты, постоянное общение с «нашими» врагами могут испортить человека. Но эта тема на протяжении большей части периода отсутствует. Речь идет об обвинении, специфическом для конца тридцатых годов, а точнее для 1937–1938 года. В этот период даже случайный контакт с кем-то, кто неожиданно оказался врагом народа, может сыграть роковую роль. Услышав новость об аресте коммунистки, заподозренной в троцкизме в июле 1936 года, военный из Горького воскликнул в присутствии своих сослуживцев: «вот чорт возьми сволочь В.! На 1-е мая в 1935 г. была у меня в квартире». Об этом посещении было немедленно доложено, и вышел приказ «демобилизовать политрука К. из РККА по ст. 43 § 6, как сомнительного»{709}!

Иногда смысл письма в том, чтобы упредить события и показать, что связи с врагом народа носили чисто профессиональный характер. 26 июня 1937 года инструктор политуправления Народного комиссариата транспорта узнает об аресте секретаря парткома Западной области Румянцева. Он немедленно пишет в центральный комитет комсомола, чтобы заявить: «…считаю своим долгом сообщить, что с этими людьми [Румянцевым и другими врагами народа] б. пом. нач. Политуправления НКПС Ч. имел тесную связь»{710}. Он поясняет также, что этот бывший помощник начальника Политуправления был близок с дочерью Румянцева, у которой бывал, когда ездил в Ленинград. Он называет также двух человек, которых бывший помощник начальника регулярно вызывал к себе.

28 июня в конце длинного трехстраничного письма, цель которого — дополнить сведения о деятельности бывшего коллеги, ставшего врагом народа, он уточняет:

«Считаю также необходимым написать и о следующих фактах. Я с Ч. встречался и вне стен политуправления. Был с группой товарищей у него на квартире, был он один раз у меня <…>

Отдыхал я вместе с Ч. и в Доме Отдыха ЦК ВЛКСМ “Магри” в 1936 г., выпивали, но никогда при этих встречах ни на какие политические темы или по крайней мере, разговоры направленные против партии — не было.

Прошу верить в искренность моего заявления, потому что я чувствую на себе большой груз вины и я хочу честной работой оправдать и в дальнейшей великое звание члена Ленинско-Сталинской партии большевиков»{711}.

Автор этого письма правильно делает, что принимает меры предосторожности, потому что всего двенадцать дней спустя другой инструктор того же политуправления берется за перо, чтобы сообщить в тот же центральный комитет:

«Инструктор Политуправления НКПС 3. за все время работы в Политуправлении до последнего времени был в тесных личных связях с врагом народа Ч., и зная о ряде антипартийных проступков Ч. вместо критики и разоблачения последнего встал на путь умалчивания и скрытия этих проступков Ч. от коммунистов».{712}

На это письмо наложена двусмысленная резолюция от руки:

«В дело — Вопрос решен». Как бы то ни было, можно легко увидеть, сколь ненадежным было положение тех, кто в двадцать четыре часа мог превратиться из доносчика в объект доноса.

Советское общество тех страшных лет предается настоящей игре в домино. Обвинение в «связях с» становится единственным в устах обвинителей. Есть письма, где на нескольких страницах только перечисляются знакомства того или иного человека.[235] Это, несомненно, тот момент, когда доносительство достигает такого размаха, что политика врывается в частную жизнь. Дружба или просто общение становятся поводом для обвинения. Те, кто информирует, настаивают на том обстоятельстве, что связи между разоблачаемым и врагом народа вышли за пределы сугубо профессионального общения. Те, кого разоблачают, наоборот, стараются все свести исключительно к работе.

Это также момент, когда доносительство становится наиболее зловещим и трагичным. Советские люди разглядывают друг друга: кто с кем общается? Нет никакого сомнения в том, что взаимоотношения на работе, и без того натянутые, становятся еще более напряженными. Недоверие и страх распространяются еще шире. Изобилие доносов, касающихся только личных связей и контактов, с трудом можно объяснить чем-либо, кроме страха. Однако есть два обстоятельства, смягчающие эту мрачную картину. С одной стороны, это явление очень точно сконцентрировано во времени — 1937 и начало 1938 года (выражение «связан с врагом народа» не встречается в текстах исследованных писем ранее августа 1936 года). С другой, этот порыв безумия относительно мало сказывается на деревне. Он не становится темой для корреспондентов «Крестьянской газеты», менее чувствительных к политической пропаганде и больше интересующихся деталями повседневной жизни.

Доносы являются в массе своей делом отдельных граждан. Во всем корпусе писем можно найти один единственный случай, когда донос написан оформленной группой. Речь идет о студенте юридического факультета Московского университета, о котором ячейка компартии сообщает в Центральное бюро жалоб. В письме ставится под сомнение политическая надежность студента, но оно содержит и более удивительные обвинения, такие как «лакейничает»{713} перед преподавателями! Коллективные письменные доносы также очень редки (два случая): на солдата пишут пять его товарищей{714} и двое студентов — на своего однокурсника{715}.[236]

Сигнал: вскрыть непорядочность ответственных работников режима

Но большинство писем не соответствует ни одной из двух предыдущих схем. Сигналы, как правило, подстраиваются под код власти: это письма, в которых отдельные частные лица доносят на других отдельных частных лиц. И тем не менее жертвами этих сигналов являются не обычные советские люди. Авторы обращений прилагают много сил, чтобы выделить их из общей массы. Основная часть разоблачаемых принадлежит к власти, в широком смысле этого слова. Коммунисты, управленцы, администраторы, чиновники, партийные работники… Удары направлены на многочисленные шестеренки сталинской машины.

Первая группа писем очень похожа на доносы, которые мы только что рассматривали. Речь идет о доносах на коммунистов. Авторы объясняют свое возмущение и свое решение написать тем, что речь идет о членах партии. Вероятно, здесь мы имеем дело с отголоском многочисленных кампаний двадцатых годов, когда речь шла о совершенствовании облика коммуниста, в том числе в личном и нравственном плане{716}. Обманутая женщина, которую муж очень некрасиво бросил, когда она была беременна, обращается в партком, чтобы получить от бывшего супруга «возмещение ущерба». Она настаивает: «…такое отношение со стороны гр-на К. к женщине и вдобавок еще являющимся членом ВКП(б) и занимающим ответственное место члена коллегии военного трибунала, я считаю ненормальным». И требует наказания:

«Решение партийной организации, которая не может не осудить поступок т. К., будет для меня и моего будущего ребенка нравственным удовлетворением на всю жизнь, а т. К. научит в будущем не вести себя недостойно в отношении советской женщины а жить по правилам социалистического общежития по конституции СССР»{717}

В доносах на коммунистов более, чем в любых других, «сигналят» о недостаточной политической благонадежности. И в этом случае можно говорить о давней традиции, так как целью разнообразных чисток было сохранение единства партии и борьба против оппозиции. Тем не менее до первых громких процессов начала тридцатых годов подобные обвинения единичны (несколько примеров можно найти в 1928 году, после победы сталинского клана). С этого момента они звучат все чаще и все более регулярно (в 1936–1938 годы терминология, имеющая отношение к оппозиции[237], встречается в более 85% писем).

Основная часть писем направлена не просто против коммунистов, а именно против ответственных работников. В отличие от уже упоминавшихся писем, где без особых различий разоблачаются действия «местных властей», большинство авторов имеют претензии персонально к одному или нескольким руководящим работникам. Цель обвинений — вызвать недоверие к тому, о ком пишут. Задача пишущего — посеять сомнение в политической и социальной благонадежности и дееспособности этих людей.

Обвинения в таких письмах сгущаются и множатся. Одно из наиболее частых: человек запятнан (сомнительное социальное происхождение, политическая неблагонадежность, связи с врагом и т. п.), что, как мы видели, использовалось и для дискредитации простых людей. К этому добавляются специфические сюжеты, которые в изобилии присутствуют в предоставленном властью каталоге[238]: злоупотребление властью и некомпетентность, часто приравненная к вредительству.

Такие сталинские формулы как «бюрократизм», «нечуткое отношение к нуждам населения» или «зажим критики», переведенные на язык народа, дают весьма мрачный портрет общества, в котором насилие господствует в повседневных взаимоотношениях. Авторы разоблачений настаивают не столько на преступлениях, сколько на безграничной власти административных, армейских или заводских царьков. Так, некий военный сообщает о заместителе своего командира, что он страшно груб с солдатами и обращается с подчиненными, «как с животными»{718}. Каждый или почти каждый сигнал содержит упреки в отсутствии вежливости, в неуместном поведении…

Диапазон злоупотреблений, которые позволяет себе власть, достаточно широк. Два сотрудника треста, обеспечивающего теплоснабжение Горького, пишут[239] на его директора. Когда они пришли требовать расчета, руководитель «стал ругаться нецензурным словом и выгнал из своего кабинета». Письмо очень короткое (570 знаков) и не содержит других жалоб. Но его авторы требуют, чтобы их сигналу было уделено «серьезное внимание». Иногда обвинения значительно серьезнее. Заведующая «дет-очагом» при заводе № 8 им. 26 бакинских комиссаров в Горьком обращается к секретарю городского комитета партии из-за поведения руководителя парткома завода:

«Я живу одна (без мужа) с двумя детьми школьниками, но тов. Поляков несмотря на присутствие моих детей, учащихся в школе систематически приходит на мою квартиру в пьяном состоянии и начинает злоупотреблять своим служебным положением, т. е. принуждает к сожительству и к пьянке. Но этого я не могла делать, т. е. не могла удовлетворять прихоть этого грозного начальника»{719}

Эта неловкая жалоба на насилие[240] является исключительным случаем: в корпусе писем есть еще один случай жалобы жертвы[241] и три случая, когда обвинение в насилии сделано третьими лицами{720}. Есть также несколько случаев сексуальных домогательств{721}.[242] Сигналы, таким образом, описывают все возможные варианты поведения руководителей или представителей власти при исполнении служебных обязанностей.

Одно из центральных обвинений, касающихся поведения (почти каждое пятое письмо корпуса) — это обвинение в пьянстве. С этим злом, как мы помним, как с одним из главных врагов Бухарин призывал бороться еще в 1928 году. В пропагандистских текстах власть часто подчеркивает необходимость борьбы с пьянством. Реакция населения весьма отчетливая: это обвинение одно из самых распространенных. Доносы на работников аппарата чаще всего сопровождаются подобными упреками. Конечно, такие нападки встречаются в разоблачениях простых коммунистов, даже в доносах, о которых говорилось раньше. И тем не менее обвинения в злоупотреблении спиртным становятся почти систематическими, когда речь идет о руководящих работниках: 72% писем, в которых говорится об алкоголизме, касаются именно этой категории! В четверти писем, написанных против нее, речь идет о неумеренном употреблении.

Кроме того, слова из лексического поля алкоголизма[243] удивительно стабильно встречаются в этот период. Когда бы ни было написано письмо, кому бы оно ни было адресовано и кем, эти слова регулярно повторяются. Они в равной мере касаются и руководителя отдела в «Правде», и председателя колхоза. Тем не менее, в отличие от других видов поведения, о которых мы говорили выше, пьянство обычно бывает лишь элементом целого ряда обвинений и никогда не составляет единственного основания для письма. Чаще всего, если упрек имеет стандартный характер, и автор ограничивается тем, что упоминает этот недостаток в общем создаваемом им облике, некоторые корреспонденты с удовольствием смакуют вредные последствия пьянства:

«Все это завершилось организованным пьянством в ночь с 28 на 29 Апреля с/г. Секретаря райкома притащили бесчувства на квартиру, что не обошлось без посторонных глаз о чем знает беспартийная масса. После этого пьянства секретарь райкома не мог два дня заниматся. Лежал в квартире. Пьянка была вместе с уполномоченным Г.П.У членом райкома тов. С, который после этого разбил телефон оборвал провода в квартире»{722}.

Чаще всего авторы разоблачений не ограничиваются тем, что сообщают о недостойном поведении, какими бы серьезными ни были отклонения. Суть предъявляемых обвинений касается того, что во французском праве называют неправомерным использованием общественного имущества, а именно злонамеренного использования имущества или кредитов предприятия заведомо вопреки интересам этого предприятия или в собственных целях. В обществе дефицита, каким был сталинский СССР, этот вопрос необычайно чувствителен.

Как подчеркивает Шейла Фитцпатрик{723}, это обвинение, которое часто повторяется в крестьянских письмах.

Крестьяне, критикуя, как правило, действия председателя колхоза, часто добавляют к нему и других местных руководителей (уровня сельсовета).

«Дело в том, что в районе имели место акты (имеют и сейчас) прямого издевательства над Советскими законами, разтрата государственных денег, барахольство государственного имущества и колхозного добра и прочее.

<...>

Имущество бывших молитвенних зданий разбазарено. Многие с ответственных работников нажились на этом. Вещи ценой в 500–800 рублей покупались сотрудниками, разными организациями и лицами за 25–30 руб. (ковры, скатерти). Ковры, скатерти, дорожки и прочее лежат в кабинетах дома Советов, в Сельсоветах и на квартирах…»{724}

Но было бы некорректно считать подобное обвинение относящимся только к деревне. Это касается всех слоев общества. Контраст между теми, у кого есть, и теми, у кого нет, с огромной силой работает на развитие доносительства, даже когда средства использованы не в интересах частных лиц. Ремонт кабинетов руководящих работников Горьковского горсовета вызывает явное недовольство:

«Вот недавно растрата была в Горсовете 7.000 р. У нас увлеклись все новым кабинетом отделывать все под дуб, под чинару и под орех, сжимают сотрудников — есть отделы где по 1,5 и меньше метра на человека, грязные комнаты, копоть, теснота и жмут дальше, чтобы еще больше кабинетов было — вот Б. кабинет, хороший большой — нет давай ему под чинару!»{725}

Список имущества, похищенного в целях личного потребления, мог бы дать повод для перечня в духе Превера: пряники{726},[244] мешок картошки{727},[245] жирные гуси и утки[246], строительные материалы, дрова и продукты питания{728}.[247] Предметом хищения могли стать также крупные суммы денег.

Другая серия обвинений касается представителей власти: это разоблачение их некомпетентности. Несмотря на относительную неграмотность, колхозник из Краснодарской области посвятил восемь с половиной страниц тому, чтобы показать безграмотные решения, принятые председателем колхоза «Оборона страны»{729}. Он упрекает председателя в том, что тот зря дал указание сжечь скошенную люцерну, что его плохое управление привело к снижению количества зерна, выдаваемого каждому колхознику, что из-за своей некомпетентности он «саботировал» сбор урожая кукурузы, что продал сено соседнему совхозу без разрешения общего собрания колхозников, что передавал продукцию колхоза председателю сельсовета. Начиная с 1936 года, логика всерьез меняется, так как некомпетентность почти систематически связывается с саботажем. Большая часть писем, содержащих подобные обвинения, а именно 55%, относятся к 1937 и 1938 годам. Вера, пусть и смутная, что именно саботажем объясняются провалы советской экономики, проникает во все слои общества. Некоторые доходят даже (по наивности?) до того, что пишут о выпуске в конце 1937 года новых банкнот с изображением Ленина. Так, рабочий из Иванова написал Молотову о своем удивлении, что «священный образ великого Ленина» находится на платежном средстве, которое служит для столь прозаической цели как покупка водки. С этим он смириться не мог.

«Мысль моя стала склонна к тому, что это дело рук врага, который рвется на каждую подлость, что было и у нас в Иванове: отравление рабочих хлебом, срыв работ предприятий, занижение урожая, снижение роста животноводства и т. д. И это дело не обошло их рук»{730}.

Та же простодушная вера в вездесущего «врага» заставила жителя Киева обратиться к Ежову, чтобы высказать свои сомнения относительно статьи А. Вышинского. Накануне выборов в Верховный Совет в декабре 1937 года Прокурор СССР опубликовал в «Огоньке» статью, в которой, но словам автора письма, написал: «Буржуазные конституции страдают основным пороком — внутренним противоречием, фальшью, лицемерием. Сталинская конституция и советский избирательный закон насыщены одними и теми же принципами, одними и теми же началами, одними и теми же идеями». Этот «двусмысленный» как подчеркивает автор, текст, безо всяких сомнений является результатом саботажа: «сознательная вылазка классового врага, или я просто не могу разобраться в этом, что это такое!»{731} Он лишь сомневается в том, кто виновник, и хотя считает, что это скорее работник типографии, не исключает и прокурора СССР.

Эволюция во времени хорошо видна, если сравнить два следующих письма: первое написано в конце 1927 года, автор его говорит о состоянии дел в узбекском театре. Он тоже использует слово «саботаж», но граница между некомпетентностью и сознательным саботажем строго сохранена.

«А сколько есть Щербаковых, не кончающих самоубийством, и сколько есть Виницких, и по сей день продолжающих свою вредительскую — по недомыслию работу. <…> За примерами ходить недалеко:

1) В Ташкенте Окрпрофобром заведует тов. Р. — партиец, о котором ничего дурного как о партийце, сказать нельзя. Но к данной работе его неприспособленность и абсолютная непригодность совершенно очевидна»{732}.

Одиннадцать лет спустя корреспондент Молотова не задумываясь соединяет оба понятия, когда разоблачает народного комиссара водного транспорта[248]:

«На этот вопрос я отвечаю: рыба начинает гнить с головы, а в Наркомводе этой головой вполне понятно, является т. Пахомов. О нем-то я и хочу сказать пару слов.

<...>

Я повторяю, что я высказываю только свои подозрения, и то возможно, что т. Пахомов действительно честный большевик, но просто не умеет работать. В последнем случае я прошу извинить меня за то, что я посмел взять под подозрение честного большевика»{733}.

Что бы там ни было, доносы всегда касаются одних и тех же фактов: растраты, ненужные расходы, бесхозяйственность… В этих письмах можно прочитать достойные Апокалипса описания деятельности колхозов или разнообразных органов управления: протухшее мясо, использованное для изготовления колбас{734},[249] принудительный отъем земель, которые затем остаются неиспользованными, брошенные недостроенными гигантские сооружения{735}…

Письма, направляемые власти, разнообразны и по форме (мы выделили три типа), и по содержанию (затронутые темы). В реальной жизни темы, естественно, не существуют в их типологической чистоте: в письмах разные темы чаще всего присутствуют вместе. Но суть сигналов тем не менее вполне соответствует запросу, сформулированному властью: они направлены против управленцев среднего звена и содержат обвинения в адрес конкретных людей. Письма воспроизводят основные темы, повторяемые официальной пропагандой. И население в полной мере пользуется предлагаемой ему возможностью: доносы и открытые письма — явления, неотделимые от процесса информирования о недостатках. Диапазон затрагиваемых тем показывает, что сигналы могут быть критическими и, по-видимому, не предполагают обязательной поддержки проводимой политики. Они открывают широкие возможности для значительной части населения.

ГЛАВА 12.

Портреты доносителей

Отношение к доносительству: перейти черту?

Можно предполагать, что постоянное и повсеместное присутствие доносительства в публичном пространстве сталинского общества заставляет всех советских людей определить свою позицию по отношению к подобному поступку. Источников, позволяющих понять, что об этом реально думали люди, недостаточно. В обществе, где критика власти могла привести к роковым последствиям, мало кто решался доверять бумаге свои мысли и демонстрировать свое критическое отношение. Но из этого совершенно не следует, что признание новых ценностей, насаждаемых режимом, имело всеобщий характер. Представляется необоснованным считать, что советским людям достаточно было воздействия пропаганды и появления новых слов, чтобы забыть все свои нравственные устои. Дало ли нужный результат то, что понятие «донос» было закамуфлировано более расплывчатыми: «сигнал», «жалоба»? Сделало ли это более преодолимыми определенные нравственные преграды?

Навязчивое присутствие публичных форм доносительства остро задевало ряд современников, которые в личных дневниках говорят о своем неприятии явления. 22 июня 1929 года И.И. Шитц уже осуждает нравственные изменения в обществе:

«Люди будут со временем дивиться тому, как извращались шиворот навыворот все человеческие понятия в том своеобразном государственном укладе, какой приняла Россия при большевиках. Каждый день встречаешь подобные извращения.

<…>

Ну, можно было думать, чтобы шпионство и донос когда бы то ни было открыто признавались доблестью?»{736}

Невозможно за один день полностью изменить общественные ценности, и многие советские люди рассматривали доносительство как отвратительную практику. В начале исследуемого периода настороженность проявляется еще в письмах, адресованных видным представителям режима (в частности Г.К. Орджоникидзе). Когда «сигнал» начинает слишком напоминать донос, он шокирует. В целом ряде писем выражено удивление по поводу того, как проводилась чистка 1929 года[250]. Критикуют доверие, с которым относятся к доносам. В июле 1928 года ветеран партии Д.С. Климов жалуется в Центральную контрольную комиссию на поведение представителя ЦКК в своем районе во время проведения чистки. Климов сетует, что присутствовал при настоящей травле людей. Представитель ЦКК с самого начала заявил, что хотел бы услышать только негативные мнения, но автор письма, по его словам, все же взял слово, чтобы подчеркнуть положительные стороны в действиях обвиняемого. За это его обозвали «дураком, который здесь воняет», и оратор предложил «срубить [ему] голову и провентилировать мозги». Ветеран требует наказать обидчика, упрекая его в том, что он «держал себя как в период “военного коммунизма”», и ведет «неправильную» линию{737}.

Подобная реакция отторжения встречается нередко[251]. В ноябре 1929 года Орджоникидзе получает письмо, в котором описано положение в компартии Азербайджана. В нем говорится о многочисленных фракциях, которые изнутри разрушают партию, и в противостоянии между которыми одним из важных видов оружия являются анонимные письма:

«Пишут анонимки на новых работников, копии которых передаются разным людям распространять в районах»{738}.

Позже подобная критика звучит менее открыто. По-видимому, риск слишком велик. Только после принятия конституции 1936[252] года вновь активно звучат голоса в осуждение практики доносительства. В этот период можно найти множество писем-обжалований, авторы которых заявляют, что они стали жертвой ложного доноса; тем не менее слово, которое они употребляют, это не «донос» и даже не «сигнал», авторы жалоб предпочитают использовать слова «заявление» и «клевета».

Когда в 1936 году во время проверки документов некоего Ткаченко исключают из партии на основании сигнала о том, что он скрыл свое социальное происхождение, а также факт, что четверо из его братьев якобы состояли в отрядах басмачей[253], он пишет M И. Калинину.

И не просто просит главу ВЦИК вмешаться. Осуждая предпринятые против него действия, Ткаченко ссылается на статью 127 конституции «гражданам СССР обеспечивается неприкосновенность личности». И риторически вопрошает: «Дает ли мне права Конституция требовать по советской линии фамилию клеветника на предмет привлечения его к ответственности за клевету»{739}? Но примеры подобной открытой постановки вопроса все же встречаются редко, и мы помним, что в июне 1938 года собеседник Молотова самым яростным образом обрушивается на практику доносительства, но под покровом анонимности:

«…их арестовали по доносу, по злоумышленной клевете подлеца-карьериста, который, желая показать свою “бдительность” губит человека и не одного, а сотни и тысячи…»{740}

Властям, таким образом, не удается своей пропагандой полностью заставить советское общество принять новые ценности. В последнем письме автор использует слово «донос», значит, оно исчезло не полностью. И если трудно делать какие-то общие выводы из примеров, которые мы только что привели, нам кажется необходимым подчеркнуть, что в течение всего изучаемого периода сохранялось отторжение доносительства, продолжала существовать определенная нравственная позиция.

Мы говорили о критике практики извне: она идет от тех советских граждан, которые отвергают подобную форму сотрудничества с властью. Отношение к сигналу неизбежно более противоречиво у тех, кто пишет. Случается, что неловкость читается сквозь строки. Некоторые, подписывая письмо, тем не менее просят не называть их имени, так как благодаря этому их «слабые нервы в этом не будут надорваны»{741}. Желание сотрудничать с режимом в этом случае плохо скрывает неспокойную совесть, угрызения которой выдают понимание неблаговидности совершаемого поступка. Другие пишущие, хотя и не признаются столь открыто в своем чувстве неловкости, тем не менее дают понять, что решиться на подобный шаг им было нелегко. Они используют слова из лексического поля необходимости: «Я вынужден сообщить Вам…» Даже если эти формулировки отчасти риторичны, они все же свидетельствуют об испытываемой неловкости. Писать вынуждают обстоятельства, а не уверенность, что совершаешь хороший поступок.

Существует и еще более двусмысленная позиция. Некоторые жалобщики делают упор на свои прошлые заслуги и на свои доносы. Речь чаще всего идет о том, чтобы убедить в своих правах адресата письма. Факт доноса, таким образом, представлен как услуга, оказанная режиму, в обмен на которую просят о благодеянии. Доносительство воспринимается, следовательно, как усилие, которое заслуживает вознаграждения. Речь не идет об отторжении, авторы в полной мере берут на себя ответственность за свой поступок. И все же говорить о полном приятии трудно. Доносительство не рассматривается как чисто идеологический, самодостаточный поступок. 9 ноября 1937 года некий доктор экономических наук пишет Молотову:

«Я был одним из первых и последовательных разоблачителей вредительских “теорий” и практики кондратьевцев, причем разоблачал не только в стенах Наркомзема, но и в печати и там где большевик должен в первую очередь разоблачать вредителей»{742}.

У других больше пафоса. Так, жена старого коммуниста, арестованного по ложному доносу, вступается за мужа и настаивает на том, что он верно служил советскому государству, «не раз проявляя большевистскую бдительность в раскрытии того или другого врага народа»{743}. Этот аргумент часто повторяется в письмах, написанных, чтобы защититься[254]. Как если бы участие в доносительстве было основанием для снисхождения со стороны режима.

Без излишнего энтузиазма другие авторы выражают свою уверенность в том, что они поступают хорошо. Для них слова «считаю своим долгом» — не пустой звук. Доносительство воспринимается как совершенно нормальный способ сообщить власти необходимые, по мнению авторов, сведения. Так происходит с большинством писем: в них не звучит ни энтузиазма, ни стеснения. Отношение к доносительству вполне безмятежное: это и не предосудительное действие, но и не священный долг, а всего лишь способ поставить власть в известность или решить проблему. Случайным проявлением повышенной бдительности следует, по-видимому, считать уже упоминавшееся письмо воронежского крестьянина, пытавшегося сорвать маску с нового директора государственного банка. Если сомнение зародилось, то нормально, по мнению автора, сообщить о нем руководителям страны. Таким безмятежным отношением к поступку информирования власти можно, по-видимому, объяснить малое число анонимных писем, которое нам удалось найти. Писавшие не стыдились того, что делали.

Наконец некоторые относились к доносительству даже с энтузиазмом. Отдельные авторы не просто осознают свой долг и принимают ситуацию, но идут дальше и действуют с воодушевлением. Во время чистки в «Правде» бывший сотрудник, когда-то участвовавший в рабкоровском движении, направляет не менее семи писем в комиссию Центрального Комитета партии по расследованию, все эти письма касаются разных людей и в общей сложности насчитывают более пятидесяти страниц! Заявления этого же субъекта можно найти даже в архивах комсомола{744}! По случаю чистки в Союзе советских писателей секретарь Центрального Комитета А.А. Андреев получил письмо, которое начинается следующим образом:

«Глубокоуважаемый товарищ Андреев! Хотя в ЦК, полагаю, имеется достаточно материала о безобразиях, творящихся врагами, бюрократами, групповщиками в издательствах, журналах и в союзе писателей, все же я считаю своим долгом и необходимостью сообщить следующее, исходя из народной пословицы: “Кашу маслом не испортишь”»{745}.

Легкость, с которой автор говорит о серьезном (что бы о нем ни думать) поступке, который совершает, весьма красноречиво свидетельствует о его отношении к доносительству. Мстительная радость, звучащая в этих строках, тем не менее достаточно редка для исследованного корпуса писем. Сторонники доносительства, как правило, более сдержанны в своих оценках.

Отношение населения к доносительству, таким образом, очень разнообразно. Нельзя, по-видимому, сделать вывод о том, что общество в целом отторгало подобное поведение. Но и противоположное утверждение было бы в равной мере некорректным: тридцатые годы не были годами доносов всех на всех. Несмотря на усилия режима, общество неоднородно, и доносительство вызывает отторжение, неловкость или приятие. Кто же решается на этот шаг? Кто такие авторы сигналов?

Доносители, кто они (статистика)?

Выстроенная властью широкая сеть должна дойти до максимально большой части населения. Как меняется облик доносителя в зависимости от инстанции приема доноса[255]? Например, в «Крестьянскую газету» обращаются в основном крестьяне, но гораздо труднее определить социальный статус тех, кто пишет Калинину или в партийные инстанции. Статистика, подаваемая самими этими организациями, использует только самые общие советские социопрофессиональные категории (рабочие, крестьяне, служащие), к которым добавляется бесчисленное множество постоянно меняющихся и не очень значимых делений на группы. Можно только удивляться, на основании чего делались эти статистические подсчеты, так как из письма чаще всего невозможно понять, каково реальное социальное положение его автора. Необходимость представить эти данные, чтобы украсить ими обязательные отчеты (например, в 1932 году, после пятидневника по работе бюро жалоб), конечно же, подталкивала многих составителей к импровизации и экстраполяции!

Статистика, представленная «Горьковской коммуной» в 1934{746} году и в меньшей мере — в 1936{747}, относится к тем немногим, где процент «неизвестных» авторов велик. Поэтому ее можно считать более надежной и провести ее основании более детальное исследование писавших в значимую областную газету.

Довольно отчетливо преобладание городских жителей: «разоблачители» — это в основном «служащие», затем, в равных долях, — «рабочие» и «колхозники». Приблизительно каждое четвертое письмо (24,8% в феврале 1936 года и 28,7% в ноябре 1936) пришло из различных районов Горького. Кроме того, если, даже на основании имеющихся у нас фрагментарных данных попытаться проанализировать происхождение писем по районам, можно также заметить, что самое большое их число происходят из «промышленных» зон области с высокой плотностью городского заселения (Богородск, Балахна, Дзержинск, Бор, Вача). Сельские районы охвачены в гораздо меньшей степени. Также довольно отчетливо сказывается удаленность от центра. Жители далеких от Горького районов, таких как Кологрив, Пыщуг или Мантурово[256] на севере области, не пишут или пишут мало. Напротив, районы, преимущественно сельскохозяйственные, такие как Лысково или Дальне-Константиново, но расположенные километрах в шестидесяти к востоку от столицы области, пишут относительно чаще, чем промышленные районы. Похоже, что играет свою роль и транспортная доступность: города, расположенные вдоль железной дороги Горький — Киров, являются важными «отправителями», например, Семенов, Красные Баки, Урень и Шахунья.

Более тщательный анализ этого потока писем подтверждает, что есть особенности, связанные с тем, откуда идут письма: существует городской и сельский ритмы написания писем. Минимум писем, написанных колхозниками и крестьянами-одиночками, приходится на разгар лета (август), а интенсивная фаза — на весну. Во время страды земледельцы заняты полностью, и у них нет времени даже подумать о том, чтобы кого-нибудь разоблачить или на кого-нибудь пожаловаться. Напротив, зимой и весной — время сбора налогов и период, когда надо дожить до нового урожая, — благоприятны для жалоб, в этот период усиливается социальная напряженность. Сравнивая этот поток с общим потоком писем, получаемых газетой, можно констатировать, что доля крестьянских писем выше в первой половине года и резко снижается во второй его половине.

Данные о Центральном бюро жалоб, которыми мы располагаем, подтверждают эти выводы. Колхозники, составлявшие более 37% населения в 1937 году, составляют лишь 7,5% направивших жалобу в Центральное бюро в 1936 году{748}. Рабочие также жалуются относительно реже (32% населения, 7% жалоб), чем служащие (13,6% населения). Эти данные, вероятно, объясняются степенью владения письменной речью (крестьяне в своем большинстве остаются малограмотными) и незнанием инструментов, которые имеются у них в распоряжении, в то время как городские служащие достаточно решительно берутся за перо. Цифры для Горьковской области примерно такого же порядка{749}. Рабочие жалуются мало: от 5% (1932) до 14% (1937) в то время как служащие обращаются в бюро жалоб чаще (приблизительно 20%). На уровне собственно города Горький{750} можно получить результаты с более тонкими различиями. Высокая концентрация рабочих объясняет их высокую долю среди авторов жалоб (41%). Другая широко представленная социальная категория — это служащие (27,5%).

Сигнал, таким образом, является оружием, широко используемым в советском обществе. Однако следует провести целый ряд различий — в зависимости от уровня, на который письмо направлялось. Уже описанные нами центральные фигуры, к которым шли обращения, и наиболее широко распространявшиеся газеты становятся адресатами самых широких кругов населения, безотносительно к преградам, которые создают неграмотность и недостаток образования. Похоже, что крестьяне охотнее обращаются в «свою» «Крестьянскую газету» или к «своему» представителю во власти, М.И. Калинину. Они пишут также всем, кто обладает особой аурой: Сталину или, на областном уровне, первому секретарю партии[257]. Если же спуститься вниз по административной лестнице или по уровню престижа, то представляется, что к сигналам прибегает менее многочисленная, но лучше устроенная часть советских людей: скорее горожане, чем сельские жители, скорее служащие, чем рабочие. В полной мере свою роль играют и культурный капитал, и уровень грамотности.

Тем не менее статистические данные, имеющиеся в нашем распоряжении, не очень дифференцированы. Что скрывают под собой такие термины как «рабочий», «крестьянин», или «служащий»? Лишь содержательный анализ самих писем-доносов позволяет лучше понять, кто же были эти разоблачители.

Автопортреты

Авторы писем подчас описывают самих себя. Сведения, которые они в этом случае сообщают, не ограничиваются полом, социальной принадлежностью или указанием региона. Многие письма часто в изобилии содержат ценные факты, связанные с настоящим или с прошлым пишущего. Рассказывать о себе, как известно, было одним из традиционных упражнений любого большевика, от которого требовалось более или менее регулярно заполнять автобиографические анкеты, которые затем попадали в личные дела. Члены партии, а также ответственные сотрудники государственного аппарата должны были сообщать сведения о себе (прошлое, социальное происхождение, профессию, революционные заслуги, если таковые имелись), а также о своих близких. Автобиографические сведения и этапы жизненного пути являлись важнейшими моментами, на которые прежде всего обращали внимание во время чисток. Поэтому не следует удивляться сверх меры, что в наших письмах мы можем найти подробные автобиографические сведения.

Прежде чем начать их анализировать, необходимо уточнить, что работать с ними надо очень осторожно: как и ряд других, мы об этом еще будем говорить, автобиографические сведения являются частью стратегии убеждения, выстроенной автором сигнала. Их приводят, как правило, в начале или в конце письма. Понятно их назначение: речь идет о том, чтобы убедить читателя. Предосторожности методологического характера не должны, однако, стать препятствием для обсуждения этого ценного материала.

Попытка построить идеальный тип доносителя при помощи сведений, содержащихся в письмах, приводит нас к описанию советских людей, нашедших свое место при этом режиме. В обществе, которое провозглашает освобождение, пусть и относительное, женщин, остается все же во власти мужчин, именно эти последние составляют основную массу авторов сигналов: 68% из исследованного корпуса против 11% женщин и 8% коллективных писем[258].

То, что доносители сообщают о своем социальном происхождении, также свидетельствует о поддержке ими режима. Те, кто рассказывают о себе, стараются этим рассказом показать, что именно дала им советская власть. В этом смысле в письмах постоянно присутствует фигура отца, которая, похоже, является одним их наиболее эффективных средств дифференциации. Большинство авторов принадлежали к обездоленным при царском режиме социальным группам: рабочие, бедные крестьяне, батраки. Письма рассказывают своеобразную историю «золушек» на советский манер{751}, как, например, этот украинец, бывший председатель сельского совета, который начинает свое письмо словами:

«Я, Гражданин села Вендичан Могилев-Под р-на Винницкой области М. Степан Артемович, выходец из батрацкой семьи, отец мой умер в помещичьем коровнике…»{752}

Многие авторы (8%) выставляют на первый план свое несчастное детство:

«Я сын бедного лесоруба с. Виндрея Салазгорской вол. Б.-Демьянского уез. Пензенской губ. <…> До 13 лет воспитывается чужими щами, молоком и корками хлеба, ходил рваный и голодный»{753}.

Апелляция к прошлому служит в равной мере для того, чтобы дать импульс к нападению и для того, чтобы обосновать защиту. Автор, которого упрекают, что он преследовал сельского корреспондента, энергично протестует против этих обвинений и нападает на местные власти, мол, они — настоящий «гнойник». Его детство, как он считает, должно свести на нет любые порочащие его измышления:

«Родился я в 1895 г. детство мое до 1911 года протекало в деревне, жили очень бедно, я помню подчас голодали, подбовляли в хлеб сурогать и ходили собирать куски (нищенствовали). В 1911 г. я пошол в отход»{754}.

В автобиографических абзацах авторы очень настаивают на принадлежности к угнетенным при царском режиме, это словно бы дает им особые «права» в новом обществе. Представители национальных меньшинств Российской империи (но также и СССР) усиленно подчеркивают, что пострадали от дискриминации. Так, азербайджанец, ставший жертвой преследований в Армении, пишет следующее:

«Отец из трудящихся. Из-за политики армянской Дашнакцутюнов, мы были вынуждены эмигрировать из родины (с 1917 по 1920). После создания советской власти в Армении мы вернулись домой. С 1922 по 1929 г. бесперерывно работал в разных советских органах. С 1931 по 1934 г. работал народным судьей Базар Кичарского р-на…»{755}

Подобные оправдания имеют, конечно же, не только социальный или национальный, но и политический характер. Упоминание о принадлежности к большевистской партии или к ее сторонникам также постоянно встречается в письмах-разоблачениях: чуть более трети авторов изученных писем выставляют на первый план свое участие в структурах сталинской власти. «Революционный послужной список» также упоминается регулярно. Речь идет о давнишнем членстве в партии, об участии в политической борьбе до революции или об участии»в событиях 1905 и 1917 года. Как мы видели, многие напоминают о своем участии в забастовочном движении, а другие ограничиваются тем, чтобы описать себя: я — человек, «…с раннего детства чутко реагировавший на рутину произвола и бесправие старого режима»{756}.

Если рассказ о прошлой жизни ведется с целью показать близость к идеалам режима, описание жизни настоящей подчеркивает слабость пишущего и тем самым свою социальную незащищенность. «Сигнализируют» не элиты. Речь идет о простых коммунистах, рядовых членах партии или о людях, не занимающих высокие посты, они пишут жалобы на вышестоящее начальство. Среди сельских жителей — это колхозники или, довольно часто, — работники среднего звена (бухгалтеры и т. п.). Противоположные примеры не имеют документальных подтверждений: мы нашли всего одно заявление, написанное председателем колхоза{757}.[259] Между тем легко можно представить начальника, желающего по-быстрому избавиться от подчиненного, ставшего ему помехой. Но среди изученных нами писем таких случаев нет.

Вполне возможно, что автор жалобы мог занимать ответственный пост в прошлом (многие из пишущих — бывшие председатели сельсоветов, ответственные партийные работники или управленцы), но сигнал чаще всего бывает направлен после отстранения от должности. Эта характеристика, очень отчетливо прослеживающаяся в изученном корпусе текстов, позволяет еще раз подчеркнуть достаточно двусмысленный статус заявителя-доносчика в советском обществе. Очень точным определением для них было бы «угнетенная группа угнетающего класса»[260]. Многие разоблачители чувствуют, что не могут дальше продвигаться по карьерной лестнице и испытывают горечь по этому поводу:

«Только, только начинаешь оправляться материально как наступает беда. Нет ни денег, ни своей квартиры и неопределенность положения без работы.

Наш вождь и учитель т. СТАЛИН сказал “жить товарищи стало легче, жить стало веселее” Эта характеристика дана гениальным человеком, вождем революции. Она бесспорно верна. Это положение мы приветствуем»{758}

О несчастьях и жизненных трудностях никогда не говорится открытым текстом, и, во всяком случае, в них никогда не упрекают действующую власть. Однако отчаянное положение авторов отдельных писем совершенно очевидно. Донос на соседку, которая ворует на работе еду, столь же красноречиво говорит о голоде, как и демонстрирует возмущение незаконными действиями{759}:

«Батенко намеренно хвалилась передо мною — вызывая меня на эксцессы, как много им дают всего в распреде, подносила жирного гуся — показывая его и говорила: вот каких гусей мы получаем, а завтра будут давать индюков, хвалилась какое жирное молоко она получает, как много сметаны, из которой она делает масло.

Хвалилась намеренно передо мной, зная что я с детьми и теткой сижу на одной похлебке и куске ржаного хлеба, стараясь вызвать во мне раздражение и недовольство, которого я ей однако никогда не высказывала.

Питались они всю зиму действительно так как мало людей питалось и в до-военное время пекли то и дело белые пироги и булки — жарили пирожки делали бесконечные пельмени».

В этих письмах видны неустроенность и непрочность жизни, проблемы, с которыми советским людям приходилось сталкиваться в повседневном быту. Неурядицы со всей силой обрушиваются на авторов писем. Так, речь постоянно идет о жалких жилищных условиях: отсутствие отопления, недоделанные, слишком тесные или в аварийном состоянии квартиры — вот то, с чем доносители неизбежно сталкиваются каждый день.

В этом смысле они — те, кому официальные речи дают основание надеяться на лучшее, кто в полной мере является символом изможденного общества. Обиженные в своем стремлении к большей власти, к более «веселой» жизни, они прибегают к средствам косвенного насилия, чтобы дать выражение своему недовольству.

Доносители в советском обществе: распространение практики

Ограничиться сведениями об авторах, содержащимися в самих письмах, означало бы заведомо исказить наше исследование. Слишком часто их цель — придать веса просьбе. Отчеты о расследованиях порой содержат информацию о жалобщике и тем самым позволяют нам дополнить наше знание. Кроме этого, руководители бюро жалоб и других инстанций приема сигналов ведут статистику по авторам полученных писем. На основании этой статистики, когда-то более детальной, когда-то менее, не всегда возможно делать достоверные выводы. С сельском районе, таком как Починковский, совершенно не удивляет, что 65% жалующихся — крестьяне. Эта категория, которая включает в себя лиц разного статуса (колхозников или частников), не расписана подробно в статистических данных, представленных в 1932 году{760}. Тем не менее такие цифры, как правило, представляют большую ценность и весьма удачно позволяют дополнить предыдущие.

Прежде всего важно подчеркнуть, что доносительство является, по-видимому, повсеместно распространенным явлением. Во всяком случае, по-настоящему «белых пятен» доносительства не существует. С точки зрения географии, доносы пишут во всех регионах СССР. Архивы «Крестьянской газеты» систематизированы по месту происхождения жалоб. Письма приходили не только из РСФСР, но и из всех республик Союза. На областном уровне источниками сигналов являются все районы Саратовской и Нижегородской областей. Спектр социальной принадлежности доносителей, таким образом, шире, чем это может показаться на основании их автопортретов: от простых, почти неграмотных крестьян и рабочих[261] до писателей[262].

Властная элита, похоже, в доносительстве не участвует: авторы писем никогда не являются представителями власти, будь то мужчины или женщины.

В институты приема сигналов обращаются все категории советских граждан, и при этом значительная часть писем принадлежит мужчинам и женщинам, стоящим вне этого общества. Так происходит, например, с национальными меньшинствами. В 1937 году грек из Донской области написал в Москву в Совет национальностей «жалобу» на замначальника политотдела зернового совхоза, где работал, из-за расистского к себе отношения{761}. Евреи из Томска также пишут об антисемитизме представителя партии в своем жилищном кооперативе{762}. Среди авторов есть и несколько крестьян-единоличников. Этим понятием чаще всего называют крестьян, исключенных из колхозов, которые пытаются восстановить свои права. Их послания несколько особые, они пишут в основном о действиях местных властей и их злоупотреблениях, в частности в налоговой сфере.

Отчеты о расследованиях показывают, что наличие социального клейма не мешает обращаться в органы работы с письмами граждан. Кулаки, «нетрудовой элемент»[263], а также заключенные пишут жалобы, как и все остальное население. Так происходит, например, в 1935 году, когда некто Панов из Межевского района обращается в приемную Калинина чтобы заявить о причинах своего исключения из колхоза (попытка заставить замолчать, зажим критики со стороны дирекции). Делу не дают хода на том основании, что «Панов, начиная с 1922 г. по 1932 г. систематически держал батраков и сезонных рабочих, арендовал землю и занимался спекуляцией»{763}. Следовательно, он является кулаком, и его исключение оправдано. Подобные сведения, конечно же, приводятся для того, чтобы представить авторов писем не заслуживающими доверия. Но при этом они показывают, насколько широко использовалась жалоба-донос. В данном случае речь идет о тех, кому нечего терять или, что почти одно и то же, о тех, у кого нет другого выбора, как писать во власть.

Маргинальность авторов писем может определяться социальным происхождением или быть более очевидной, как в случае заключенных ГУЛАГа{764}. Каким бы удивительным это ни показалось, среди писем, направленных в официальные инстанции, есть множество таких, в которых говорится о применении пыток, об условиях содержания заключенных. В отличие от анонимок, которые мы приводили в предыдущей главе, здесь речь идет об очень содержательных письмах, подписанных конкретными лицами. Некоторые заключенные не принимают своего нового положения и пытаются, даже находясь в лапах чекистов, увлечь за собой в своем падении вчерашнего врага. Заключенный с Дальнего Востока, Александр Максимович Ч. присылает на Кавказ (откуда он родом) в газету письмо, в котором выражена его сохраняющаяся уверенность в том, что:

«…вся эта ложь, которую состряпали аполлонские районные дельцы следственно-судебных органов, высосав из пальца мне обвинение и засадив меня в тюрьму, тем самым постарались сплавить меня на Дальный Восток. Они надеются, что одним общественным обвинителем стало меньше и своим гнусным поступком думали сделать из меня противника соввласти, но я, несмотря на все лишения и переживания ссыльной жизни, и поныне остаюсь тем же патриотом советской страны, каким был и на воле»{765},[264]

Он пользуется случаем и в этом письме еще раз обвиняет судебную власть своего района в том, что «она сеяла вражду к соввласти среди масс».

Другие используют сигнал для того, чтобы пожаловаться на условия своей новой жизни. Николай Буланов, заключенный из казахстанского лагеря, что рядом с Алма-Атой, сумел «нелегальным путем»{766} переправить письмо отцу и просит его отправить послание далее:

«Я прошу, умоляю тебя отец передай это мое письмо кому знаешь сам, или парткому, или председателю Ленинградского Исполкома, или кому уже сам знаешь — из авторитетных чекистов и представителей государственной власти».

От чтения этого письма бросает в дрожь. В нем подробно, холодно и трезво описаны условия жизни в лагере, где содержится автор. Даже в такой крайней ситуации, где неопровержимым образом проявляет себя подлинная природа сталинской власти, этому человеку все еще хочется верить в действия политиков из центра:

«Несмотря даже на то, что уже 14-й год существует диктатура пролетариата, 11-й год существует в автономной КССР Власть Советов — здесь все еще существуют страшные застенки царских тюрем, где пытают, бьют заключенных, морят их и холодом и голодом. Насилуют их прямо в рот (вместо ананизма) и в довершение всего это — кошмар, ужас»{767}.

Некоторые не ограничиваются общими утверждениями и нападают на лагерное начальство. Мы помним, что Федор Георгиевич Чернов, заключенный семьдесят первой колонии четвертого отделения Амурлага, обратился к прокурору СССР с заявлением о провокации группы «наседок», организованной начальником семьдесят шестой колонии и о «незаконном отборе личных вещей у заключенных, об издевательстве и насилии над личностью заключенных»{768}.

Распространенность практики доносительства такова, что не позволяет нам поддаться миражу специфической русской болезни, связанной с «особым геном»{769}. Конечно, следует учитывать российские корни представлений о взаимоотношениях государства и его подданных. Но использование письма-жалобы не является национальной особенностью. Иностранцы, живущие на советской земле (инженеры, но также и рабочие), тоже прибегают к этому средству. Так поступил, например, немецкий рабочий с целлюлозно-бумажного комбината в Балахне{770} (Нижегородская область). Он великолепно усвоил нормы подачи сигнала:

«Мое письмо не преследует цели создавать конфликты, но оно должно служить товарищам в качестве основания и материала для устранения неполадок и конфликтов в производстве».

Автор письма, рабочий из Германии, член компартии Германии привлек на работу в СССР ряд специалистов бумажной промышленности. Эти немцы, всего около пятидесяти, очень быстро оказались недовольны своей участью и пригрозили устроить забастовку. Они заявили о своем недовольстве, немного разгоряченные спиртным, на вечеринке, где кое-кто из них произносил «антисоветские» речи, о которых автор письма незамедлительно сообщил в партию, выступив предварительно перед своими товарищами («Само собой понятно что я как коммунист на эту склоку в бездействии смотреть не мог»). Подчеркнув свои заслуги, что доказывает полное усвоение практики, он переходит к личным проблемам. Ответственность за них он в значительной мере возлагает на главного техника завода, «друга бывшего белогвардейца», который, по его словам, бессмысленно придирается и притесняет его (отказ предоставить отгул, переселение в другую квартиру, снижение зарплаты).

Этот немец — не единственный, кто сигнализирует властям. Американский инженер Ф. Герцог (он живет и работает в Свердловске) пишет Молотову, выражая сожаление, что «все его предложения по линии рационализации чертежно-проектного дела, которые должны были дать большую экономию саботировались и срывались людьми, которые сейчас арестованы». По-видимому, ситуация не улучшилось, потому что он называет это положение «безвыходным»{771}. Подобные письма встречаются не часто, но они есть во многих архивных фондах — как центральных, так и местных.

Похоже, что практика получила распространение даже за пределами СССР. Некоторые французские коммунисты писали советскому руководству подобного рода письма, чтобы найти выход из неразрешимой ситуации. Так, сотрудник коммунистически ориентированного кинообъединения «Сине-Либертэ» обращается за помощью к Молотову{772}. Письмо, написанное по-французски, поражает своим сходством с письмами советских людей тех времен. В нем присутствует та же наивная вера в возможность участия в деле представителя коммунистического движения, наделенного властью. То же указание по имени на человека, ответственного за проблемы (автор даже приводит его адрес!), то же ощущение тупика, из которого можно выйти только благодаря «божественному» вмешательству.

Наверняка иными побуждениями руководствовался Луи Арагон, когда в декабре 1935 года посылал двум советским ответственным лицам — А.С. Щербакову (первому секретарю Союза советских писателей) и М. Кольцову (редактору газеты «Правда»), «сигнал» о «недопустимом» поведении писателя Безыменского во время его поездки во Францию{773}.[265] Это письмо явилось следствием статьи Безыменского в «Литературной газете», где он выставлял себя весьма успешным и рассказывал о выдуманных встречах, которых на самом деле никогда не было. Поведение советского поэта, по-видимому, до крайности раздражило его французского собрата:

«Б., например, в присутствии писателей, прерывает своих товарищей[266], объясняя им, что они должны говорить. Он поддерживает среди них дух соперничества, старается уронить в моих глазах Сельвинского, прибегал к авторитету Маяковского, делает невозможной жизнь для Кирсанова, приставая к нему с непрерывными замечаниями, совершенно смешными в тех случаях, когда они не являются прямой пародией и т. д.»

И здесь логика та же: добиться, чтобы более высокий авторитет применил силу: «Постарайтесь не направлять этих[267], слишком уж примитивных в своем поведении людей, мало способных олицетворять собой ВКП(б), репутация и престиж которой нам дороже всего» Это обращение носит исключительный характер, но оно не выглядит кричащим несоответствием на фоне всего остального корпуса писем. Его автором вполне мог быть и советский писатель.

То, что к «сигналу» прибегают пострадавшие от репрессий советские граждане и даже иностранцы, очень хорошо дополняет коллективный портрет доносителей. Конечно же, последние упомянутые случаи не составляют основной массы, но их присутствие не позволяет, когда мы ищем причины распространенности явления, удовлетвориться только завистью и социальной озлобленностью. Буксующий социальный механизм сталинского режима, чрезмерная иерархичность общества, постоянный произвол — все это, вероятно, столь же важные факторы. Качественный анализ сведений, содержащихся в письмах или сопроводительных документах, позволяет изучить социальный статус тех, кто разоблачает и доносит.

Сообщать наверх — значит совершать акт косвенного насилия, подчеркивает Люк Болтански: тот, кто отправляет разоблачительное письмо, ждет от властной инстанции, в которую пишет, чтобы она применила насилие вместо него{774}. Донос-разоблачение, таким образом, чаще всего рассматривается как оружие слабого, к нему прибегают люди, лишенные обществом как средств защиты, так и средств нападения. Это как раз и подчеркивает Филипп Бюррен, говоря о Франции периода оккупации: «Донос — оружие слабых, тех, кто не может устоять перед соблазном заставить работать в свою пользу силу чрезвычайных полномочий». Он особенно подчеркивает, что «в то время как женщины составляли небольшое меньшинство в общем числе попавших под чистки, они сверх часто фигурируют в делах о доносах»{775}.

Портрет доносителей в СССР тридцатых годов, который можно нарисовать, не противоречит этому утверждению. Тем не менее здесь многое следует уточнить. Доносительство является массовым явлением, большинство социальных групп в стране обращается к власти, чтобы сообщить ей о своих обидах и недовольстве. Даже самые ущемленные в правах: кулаки, «бывшие», вплоть до заключенных — все используют это единственное им доступное средство, так они слабы. Но в основном доносительством занимаются промежуточные слои советского общества: рабочие, колхозники, служащие или руководители невысокого ранга. Иногда они — члены партии и обладают крохотной частью символической власти и вовсе не являются самыми беззащитными в сталинском обществе. Но и этих людей неустроенность и повседневное насилие делают уязвимыми. Обращаясь к государству с тем, чтобы через него применить насилие, они ищут способ подтвердить свой социальный статус. Практически все советское общество беззащитно по отношению к государству.

Изучая биографические сведения, содержащиеся в разоблачительных письмах и жалобах, мы столкнулись с одной из принципиальных проблем в исследовании этих текстов: недостаточной надежностью и неполнотой информации, которую они содержат. Нарочито подчеркнутые факты и намеренные умолчания являются частью некоей стратегии, часто бессознательно осуществляемой пишущим. Биографические сведения имеют определенную цену. Эта проблема, впрочем, шире и касается не только рассказов о жизни. Письмо-донос существует не само по себе: у него есть читатель. Это он должен действовать, и это его надо убедить. Формы, темы и сообщаемые сведения очень сильно зависят от избранной стратегии.

ГЛАВА 13.

Донос: «воплощение в тексте»[268],[269]

То, каким образом проблемы людей находят свое выражение в сигналах[270], — как с точки зрения содержания, так и с точки зрения формы — превращает эти писания в самостоятельный жанр и не позволяет ограничиться исследованием сказанного в доносе напрямую. Здесь важнейшее место занимает читатель: как подчеркивает Кристиан Жуо, изучавший разоблачения другого типа, мы имеем дело с «воинствующим письмом, которое предполагает стратегию и тактику выбора угла обстрела аргументами и выделяет большое место читателю, который всегда находится очень близко»{776}. Доносительство, каким бы оно ни было, имеет своей целью «переход от чтения или слушания к действию»{777}. В этих условиях первая задача автора доноса — сделать так, чтобы его письмо прочитали, чтобы оно привело к желаемым результатам, главное: чтобы оно не попало в мусорную корзину. Велик риск, как подчеркивает горьковчанин, пришедший в отчаяние от бесплодности своих писем, остаться, «как глас вопиющего в пустыне»{778}. Все элементы письма, пусть даже и бессознательно, выстраиваются так, чтобы убедить читателя в правдивости изложенных фактов и в необходимости действовать. Каковы же средства, которые используются для того, чтобы добиться нужной эффективности? Некоторые ограничиваются «приманкой», как один колхозник из тамбовской области, написавший в «Крестьянскую газету». Он намекает на новые разоблачения, но просит, чтобы ему выслали бумаги, так как ему не хватает{779}. И редакция высылает ему бумагу! Чаще, однако, приемы не столь заметны, тем не менее они являются элементом, определяющим форму сигналов.

Подстроиться под адресата

Мы видели, что спектр возможных адресатов широк: власть предоставляет советским людям на выбор множество инстанций приема сигналов — как тайных, так и явных, в большей или меньшей мере выставленных на показ и заметных. Выбор этот, однако, не безразличен: обратиться к Калинину, Сталину или Ежову — совсем разные по смыслу вещи. Как рассуждают авторы сигналов? Почему они решают написать тому, а не иному адресату? Какие стратегии советские люди используют, чтобы добиться своей цели? Авторы писем выбирают из трех разных ходов: отсутствие открыто заявленного адресата (это относится к большинству писем в газету), обращение в административный орган и индивидуальное письмо. Соответственно этим трем возможностям существуют и три разных типа писем.

Самыми нейтральными являются обращенные к государству письма без указания имен адресатов. Они направлены не Калинину, а во ВЦИК, не Молотову, а в Совет Народных Комиссаров. Авторы этих, адресованных институтам писем, в наибольшей степени оперируют фактами. В них большей степени, чем во всех остальных сигналах, выражено определенное представление о справедливости и о правах советского гражданина. Язык таких писем достаточно сдержан и выдержан в канцелярском стиле: нередко можно встретить зачин «я, нижеподписавшийся…» Эти письма свидетельствуют о желании сделать максимально объективным процесс выявления проблемы и жалобы на нее. Подчас это приводит к тому, что, от обилия канцеляризмов и излишне усложненного синтаксиса текст трудно понять. Вот, например:

«В Комиссию Н.К. Р.К.И. Заявление

Настоящим прошу Вашего воздействия при Вашим расследован, обратить внимание на ниже следующ. пункты…»{780}

Нагромождая витиеватые выражения, автор счел недостаточным употребить название НК РКИ, он добавил к нему совершенно ненужное и неуместное слово «комиссия», вероятно, чтобы придать серьезности просьбе.

«В ЦКК Всесоюзной Коммунистической партии.

Группа членов и кандидатов партии обращаются непосредственно в ЦКК расследовать нижеуказанные факты и положение обувной фабрики им. т. Микояна в Ростове н/Д. Выполняя все решения партии, мы должны обстоятельно в самой простой форме творящееся на вышеназванной фабрике доложить В/как самому высшему органу партии…»{781}

И здесь рабочие, не очень умело владея пером, нагромождают имитирующие юридический стиль тяжеловесные выражения, стремясь усилить значимость написанного.

По содержанию эти письма очень сдержанны. В них мало лирических отступлений и хлестких выражений. Обращаясь в комитет партии, директор школы № 15 Сормовского района не ищет виноватых. Он ограничивается описанием конкретной проблемы, в частности подробно говорит о состоянии крыши в школе. Он заявляет о возмутительном положении вещей, но делает это в очень взвешенных выражениях, отмечая, что кое-что сделано для «ликвидации указанных недостатков, однако работа идет недопустимо вялыми темпами»{782}. Обращаясь в комитет партии, он просто хочет добиться, чтобы были приняты «решительные меры для устранения указанных дефектов».

В противоположность этой сдержанности в сигнале, напрямую адресованном значимой фигуре, делается попытка установить личный, даже близкий контакт, между заявителем и адресатом. Именно в письмах такого типа биографический элемент несет наибольшую нагрузку: речь идет о том, чтобы взволновать, тронуть, подчас заинтриговать. Примером, пусть несколько карикатурным, но символичным, может служить следующее письмо, направленное Молотову в 1938 году. Тема в высшей степени альтруистична. Автор письма шокирован тем, что задета репутация супруги главы правительства{783}:

«Я вынужден к вам обратиться и прошу вас прочитать мое заявление лично так как вашу жену компрометируют пособники врагов народа проживающие в Запорожье».

Эта симпатия (как проявление сопереживания) к Молотову побуждает автора письма рассказать о женщине, которая в его городе распространяет слухи о том, что Полина Жемчужина якобы обещала ей получить для нее от Сталина премию в 1000 рублей. Автор не может терпеть, чтобы подобные заявления делал кто-то, столь близко стоящий к врагам, уже арестованным в 1937 году. Логика железная: поддержка, оказываемая друзьям врагов, может превратить супругу Молотова в подозрительное лицо! Не трудно, однако, увидеть всю относительность величия души автора письма, поскольку простое сопоставление адресов доносчика и объекта доноса показывает, что они соседи и, возможно, — с учетом советской системы распределения жилья, — коллеги по работе. Поле потенциальных мотивов обращения неожиданно значительно расширяется.

Доносители, во всяком случае, стараются привлечь читателя на свою сторону. Это может быть сделано уже в зачине письма. Авторы комбинируют различные выразительные средства русского языка, чтобы обратиться к человеку, соединяя уважение с отношениями близости. Зачин может строиться на такой подчеркнуто почтительной формулировке как «Глубокоуважаемый товарищ Калинин» или «дорогой товарищ», либо с использованием предполагающего большую глубину отношений слова «родной»[271], в котором звучит почти семейная близость. Доверительные отношения выстраиваются и тоном всего письма, пишущий иногда даже переходит на «ты». Во множестве случаев добавлены пометы типа «лично», «секретно». Также часто можно встретить извинения, что столь значимых людей пришлось «отвлекать от дел». Установление непосредственной связи — важная задача, и страх посредников очень заметен.

«В прилагаемое письмо решается судьба не только человека но решается важнейшее государственное дело и поэтому я вас очень прошу доложить об этом лично только и только т. МОЛОТОВУ»{784}.[272]

Установить прямую связь между доносящим и адресатом помогают всевозможные доводы: былые встречи, даже небольшое знакомство. Все годится для того, чтобы напомнить читателю о себе:

«ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б)

тов. СТАЛИНУ И. В.

Кремль

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Фамилия моя М. — проработал я в редакции “Правда” около 14 лет.

Вам лично очевидно, приходилось знакомиться с некоторыми моими неопубликованными материалами, также читать на страницах “Правды” статьи за подписью А. Самойлова (это псевдоним, данный мне редакцией).

По этим материалам Вы могли убедиться, что Ваши указания о том, чтобы уметь в нынешней обстановке распознавать врага, мною приняты к неуклонному исполнению во всей своей работе…»{785}

Эти попытки установить некую «близость» гораздо чаще встречаются в письмах, обращенных к центральному руководству. Политические руководители Горьковской области (такие как А. Жданов или Э. Прамнэк) получают значительно более сдержанную корреспонденцию. Конечно, в ней тоже встречаются многие описанные выше черты, но в целом подчеркнутая патетичность некоторых писем, направленных Калинину или Сталину, отсутствует. Это отчасти объясняется местом, которое руководители такого уровня занимают в общей стратегии доносителей. Они являются инстанцией, в которую можно обратиться, но ни в коем случае не последней. Высшие же руководители Советского Союза обладают огромным авторитетом и считаются практически всесильными. Среди обращений к ним можно найти целый ряд полных тревоги писем, которые говорят о последней надежде. В письмах в областные структуры не найдешь текста, подобного тому, который подписала эта восемнадцатилетняя учительница, безуспешно противостоявшая враждебности коммунистов в сибирской деревне, куда ее послали работать после окончания учебы:

«Помогите. На вас вся надежда. Я прямо руки на себя наложу. Мне теперь только с голоду умереть остается»{786}.

Вероятно, и между центральными фигурами существуют какие-то различия, однако точно определить их трудно: письма к Калинину, которыми мы располагаем, касаются в большей степени начала тридцатых годов, а корреспонденция Молотова относится к 1937–1938 годам. Экономический и политический контекст различен. Содержание сохранившихся писем и уже упоминавшиеся статистические данные, собранные приемной Калинина, показывают, что добродушный образ всероссийского старосты, созданный властью, по-видимому, имел успех. К нему скорее обращались, когда хотели пожаловаться или заявить о несправедливости (так, между 1930 и 1932 годом Калинин получил множество писем с жалобами на принудительную коллективизацию, на незаконное изъятие собственности{787}). Вне всяких сомнений, самые волнующие письма, которые нам приходилось читать, были обращены к нему. Сталин и Молотов тоже получали письма отчаяния. Тем не менее, обращаясь к председателю Совета Народных Комиссаров, советские люди редко подчеркивали его «доброту»: они больше выдвигали на первый план имеющиеся у него возможности вмешаться:

«В этот самый тяжелый момент моей жизни я решилась обратиться к j' Вам, чтобы просить Вас:

— Принять меня для изложения Вам всех обстоятельств дела, чтобы Вы, выслушав меня, могли дать Ваш совет.

— Оказать содействие в востановлении нас хотя бы элементарной справедливости, хотя бы в пределах возвращения нам отнятых у нас принадлежащих нам вещей, где бы мы могли жить вместе с дочерью и сестрой.

— Предоставить, если это возможно мне работу в Комитете по делам строительства при СНК СССР […]

С глубоким коммунистическим приветом!»{788}

Точно так же, обратиться к Ежову или Вышинскому людей побуждала не столько личность адресата, сколько его должность. Писали тем, кто символизировал собой репрессии, тем, кто мог оказать воздействие на судей или сотрудников НКВД. Это неизбежно ограничивало круг затрагивавшихся в письмах тем.

Наконец, отправляя сигналы в газеты, люди использовали форму, которая может показаться удивительной в тоталитарном обществе. Цель, множество раз провозглашенная авторами писем, — быть опубликованными на страницах издания. Эта надежда не совсем безосновательна. Мы уже видели: письма публиковались регулярно, хотя и в отредактированном виде. Популяризация такой фигуры как рабкор или селькор также сыграла свою роль в этой, по-видимому, глубоко укоренившейся вере, что твое письмо могут напечатать. Просьба о публикации — обязательное общее место в начале или в конце письма в газету. Кто-то ограничивается устоявшимися формулировками, кто-то вкладывает в свои письма больше чувства:

«Дайте мне честное слово и опубликуете в газетах, что вы не сделаете мне ничего, не присудите ни к висилице, ни к расстрелу, а уж про <…> каторгу и говорить нечего»{789}

Публикация, по представлению автора, является также и средством защиты. Часто можно столкнуться с наивным пониманием роли прессы, схожим с тем, которое существует в странах, где пресса является четвертой властью. Во всяком случае, письмо, опубликовать которое просит автор, обращено к широкой аудитории, к аудитории читателей газет: речь действительно идет о своего рода общественном мнении. Некоторые даже называют свое послание «открытое письмо», как это сделали руководители пожарной службы Московской области, которые попытались обнародовать свои обвинения в «Рабочей газете»{790}. Чтобы добиться удовлетворения своих требований, авторы призывают в свидетели остальное население:

«Кошмарные условия жизненной понорамы заставляют меня смело выступить перед лицом общественности по существу нескольких вопросов принципиальной важности»{791}

Стиль, конечно же, очень отличается от стиля обращения к высокому должностному лицу, которого просят о личном вмешательстве. Здесь почти нет или очень мало сентиментальных пассажей, нет или очень мало используются аргументы биографического плана. В таких сигналах автор не выставляет себя на первый план. Всем своим построением письмо стремится походить на статью в газете, даже орфографией фамилий тех, чьи действия разоблачают — они пишутся полностью и прописными буквами.

Часто используются очень резкие выражения. Сигнал этого типа находится под сильным влиянием образца, предлагаемого властью: он воспроизводит стиль и словарь властного дискурса. Письма, направленные в «Крестьянскую газету» или, на областном уровне, в «Горьковскую коммуну», имеют свой характерный стиль. Авторы часто дают написанному тексту броское и недвусмысленное название: «Помогите задержать партработника!»{792} или «Хватит очковтирательства!»{793} Они выдвигают все более и более хлесткие обвинения:

«Что же творится в Руднянской волости? Здесь коммунисты защищают кулаков и травят хорошего работника!»{794}

Эти письма являются также и самыми короткими. Автор, как правило, не утруждает себя нагромождением стилистических красот. Он прямо переходит к делу:

«А. Борис устроился врачем клиники Саратовского университета, являясь в действительности фиктивным врачем, т. к. все 5 лет, проведенные им формально в университете, он играл на сцене в провинциальных театрах, а сейчас этому врачу-преступнику вверяют жизнь людей!»{795}

Но все эти отличия — лишь внешние. Речь идет именно о выбранной автором стратегии, а не о различных, строго разделенных жанрах. Язык и способ аргументации точно подстраиваются под адресата. Описанные формы не являются взаимоисключающими. Советские люди охотно обращаются в несколько разных инстанций и могут делать это одновременно (это случается довольно редко, но можно найти письма, отпечатанные под копирку в нескольких экземплярах; в таком случае только имя адресата вписано от руки) или последовательно. Неудача или отсутствие результата по какому-нибудь сигналу могли стать причиной нового письма:

«Об этих неподобствах я сигнализировал в разные места: Облисполком, Обком КП(б)У, Областной газете, газете «Коммунист», Наркомфину УССР и другим. О принятых либо мерах я результатов не имел»{796}.

В «Крестьянскую газету», Сталину или Калинину пишут, таким образом, по-разному. Автор доноса или жалобы выстраивает свою аргументацию в зависимости от адресата. При этом не просто видоизменяется язык: различия касаются и формы, и сути аргументации. Пишущие используют и другие средства для того, чтобы их обращение с большей вероятностью сочли достойным интереса. В частности, для этого используются попытки обобщить проблему, о которой идет речь.

Обосновать свою просьбу

Как правило, авторы обращений стараются максимально обезличить свой случай и показать все его политическое и социальное значение. В более чем трех четвертях писем, жертвой разоблачаемых действий является не просто отдельное лицо. К этому следует добавить те случаи, когда автор жалобы выявляет беззакония, совершаемые по отношению к другому человеку. Подобные проявления солидарности, однако, встречаются редко, и у нас есть всего несколько примеров. К ним относится случай трех соседей еврейской семьи, пострадавшей от антисемитизма, которые пишут Калинину, чтобы изобличить это поведение{797}, или история журналиста из «Бедноты», выступившего в защиту учителя из Ульяновской области{798}: учителя несправедливо посадил за решетку судья, который, по мнению журналиста, «потерял всякий авторитет».

Одной из тактик «придания себе значимости» является установление связи своего конкретного случая с более общими интересами. Когда обращающийся одновременно представляет собой жертву, эта тактика может служить дополнением к обоснованию социального статуса автора, дающего ему право на жалобу: принадлежностью к ВКП(б) или другим формам включенности в социальную систему советского строя, о чем мы говорили в предыдущей главе. Но логика здесь все же не совсем одна и та же. Так, авторы доносов иногда особо выделяют социальный статус тех, против кого они выступают. Если ты — жертва кулака, то простая ссора между колхозниками, в которой ты участвуешь, приобретает общественно-политическое звучание. Этим можно, например, объяснить популярность, которую имело обвинение в «зажиме критики». Помещая постигшие лично их несчастья и неудачи в более широкий контекст, советские люди словно требуют к себе большего внимания со стороны читателей своих писем.

«Случай, произшедший со мной, заслуживает внимания ЦКК, потому что выходит из рамок личных и выявляет крайне вредный, с партийной точки зрения, подход к партийцам в аппарате ВСНХ СССР. <…>

С первых же дней своей работы я начал вскрывать отдельные недочеты в работе, сигнализировал отдельные провалы (по проектированию, например). Во время чистки аппарата активно выявлял оппортунистическую линию меньшевиков в работе аппарата и настаивал на создании крепкого коммунистического руководства и влияния…»{799}

Они не просто рассказывают о своем личном конфликте с таким-то человеком, но разоблачают действия врагов, направленные против власти, ее политики, ее представителей. Подобная стратегия особенно хорошо видна, когда применяется неумело и не к месту, как, например, в случае этого председателя завкома, которого уволили за то, что он напился и в этом состоянии оказался на людях (якобы валялся на улице мертвецки пьяным). По его же словам, причина того, что он упал — не алкоголь, а нападение («меня били до полусмерти, в результате врачем установлено, что у меня перешиблена переносица»):

«Я с своей стороны с уверенностью заявляю, что избиение меня было заранее обдуманное <…> в данном случае дело рук вылазчиков против меня как Председателя Завкома, ведущего твердую линию и как рабкора разоблачающего самоснабженство администрации и ряда других партийных работников, как то бывш. Председателя Завкома и Отв. Секр. Парткома Д.»{800}

Некоторым, однако, подобное «приобщение» дается с трудом и часто «шито белыми нитками». Авторы доносов предпочитают представлять жертву более неопределенной: ею может оказаться некая точно указанная людей (например, колхозники из колхоза «Заветы Ленина») или более неопределенная общность (крестьяне-бедняки, рабочие). «Идеальной жертвой» остается советская власть или партия. При таком посыле легко развить тему дискредитации, особенно действенную в сигналах. Такой ход позволяет нападать на отдельного человека, одновременно защищая базовые институты сталинского режима:

«Если дискредитирование высших контрольных органов Советской власти, выявленное со стороны того или иного беспартийного лица, подлежит к привлечению к уголовной ответственности, то тем более таковое дискредитирование, проявленное со стороны партийного лица, которому надлежит, как нельзя сильнее, внедрять, углублять в массе веру в справедливость, законность и защиту действительных прав гражданина СССР, должно пресекаться в самом корне, в самом зародыше…»{801}

Когда житель Нижнего пишет донос на своего соседа, то делает это не только потому, что, по его сведениям, сосед отремонтировал квартиру ворованными материалами и регулярно организует попойки, но и потому, что «он своим поведением дискредитирует партию в глазах рабочих и трудящихся живущих в означенном доме»{802}. Чаще всего о «жертве» в сигналах прямым текстом не сказано. Она подразумевается (речь идет о справедливости, честности, об «общем деле»).

О личных проблемах, которые, возможно, и побудили написать сигнал, умалчивается. Так обычно обстоит дело с сигналами, которые являются доносами в чистом виде, и где все обвинения базируются на социальном происхождении того, о ком сообщается. Донос, связанный с желанием сохранить чистоту рабочего класса, выглядит благороднее, и при этом невозможно установить, каковы же реальные отношения между его автором и тем, на кого он написан.

«Прошу принять меры к изолированию чуждых элементов из производственных предприятий, как заведование всеми хлебозавода пекарнями в самом Горьковском крае, у бывших крупных торговцев. <…>

К примеру знаю одних таких бывших воротил. Некто К. Александра Егоровича, его отец, Сын К. Федор Александровича последний и является в настоящ. время головных всех пекарей и видимо хлебозаводов в самом Горьковском крае возможно и Сормовской хлебо завод тоже под его благосклонных внимание.

Меня как являющегося из рабочих это до крайности нервирует может быть все бывшие крупные дельци они и торчат как вредные [??] в наши снабженческие органы от чего у нас и создаются разные перегибы»{803}.

Задача, конечно же, в том, чтобы выглядеть незаинтересованным. Классический подход к доносительству предполагает противопоставление «заинтересованных» доносов опасно безнравственных людей «незаинтересованным» доносам безумцев с утопическими взглядами{804}. Расследования иногда позволяют раскрыть ложные доносы и мотивы, которыми руководствовался доносчик, но сколько «заинтересованных» действий остались нераскрытыми? Расчет чаще всего глубоко скрыт в душе того, кто пишет, и письмо никогда не позволяет оценить честность доносчика. Как раз наоборот, письмо, которое исследователь начала XXI века, как и инспектор 1930-х годов, склонен сходу отнести к числу корыстных, вероятнее всего, просто написано неловким человеком. Незаинтересованность подчеркивается также настойчивым упоминанием о риске, которому автор подвергается во имя великих и благородных идей.

«Подобных искажений не мало, но всякий боится сказать правду, дабы избегнуть разных гонений и зажимов, как получил в колхозе <…>

Я все-таки, как сознательный гражданин, безстрашный за дело рабочего класса, решил Вам об этом сообщить…»{805}

Расследование выявляет, что «бескорыстный» автор этого письма является прямым соперником того, о ком он пишет, в борьбе за место председателя сельского совета. Кто-то заявляет, что готов терпеть все последствия своего поступка, который он совершает лишь для того, чтобы быть в ладу со своей совестью.

«Если Вы, Вячеслав Михайлович, найдете нужным привлечь меня к ответственности за выражение необоснованного подозрения по отношению к члену правительства, то я готов ее нести, но я иначе не мог поступить, ибо слишком больно от сознания, что водный транспорт нашей могучей страны льет на мельницу врагов — своей плохой работой»{806}.

Следуя той же логике, некоторые авторы, объясняют свои поступки, опираясь на тексты, опубликованные властью. Их вынуждает действовать одно лишь чувство долга, строгое соблюдение указаний, поступивших «сверху»:

«Напились до того что Носков не мог подняться <…> в докладе тов. Бухарина на рабселькоровском совещании, который отпечатан в Правде за 2/12–28 г., где тов. Бухарин особенно ярко об этом подчеркивает на третьей странице, восьмом столбце и сказал что с этими безобразиями необходимо жестоко бороться.

Об этом же нас призывает обращение ЦК ВКП(б) выпущенное ко всем членам партии ВКП(б) рабочим, а также ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) и статья помешанная в “Известиях” ЦК ВКП(б) № 35 за оздоровление рядов»{807}.

Письма со столь подробным библиографическим аппаратом встречаются редко, но упоминания о выступлении одного из руководителей или о словах Сталина — явление относительно частое[273]. Во всяком случае, эти слова, идущие от власти, часто преподносятся как обстоятельство, побудившее направить сигнал. В 1937 году одна полуграмотная крестьянка написала в Новосибирский областной комитет партии, чтобы сообщить, что после чтения всех статей Жданова и Вышинского, она стала подозревать одного старого члена партии{808}. Заверения в приверженности режиму и поставленным им целям многочисленны и иногда превращаются в отдельный яркий пассаж:

«Когда у меня мать умерла в 1928 г. и я поступила в комсомол, отдавала всю свою силу, всю свою энергию, выполняла все порученные работы. В 1932 году вступила в кандидаты ВКП(б) и принялась все время с 1928 года по 1935 год бороться против этих паразитов, которые в настоящий момент меня съели, я работала против их и камни получала и вилы, да еще бы я им давала какие то документы, терпенья нехватает больше описывать и прошу Бюро крайкома сообщить на мое описание или же мне бросить всю работу совместно с парт, билетом или дайте мне дышать Советским воздухом, в котором я закалилась, работают везде и всюду лозунги есть — женщина большая сила, но у нас выходит на оборот — женщину классовый враг, так прижал, что ей стало дышать нет мочи»{809}.

Таким образом, заверение в бескорыстии воспринимается как один из эффективных приемов, увеличивающих шансы быть услышанными. Были ли эти заверения лишь формальностью? Трудно сказать. Быть может, присутствие подобных заверений свидетельствуют о «клановом» понимании власти, которая будет справедлива только по отношению к своим? Или в них следует видеть остатки нравственных представлений, согласно которым донос является предосудительным?

Донос как выбор

Представляется, что сама словесная форма сигнала является частью выбранной стратегии. Язык, использовавшийся в письмах, чрезвычайно интересен. Когда письма читают, то делают это очень внимательно. Свидетельство тому — многочисленные пометки, оставленные читателями: подчеркивания или замечания, чаще всего синим или красным карандашом. Так, выделены куски, вызвавшие при чтении интерес. Вспомним, хотя бы, многочисленные вопросы «Кто?», оставленные на полях слишком расплывчатого письма одним из следователей ждановской комиссии. Какими словами пользуется население, чтобы доносить? Язык сигналов действительно представляет собой достаточно точную копию языка власти. Можно лишь обратить внимание на некоторое запаздывание первого по отношению ко второму. Слова, уже вышедшие из употребления у власти, еще сохраняются некоторое время в письмах, новые же появляются не сразу. Мы помним, власть в своих официальных текстах предлагает слова для оскорбления, для доноса. Советские люди достаточно внимательны к этому.

В начале 1928 года первые обвинения подхватывают тему саботажа («вредитель», «вредительство», «саботаж»): это времена Шахтинского и Смоленского дел. Затем жалобщиков переориентируют на социальное происхождение и возможное существование «связи с заграницей» (часто с членами семьи, эмигрировавшими в связи с Гражданской войной и революцией).

Очень скоро возникает тема «зажима самокритики», которая достигает своего пика в изученных нами письмах за 1929 год — после соответствующей кампании. Такое обвинение продолжает выдвигаться и в течение всех тридцатых годов. Мы встречаем его в 15% изученных писем, причем пик приходится на 1928–1930 годы и 1938-й. Этот сюжет никогда не исчезает полностью и является частью эпистолярного словаря советских людей. Ответ населения несколько запаздывает: обвинение в «зажиме критики» получает распространение, начиная с 1928 года, и снижается только после 1930-го — в то время как власть перестала этим интересоваться, как мы видели, еще в конце 1929 года. Еще один интересный урок этого исследования состоит в том, что слово «критика» вновь получает распространение во второй половине тридцатых — в момент массовых репрессий 1937–1938 годов. Представляется, что это слово, подспудно присутствовавшее в советской лексике со времен кампании 1928–1929 годов[274], было заново введено в актив. Начиная с 1937 года «самокритика» опять возвращается в официальные тексты и, похоже, также и в те, что пишут простые советские люди{810}. В июне 1937 на эту тему тиражом в 100 000 экземпляров издается двадцатистраничная брошюра за подписью И. Поспелова{811}. Автор прямо заявляет о преемственности по отношению к кампании 1928 года, напоминая о статье Сталина и об обращении Центрального Комитета. Но эти тексты истолкованы заново в духе 1937 года, с использованием гораздо более жестких выражений:

«Партия призвала трудящихся к жесткой самокритике, чтобы провести действительную борьбу с бюрократизмом. Это был массовый поход против всех врагов, начиная от кулака и вредителя и кончая элементами разложения в партийных рядах»{812}.

Самокритика действительно стала одним из видов оружия, которое использовалось в ходе репрессий 1937 года.

В 1936 году во время первого большого процесса в Москве на первый план выступают обвинения в политическом предательстве (троцкизме). Начиная с 1937 года, обычным обвинением становится вредительство. Наконец максимальный накал доносительства в 1937–1938 годах связан с термином «враг народа» и обвинениями в настоящих или прошлых связях с такими врагами. Отчетливо видно, что появление определенного выражения в языке доносов совпадает с использованием тех же самых формулировок официальной пропагандой. Так, выражение «враг народа» практически отсутствует в текстах изученных нами писем до 1937 года, времени, когда власть сделала его популярным. Точно так же слово «троцкист» появляется в 1936 году и исчезает после 1938-го. Нет никаких оснований полагать, что «враги народа», на которых донесли, стали ими вдруг ни с того ни с сего в один прекрасный день 1937 года.

Совпадение во времени, на которое мы только что указали, позволяет сделать два вывода: оно показывает глубину воздействия властной пропаганды и исключительно податливый характер советского общества. Нам представляется также, что имеющийся в нашем распоряжении корпус текстов позволяет высказать еще одну гипотезу, используя понятие «бесчестящее именование», разработанное Кристианом Жуо. Под этим выражением исследователь мазаринад[275] понимает «иррациональную атаку», задача которой вызвать «внезапный переход от чтения <…> к действию»{813}. Нам представляется, что обозначение кого-нибудь как «троцкиста» или «врага народа» выполняет по отношению к читателю роль красной тряпки[276] и привлекает его внимание.

Особенно отчетливо можно наблюдать это явление в конце изучаемого периода, когда обвинения становятся все более и более туманными. В некоторых письмах обвинение в «троцкизме» представлено уже не как определенный факт, но скорее как логическое следствие тех обстоятельств, о которых рассказывает автор. Один из них сначала описывает все отрицательные поступки того, на кого он пишет свой донос (неуважение к советскому государству, хищение имущества, злоупотребление властью), а затем заключает:

«Мое глубокое убеждение, что Б. пройдоха, жулик и карьерист. Он безусловно чуждый элемент в партии и ему не должно быть места в нашей партии. Говорят, что он троцкист. Я не имею данных, чтобы утверждать или отрицать эти слухи, но, что Б. — жулик, это не подлежит ни малейшему сомнению»{814}.

Довод о «троцкизме» появляется в конце письма, как последний удар, завершающий всю серию доказательств дополнительным сомнением. Это уже не собственно обвинение, но скорее украшенный дротик, бандерилья, этот довод используется, чтобы окончательно убедить читателя.

Советские люди воспринимают и воспроизводят «рабочую лексику» власти, но они также подхватывают формулы из значимых официальных текстов. Например, слово «карьерист», употребленное в приведенной выше цитате, приобрело популярность с января 1938 года, после опубликования резолюции пленума Центрального Комитета, на котором объектом разоблачения стали «отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии»{815}.

Еще одну формулировку, получившую распространение в связи с чисткой 1933 года («использовать партбилет для своих личных целей»), применяет автор следующего письма:

«Познакомился я с ним <…> летом 1935 года, когда я был послан Главнефтью в Саратов и в Вольск для очистки эмульсионной нефти и превращения ее в годное топливо. Первоначально впечатление о Б. Создалось у меня такое, что передо мной честный, культурный и безкорыстный член партии, но постепенно я убедился в том, что передо мной жулик и проходимец, который проник в партию для того, чтобы использовать партбилет для своих личных корыстных целей»{816}.

И все же связывать употребление этих выражений только со стратегиями написания доноса было бы ошибочным преувеличением. У советских людей на самом деле не было иных слов, чтобы говорить о своих проблемах, чем те, что давала им власть. С. Коткин{817}очень тонко и точно применил выражение «speaking Bolshevik»[277]. Следуя этой же логике, сигналы строятся вокруг «большевизмов»[278], выражений, присущих именно этой эпохе и, помимо этого, языку большевиков.

Если вернуться к списку «бесчестящих именований», то обнаруживается, что по большей части — это слова, совсем «свежие» для русского языка. В этом можно убедиться, если сравнить толкование некоторых из них в дореволюционном словаре, таком как словарь Даля{818}, и в словаре сталинского периода, составленном Ушаковым{819}.[279] Редко какие слова в конце XIX века имели тот же смысл, какой им придавали в 1930-е годы советская власть и авторы доносов[280]: регулярно используемое в последних слово «безобразие» («беспорядок, бесчинство, неизвестно что») ранее означало только уродство, физический недостаток. Появляются и другие выражения: головотяпство, бюрократизм, хулиганство. Для обозначения болезненных проблем используются, таким образом, слова по большей части недавние. Дискурс доносительства, следовательно, замкнут сам на себя, факты и слова в нем самодостаточны.

Чтобы добиться удовлетворения своих просьб и требований, советские люди широко прибегают к тем инструментам, которые им предлагает власть. С этой точки зрения, особую важность имеет сама форма письма. Обвинения в адрес конкретных людей явно следуют пожеланиям власти дать каждому нарушению имя. Философия государства и вера в вездесущность внутреннего врага, которые власть старается распространить, несомненно, находят свой отклик. Некоторые письма служат тому доказательством как раз благодаря своему простодушию. Вера, пусть и смутная, во вредительство как причину неудач советской экономики лежит в основе многих доносов. Рабочий из Иванова, который пишет Молотову в конце 1937 года по поводу помещения изображения Ленина на новых банкнотах, считает это, как мы видели «делом рук врага».{820}

И все же очень часто — применительно к целому ряду сигналов о плохой работе — мы имеем дело именно с выбором. Ничто не мешает пишущим ограничиться техническими замечаниями. Хоть и редко, но все же авторы отмечают тщетность поиска «козлов отпущения»:

«Занималась и Горпрокуратура по нашей надстройке и теми безобразиями что было отмечено раньше в коммуне по нашему дому но ограничились верно только тем что инженера Крайкомстроя Баренбаума привлекают к ответственности по 111 ст. УК от чего нам нелегче, результатов невидим»{821}.

Мы показываем «сконструированность» сигналов, но не намерены судить о степени коварства их авторов, которые более или менее сознательно пользуются этими «маленькими хитростями», чтобы достичь своей цели. Обращаясь к определенным темам и используя определенные формулировки, они в значительной мере заботятся о действенности своих писем. Надо быть прочитанным и побудить власть действовать. Существует некая маскировка, которая используется, чтобы скрыть истинные мотивы доноса. Ограничиться только буквальным смыслом сигналов небезопасно: обвинения способ представить себя, но также и другого — все это не нейтрально. Эти особенности заставляют задуматься над природой сигнала, над «умолчанием»: в чем его смысл? Зачем он подается? Каковы причины подачи сигнала и мотивы тех, кто спешит предупредить?

ГЛАВА 14.

Зачем доносительство нужно населению?

Сталинский режим предлагает советским людям механизм для выражения недовольства. Стремясь избежать чрезмерной жесткости, власть тем не менее определяет основные характеристики этого механизма и указывает цели. Население в массовом порядке откликается на это предложение. Какой же смысл придавали советские люди своему поступку, направляя свой «сигнал»? Задать этот вопрос означает задуматься над мотивами тех, кто это делал. Еще раз подчеркнем: в наши задачи не входит рассуждать в терминах «заинтересованного» и «незаинтересованного» доносительства. Сам поступок предполагает взаимную договоренность корреспондента и адресата: принципиально важно не показаться напрямую заинтересованным в осуществляемом насилии. Поэтому, размышляя о значении исследуемого явления для населения, мы не будем рассматривать ситуацию под этим углом зрения. Скорее речь идет о том, чтобы изучить, как соотносятся задачи власти и те, что ставят перед собой авторы разоблачительных писем. Ограничиваются ли советские люди выполнением запроса власти? В какой мере выстроенная властью система используется населением для решения собственных задач?

Сводить счеты

Система, порождающая насилие, неизбежно привлекает не слишком щепетильных мужчин и женщин, находящих с ее помощью возможность свести личные счеты, отделаться от соперника или неудобного человека. Поэтому невозможно говорить о доносительстве, не упоминая самого частого побудительного мотива: зависти и ненависти. Подобные побуждения, очевидно, являются одной из причин, объясняющих распространенность практики доносительства среди советских людей. Парадоксальным образом именно такие побуждения труднее всего выявить: как мы видели, авторы доносов, конечно же, никогда не упоминают о соображениях подобного рода. Выражения могут быть крайне жесткими:

«Таких людей не только из партии и производства, но из СССР нужно гнать в шею»{822}.

«Пора с этой пособницей врагов покончить раз и навсегда»{823}.

Тем не менее мотив мести как таковой никогда не присутствует в сигналах.

Чтобы попытаться оценить значимость таких писем в общем потоке доносов, необходимо исследовать взаимоотношения между доносящими и теми, на кого доносят. Именно эти взаимоотношения являются специфичными для советских сигналов. Случаи, когда эти два актора совершенно не знакомы друг с другом, встречаются крайне редко. Среди исследованных нами писем имеется лишь один относительно достоверный пример: некий писатель сообщает в ОГПУ о молодом человеке, который каждый день проходит у него под окнами и вызывает подозрение, что он спекулянт{824}. Но это еще и особый случай, так как письмо направлено в политическую полицию. Отсутствие знакомства, столь характерное для доносительства во Франции в период оккупации{825} и в фашистской Италии{826}, совершенно не свойственно СССР. Как раз наоборот, при доносе оба главных актора обычно хорошо знают друг друга. Их встречи иногда случайны, но чаще происходят регулярно. Это могут быть семейные связи, дружба или соседство, но, похоже, большинство доносов относится к сфере профессиональных отношений. Многие из действующих лиц являются настоящими или бывшими коллегами по работе, другие имели возможность общаться друг с другом во время какой-нибудь командировки. Сведения об этом совсем не обязательно даются открытым текстом. Тем не менее тщательный анализ того, что сообщает доносящий, доказывает, что речь может идти только о коллегах по работе, подчиненных или о профессиональных знакомствах.

Порой можно встретить случаи звериной ярости, которую трудно объяснить чем-либо иным, кроме давно выношенной ненависти. Таково, например, отношение одного комсомольца к редактору комсомольской газеты Саратова, на которого молодой человек пишет донос 13 мая 1937 года. Они познакомились в 1933 году в Ленинградском отделении издательства газеты «Правда». В том же году во время партийной чистки человек, на кого донос написан, был исключен из партии. Ему все же удалось восстановиться, и он стал комсомольским пропагандистом на заводе имени Кирова. Доносящий, случайно оказавшийся на том же заводе, в первый раз «сигнализировал» о нем в 1935 году, но безуспешно. В 1937 году комсомолец узнал, что объект его интереса был назначен в Саратов и снова пишет в ЦК разоблачительное письмо{827}.

В Саратове, в марте 1937 года директор некоего завода вспомнил, как в конце января 1930 года его унизил представитель Центрального Комитета. Этот последний поддержал одного из заместителей директора, интриговавшего против начальника:

«Почему т. П. очутился и пошел в кабинет к правому оппортунисту Я. работавшему вместе с ним в московской организации?»

Дело в том, уточняет автор письма, что они были знакомы еще по университету. Он заключает:

«Об этой тесной связи не поздно и необходимо разобраться. Доказано, что партия и органы НКВД находили врагов народа на таких местах, так ловко маскировавшихся и прикрывавшихся, что с трудом иной раз и поверишь. Я даже не успел выяснить как попал т. П.В. кабинет к заместитель Я., а не так, как требуется — к директору предприятия? Думаю, что была переписка Я. с т. П. и вероятно, встретил его на вокзале и привез его к себе.

<…>

Мое искреннее большевистское и партийное желание, чтобы после расследования этого, моего заявления, чтобы П. остался нашим. Меньше одним врагом — для партии нашей лучше»{828}

В Нижнем в сентябре 1928 года, с задержкой почти на десять лет, некий помощник командира Красной армии решает разоблачить «ярого меньшевика». Они познакомились в 1914–1915 годах когда работали вместе на одном из заводов в Риге{829}. Автор письма помнит своего тогдашнего сослуживца как «специалиста по передаче рабочих разговоров», на нем лежит ответственность за многие увольнения. Автор письма даже обвиняет его, признавая, впрочем, что не имеет никаких доказательств того, что этот человек был «информатором охранки временного правительства. (Данных не имею, но больше чем предпологаю)»:

«Воспользовавшись отпуском, первый раз за всю службу, невольно выбрал себе место отпуска гор. Н-Новгород специально посмотреть на наши достижения в своем родном заводе и не смотря на ряд достижений, вплоть до полного переоборудования завода новыми машинами, увеличением производительности и прочее все таки не могу мириться с данным явлением, что прежний мерзавец теперь стал мастером, а не выгнан куда подобным “дельцам” место».

И хотя доносчик пишет исключительно о принципах, можно предположить, что и здесь речь идет о мести. Перекрестные доносы бывших супругов, о которых мы говорили выше, вписываются в ту же логику. Использование механизма государственного насилия для сведения личных счетов, к сожалению, является обыденным делом в большинстве репрессивных режимов. Во всяком случае, письма эти направляются не куда попало. В обществе, где продукты питания, а также жилье были тесно связаны с работой, выжить соперника с его места могло значить довольно много, и со стороны кажется, что для этого письмо следовало направлять в бюро жалоб. Но такое происходит редко: сталинское общество предлагает целый ряд более скорых путей решения подобных конфликтов. Главным адресатом писем являлась политическая полиция. Слишком уж сложен и хитер должен бы быть расчет, чтобы автор доноса обратился куда-либо еще, кроме главного источника насилия в стране. Видные деятели партии — как на местном, так и на национальном уровне — также являются привилегированным адресатами подобной корреспонденции.

Доносительство является также способом решения конфликтов внутри одной и той же службы. С его помощью снимают накопившееся напряжение. Можно вспомнить крик облегчения («Настал, наконец, день, когда я могу рассказать, что творится в коллективе»), вырвавшийся у одной из сотрудниц «Правды», которая обратилась в ждановскую комиссию. Представился подходящий случай, чтобы отомстить за пережитое унижение, что и подтолкнуло, вероятно, эту комсомолку написать о взаимоотношениях своих бывших начальника и коллеги — секретарши:

«С 1928 г. работала секретаря т. Нач. отдела приема и увольнения НКПС[281] Антипова, который в последствии оказался врагом народа.

Первое время Антипов ко мне относился сравнительно не плохо. Но потом, когда была взята второй работникой И.В. и когда я не раз стала замечать неправильным поведением Антипова и И., между мной и Антиповым создалось исключительно тяжелые взаимоотношения.

<…> Зачастую когда я к нему заходила с почтой он говорил: “мне некогда” В то время как с И. через несколько минут он разбирал ту же самую почту чуть ли не по нескольку часов!»{830},[282]

В других случаях подробности, приведенные в письме, доказывают, что материал для доноса могла дать только совместная работа: два человека, которые пишут донос на бывшего второго секретаря Ленинского района Москвы{831}, также принадлежат, по-видимому, к этой организации, вероятно, работали с ним, хотя и не говорят об этом. Авторы приводят множество точных подробностей о порядке работы различных районных органов власти и, главное, они осведомлены о том, что комитет получил некоторое количество доносов, которые «не разбирали».

Целая прослойка руководителей среднего звена также использует возможность «сигнализировать», чтобы показать свою власть. Один из членов ЦИК отказывается оплачивать свой проезд в трамвае, аргументируя это как раз тем, что он является членом этой организации. Напряжение достигло такой степени, что контролер пожаловался на это в Центральный исполнительный комитет. Одновременно, член ЦИК направляет угрожающее письмо:

«Мне трудно объяснить чем был вызван такой хулиганский поступок со стороны гражданина Н., я только могу сказать что он мне напомнил Июльские дни 1918 года, пропаганду оголтелого черносотенца. Этот гражданин заслуживает тщательной проверки его социального положения»{832}.

Защитить себя

Существует категория писем, по форме близкая к тем, которые мы только что рассмотрели. В них больше от собственно доноса, датированы они 1937–1938 годами и продиктованы другими соображениями. Желание отомстить здесь не главное. В течение короткого периода в годы «Большого террора» основным фактором расширения практики доносительства является страх. Обвинение в связях с врагами народа получает широкое распространение, и тем самым все оказываются под угрозой оказаться вне общества. Хуже того, постоянно встречается обвинение в недоносительстве, сокрытии. Для многих известие об аресте кого-то из близких — основание для серьезной тревоги.

«Я позволила себе написать Вам в самую тяжелую и горестную минуту моей жизни.

Первый раз я глубоко провинилась перед партией, не проявив большевисткой бдительности в деле с отцом моего мужа. Я не воспротивилась проживаний в течение более месяца (с 22 января по 5 марта 1937 г.) в нашей квартире отца мужа <…>, которого я до этого не знала и который в течение длительного времени проживал за границей, а ныне (24 июля 37 г.) арестован Н.К.В.Д.

Я также оказала содействие в покупке для него путевки в подмосковный санаторий через местком Управл. Делами (старик лежал с грудной жабой).

Делая это, я никак не думала, что этот глубокый старик (66 лет) окажется врагом.

О всех этих ошибках я, ничего не скрывая, рассказала парткому, но мне не поверили, обвинили в неискреннности и вынесли решение исключить из партии…»{833}

Эта корреспондентка Молотова, похоже, сожалеет, что не написала раньше. Нет сомнений, многим подобные колебания были совершенно неведомы. Разоблачения такого типа, конечно же, имеют особый характер. Они касаются главным образом политических вопросов и чаще всего следуют за падением кого-то из партийного руководства. Такое падение, как правило, вызывает целую серию разоблачений со стороны тех, кому нужно от него отмежеваться, или тех, кто желает потопить его ближайших сотрудников. Так происходит в Саратове и Горьком после арестов первых секретарей областных комитетов партии — Криницкого и Прамнэка. Эти доносы продиктованы в большей степени инстинктом самосохранения, чем какими-либо другими соображениями, которые мы могли предположить. Кто-то лишь осыпает оскорблениями недавно падшего с тем, чтобы более решительно от него отмежеваться:

«Зная, что Вы очень заняты, решил написать несколько слов. За эти 7 дней, что живу в Москве, я пережил больше, чем за всю свою жизнь.

Эта самая подлая, страшная и хитрая гадюка — Прамнэк заставляет теперь продумывать всю свою жизнь. Я, безусловно, виноват перед партией, лично перед тов. Сталиным, что как слепой котенок безоговорочно верил этой гадюке в образе человека — Прамнэк. Мне и в голову никогда не приходило, что такой человек [может] оказатъся предателем родины, партии. За это теперь заслуженно расплачиваюсь. Но я одно могу сказать, что в личной жизни с ним не был связан, на дачах у него не бывал, на квартире тоже, проводы были, когда он уезжал, меня не приглашали…»{834},[283]

Другие пользуются удобным случаем для нападок. Так, в частности, происходит во время чисток в комсомоле в 1937 году. Как мы видели, спасение собственной жизни было тогда вопросом времени.

«Сегодня 26/VI–37 г. Мне стало известно, что органами НКВД арестованы как враги Народа РУМЯНЦЕВ, РАКИТОВ и др.

Считаю своим долгом сообщить, что с этими людьми б. пом. нач. Политуправления НКПС Ч. имел тесную связь. <…>

Кроме этого Ч. часто звонил и был связан с некием Д. Кем и где он работает сказать не могу, но очевидно это тоже один из его друзей по Смоленску»{835}.

Это письмо, быть может, всего лишь попытка отомстить, с этим мы уже встречались. Но два дня спустя доноситель отправляет еще одно:

«В дополнение в первой записке, которую я написал на Ваше имя, считаю необходимым добавить следующее.

Для меня сейчас ясно одно, что Ч., находясь в НКПС на ответственнейшей работе, оказался в лачере врагов и мы, комсомольские работники, и в частности я, работая с ним рядом — этого не заметили.

Прошу верить в искренность моего заявления, потому что я чувствую на себе большой груз вины и я хочу честной работой оправдать и в дальнейшей великое звание члена Ленинско-Сталинской партии большевиков»{836}

Если первое письмо совсем не обязательно продиктовано страхом перед исключением из партии, то второе не вызывает сомнений. Третья страница послания содержит список лиц, с которыми имел дело Ч.И. все же эти письма составляют особую группу. Прежде всего они очень ограничены во времени, кроме того, их адресаты — вполне определенные инстанции приема доносов: партия, крупные деятели или политическая полиция. Письма, направляемые в бюро жалоб, никак не связаны с побуждениями подобного типа.

Итак, зависть, страх и месть объясняют появление многих писем, но не всех. Было бы упрощением видеть в успехах доносительства в тридцатые годы лишь свидетельство использования системы в личных целях.

Защитить свои права

Желание навредить и отомстить отчетливо видно во многих письмах, но мотивы пишущих часто бывают более сложными. Молодая служащая, уволенная из Народного комиссариата юстиции, жалуется на помощника прокурора республики Белоруссия:

«…вдруг в начале текущего года случилось одно событие, совершенно, как будто невинного характера, но которое исковеркало мою веру в пролетарскую справедливость: Пом. Прокурора Республики К. женился на моей подруге, с которой я совместно жила в хорошей комнате в самом центре города. Эта комната ему понравилась, и вот отсюда все пошло»{837}.

Мы видим двойственность этой жалобы. Она носит личный характер и вполне может иметь личные причины, связанные с не известной нам в подробностях жизнью в коммунальной квартире. Но главный упрек касается именно злоупотребления властью: автор письма объясняет свое увольнение происками помощника прокурора. Эта мысль здесь главная. Многие советские люди используют систему, если не для того, чтобы усовершенствовать государство, то, во всяком случае, для того, чтобы улучшить свои личные обстоятельства.

Не вызывает сомнений, что в центре интересующего нас явления находятся профессиональные связи, при этом в основном речь идет об отношениях подчинения. Коллеги по работе составляют относительно небольшую часть тех, на кого доносят. Колхозники скорее будут «разоблачать» своего председателя, рабочий — «писать» на своего бригадира. Таким образом, значительная часть населения использует механизм доносительства как средство выражения социального недовольства: это либо отдельный человек, лишенный, как правило, всякой защиты перед лицом какого-нибудь всесильного бюрократа, или рабочие, на которых давит руководство предприятия.

Грубость и безграничная власть мелких начальников были, как представляется, мощным стимулом к доносительству. Так, мы обратили внимание на частоту, с которой встречается слово «отношение» в соединении с многочисленными определениями, такими как «бюрократическое», «возмутительное», «оскорбительное» или «хамское».

В отличие от бесчестящих эпитетов, которые нам пришлось изучать в предыдущей главе, это слово в меньшей степени подвержено колебаниям во времени. Оно встречается с частотой от 0,3 до 0,5 в каждом письме почти во все годы, которых касается наше исследование (исключение составляют 1932 и 1934). Лексические поля, связанные с моральным насилием, также весьма развиты, часто присутствуют такие слова как «издеваться» и «грубить».

Конечно же, это лексика, к которой прибегает власть в своих рассуждениях о государственной реформе. И все же эти слова, похоже, свидетельствуют о хроническом неблагополучии. Жажда уважения, мысль, что государство должно выполнять свою функцию по отношению к классам, являющимся основой режима, по-видимому, глубоко засели в головах советских людей. Многие из них используют сигналы как средство отстоять свои интересы.

Сигнал — не обязательно средство борьбы с вышестоящими, с его помощью пытаются также заявить о своих правах. Так, группа шахтеров обращается в Бюро жалоб Донецкой области, чтобы сообщить о многочисленных нарушениях трудового законодательства: шахтеров бьют бригадиры, будущим матерям не дают декретный отпуск[284] (одна из рабочих, по их словам, даже родила на шахте!). Ответственных арестовали и отдали под суд{838}. В Горьком рабочие, строившие железную дорогу, в 1933 году пишут о плохом качестве продуктов питания{839} и об их нехватке. Другие рабочие жалуются на условия своего труда:

«Мы рабочия слесаря конвенции в количестве 12 человек работем на холоде по ремонту вогонов, и подаче воды в класныя вогоны, промачиваем водой свою обувь и одежду в сиром виде продолжаем работатс на вогоне, не однократно обращались к администрации о выдаче спецодежды, которая положеная согласно колдоговора полушубка и валенный сопоги. но Администрация не обращает внимание одновременно заявляем о не выплате за ноябр [зачеркнуто] и Декабрь м-ц зарплату…»{840}

Часто таким способом оспаривают незаконные увольнения. Повара, уволенные из столовой, «пишут» на своего бывшего директора, обвиняя его в хищениях продуктов. По их словам, увольнение связано с тем, что они начали протестовать против подобных действий{841}.

Внешняя форма писем, часто резкая, и их характерный язык порождены повседневной жизнью в сталинском СССР, которая и составляет основу доносительства. Достаточно вспомнить, насколько часто и постоянно — на протяжении всего исследуемого периода — в письмах возникает тема пьянства. Письма советских людей, порой трогательные и всегда внушающие ужас, описывают советскую реальность в самых черных красках: незаконные увольнения; проблемы с квартирами (ремонт, строительство, владение) — прежде всего непосредственно в Горьком; трудности со снабжением продуктами питания (хищения, черный рынок, голод); проблемы образования; невыносимые условия жизни (ветхость помещений, жизнь в коммуналках, плохое питание); проблемы с налогами, особенно в деревне (принудительная сдача зерна, натуральный налог) или злоупотребление властью[285] (сексуальные домогательства и изнасилования, навязывание неправильных решений, насилие). Темы, по которым сортируют письма службы их приема и обработки[286], отражают главным образом именно эту сторону доносительства{842}.

Принятие в 1936 году Конституции СССР рождает у многих советских людей ощущение, что у них есть права. И, следовательно, растет поток писем. За продиктованными ситуацией ссылками на конституцию нельзя не увидеть, что все эти письма посвящены выявлению расхождений между речами власти и реальностью. Именно этот зазор и побудил, похоже, написать автора этого письма:

«…я прошу прекратит это бизобразия в дальнейшем нам работать не возможно неужели все члены партии на это только и способные конституция говорит что женщина равна как мужчина а у Н. наоборот»{843}!

Эта сотрудница «дез-станции» Ленинского района Горького жалуется, что стала жертвой сексуальных домогательств. Свое заявление она обосновывает требованием защитить права женщин. Можно встретить и весьма жесткие по отношению к режиму замечания, как в этом письме пожилого жителя Воронежской области.

«Вот я осмеливаюсь попросить Вас великий наш вождь и товарищ Михаил Иванович Калинин — новый закон сталинскую Конституцию мы читаем газету, а не понимаем основанье закона. Статья 124 — граждане РСФСР имеют право на материальное обеспечение в старости. Затем Статья 128 — в целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь, свобода отправления религиозных культов и вот за это у нас идет волнение между народом — верующие люди желают служить в церкви, а председатель сельсовета Я. Без общего собрания отобрал ключи от церкви и уничтожает ценные вещи <…>

Я думаю, что наш сельсовет должен соблюдать и подчиниться закону новой сталинской конституции. А может быть и ошибаюсь. У них власть на местах, сельский сОвет не подчиняется никому»{844}.

Официально заявленные властью ценности — вот то, к чему апеллируют в своих письмах советские граждане. На конституцию же ссылается и этот грек с Кавказа, жалующийся, что стал жертвой расизма:

«Встретив меня в Конторе отделения в присуствии рабочий начал ругать и оскарблять меня. Он называл меня “Завоеваным греком”, угрожая — “всех греков выживу из отделения”.

Он напоминал о любви Екатерины к грекам и т. п. Этого я не знаю, любовь Екатерины для меня не известна.

Я гражданин СССР, читал я доклад товарища Сталина о новой конституции и знаю новую Сталинскую конституцию, там нетак говорится о расах и национальностиях.

Я обращаюсь к вам с просьбой принять соответствующие меры в защиту попираемых моих достоинств гражданина СССР»{845}.

Чаще всего авторы считают, что причиной расхождений между теорией и практикой, о которых они пишут, являются сбои в работе системы. Для них, по крайней мере формально, речь идет об исключении, а не о правиле. Однако кое-кто, более отчаявшийся или более трезво мыслящий, как писатель А. Виноградов, решается указать пальцем на непоследовательность сталинской системы:

«В стране существует Великая Сталинская Конституция. Здоровая в целом страна охраняется замечательной Красной Армией. Но у нас существует печать, где гнездятся кучи пустословов с аллилуйными словесами и восклицательными знаками и тысячи клеветников репортеров с юрконсултами их защищающими, тысячи редакторов паразитирующих на теле здоровых рукописей и превращающих труд писателей в похабную труху и гнилую плесень»{846}

Но, выявляя и выделяя сбои в работе системы, советские люди, по сути дела, в значительной мере разоблачают сами принципы функционирования режима.

Разоблачают «гости»

Это неосознанное разоблачение реальности советской жизни особенно отчетливо заметно в очень специфической категории писем — тех, что написаны бывшими жителями деревни, получившими образование в городе (в партийных школах[287] или просто рабочих, оказавшихся под влиянием государственной пропаганды). Возвращаясь к себе в деревню, они бывали потрясены несоответствием того, что им внушали, и реальной жизни. Они болезненнее других относятся к компромиссам повседневного существования и разоблачают кулаков, «засоряющих» колхозы{847}. Но еще чаще они пишут о том, как работают местные власти.

«Письмо

Прежде всего, я должен извинится за свое письмо, но я был вынужден сделать это, т. к. иного исхода я не нашел.

То ли я не выдержаный чл/п не зная устава, толи слишком смел. Но всеже надеюсь, что губ. ком прочитав мое письмо ни осудит меня, а на оборот: примит соответствующим меры, по всему ниже изложенному в этом письме, уезжая в отпуск в деревню с 18/УП-с.г. нам как отпускникам было поручено провести там кое какую работу. Тем более, мне как чл./п. кроме агитационной работы стали боевой задачи выявить какия имеются недостатки, и провести организационную раб. по вовлечению в ряди ВКП(б) и ВЛКСМ и оказать им в этом кое какое содействие в смысле культурного развития. Прежде всего, мне пришлось выявить из частные беседы целый ряд недовольства крестьян, на наши местные органы укомы и волкомы в том числе уика и вика по сергаческому уц. и крутецкой вол. не довольства следующее что местные органы саботируют в своем работе нарушают постановления пленумов ЦК. и ЦК.К. и не выполняют тех директив которые стоят главным образом перед партийными организациями»{848}.

Во время коллективизации удивление «гостей» звучит порой совершенно наивно:

«Я только приехал и меня поразило многое 1 — в нашей деревни и других поблиску нет ни красных уголков ни библиотек. 2 — районные руководители совершенно никакой культурно воспитательной работы ниведут. 3 — зделано расслоение между членами колхоза, бедноту от средняка и дела довели до того что средняков не стали приглашать на собрания и закончилась тем что средняки все вышли из колхоза…»

Ответственность за нарушения, о которых идет речь, естественно, возлагается на местное партийное руководство и администрацию{849}. И все же нет ничего удивительного в том, что констатирует этот рабочий из подмосковного Подольска. Как раз наоборот, речь идет о самых обычных для советской деревни проблемах. Удивление «гостей», их взгляд «извне» на то, что они видят, — один из самых лучших источников сведений о положении дел в советской деревне.

«Соли нет хорошей — пустячного предмета. Немолотая, комьями, только для скота. Мыла простого нет больше месяца. Подметок — необходимого товара для крестьянина нет. Имеется только 3 носовых платка и 10 пар наляных серых сапог да половина полки вина. Вот — деревенский кооператив».{850}

Письмо-заявление в таких случаях вызвано невозможностью представить, что в политике, проводимой сталинской властью, имеются изъяны или ошибки. Причина такой позиции — не только в обязательствах (авторы писем совершенно определенно являются открытыми сторонниками режима, об этом свидетельствуют и их слова, и их биографии), ее природа в данном случае психологическая: «Расширение или сужение спектра причин, признаваемых как способные породить болезнь, определяет позицию людей по отношению к возможности вмешательства или лечения»{851}. Это рассуждение Джованни Леви по поводу веры в силу колдуна в XVII веке, представляется нам очень поучительным применительно к СССР тридцатых годов. Задача советской пропаганды в этот период как раз состоит в том, чтобы максимально сузить спектр факторов, «признаваемых как способные породить» нарушения в функционировании экономики или общества. В нормальное время эти нарушения объяснили бы неправильным выбором, сделанным правящей партией, или, например, недостатком ресурсов.

Настойчивое подтверждение правильности линии партии, теория «обострения классовой борьбы», громкие процессы — все это имеет единственную цель: заставить поверить, что причиной всего того, что не ладится в стране, являются преступные действия кучки врагов, готовых на все ради достижения своей цели. Жесткое подавление выступлений оппозиции, которая в конце двадцатых годов пыталась предложить другой путь, ликвидировало последнюю возможность расширить спектр точек зрения. Оппозиционные течения были подавлены не во имя торжества одной идеи над другой, но во имя торжества истины над заблуждением. Троцкизм не был возможным путем, по которому не пошли, это была ошибка. В этих условиях, если партия права, и генеральная линия верна, почему столь ужасны жилищные условия? Почему ломаются станки? Почему так много брака? С того момента, как все убеждены в факте саботажа, нужно найти тех, кто является врагами. Надо их разоблачить и, следовательно, о них сообщить.

Эта картина мира получает распространение в обществе и в значительной степени объясняет масштабность доносительства. Сталкиваясь с нищетой и насилием, некоторые советские люди не могут представить себе иного объяснения, чем желание навредить, присущее целому промежуточному слою чиновников, которые на самом деле чаще всего являются лишь усердными исполнителями политического замысла, оказавшегося выше их разумения.

Конечно же, население Советского Союза использует те инструменты, которые ему предлагает власть. Но нелегко определить, что именно движет доносящими. Для значительной части советских людей написать власти — это способ добиться решения личных проблем. Сообщение и разоблачение, ставшее доносом, может помочь устранить соперника, отомстить за оскорбление, отвоевать немного места в коммунальной квартире. Но, как нам представляется, доносительство в СССР — это прежде всего инструмент предъявления социальных запросов: очень часто вопрос стоит о получении того, на что, как полагают люди, они имеют право. Иногда речь идет о проявлении социальной озлобленности: донос определенной общественной направленности, который позволяет отомстить не просто отдельному человеку, но вышестоящему лицу. Социальные портреты доносителей, которые мы анализировали выше, подтверждают, что столь широкое распространение практики доносов — симптом очевидного неблагополучия в обществе. Обобщая, можно сказать, что в письмах очень часто разоблачается СССР и его функционирование как государства. Нужда, насилие и неуважение являются естественной питательной средой для сигналов сталинской эпохи. Население, следовательно, не только и не столько отвечает на запрос власти, сколько использует систему в своих, хорошо понятных интересах. Несмотря на риторические формулы, представляется, что гражданин, пишущий власти, не очень часто делает это из «чувства долга». Реформирование государства значит для него меньше, чем удовлетворение личных или социо-профессиональных потребностей. Но все же в письмах, как правило, используются формы и темы, указанные руководителями страны. Именно неожиданное совпадение этих двух интересов и объясняет размах явления: государство получает сведения, которые позволяют ему добиться поставленных целей, население — средство для выражения недовольства. Даже не сознавая этого, оно может сказать о своих страданиях, своих проблемах, своих тревогах. Оно может также сводить счеты, ранить и убивать.

ГЛАВА 15.

Какие «результаты»?

Когда газеты или официальные инстанции говорят о мерах, принятых после расследования сигналов, они используют слово «результат». То же слово часто употребляют авторы, завершая свои письма:

«Заканчивая свое сообщение я еще раз убедительно прошу выслать представителя из центра для выявление всех указанных мной ненормальностей и только тогда кончатся мои мучение и маринование меня и моей семьи. Собщите о результатах принятых вами мер»{852}.

Обратившимся к власти не терпится узнать, как «сработало» их письмо. Мы видели, что авторы, за немногим исключением, не были анонимными. Подавляющее большинство из них (девять из десяти) подписывали письма, и, более того, указывали свой адрес. Они надеялись таким способом быть в курсе расследования и его результатам. Речь идет не просто о нездоровом любопытстве. Внимание к последствиям сигнала — и с одной, и с другой стороны системы — вполне логично: информирование власти, каким бы оно ни было, имеет смысл, только если оно эффективно. Тот, кто пишет, должен заставить государственные структуры действовать: либо в свою пользу, либо против того, на кого жалуются. В этом, например, и состоит смысл рубрики «результаты» в правдинских «Листках РКИ». Какова же была эффективность аппарата по обработке обращений и в более общем плане — самих обращений? Какие меры принимались? Какие они имели последствия?

Увы, источники, которыми мы располагаем, не позволяют нам развернуто ответить на эти вопросы и в полной мере оценить объективные последствия доносительства. Первая трудность связана с материалами, хранящимися в архивах: лишь в небольшом числе случаев нам известны выводы расследования и принятые меры, если они были приняты. Но проблема коренится глубже. Уже в тридцатые годы сами работавшие с сигналами населения службы с трудом могли представить точный отчет о мерах, принятых по следам обращений. Свидетельство тому — следующее описание 1935 года, касающееся Наркомата земледелия:

«Зачисления дел в группу законченных произвольны и безответственны, во многих случаях совершенно неясно, почему и кем дело направлено в группу законченных, т. к. никаких заключений и пометок нет; в других случаях, хотя и есть пометка консультанта, что дело закончено (пометок Зав. Приемной, который собственно только и вправе направлять дела в архив, — на карточках нет), однако, не указана дата окончания дела и конечный результат, есть случаи, когда дело признается законченным только потому, что от учреждения, куда направлена жалоба, имеется сообщение о получении этим учреждением направленной из НКЗ жалобы.

Так, повыборочная проверка показала, что из 137 дел, числящихся законченным по Горьковскому краю, только на 12 карточках имеется виза консультантов и указан срок окончания дела, в 78 случаях все оформление законченности дела заключается в подчеркивании графы “окончено”, в 47 случаях даже и такой отметки нет и никому неизвестно, почему эти карточки и, следовательно, дела находяся в архиве. В части результатов оконченных дел, такая же безответственность и неразбериха. Так, по тем же 137 делам отметки “отказано” имеются на 13 карточках, отметки “удовлетворено” на 5, отметка “дано раз'яснение” на 29, на остальных же 90 карточках нет отметок и никто не знает, чем же расследование этих жалоб закончилось»{853}.

Это в еще большей мере делает уязвимыми выводы, которые мы здесь предлагаем. Чтобы сделать их, мы располагаем информацией двух типов: статистическими данными, представленными самими службами приема, и тем небольшим количеством конкретных фактов, которые можно установить по сохранившимся делам.

Отчеты, регулярно составлявшиеся бюро жалоб или многочисленными секретариатами, всегда подводят итоги расследования фактов, содержащихся в письмах граждан. Но эти данные крайне неточны. Подавляющее большинство писем распределено по самым общим, конкретно ничего не значащим категориям, и понять, какое же было принято решение чрезвычайно трудно. Поэтому большую часть этих статистических данных использовать нельзя. В более 85% случаев, зафиксированных чиновниками Горьковского областного бюро жалоб для отчета на IV партийной конференции 1933 года{854}, «меры» были «приняты», но в чем они состояли — неизвестно. Введение такой неопределенной категории как «даны указания» делает практически невозможным понять, судьбу 2968 писем из 3178 (почти 94%!). В остальном речь идет о конкретных санкциях в каждом отдельном случае: от простого предупреждения до передачи дела в суд. Этот анализ на основе статистических сведений, кроме того, неизбежно будет фрагментарным, поскольку у нас вообще нет данных за достаточно длительный отрезок времени.

Другой важнейший источник — это дела, которыми мы располагаем, и выводы, что имеются в некоторых из них. В этом случае сведения опять неполные и, главное, разнородные: их характер во многом зависит от архивного фонда. Областные архивы с этой точки зрения заслуживают гораздо больше доверия, чем центральные. Дела из «Крестьянской газеты» или Политического управления Красной армии относительно укомплектованы и часто содержат окончательное решение, другие совсем не так полны (например, дела из Центральной контрольной комиссии содержат множество документов, касающихся процесса расследования, но мало — отражающих конечный результат). Наконец, отсутствие доступа к архивам политической полиции особенно сильно сказывается на качестве обсуждения этой стороны вопроса. Практически невозможно отследить дело, когда решение принимается не тем органом, который проводит расследование. Так, например, передача дела в НКВД совершенно не обязательно автоматически означает, что подозреваемый был арестован, а его арест не всегда означает расстрел. То же относится к лицам, чьи дела были «переданы в суд», их участь как правило, неизвестна.

Диапазон решений, которые принимали расследующие органы, чьи архивы доступны, достаточно широк. Если письму дали ход, первая опасность, которая ему грозит, — это затеряться в процессе бюрократической процедуры. Мы видели: громоздкая «почтовая кадриль» в целом очень плохо контролировалась из центра, который многие свои полномочия делегировал на места, и это мешало эффективно отслеживать дела. Систему — часто и многие — обвиняли в том, что письма начинают теряться с того момента, как их регистрируют. Они исчезают и в процессе работы с ними: множество писем-напоминаний из центра остаются без ответа. Такая судьба постигла письмо украинца, написавшего 8 июля 1937 года Калинину о действиях председателя исполнительного комитета своего района. Письмо было передано в Центральный исполнительный комитет Украины 11 августа 1937 года. Напоминания были высланы 11 октября, 23 ноября и 7 декабря. Отчаявшись получить ответ, дело закрыли, хотя в нем не было ни одного документа обвиняющего или оправдывающего того, о ком шла речь{855}! С такими случаями особенно часто сталуиваешься в центральных архивах. Отсутствие дополнительных данных не позволяет сказать, почему хоронили заявления: от того ли, что административные структуры, занимавшиеся приемом, плохо работали из-за перегруженности, или письмо было просто потеряно, или же мы имеем дело с доказательством того, что местная власть определенно хотела, чтобы дело было забыто.

Решения нет: поражение писавшего

Значительная часть дел сдается в архив после расследования, т. е. конкретных последствий обращение к власти не имеет. Причин может быть множество: обвинения сочтены не соответствующими действительности или недостаточными, просьба о восстановлении или помощи — необоснованной.

Наиболее распространенный случай: расследование дало отрицательный результат. Формулировка носит ритуальный характер: «факты не подтвердились». Документы, на которых основывается решение сдать дело в архив, редко выходят за пределы области: поэтому часто очень трудно узнать, стоит ли за ним тщательная проверка. В некоторых случаях, конечно же, мы располагаем длинным подробным отчетом о проведенном расследовании{856}. Но часто приходится удовлетворяться краткой стандартной формулой: «Бондарский райзо сообщает, что <…> пьянка так и другие факты указаные в заметке при расследовании не подтвердилось»{857}. Шейла Фитцпатрик основывается на статистике, опубликованной в «Крестьянской газете» в июле 1935 года. Из 764 поступивших писем, 110 сигналов оказались необоснованными (т. е. чуть меньше 15%){858}. Подобная средняя цифра представляется нам вполне допустимой. Но показатели очень сильно колеблются в зависимости от момента и инстанции, в которую попадают: в тех случаях, когда мы располагаем точными данными, необоснованные сообщения могут составлять до 23% общего числа жалоб, обработанных Горьковским областным бюро с июня по октябрь 1935 года{859}. Несмотря на публикацию материалов без предварительной проверки, как раз в печати процент таких случаев, по-видимому, самый низкий. Из первых 235 статей{860} в «Листках» «Правды», только о 5,5% из них говорится как о содержащих неточную информацию, то же относится к 1,5% из 268 газетных материалов, с которыми работала Горьковская городская РКИ в первом полугодии 1933 года{861}.

Но достоверность даже этого вида источников весьма относительна. Пишущие с легкостью нагромождают обвинения. Письма часто выражают глубокую озлобленность — личную или социальную — и содержат не одно обвинение либо направлены против нескольких человек. В отчетах о расследованиях, в полном согласии со сталинской идеей[288], что в доносах нужно различать правду и ложь, чаще всего делается попытка представить выводы отдельно по каждому пункту, указанному в сигнале{862}.[289] Поэтому из статистической сводки трудно узнать, что именно, какой факт является причиной отказа в удовлетворении. Иногда можно встретить такую специфическую категорию, как «частично подтвердились», но она не имеет всеобщего характера.

Неудача обращения не ограничивается этими случаями: причины, на которые ссылаются, чтобы не дать жалобе ходу, весьма многообразны. Часто случается, что факты, послужившие причиной обращения, подтвердились, но их сочли недостаточными для того, чтобы возмещать ущерб, применять санкции или начинать преследования… Речь может идти о делах прошлых, признанных «неактуальными» на момент расследования. Институты приема жалоб тратят на обработку писем так много времени, что проблемы, о которых идет речь, часто бывают решены лишь к моменту, когда инспектор приезжает на место. Подобное развитие событий является причиной многих решений о закрытии дела{863}, но далеко не всегда можно понять, является ли этот последующий отказ от первоначальных претензий добровольным, или «подсказанным», как в приводимом ниже примере:

«По существу заявления т. Г., таковой нами вызывался лично и в беседе с ним по затронутым им вопросам в его заявлении, он считает вопрос исчерпанным, в связи с тем, что он считает вопрос дальнейшего выяснения нецелесообразным, поскольку у него в то время создалось мнение в связи с создавшейся обстановкой вокруг разрешения Пензенских дел, а в настоящее время о таковых имеются решения ОблКК ВКП(б) и он считает вопрос исчерпанным. Подробности будут изложены в докладе который Вам будет выслан дополнительно в скором времени»{864}.

Кроме того, критерии, по которым дело закрывается, далеки от системности: инспекторам предоставлена реальная свобода действий, и они могут прекращать дело по самым разным основаниям. Так, одни и те же сведения в разные периоды могут по-разному оцениваться с точки зрения интереса, который они представляют. Сомнительное политическое прошлое, роковое в 1937 году, в 1935 было гораздо менее опасным. Основания для принятия решения далеко не всегда юридически выверены и научны. В итоге свою роль играют личные и профессиональные качества обвиняемого. Так, очень часто встречается характеристика «хороший работник», и такому человеку, несмотря на недостатки, описанные в сигнале и подтвердившиеся, удается избежать наказания — только благодаря тому, что он хорошо работает{865}.[290] В статье, опубликованной «Крестьянской газетой», рассказывается о почтальоне из Вадского района, который изобличает двух человек: председателя сельского совета и инструктора-пчеловода из районного земотдела. Обвинения стоят одно другого: первый обвиняется в том, что у него «большое прошлое», а именно: судимость за хищение имущества и грубость. Его упрекают также в злоупотреблении властью и неуместном поведении. Другой же, в прошлом торговец, представлен как «социально чуждый». Он был лишен гражданских прав и, по некоторым сведениям, был близок к эсерам. После тщательного расследования с ними обошлись совершенно по-разному: второго уволили, исключили из колхоза, а

«…в отношении Ц. Секретаря Ревезенского с/совета, снимать ни какой надобности нет, работает он не плохо. Никокой растраты как установлено нет а была растрата у продавца в кооперации за которую они привлечены к ответственности, и за халатность в этом привлекался в 1928 году и сам Ц., уроки из этого он извлек и работает честно, дело знает и этот вопрос проверялся не однократно. Автор заявления, является таким человеком что пишет всюду, что попадет под руку, и если вам нужна его характеристика о нем, может сказать предкомиссии по чистке в Ваде Залманова. Своей писаниной он только отнимает людей от работы»{866}

Объясняется ли подобное милосердие служебным статусом разоблачаемых, тем, что руководитель сельского совета естественным образом лучше защищен своими связями? Во всяком случае, связь между инкриминируемыми фактами, резкостью выражений и наказанием установить невозможно. Неудача обращения не означает тем не менее негативных последствий для его автора. Между тем, если правдивость выдвигаемых обвинений ставится под сомнение, некоторые из этих сигналов попадают под признаки ложного доноса, наказуемого с точки зрения советских законов. Случаи, когда автор письма подвергается преследованиям, редки. В теории, по крайней мере, автор обращения считался ответственным за свои утверждения. Так, Е.М. Ярославский, секретарь партийной коллегии Центральной контрольной комиссии в 1928 году перенаправляет одно из писем и замечает:

«Обращаю Ваше внимание на то, что автор заявления хотел сохранить в тайне свое имя. Конечно, ЦКК на этом ни в коем случае настаивать не может, т. к. если бы оказалось, что это заявление совершенно не соответствует действительности, то автор подлежит ответственности»{867}.

Некоторые авторы, впрочем, используют эту возможную ответственность, чтобы подчеркнуть свою добросовестность. Это относится, например, человеку, обвинявшему в своем письме{868} народного комиссара водного транспорта Н.И. Пахомова:

«Я повторяю, что я высказываю только свои подозрения, и то возможно, что т. Пахомов действительно честный большевик, но просто не умеет работать. В последнем случае я прошу извинить меня за то, что я посмел взять под подозрение честного большевика.

Если Вы, Вячеслав Михайлович, найдете нужным привлечь меня к ответственности за выражение необоснованного подозрения по отношению к члену правительства, то я готов ее нести, но я иначе не мог поступить, ибо слишком больно от сознания, что водный транспорт нашей могучей страны льет на мельницу врагов — своей плохой работой»{869}.

В редких случаях ложное доносительство все же действительно оборачивалось против его автора. Правда, документов, подтверждающих это, мало. Именно так, впрочем, произошло в 1939 году с секретным сотрудником НКВД. Он был завербован после анонимного заявления, выслал несколько ложных информации о «наличии к.р. террористической организации среди учеников школ…» Поэтому и был арестован за ложное доносительство{870} Судьба доносчика часто зависит от самой малости. Комсомолец из Тамбовской области выступил против женщины — председателя своего колхоза. Инструктор, приехавший с расследованием, организовал общее собрание колхозников, на котором был поставлен вопрос о снятии председателя колхоза[291], но колхозники отказались с ней расстаться. С другой стороны:

«Особо отмечаю, что автор письма т. О. позволял себя держать грубо по отношению Б., называл ее конокрадом и вором, тоже самое позволял это делать К., последний называл Б. жуликом и другими похабными <…> Автор письма тов. О. является членом ВЛКСМ и нами поставлен на бюро РК ВЛКСМ вопрос о нем в части грубых оскарблений с его стороны Б.»{871}

Но все же в большинстве случаев ложный донос не имеет никаких пагубных последствий для его автора. Доказательством тому служит история приводившегося выше письма бывшего коллеги, решившего снять маску с «ярого меньшевика». Автор сигнала часто позволяет себе прибегать к оскорблением, писать в резком тоне. Проверка сигнала на заводе была тщательнейшим образом проведена областным комитетом партии: опросили работников-ветеранов. На основании расследования обком решает прекратить дело: тот, кого обвиняли, пользуется уважением и не выступает против политики партии и правительства. Нет, следовательно, никаких оснований, его наказывать. Несмотря на то что клеветнический характер письма очевиден, донесшему не пришлось отвечать за свой поступок. Более того, чиновник областного комитета всего лишь пишет ему подробное и очень вежливое письмо, объясняя, почему нет «никаких оснований» «выбрасывать К. с производства»{872}. Конечно же, автор письма — офицер Красной армии. Но в то же время подобное отношение очень симптоматично. Точно так же, когда слушатель Горьковской высшей сельскохозяйственной школы в мае 1936 года был обвинен в хранении троцкистской литературы и принадлежности к «трижде проклятому отряду германского гестапо троцкистско-зиновьевской банде»{873}, инструктор городского комитета завершает свой отчет — безо всяких дополнительных комментариев — следующими словами:

«Обвинения, выдвинутые т. П. в своей корреспондеции против студента т. С. не подтвердились. Свое заявление в отношение т. С. тов. П. вывел на основе единственного факта, что увидел у С. в мае месяце 1936 г., в его домашней библиотеке книгу политграмоты Бердникова и Светлова.

Тов. П. заявил, что выдвинутые им обвинения против С. не соответствуют действительности»{874}.

Таким образом, письмо-донос, основанное на ложных фактах, не несет в себе никакой опасности для его автора. Опасность в большей степени кроется в мести, которую сигнал — достоверный либо ложный — может за собой повлечь{875}. Крестьянин Петровского района написал в Рабоче-крестьянскую инспекцию Саратова жалобу на председателя сельского совета. Расследование подтвердило достоверность изложенных фактов, и заместитель районного прокурора сообщил в Саратов, что председатель сельсовета от должности отстранен. Это классическое до поры дело можно было бы считать закрытым, если бы два месяца спустя из письма доносившего не стало известно, что председатель смещен с должности, но остается членом сельсовета и даже заместителем председателя! Поэтому он начал мстить изо всех сил и повел настоящую войну против обидчика, заставляя его вырубать деревья у себя на участке и по-разному притесняя его, впрочем, без серьезных последствий{876}.

Месть могла принять и гораздо более серьезные формы: так, жена старого большевика написала Молотову с просьбой спасти своего мужа и описала обстоятельства его ареста{877}. В то время как они находились у себя на даче, к ним в гости приехали «родственники», с которыми муж не встречался с двенадцатилетнего возраста. Эти родственники «оказались форменными мошенниками, жуликами, спекулянтами, поддерживающими связь с другими такими жуликами, бандитами, находящимися в концлагерах». Так что двое большевиков сочли «своим долгом довести до органов милиции об их проделках», что они и сделали. Правление дачного кооператива выселило приехавших. Чтобы отомстить, старший сын «родственников» решает донести о «троцкистском» прошлом старого большевика. Последний был арестован, и никакие умоляющие письма его супруги к Молотову помочь не смогли. Другой член партии, обращаясь к Центральной контрольной комиссии, удивляется, к каким последствиям привела его бдительность:

«Прошу вас разобрать нижеследующее заявление. Я, Г., за то, что написал вам письмо о Пензенском гнойнике и такое же письмо тов. Хатаевичу — секретарю С.В.О., в которых были описаны действительные факты, подвергаюсь гонению. За это меня сняли в 24 часа с партийной работы в Пензенском округе, налепили ярлык бузотера, благородно отмахнулись в Самарском окружкома от меня по этой же причине (куда я был послан обкомом).

Я спрашиваю, за что? И почему члены партии, делающие партийное дело, подвергаются таким наказаниям, недостойно оплевываются, а преступникам, идущим под суд, покровительствуются, или исключенным из партии за творимые безобразия в Пензенской организации почет и уважение, они «честные пролетарии», так их <…> именует в своей статье тов. Хатаевич»{878}.

Новая инициатива приносит автору не больше успеха, чем первая. Действительно, некоторые обращения заканчиваются победой местной власти, которая, чувствуя угрозу, успокаивает особо ревностных кляузников.

Как видим, риск, что обращение потерпит неудачу, был велик. Сигнал мог быть положен под сукно на любом этапе — от расследования до момента принятия решения. Более того, под угрозу могла быть поставлена безопасность обращавшегося: потому ли, что его сообщение было ложным, или потому, что обвиняемый, имея сильную поддержку, умудрялся избежать положенной ему печальной участи и затем пользовался этим, чтобы отомстить. Трудно выразить в цифрах долю подобных неудач, но нам она представляется относительно значимой. Не каждое обращение обязательно приводило к аресту того, о ком в нем шла речь, далеко не каждое письмо означало смертную казнь. Не следует поэтому описывать СССР тридцатых годов как страну, где власть отвечала репрессиями на каждый сигнал. Реальность значительно сложнее. Борьба за власть между властными инстанциями на местах и в центре или даже внутри каждой из этих инстанций, вероятно, служила серьезным противовесом. Свою роль в судьбе сигнала играл и случай. И если успех целого ряда обращений, вероятно, служил важным стимулом, совершенно ясно, что надежда на успешный исход не была единственным мотивом действий доносившего.

Улучшить повседневную жизнь?

И все же система обращений к власти не была абсолютно неэффективной. Как правило, по письмам, которые расследовались, меры принимались. Трудно тем не менее точно понять, что стояло за самой распространенной резолюцией: «даны указания и другие уточнения». Редко когда подробно указывается их содержание. Речь может идти и о положительных действиях, движении навстречу пожеланиям заявителя. Это относится, как правило, к «потребительским» обращениям. Бывшая учительница начальных классов, которая протестовала против конфискации своего дома, снова в него вселяется{879}. Рабочие из Горького, требовавшие спецодежды, ее получают. Человек, уволенный с работы или исключенный из партии, может быть восстановлен благодаря вмешательству бюро жалоб или партийного комитета. Рабочий с завода «Новое Сормово», написавший Сталину о своих условиях жизни и о своей бедности, после расследования Горьковского городского комитета получил 200 рублей, кровать и стулья, позже ему дали новую квартиру{880}. Ответы касаются не только частных лиц. Реагируя на обращение о драматической ситуации в одной из горьковских школ, городские органы образования принимают меры:

«Факты, указанные в данной заметке полностью подтвердились. Мною приняты следующие меры: тетради в школу завезены 10/XII в количестве 800 штук. Буфет организован 7/XII. Мебелью школа обеспечена с 1/XII»{881}.

В этих случаях обращение по поводу несправедливости приносит пользу. Правда, удовлетворение потребностей далеко не всегда осуществляется последовательно, порой ответы вызывают недоумение. Технолог одного из горьковских заводов, образцовый рабочий надеялся получить квартиру, но дирекция его обманула. Из-за своей излишней настойчивости ему пришлось оставить свое место, на что он и жалуется в партийный комитет. В результате расследование проверяющие приходят к выводу, что его просьбу невозможно удовлетворить из-за дефицита жилья и большого числа работников, имеющих на него больше прав, чем заявитель (стахановцев и высококвалифицированных специалистов){882}. Другие отделываются примирительными фразами даже в ситуации, когда имеют дело с очень тревожными фактами, как, например, проблемы этого отца семейства, писавшего в августе 1933 года о невыносимых бытовых условиях в своей квартире:

«Прекратите издевательство!

<…>

Ровно шесть м-ц мы ходили во все организации и жаловались но каждая наша жалоба встречалась сочуствия, сожаления, возмушение <…> но надо сказать до сегодня я семой с маленьким ребенком с прошлого года не могу попасть в свою комнату и вынужден мытарствовать по городу»{883}.

Сомнительно, что ему принес облегчение ответ городского бюро жалоб, согласно которому задержки в производстве работ связаны с «недостаточностью стройматериалов», а в целом ремонт должен быть завершен в «строительный сезон 1933 года». Учитывая, что ответ датирован октябрем, этот прогноз представляется весьма оптимистичным!

Влияние обращений на политику властей крайне ограниченно. Мария Ульянова стремится такого влияния добиться{884}. Предполагается, что резолюции и многочисленные сводки жалоб, которые она пишет, информируют руководителей самого высокого уровня и тем самым способствуют улучшению участи советских людей. Успех этой деятельности оценить трудно. Сама Ульянова, как мы видели{885} связывает целый ряд резолюций Комиссии советского контроля с желанием исправить недостатки, на которые указывают авторы писем, например, такие как увольнения на основании «секретных характеристик»[292]. На деле она, по-видимому, преувеличивала степень эффективности этой деятельности. Решения, которые принимались в бюро жалоб, органами РКИ или КСК никогда не ставят под сомнение государственную политику. Они никогда и ни в чем эту политику не меняют. Мы видели, что письма — и анонимные, и подписанные в том случае, когда в них содержались слишком резкие нападки на власть, передавались политической полиции. Можно себе представить, хотя и нельзя документально подтвердить, какие кары и санкции за этим следовали. А.И. Капустин, возглавлявший отдел писем «Правды» так описывает эти репрессии:

«И, однажды, весной этого года, когда эти письма стали поступать, к нам приехал один человек из Ново-Александровского района нач. НКВД Светличный (или Алексеевского) с шестью такими письмами, подписанными одними и теми же лицами коллективно. И когда я довел об этом тов. Ровинского, Ушеренко и Мануильского, мне предложили передать его вместе с письмами в органы НКВД и я это сделал. В секретном отделе редакции имеется расписка работника НКВД об из'ятии этого человека»[293].[294]

Точно так же, когда события, о которых сообщается, слишком открыто ставят под вопрос проводимую политику, решения всегда принимаются в пользу власти. Когда несколько рабочих с завода им. Землячки решают начать забастовку, протестуя против принятия новых норм выработки, их выгоняют за это с работы. Они пишут о своих трудностях в «Правду», но ответ только подтверждает это увольнение{886}.

Так, в частности, происходит с письмами «приехавших погостить»: когда они выступают против местных властей, чаще всего их обращения остаются без удовлетворения. Как правило, ответы свидетельствуют о бесцеремонности, которую с трудом можно себе представить. Длинное подробное письмо отставного солдата Красной армии о непорядках, которые ему случилось увидеть недалеко от Котельников, в основной своей части не принимается во внимание районным комитетом, проводившим расследование: только один председатель сельского совета смещен со своего поста за пьянство. Все остальные нарушения — не более чем «исключения», клевета и преувеличения. Власти отвечают так общо, что можно усомниться, читали ли они вообще письмо{887}. Такие «посторонние», как правило, воспринимаются как надоедливая помеха.

«Беда вся в том, что тов. М. приезжая в деревню не заявился в волком ВКП(б) и в ВИК и не узнал истинного положения вещей, кроме этого мне удалось выяснить, что тов. М. писал письмо во ВЦИК о том, что не верно учитывают кулаков, явно поддерживая сторону последних. Проще говоря приезжая в деревню попал под влияние кулаков, послушал их разговоры и представил себе все в другом свете “поплыл по течению” его неверное представление о деревне заставило написать письмо Секретарю Губкома партии»{888}.

Крестьянин из Работниковского района[295] обращается к Сталину и пытается вместе с ним рассуждать о последнем лозунге, сформулированном хозяином страны: «Наша ближайшая задача сделать каждого колхозника зажиточным и колхозы сделать большевистскими»[296].{889} Он даже предлагает Сталину ряд мер, которые следует принять. Ответ не заставил себя ждать:

«В колхозе “Возрождение” порядочное время классовый враг сумел проводить свою работу и письмо К. является результат этого»{890}.

На общем собрании колхозников приняли резолюцию, в которой «осудили взгляды К. с указанием, что советская власть дала все возможности, чтобы быть колхознику зажиточному».

Наказание, санкции, насилие

Когда накладываются санкции, они чаще всего имеют символический характер: предупреждение или выговор. Это неприятное, но не очень серьезное наказание, содержится в абсолютном большинстве решений городских бюро жалоб, таких как Горьковское бюро. Меньшая часть дел заканчивается принятием более суровых мер. Самая распространенная из них (не считая кризисных периодов) — это исключение: увольнение с работы, исключение из учебного учреждения или из колхоза. Такое наказание встречается относительно редко: на 268 публикаций в газетах, с которыми работала городская КК-РКИ в первом полугодии 1933 года, есть только один случай увольнения и один случай передачи дела в суд{891}. Точно так же подобные суровые меры составляют всего лишь 1% от мер, принятых в 1933 году областным бюро жалоб Горького (32 случая на 3178{892}).

Санкции могут быть показательными — как в случае заведующего дезинфекционной станцией, обвиненного в сексуальных домогательствах. Расследование не устанавливает факты, но в сентябре 1936 года, в самый разгар сталинской кампании борьбы за мораль, подчеркивает, что «Н., член партии, заведующий дезстанции, отец пятерых детей и муж беременной женщины допустил половую связь еще с двумя женщинами, своими подчиненными, устраивая “свидания” на территории дезстанции». Он получает выговор как член партии, но главное: его лишают поста и переводят на менее важную должность{893}. Многочисленные управленцы колхозов или сельских советов, уличенные в хищениях или имеющие «неправильное» социальное происхождение, были уволены или подверглись преследованиям: в 1933 году из 95 дел, касавшихся колхозов Горьковской области, 13 заканчиваются строгими наказаниями{894}.

Но санкции особенно суровы в кризисные периоды: в Ленинграде в первые три месяца кампании самокритики можно насчитать 230 предупреждений и выговоров, 11 случаев передачи дела в суд, 61 увольнение{895}. Наказания постепенно ужесточаются, ибо в 1937–1938 году речь уже идет о жизни тех, чьи действия разоблачают. Именно в эти страшные годы сотрудничество в проведении репрессий между «общественными» органами по работе с обращениями и политической полицией является наиболее тесным. Количество расследованных дел, которые передаются в ОГПУ, превышает обычное.

Представляется, что ответственные работники получают своего рода свободу рук: трудно определить точные правила, по которым передаются в «органы» расследованные дела. Раздражение Р. Землячки, которую вывел из себя слишком настойчивый автор, является, например, причиной передачи его дела в ОГПУ с пометкой «секретно». Речь идет о человеке, который жаловался на незаконное увольнение и получил отказ из многих инстанций, включая Центральное бюро жалоб; тогда он принялся «изводить» сотрудников H К РКИ и даже обзывал их «белыми бандитами». Землячка полагает, что его «поведение <…> весьма подозрительно и необычно для посетителя-жалобщика». Она передает в ОГПУ более точные сведения и просит принять «соответствующие меры»{896}. Случай, несомненно, исключительный, но показательный. В другом случае передача дела в ОГПУ, а не в суд, по-видимому, продиктована необходимостью быстро подать пример. Получив информацию о «члене ВКП(б)», который якобы присвоил себе кулацкое имущество во время коллективизации в Тульской области, РКИ проводит расследование и приходит к выводу о его виновности. Дело передают в ОГПУ для «принятия мер», так как, по мнению начальника Центрального бюро жалоб, подписавшего передачу, деятельность этого человека носит «открыто контрреволюционный характер». «Член ВКП(б)» арестован{897}

Когда обращения являются реакцией на компании чисток, систематически сотрясавшие жизнь государства и партии, отношение к ним особое. Принимающие заявления инстанции выступают не только как приемная НКВД. Часто специальная комиссия ограничивается тем, что по образцу ждановской комиссии в газете «Правда», собирает письма и заявления, дабы использовать их в зависимости от своих потребностей. Но в 1937 году связь между двумя инстанциями может быть особенно эффективной. Мы помним, как секретарь партийного комитета одной из мебельных фабрики в Химках, пригороде Москвы, позвонил в НКВД прямо с собрания, чтобы потребовать ареста комсомольца, обвиненного в распространении троцкистских идей. По-видимому, во всех случаях именно репрессивная функция НКВД или ГПУ является причиной передачи дел в «органы».

Возникает вопрос о том, что, вне кризисных периодов, может предопределить принятие санкций. Невозможно уловить какую-либо связь между резкостью тона письма и суровостью наказания. Кладовщик инструментального цеха обвиняет заместителя директора в хищении продукции{898}

«…прошу РКИ выяснить мной указанные факты и дать позаслугам согласно декрета от 7 августа»[297].

Этот яростный призыв не дает особых результатов, и заместитель директора получает простой административный выговор. Очень резкое письмо-донос может быть, таким образом, сдано в архив или завершиться простым предупреждением, тогда как за другими письмами, ничем не примечательными — ни содержанием письма, ни результатами проведенного по нему расследования — могут последовать из ряда вон выходящие санкции. Представляется тем не менее что слишком общие письма особых шансов на успех не имеют.

Публикация письма в газете — важнейший момент. Она обеспечивает внимание занимающихся жалобами организаций и, главное, принятие решения. Так происходит, например, с письмом инженера Горьковского автомобильного завода. Он жалуется, что его используют на работах, недостойных его квалификации, и что у него нет квартиры. Свое письмо он посылает в газеты «Труд» и «Правда». Первая переправляет послание в городскую КК-РКИ, в то время как центральный орган партии публикует его 10 февраля 1933 года в виде статьи под заглавием «Пренебрежительное отношение к специалистам продолжается». По следам этой публикации ЦКК направляет письмо с требованием ускорить расследование. В тот же день в заводской газете «Автогигант» статья перепечатывается под заголовком «“Правда” сигнализирует». Реклама, таким образом, максимальная{899}. Быстро проводится расследование, которое заканчивается решением президиума городской КК-РКИ от 3 марта 1933 года{900}, согласно которому завод должен предоставить инженеру квартиру, документы предполагается передать в суд.

Эффективность неопубликованных писем значительно более низкая. Органы приема по своему вкусу отбирают обвинения и наказывают тех, кого хотят и когда хотят. Содержание письма для них — всего лишь предлог. Принятые санкции не соответствуют пожеланиям автора сигнала. Письмо может быть основанным на фактах, никого не задевать лично и тем не менее привести к принятию санкций против отдельных людей. При том, что жилищная проблема в СССР носит всеобщий характер, и что жалобы на эту тему весьма многочисленны, горьковская РКИ видимо, руководствовалась желанием подать пример, как это было в следующем случае. «Горьковская коммуна» опубликовала письмо профессора А. Маторина, который написал о плохом качестве недавно построенного в городе дома: протечки воды, затопления, сквозняки, отсутствие отопления… При этом в письме не называлось никаких конкретных имен. Газета берется восполнить этот пробел. Она добавляет пару строк со следующими уточнениями:

«“Горьковская коммуна” ждет от горРКИ детально расследования фактов, изложенных в письме проф. Маторина, привлечения к суровой ответственности конкретных бюрократов из Свердловского райсовета, райкомхоза и домтрестов».

Эти пожелания выполняет постановление упомянутой РКИ от 29 декабря 1934 года: решено отдать под суд трех руководителей райкомхоза и обязать соответствующие службы приступить к выполнению необходимых ремонтных работ «под личную ответственность» его заведующего{901}.

В других случаях объектом санкций становится не тот человек, о чьих действиях говорится в письме, но кто-то, выбранный козлом отпущения. Колхозник из Богородской области пишет письмо, в каждой строчке которого сквозит желание сразиться с председателем его колхоза: он обвиняет председателя в том, что тот «нехочет принять мер к предотвращению воровства» колхозного имущества, что он «обогащается за счет колхозников которые бедняют, каких нибудь 2 года он был в лаптях а теперь имеет порядочное имущество <…> и купил велосипед»{902}. В результате расследования пострадал один из сторонников председателя, пчеловод, который был отдан под суд за кражу{903}. Невероятное завершение этого дела свидетельствует о том, что исходный сигнал не так уж и важен.

«Результаты» обращения, таким образом, более чем непредсказуемы. Было бы неточностью сказать, что письма во власть ни к чему не приводили. Некоторые из них нанесли вред: из-за них люди подверглись унижениям, были уволены или арестованы. Письма тех, кто пострадал из-за сигналов, иногда производят душераздирающее впечатление{904}: эти люди заклеймены и изгнаны из общества, как чумные. Другие авторы, обратившись по поводу своих повседневных трудностей, смогли получить материальную помощь, кто-то использовал это средство, чтобы найти решение в безвыходной ситуации. Но все же «успех» сигнала ничем не был гарантирован. Он зависел от множества разных факторов. Огромную роль играл случай: не все «читчики» из разнообразных учреждений реагировали одинаково эффективно[298]. Нет уверенности и в дальнейшей судьбе направленных для расследования писем. На многое позволяла надеяться лишь публикация письма в газете. Важен и исторический контекст: во время чисток или напряженной политической борьбы личные нападки давали значительно больший эффект. Бюро жалоб работали лучше, когда в них проходила проверка. Талант и сила убеждения авторов также могли побудить к действию органы расследования. Наконец, расклад властных сил на местном уровне также был фактором, определявшим судьбу писем.

С точки зрения власти, использование системы доносительства в качестве части репрессивной машины не очень эффективно: слишком много «врагов», реальных или предполагаемых, проскальзывают сквозь ячейки сети. Польза сигналов для реформирования государства также весьма сомнительная. Никто из советских людей не мог быть уверен в действенности своего обращения, каковы бы не были его мотивы. Разнообразие и двусмысленность результатов, к которым приводили письма во власть, позволяют подчеркнуть, что интерпретировать эту практику однозначно ни в коем случае нельзя.

Исследование обращений к власти в СССР тридцатых годов подчеркивает необычайное разнообразие этого явления: ни авторы, ни побудительные мотивы, ни форма писем не являются однородными и не попадают под единое объяснение. Давление со стороны власти и другие, обычно предлагаемые объяснения, недостаточны. Можно, конечно, определить основные силовые линии, хотя нарисовать идеальный портрет доносителя очень трудно. Авторы писем — скорее мужчины, скорее близки к власти, если не по взглядам, то, во всяком случае, по своему участию в руководящих структурах общества. С точки зрения социальной, они в большинстве своем принадлежат к средним слоям, не угнетенных, но и не могущественных. Но прибегают к доносительству и более широкие слои: проклятые режимом также могут предаваться этому занятию. Точно так же, большинство писем — это обвинения в адрес отдельных людей, часто руководящих работников среднего и низшего звена, которые предъявляются другими людьми, часто их подчиненными. Обращаться в СССР с сигналом к власти в такой же степени означает «доносить», как и «требовать», «жаловаться» или «протестовать».

Письмо-сигнал может быть послано как заключенным ГУЛАГа, ставшим жертвой жестокого обращения со стороны охраны и пытающимся спасти свою жизнь этим отчаянным криком, так и человеком, переполненным жаждой мести. Эти письма объединяет обращение к власти, путь провокационное, пусть наивное. Авторы всех писем верят, что правительство и партия способны разрешить их ситуацию, т. е. де-факто они делают власть центром советского общества и тем самым действуют в полном согласии с уже изложенным проектом всепроникающей власти, всезнающего и всемогущего государства, присутствующего во всех областях советской жизни.

Советскому человеку не нужно, следовательно, обосновывать свой поступок: ничто в исследованных нами письмах не направлено на то, чтобы убедить читающего в правомерности самого факта обращения. Важно другое: надо убедить его действовать. Все ресурсы, которые имеет в своем распоряжении автор письма, ему нужно сосредоточить на том, чтобы добиться результата: цель всякого обращения — побудить читающего к действию. Этот основополагающий принцип делает работу с письмом весьма нелегкой задачей. Так, нападки на конкретного человека могут быть сами по себе целью письма, а могут и служить только средством привлечь внимание адресата, пресыщенного чтением многих десятков писем. Оформление письма, сведения, которые оно содержит, умолчания и акценты — каждое слово вписывается в логику убеждения. Сегодняшнему (как и вчерашнему) читателю невозможно оценить искренность и честность писавших.

Но все же за толстым покровом вербального насилия, где язык власти и оскорбления являются обычным делом, можно различить специфичное для Советской России использование доносительства[299], а именно — как средства социального протеста. Население, лишенное, как мы видели, всех основных способов выразить свое недовольство, приспосабливает для этой цели тот единственный инструмент, который ему оставляет сталинская власть.

Но все же это лишь называние несчастий. Мы видели, что система, созданная для работы с обращениями, функционирует неудовлетворительно. Органы расследования скорее буксуют, чем эффективно работают. Отчетливо видно, что конкретные результаты обращений не находятся на высоте созданной для них системы: в том числе и с точки зрения населения, которое очень редко добивается удовлетворения своих требований. Поэтому было бы абсолютно неверно превращать доносительство в СССР тридцатых годов в одно лишь проявление политического насилия. Вне зависимости от побуждений авторов или от обещаний власти лишь небольшое число обращений приводят к конкретным, весьма серьезным последствиям. Вероятность, что дело замнут или оно увязнет, была вполне реальной. Часто результат получается непредвиденным: от последствий страдает козел отпущения, репрессии оборачиваются против писавшего. Конечно же, эти «неудачи» системы не носят публичного характера, официально обнародуются самые строгие решения (быть рассмотренным на президиуме КК-РКИ не предвещает ничего хорошего!). Но число авторов, жалующихся на малую результативность своих писем, велико.

Успех системы и укоренение практики нельзя, таким образом, объяснить уверенностью граждан, что они заставят власть действовать. Размах доносительства в сталинском СССР вне сомнения держится на внутренней потребности, на отсутствии альтернативы. Нет другого способа пожаловаться, нет другого способа высказать свою ненависть, свое неблагополучие, свое отчаяние.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Советская власть в тридцатые годы поощряет самое широкое распространение практики доносительства. В печати, с трибуны общественных собраний она призывает население к бдительности в отношении «классово чуждых элементов», троцкистов или «врагов народа». Помимо этих призывов доносить, власть также просит советских людей сообщать ей о замеченных недостатках в работе, о проблемах повседневной жизни, указывая на тех, кто на самом деле или только предположительно, является виновником нарушений. Совершенствовать и защищать государство — вот главные слова официальной пропаганды. Для этого власть создает целый ряд инстанций, специализирующихся на сборе и обработке обращений граждан, и с помощью различных кампаний и многочисленных газетных статей обеспечивает им видное место в государстве. Тем самым режим демонстрирует, что действительно придает важное значение этой практике.

В известной мере сталинский режим лишь опирается на образ мыслей и структуры, ему предшествовавшие: доносительство не возникает неожиданно как одна из советских политических практик вместе с приходом Сталина к власти. Как раз наоборот, корни традиции обращения к власти с жалобой с тем, чтобы добиться решения своих проблем, но также для того, чтобы сообщить о бесчестных поступках и плохой работе, уходят глубоко в историю страны. Письма-обращения к власти писали не только советские люди тридцатых годов. Да и большинство инстанций приема таких обращений существовали уже до 1928 года.

И все же ни усилия власти, ни относительно давнишняя традиция не достаточны, чтобы объяснить это явление. Никто, даже в таком лишенном свободы обществе как СССР, не обязан писать письмо. Этот поступок остается глубоко личным решением. Население, однако, не игнорирует обращенные к нему призывы: оно вовсю занимается доносительством. Помимо этого, разнообразие побуждений и широкий социальный спектр доносящих обеспечивают явлению явный размах. Тысячи писем ежедневно направляются советскими людьми в различные инстанции, более или менее секретные, более или менее репрессивные. Этот мощный поток доносит до власти в центре и на местах имена обвиняемых, ненависть и гнев, страх и отчаяние. Он свидетельствует, что доносительство отражает насущную потребность. Будет точнее говорить не столько о «сообщничестве», пусть и вынужденном, каким его представляют некоторые историки{905}, сколько о «согласии» населения. Пусть даже в значительной мере из-за отсутствия выбора, население подтверждает правомерность структур, созданных советской властью. Несомненно, имеет место общее признание системы, которое лишь отчетливее выступает за наивностью некоторых сигналов. Бессмысленно писать в «Правду» о пытках в НКВД или других действиях власти: но то, что это происходит, говорит о надежде, пусть и минимальной, которую народ связывал с системой сигналов.

Доносительство в СССР тридцатых годов — акт политического насилия. Почти полное исчезновение слова «донос» из русского языка совершенно не означает, что то же самое случилось и с самим действием. Широко применявшиеся в напряженные периоды, регулярно потрясавшие жизнь страны, доносы помогают власти собирать сведения, разоблачать «врагов» с несомненным результатом. Кампании самокритики, чистки и репрессии конца тридцатых годов, таким образом, действительно позволили многим свести личные счеты. При этом авторы сигналов совсем не обязательно являются добровольцами по проведению сталинских репрессий в жизнь. Они знают, как использовать систему в своих интересах, виртуозно владеют языком власти и умеют на нем говорить. Диапазон стратегий, исследованных в этой книге, подчеркивает способность населения приспосабливаться. То, что частью авторов движет личный интерес, не должно заслонять от нас основных корней явления: социальную напряженность, нужду, голод и повседневное насилие. Было бы ошибкой представлять доносительство лишь как простой инструмент, предназначенный только для того, чтобы избавляться от соседа или неудобного человека. Если бы доносившие не имели другой цели, кроме мести и желания причинить зло, «результаты», весьма малоубедительные, привели бы к постепенному угасанию практики.

Добиться решения своего вопроса трудно, даже когда речь идет о низменной мести, но это, похоже, никак не гасит энтузиазм населения. Практика «сигналов» не уходит из жизни советских людей с началом войны. Напротив, она продолжается и еще более энергично — после 1945 года и так вплоть до самых последних лет существования Советского Союза, в котором Комитет народного контроля действует как далекий наследник институтов, которые мы изучали. Жалобы и порядок их составления продолжают быть предметом официальных брошюр{906}. Это означает, что они действительно соответствуют потребности, необходимости: речь идет о социальном клапане. Очень тяжелые условия жизни и работы в СССР периода коллективизации и индустриализации выносить было чрезвычайно трудно. В этих обстоятельствах организованное вытеснение различных форм политического и социального протеста превращает письмо к власти в единственно допустимый способ выражения неудовлетворенности, недовольства. Забастовки, демонстрации, партии или политические течения, но также восстания или городские беспорядки подавляются методично и беспощадно. Сигналы, следовательно, являются способом заявить о своем неблагополучии. Впоследствии социальные изменения уже не столь значительны, но именно невозможность облечь в иную форму свой протест обеспечивает сохранение практики.

Этой потребности населения соответствует представление о государстве, весьма распространенное среди «профессионалов» работы с жалобами и в официальной пропаганде: о государстве как единственном собеседнике населения, способном решать самые мелкие проблемы советских людей. Большая часть сотрудников аппарата по улавливанию недовольства были движимы желанием максимально хорошо разрешить проблемы, с которыми столкнулись их корреспонденты. Доказательство тому — многочисленные случаи, когда Калинин и его подчиненные вступались за тех, кто к ним обратился. Почти маниакальное внимание Марии Ульяновой к работе областных бюро жалоб, серьезность и профессионализм, с которыми ее службы работали над столь различными проблемами как незаконное проникновение кулаков и, с другой стороны, производство одежды в Москве или книги жалоб в советских магазинах, доказывают их добросовестность.

Система тем не менее и в этом случае принципиально неэффективна. Обращения советских людей ничего не смогли изменить в сталинском СССР, даже в малозначимых областях. В этом убеждают множество отчетов, информирующих об одном и том же недостатке в работе на протяжении целого десятилетия. Бюро жалоб и другие учреждения не имеют прежде всего достаточно персонала, чтобы решить вопросы, которые ставит перед ними население. И главное, им не хватает воли и политических средств, чтобы действовать. Меры, которые они могут принять, слишком ограниченны, чтобы бороться с недугами, которые они берутся лечить: насилие, экономическая и социальная неэффективность являются неотъемлемой принадлежностью сталинской системы.

Тоталитарный проект централизованного государства, способного все контролировать, вплоть до того, чтобы контролировать самого себя, а затем и «контролировать контролеров», не мог не заплутать в извилистых коридорах советской бюрократии. С точки зрения власти, точно так же, как и с точки зрения населения, конкретные результаты практики доносительства ограниченны и, очевидным образом подтверждают провал этого немыслимого проекта.

Но этой отрицательной констатации недостаточно. Нельзя не поразиться относительному молчанию самых крупных руководителей страны по поводу практики, которая нас интересует. Ни Сталин, ни Молотов, ни Ежов не говорят всерьез об этой системе доносительства. Участие Сталина заметно только на самом первом этапе внедрения системы. Его многочисленные выступления связаны с кампанией по самокритике, в дальнейшем же они сходят на нет. Его, столь широко комментируемая формулировка, призывающая довольствоваться пятью процентами правды в сигналах, хорошо показывает, что использование обращений для усиления репрессий не является основной целью. Постоянное отсутствие средств, недостаток внимания к вопросам закрепления сотрудников на местах, невозможность эффективно контролировать области из центра — все это не неизбежность. Эта неудача не может не быть связана с отсутствием политической воли.

И действительно, число тех, кто заинтересован в этой относительной неудаче, велико. Прежде всего — основные политические руководители: они могут позволять верить в улучшение системы и не должны осуществлять эти улучшения на практике. Вся совокупность высказываний, включая и те, что касаются неэффективности некоторых служб, позволяет им сохранять незыблемым образ государства, прислушивающегося к своему народу.

Отсутствие конкретных результатов равным образом необходимо для физического, политического и социального выживания тех, на кого доносили: руководителей среднего звена в сталинской системе власти. В центре большинства обращений, которые мы изучали, именно они — председатели колхозов, председатели сельских советов, прорабы и директора заводов. Часто благодаря близости к органам расследования писем им удается себя защитить.

Кроме этого, работа с обращениями — это также вопрос власти. Система работает так, что основная возможность причинять вред находится в руках областных административных органов и ниже. Изучение областных архивов, вокруг которых строится это исследование, позволило выявить значимость этих звеньев советской власти. Они более чем заинтересованы в сохранении контроля над системой и возможностей, в случае чего, смягчить последствия ее работы, чтобы еще больше укрепить свою власть. Вызов на ковер к «начальнику», который сообщает, что поступило изобличающее тебя письмо, — сюжет, ставший частью российской коллективной мифологии. Это может быть сделано, чтобы напугать или чтобы показать свое великодушие. Во всяком случае, речь идет о том, чтобы продемонстрировать свою силу.

Для всего руководства развитие разных форм сигналов имеет самый главный смысл: обозначить конец коллективных форм протеста. Быть может, именно этим оно способствует атомизации общества.

Согласно общепризнанной в историографии точке зрения, доносительство — инструмент борьбы во взаимоотношениях с друзьями и членами семьи. Мы попытались показать иное: по нашему мнению, это явление прежде всего имеет касательство к отношениям по работе и может серьезно затруднить жизнь руководителям среднего звена. Сосредоточивая всю критику на отдельных людях, власть хочет убедить население, что все неполадки в обществе вызваны коварством врагов, пребывающим в отчаянии от успехов сталинского социализма. Сама власть тем самым остается незапятнанной без особых усилий. С этим же связано и то, что власть предоставляет очень мало статистических данных, дающих общую картину зол, о которых идет речь в обращениях. Напротив, она множит отдельные примеры, в том числе и в передовицах «Правды»: иллюстрацией недостатков здесь всегда служит частный пример. Никаких обобщений эти статьи не допускают.

Портрет, который мы только что нарисовали, это портрет общества, внушающего страх. Нужно ли считать его еще и обществом, парализованным страхом доносительства? За исключением периода 1937–1938 годов, это, вероятно, не так. Не следует и преувеличивать разрушающее воздействие этой практики на социальные связи. Представляется, что семья, близкий круг друзей, отправление религиозных культов не были предметом доносительства. Что действительно поражает, так это неэффективность этой практики, плохая работа системы и произвол. В изученных нами письмах множество советских людей используют выражение «глас вопиющего в пустыне»: к этим крикам ненависти, отчаяния или зависти, о которых нам захотелось здесь рассказать, не прислушивались вовсе или очень мало прислушивались. Это полное невнимание пугает почти так же, как слова, в которые они облекались.

ПИСЬМА

Публикуемые далее письма из архивов Нижнего Новгорода позволяют познакомиться с документами в их исходном виде[300]. Многочисленные орфографические ошибки, отсутствие знаков препинания, неправильный синтаксис и непонятные места — все это существеннейшие характеристики сигнала. Большинство писем написано от руки. В этом случае разобрать их очень сложно: почерк, качество бумаги усугубляют трудности грамматического и орфографического характера. Кроме того, сохранность этих документов очень разная: в секретариатах видных деятелей из центра она идеальна, в области или районе все гораздо более проблематично. Так, отверстие, через которое подшит документ, может оказаться в самой середине текста и стать помехой исследователю. Некоторые фрагменты, таким образом, становится невозможно разобрать. Подобные места отмечены квадратными скобками.

В подобной публикации недостает непосредственного контакта с архивом, о котором так хорошо сказала Арлет Фарж{907}. А ведь речь идет об очень существенной информации: форма почерка, пятна, размер писем, подчеркивания — все это говорит о многом, чего холодный шрифт, набранный на компьютере, а затем напечатанный на качественной бумаге, никогда не передаст. Слова начертаны то на изысканной писчей бумаге со стола представителей московских элит, то на листе, вырванном счетоводом из колхозной бухгалтерской книги, а то и на куске обоев, которым воспользовался крестьянин, так как для него бумага была редкостью и огромной ценностью. Письма часто написаны на папиросной бумаге, и фиолетовые, зеленые или красные чернила растеклись на ней так, что слова почти невозможно прочитать. Но историк знает, что ему повезло, когда автор письма использовал чернила, а не просто карандаш, стирающийся от времени и от многочисленных прикосновений тех, кто читал эти письма.

1. Анонимное письмо первому секретарю Нижегородского областного комитета ВКП(б)

19 октября 1928 года{908}

Советские люди самым различными способами старались избежать неприятностей, связанных с «неправильным» социальным происхождением, которое могло повлечь за собой начисление специального налога, потерю квартиры или помешать получить высшее образование{909}. Усыновление было одним из таких способов. Сигналы о социальном происхождении тех или иных лиц были весьма многочисленны в начале тридцатых годов.

19/Х-28 г. Дорогой товарищ!

Пишу Вам, из далекой глухой деревни, а именно из Лукояновского уезда Шутиловской волости и прошу Вас обратит внимание на содержание письма моего. У нас есть Лесничество печинское так называется, а лесничей молодой фамилия ему Волженский был, как только приехал, с нами мужиками очень хороший и разговаривал его жена барыня, та никогда не говорила и вот они у нас прожили два года, и в конце концов и говорит не стали как с людьми, но за это хорошее знакомство завели. Нынче появились в лесничестве два парня, и девченка. мне говорят что это братья и сестра жены, они приехали для того — что бы как нибудь [втереться] на службу, у них родина с. Варнавино Красно-Ваковского уезда отец поп Скворцов, конечно лишенный права голоса, они скворцови попа дети а здесь Волженские, а наш Председатель Шутиловского Вика дал удостоверение, что они правда Волженски. Пред Вика комунист. Девочку устроили в школу 11 ст. хотия многим детям крестьян отказали за неимением мест, Вот видите кто они кроют в овечно шкуру, я думаю что это усыновление или перемена фамилий должны быть опубликованы, а это все скрыто, только потому пред. Вика с Шутилова, хорош, нет товарищи, не должны Вы скрывать паразитов в овечье шкуры.

И просим Вас хорошенько узнать знает ли это кто нибудь из местных органов, а если не знают, так за их головат, мы крестьяне будем скрывать всех, мы не сознательно] а они делают сознательно.

Нас группа кр-ян мы решили послать Вам в губернию, так как сколько мы не заговаривали и наталкивали на эту мысль везде молчок, а в Лукояновский уезде нельзя так как секретарь укома большевиков Чугунов (Цыганов) правая рука предВика Шутиловской вол.

Возможно и Вы халатно посмотрите на это тогда будем знат что везде коммунисты только на бумаге. Просим роследоват. как и почему у Лесничего Волженского очутилась 12 лет дочь а лесный женат только 3 года — дочь попа и можно ли ее усыновить когда у ней живи отец и мать? Поскорее узнаете в чей шкуре медведь и дайте ответ через крестьянскую газету.

С приветом.

Мужики.

Дальнейший ход дела{910}

23 октября 1928 года это письмо было передано в партийный комитет Лукояновского уезда. После расследования факты, приведенные в письме, подтвердились: действительно, лесничий усыновил троих детей. Это усыновление имело законную силу, но было осуществлено без уточнения социального происхождения детей. Ему способствовали местные руководители (секретарь волостного комитета партии и председатель волостного исполнительного комитета). На заседании бюро уездного комитета партии 6 ноября принято решение найти «необходимые способы», чтобы отменить это усыновление. Кроме того, партийный комитет потребовал исключить детей из школы. Дело было передано в прокуратуру для судебного разбирательства. Наказаны и различные руководители: председатель волостного исполнительного комитета, обвиненный в непосредственном участии в усыновлении, снят со своего поста. Решено провести чистку по социальному происхождению среди учащихся школ волости.

2. Письмо горьковского рабочего в городскую РКИ 10 октября 1932 года{911}

В К.Р.К.И.

Письмо от рабочего

Извещаю вас в том, что рабочий борется за свободу жизни, а буржуи крадучись пробираются к власти. Я слышал послухам что будто бы из Павловского района деревни Масленки крупный предприниматель т. Терехин И. Андреевич скрылся в 29 г. от задолжности налогов за торговлю неизвестно куда, а теперь по слухам слышно, что будто он находится в г. Арзамасе служит в гор. совете.

Прошу это дело расследовать

X.

Потом еще крупный торговец быками т. Дьяков Андрей проживается в Нижным-Новгороде он устроился агентом в комстрое. Это тоже хорошая птица хотя он проявляет себя активными работниками и могут работать, но нам нужно избавлятся этих элементов. Еще третий случай тов. Дыденков Михаил Алексеевич тоже имел 400 человек рабочих а сейчас поступил работать в Т.М.Т Вагоно-ремонтный завод к качестве пилозуба (?) по какой-то рекомендации через знакомство а он отроду это дело и не работал но ему интересно опять пробить себя путь тов. Дынденков М.А. уже состоит член закрытого распределителя] его тоже член Р.Р.К.А. Что это не допустимо. Я смотрю всегда на таких элементов как они прижимают уши и слушают на заводских собраниях и вызнают цель рабочего класса но нам нужно их отдалять от себя или же они нам могут мешать в политической работе так вот товарищи РКИ я долго думал над этим сообщением и все таки решил вам сообщи но предупреждаю меня не выяснять я раньше жил в одной деревни с Дыденковым, даже был его рабочим. Это из Села Виткулова Павловского района а в настоящее время мой адрес Ново-Монастырская слоб. д. 49, кв. 3, Х.[301] Ст. Ник.

Здесь оказывается таких типов [как] Павеловский прикрывается много если вы это дело имеете в виду, то я еще больше буду проводить такую работу

10/Х-32 г.

Подпись

Дальнейший ход дела

Горьковское Бюро жалоб, занимавшееся расследованием, направило три письма по месту предполагаемой работы тех, о ком идет речь в письме. Комитет по строительству города Горького ответил, что Дьяков не значится в числе его сотрудников. Вагоноремонтный завод подтвердил наличие в его штате Дыденко и того, что он «лишен избирательных прав». Но воспротивился его возможному увольнению, заявив, что Дыденко заводу «нужен». Ничто не свидетельствует о получении ответа из Арзамасского горсовета.

3. Письмо Канавинского рабочего в Горьковское бюро жалоб 20 марта 1933 года{912}

В Бюро Жалоб гор. КК РКИ

[от] Рабо[чего] Евгенья Моисеевича Ф., живущего в Канавине, ул. Макс. Горького, дом. № 8, кв. 6

По делу о фабрикой гнутой мебели «Красный Прогресс» Набер РОКи, дом № 5–4

Заявление

24 февраля 1933 г. мне председатель артели фабрики гнутой мебели «Красный Прогресс» т. Клавер объявил, что я сокращен по службе и вот с 24 февраля я почти ежедневно включительно по 17/Ш-ЗЗ ходил, чтобы получить расчет, тем более, что мне необходимо устроиться на работу в Совхоз «12 годовщины Октября».

Но в последнее мое посещение 17/Ш на просьбу о выдаче мне, причитающуюся зарплату т. Кловер Д.Г. и помощник его Мемнаков Н.П. и Механник т. Орлов Н. А, он же предместком обратился к находящемуся тут же т. Бахорному с приказом «выбросьте его», т. е., меня последний схватил меня сзади за плечи и вытащил в сени и сбросил меня с лестницы 2 этажном дома. Поднявшись я опять все таки пошел в контору, чтобы позвонить по телефону в отд. милиции, ко мне подошел т. Мемнаков и вырвал трубку и я вынужден был итти в отд. милиции, где я объяснил в чем дело, тех вызвалы и сказали, что «нужно т. уплатить ибо ему необходимо уехать в совхоз. Они согласились и когда я вновь к ним пришел они все-таки неуплатили между прочим при сокращении мною была написана жалоба о неправильном сокращении и подано в РКИ при фабрике, оно пролежало около 2–3 недель и не рассматривалось мое заявление и когда я пришел и стал спрашивать почему мое дело не разобрали, то т. Книгин зав. производством предложил мне взять обратно мое заявление, и что они мне уплатят. Я подумал чем [неразборчиво] и тут и обманули. Считаю подобное отношении к рабочему в Советской России неправильным, я прошу РКИ при Гор. КК передать дело в Районной Комитет партии для дисциплинарного взыскания и понудить их уплатить мне зарплату с первого феврале 1933 г. по день учиненная, расчета так как по их вине я находился без работы и не мог уехать в Совхоз, а также прошу сообщить в Кан. партии, что когда по их приказу меня схватил за плечи т. Бахорный, он разорвал на мне пальто драповое с каракулевым воротником.

Все это, сокращение и подобные с их стороны [??], оскорбления на словах и действием, является причиной самокритика, что конечно им крайне не нравилось, а это я [заключаю] из того, что если бы моя должность слесаря упразднилась бы, то не [??] другого на второй же день.

20/III-1933 г.

Дальнейший ход дела

Отчет о расследовании, написанный от руки карандашом, разобрать невозможно.

4. Письмо Сталину от студента из Горьковской области 20 апреля 1933 года{913}

Положение с продуктами питания в советской деревне становится критическим начиная с зимы 1932–1933 годов. Хотя голод свирепствует прежде всего на Украине, он не обходит стороной и другие области, в том числе и Горьковскую. Приведенное далее письмо было направлено Сталину заказной почтой.

Здравствуй дорогой наш вождь т. Сталин

В виду, особо тяжелого материального положения моей семьи, я был вынужден написать вам следующее письмо:

Немного остановлюсь на моей биографии. Я ученик Вознесенской Ш.К.М. того же р-на Горьковского края. Деревенский мальчик из колхоза «победа». Мать моя раньше работала в батраках у лесничего прачкой и пасла коров лет 10. Вышла она за старого лет 50 отца. Выйти ей за него пришлось лишь только потому, что он был середняком, а мама молодая лет 19 вышла в виду плохой своей батрацкой жизни. После октября мам с отцом поехали и убирали землю сами хлеба своего не хватало, скотины не было, отец был стар. Он помер когда мне было 9 лет. Мама меня отдала за 7 вер в Школу учился лучше всех и я в сельской школе учился лишь 3 года. Маме одной не в силах работать на нас на 3-х братьев, обратилась за помощью в волисполком: ей сказали пиши заявление мы тебя примем на работу но т.к. она малограмотна ей дали работу лесником, где проработала 2 1/2 года. Она член В.К.П.(б) с 1926 г. потом работала в районе. Она была на многих съездах-конференциях, как районных, окружных и краевых. В 1930 маму сняли с работы за то, что она говорила про них (секр. рика, секр. Р.К.В.К.П.(б)) о пьянстве о взятках. Ой не давали работы 3 м-ца она обратилась в Край за помощью, ей дали работу. Мама сейчас работает в Наришкине агентом почтовой связи получает 50 р. корму раньше давали ей 6 кг а на нас на троих по 4 кг да еще у нас бабушка чужая живет. Мне самому старшему сыну 14 лет; 2му: 12 лет 3 му 9 лет вся троя учимся. Они дома в сельской школ Ист. а я за 20 верст в Вознесенск. в рай Ш.К.М. 3 год — последний. Теперь уже целый месяц хлеба не давали, а давали то, все равно нехватило. Средств на хлеб нет есть плохой [??] и корова мама наверное уже продала. Мы ходим все оборвыты разуты и раздеты над нами смеются как я [??] говорят что «мать то ваша грабит нас и неможит что-либо достать» — это она ходит по кампаниям собирать налоги, займ и др. в Школу придем в грязной и взорванной рубашки и здесь насмешки со стороны учащихся.

Хлеба нет приходится целыми днями сидеть и еще 2 м-ца. зарплата мала чтобы купить хлеба он 120 р. пуд а мама получай 50 р. Приходится мне учебу бросать не смотря на то, что мне учиться осталось только 3 м-ца. Мама говорит как доучимся так и уедем в Сибирь. Но непридется: Дом с коровой проедим зарплата 50 р. (мама) пайка нету. Но и я ей не советую. Мне бы охото дальше учиться но нет возможности. Хоть бы как нибудь в Ш.К.М. проучиться. И незнаю что дальше делать? Нет средств чтоб прокормится. Мама ходит по кампаниям бригадир бригады ударница распростр. займа 4 зав на 3.000 р. и задание свое выполняет раньше всех и идет на помощь другим бригадам. Она обращалась в район к предрику Пряслову за помощью ей ответили что хлеб возмите на месте в с/совете. Но пред. с/с. заявил что «у нас сдесь хлеба нет при том не обязаны вас кормить» — это Калачев Ив. Мама сказала: «я не буду ходить по кампаниям не взыщите»

Но Колачев пред. с/с ответил: «хоть помирай на участке но иди». Мама пошла. И сейчас ходит. Но хлеба нет и корму за работу агентом не дают. Она назаимовала много хлеба, но уже перестали давать говорят ты нас раскулачиваеш а хлеба нету. Жить не как нельзя, учиться тоже. Выходит как раньше учились богатые они и сейчас учатся. А бедняки поучились м-ца по 3 видя дело плохо нет столовых и стипендий при школах все подбросали ушли работать в колхоз. Мама моя кон. летом работала в колхозе но в виду партийности по куда на собрание то [??] ей не удалось заработать. Заработали только 40 трудодней и нам дали кой чего давно уже съели, пришла осень пред. колхоза «победа» говорит на мать иди работай на почте мы тебя прокормим, но ничего не дают, в колхозах нашего р-на на нетрудоспособных и детей фондов нет. Колхозникам у кого есть рабочие силы хорошо единоличники просятся в колхоз но не принимают в виду того что нет семян 30 м. и сена на лошадь и др. Их у них выкачали с [??] и есть нечего, если у кого было то их съели

И я лично думаю что посев кампания провалится семян нет. Купить нечего. На базар единоличники каждый раз приводят на базар коров, свиней, овец за хлеб. Растет нищенство в каждый дом за день придет человек 20 и не знай что будет дальше. Детей отцы убивают в виду голода. Заготовки масла я думаю сорвутся в виду того что коров почти все единоличники продали. Мама сильно работает нажимает на недодающих крестьян. Она является организатором колхоза, организовала она 2 колхоза. Бахтькинский, шаприжский за что ее чуть ли не убили кулаки спаслась она в кооперации. А теперь сидим не евши Я им как нибудь не понимаю или еще оказали на меня влияние другие деревенские жители. Думаю, что мы придем к Гибели. Вы т. Сталин извините меня что я вам послал письмо. Я его послал за тем, что у нас с мамой нет средств на то, что прокормиться. Если такое положение будет еще с месяц, то мы с мамой помрем с голоду.

Тов. Сталин говорят что Крупскую сняли с работы и выгнали из партий правда или нет?

Товарищ Сталин побеспокойтесь пошлите в район или даже в с/сов. бумажку о помощи нам выдать из колхоза или из с/сов. хлеба. Я пишу один, даже не сказав матери. Вы пожалуйста напишите ответ на письмо в «Крестьянскую газету». Я прочитаю и буду еще больше работать на культфронте и велю маме еще больше работать на кулаков. Я ученик ударник — работаю на общественной работе меня бьют ругают и др. об этом говорит такая заметка из газеты «Колхозный путь» Скорее!

Ждем помощи если долго вы задержите дело то мы помрем с голоду. Наш адрес п/О Нарыщкино Вознесенского р-на Горк. края Силаевой Фекле Савельевной письмо пишу я. Жду ответ маме я не скажу, пока вы пришлете письмо или ответ в К. Г.

И. С.

Дальнейший ход дела{914}

По решению районного комитета партии (8 мая 1933 года), матери автора выдали 24 кг пшеницы, а самому юному ученику назначили стипендию в 15 рублей. Секретариат Сталина переслал дело в областной комитет партии (20 апреля), а тот в свою очередь передал его в Вознесенский район.

5. Письмо жительницы Горького в городскую РКИ 29 апреля 1933 года{915}

17 декабря 1932 года по решению советского правительства началась паспортизация населения. Паспорт выдавали каждому взрослому городскому жителю, не лишенному гражданских прав. Горожане, не получившие паспорта, из города выселялись.

В Гор Р.К.И. Г-ки Р. В.Н.

Заявление

Обращаюсь в гор РКИ по поводу партийного лица Зам. Управляющаго Коммунальным банком Батенко Веры Григорьевны, устроившей мне форменную травлю, пользуясь периодом выдачи паспортов с целью вырвать у меня квартиру.

Батенко приехала в г. Горький в октябре м-це с/г из Иркутска, получив назначение Зам. Управл. Коммун. Банком. Банк должен был представить ей квартиру, отстраивающуюся в нашем […] «инженерный работник». Но так как квартира ни была еще готова, то председат. Р.Т.С.К.Т. инженерный работник и член правления тов. Ширли просили меня устроить на время г-ке Батенко комнату в моей квартире — сроком на 2 месяца. Идя на встречу просьбам членов правления, а так же безвыходному положению г-ки Батенко я согласилась уступить ей комнату. Но прошло 2–3 — 4 месяца Батенко уезжать не собиралась ввиду неготовности квартиры — потом начала ее отапливать, обставила ее мебелью, но все время была недовольна квартирой, хотя она была в 4 комнаты с ванной и всеми удобствами. Когда начались приготовления к паспортизации г-ка Батенко повернула фронт и перестала собираться уезжать с моей квартиры.

Вместо этого она начала подготавливать почву к тому, чтобы подкопаться под меня, сделать оговор на меня, чтобы помешать мне в выдаче паспорта и завладеть моей квартирой.

Я жена сосланного инженера. Муж мой был судим сослан и умер в ссылке в 1922 г. в феврале м-це и я этого никогда и ни от кого не скрывала. Я член Т-ва Р.С.К.Т. «Инженерный работник» имею свою квартиру. Служу я в Крайпотребсоюзе почти 2 года на одном и том же месте и на службе все знают мое положение. В течение 2-х лет я уже не знаю мужа, живу на свой собствен, заработок, зарекомендовала себя на службе как добросовестный и честный работник и мне и в голову не приходило, что под меня будет кто нибудь подкапвываться и лишит меня паспорта.

Между тем Батенко начала меня опутывать сетью интриг.

Она начала за мною форменную слежку. Ходила ко мне под предлогом попросить ту или иную вещь, инквизиторски осматривала все мои углы, все вещи — заглядывала в горшки, что мы готовили и поднимали у кровати одеяло, заглядывая нет-ли чего под кроватью.

Так что моя тетка-старуха — моя иждивенка жаловалась мне, когда я приходила со службы, что боится Веры Григор. «уж очень она пристально следит глазами за всем и все старается придти в комнату без тебя и обшаривает глазами все углы».

Батенко намеренно хвалилась передо мною — вызывая меня на эксцессы, как много им даеют всего в распреде, подносила жирного гуся — показывая его и говорила: вот каких гусей мы получаем, а завтра будут давать индюков, хвалилась какое жирное молоко она получает, как много сметаны, из которой она делает масло.

Хвалилась намеренно передо мной, зная что я с детьми и теткой сижу на одной похлебке и куске ржаного хлеба, стараясь вызвать во мне раздражение и недовольство, которого я ей однако никогда не высказывала.

Питались они всю зиму действительно так как мало людей питалось и в до-военное время пекли то и дело белые пироги и булки — жарили пирожки делали бесконечные пельмени.

Мяса Батенко показывала целые высокие эмалированные кастрюли — говорила что […] мяса она сколько угодно получает.

Масло топленое было у них целыми четвертями, так что жарили в нем все чем в воде. Масло сливочное экспортное — длинными брусками вносили в кухню полный стол и очищали от верхней порчи. Приносили массу свежей и соленой рыбы, селедок, копченой воблы — которая висела в кухне на стене целыми большими связками. Только одну доедали — как появлялась новая.

Но когда я говорила нижней квартирантке, которая получала тоже в этом распределителе, какое у них хорошее снабжение в их кооперативе, то та удивлялась и говорила, что в распреде у них не так много всего и вероятно говорит ваша Батенко получает где нибудь в другом месте.

Держала Батенко с нами высокомерно и надменно, стараясь запугивать меня. Говорила, что ее банк, как субсидирующий наши квартиры имеет право в любой момент прислать комиссию в наши квартиры и если найдут в квартире грязь, то имеют право отобрать квартиру. Выпытывала сколько паевых взносов у меня внесено за квартиру.

И родственница — сестра мужа, живущая с ними начала меня предупреждать против нее. Бойтесь, говорила она, Веры Григорьевны, это такой жестокий и беспощадный человек, эта не остановится раздавит своих не только чужих. Не перечьте ей ни в чем ей не отказывайте. — И Батенко пользовалась всеми моими вещами — кухонной посудой — прося все это с таким надменным видом, что об отказе не могло быть и речи.

Ихния домработница тоже начала предупреждать меня. Бойтесь Веры Григорьев. — она все время делает под вас подвохи ездила к начальнику милиции оговаривать вас. А домработница между прочим прожила у нее целую зиму, не страхованная, без расчетной книжки, без выходных дней и в довершении стирала на них белье по вечерам. Я только когда ей сказала что паспорт домраб. не получит потому что не застрахована она ее застраховала.

При выдаче паспортов на пункте — мне отказали в паспорте, я обжаловала в Райсовет — там мне поставили визу выдать паспорт, но начальн. Уголовного розыска взял мои документы в милиции и я поняла, это Батенко обнесла меня.

Когда меня вызвали в милицию за получением документов передо мной 1-й 5 м. Вошел в кабинет качаясь на моих глазах — муж Батенко — партиец Одиноков и сделал на меня оговор и нач. милиц. После этого меня не принял и сказал, что мои документы я получу в Райсовете. Когда я шла вечером в Расовет, навстречу мне оттуда шел Одиноков и там видимо он сделал информацию относительно меня и мне отказали в паспорте.

Начальник милиции сказал мне, чтоб я немедленно вытряхивалась из Горького, […] на другой день он меня арестует и отправит этапным порядком.

Сделав свое дело Батенко и Одиноков решили что квартира будет теперь уже ихняя.

Но я бросилась в Москву под защиту […], где мои документы приняли, дали охранную бумажку и сказали, чтоб я ехала, шла на службу и спокойно работала.

Когда я вернулась в Горький в свою квартиру, Одиноков немедленно побежал куда-то и дал своей жене Батенко, которая была на посевной компании телеграмму, чтоб она немедленно приезжала.

На другой день 26-го апр. Спешно я вошла, Батенко и первый вопрос в комнате был: «она все еще здесь и вы все еще ютитесь в одной комнате» и начали шептаться. Через некоторое время Батенко с портфелем куда-то побежала, но в Банк на службу не являлась.

Пользуясь своим авторитетом партийца да еще по ее словам партизана и авторитетом своего мужа по ее словам полит-каторжанина. Она конечно сильнее меня, маленького человека и добьется уничтожения меня. Она опорочила меня перед начальником милиции 1-го свердловского отдела, а так же перед начальником угол. Розыска при 1-ом отделении, сделав из меня какого-то преступника из своих личных интересов и шкурного вопроса, она не остановилась перед тем что-б вышвырнуть меня и мою семью за борт жизни — лишить крова и куска хлеба.

Своими поступками шкурничества и недостойного поведения она дескридитирует партию.

Поэтому прошу гор РКИ обратить внимание на этих 2-х членов партии Батенко В.Г. и ее мужа Одинокова П. M., a так-же возстановить меня в глазах милиции 1-го Свердловского отделения.

29/IV–33 г. Р.

(Подпись)

Подлинник. Рукопись.

Дальнейший ход дела

Архивы крайне скупы на информацию о судьбе этого письма. Нам известно только, что исполнение мер, принятых в отношении автора жалобы, было приостановлено в ожидании решения из секретариата М.И. Калинина. Никаких данных о судьбе тех, на кого написано это письмо, нет.

6. Письмо студента-коммуниста в Горьковскую краевую контрольную комиссию до 13 августа 1933{916}

Кампания по паспортизации резко увеличила число разоблачительных писем, касающихся скрытого социального происхождения. Возвращение студентов из деревни в город — удобный случай, чтобы пристально разобраться в судьбе бывших кулаков.

В Горьковскую Краевую К.К. Р.К.И. от чл. ВКП(б) № чл. бил. 1214337 с 1927 г. Дмит. Алекс. Б.

Заявление

т. Председатель крайне возмущен таким фактом о котором я мог узнать находясь на каникулах в гор. Вялниках И.П.О., о том, что в гор. Горьком проживают кулаки бежавшие в период их ликвидации. Это Борисов П.И. и Михаил и их отец Иван с братом Алексеем. Они Борисовы до 1930 г. имели сапоговалельный завод с 20 чел. наемных рабочих. Будучи до учебы в ВЛКСМ в гор. Ярославле секретарем парторганизации вся парторганизация принимали меры о их изоляции из с. Грушина и на основе окончательной победи колхозного строя добились их ликвидации. В настоящий момент они Борисовы и торговца Уварова работают на строительстве моста через р. Волгу, а часть их купили лошадей и занимаются извозом. Скрыв свою физиономию о прошлом Павел работает чуть ли не прорабом т. к. он совершенно не имеет образования и квалификации не то что прорабом, а простым каменщиком, теперь получили паспорта на право жительства, эксплуататора чужого труда пролезли на прорабов и десятников каким же путем? да еще на такой участок работы что от их может получится в период коллективизации они велись конспиративные собрания против мероприятий, а теперь? Мне кажется, что они так же со злобой относятся к диктатуре пролетариата но тихой сапой ведут борьбу а по этому прошу вас проверить это дело и принять меры, я не могу молчать против этого я сам учусь сейчас в гор. Ярославле ВКСХШ рабочий, отец мой кровный пролетарий работал на ф-ке бывш. Демидова в Ярцеве расказывал в прошлом о жизни да и сам разбираясь этих вопросах не могу терпеть врагов пр-та.

Студент 3-го курса Яр. ВКСХШ Д. Б.

Прошу сообщить о результатах по адресу гор. Ярославль И.П. О ст. 3го курса 3х годичн. отдел. Д. Б.

Дальнейший ход дела{917}

Горьковское городское Бюро жалоб обратилось в РКИ по адресу бывшего места жительства разоблачаемых. Там подтвердили, что отец действительно ранее был кулаком, раскулачен и лишен гражданских прав. Все эти сведения переданы по месту работы разоблачаемых с копией начальнику Канавинской милиции, чтобы проверить, получил ли отец паспорт и, если да, лишить его этого документа.

7. Письмо жителей одного из домов города Горького в краевую контрольную комиссию. Сентябрь 1933{918}

Советские люди много пишут о жилищных проблемах. Жалобы на плохое состояние жилья встречаются постоянно и являются одним из главных предметов расследования бюро жалоб.

Заявление жильцов поселка им. Сталина в Горьковскую краевую контрольную комиссию о тяжелых жилищных условиях.

8 сентября 1933 г.

Мы, жильцы данного дома прожили в тяжелых условиях суровую зиму. Вынуждены были подавать заявления в комдомтрест на состояние данного дома, на которое выслали комиссию и на этом успокоились. 2-е заявление мы подали в сантехкомиссию при капрайздраве для определения годности данного дома. Где была комиссия, которая дала заключение в том, что данный дом к жилью не пригоден для жилья. За заявлением с приложением акта мы послали в Гор. КК, откуда также был представитель, спустя несколько время с Гор. КК нам сообщили, что они обязали комдомтрест отремонтировать. Этот дом № 8 после этого домтрест привез несколько возов мелкого торфа и один воз тесу и все это они свалили около дома и на этом не успокоились. Но нас этим не удовлетворили и вынуждены были послать заявление в Горьковскую Комунну. На наше заявление Горьковская Комунна выслала представителя тов. Миронова, который сделал обследование данного дома, после этого нас вызвали на пленум Горсовпрофа 20-го июня с-г. На котором постановили отремонтировать дом № 8 сроком до 1-го сентября сего года, а после 1-го сентября с-г считаем данный дом закрытым, так как он не пригоден для жилья и переселить жильцов в более благоустроенные квартиры в Канавине. В связи с не выдерживаем срока ремонта Горсовпроф дела передал в Гор КК с 7-го августа, после этого мы были в Гор КК 19 августа, где нам тов. Поннов заявил, что он обязан комдомтрест отремонтировать. Этот дом, т. е. начать с 25 августа с-г. Но результатов никаких нет, а поэтому мы, эильцы дома № 8 в количестве 18 рабочих семей с разных заводов просим, как можно скорее это дело разобрать, так как приходит 2-я суровая зима и мы больше не желаем, чтобы наши дети помирали от холоду и оставались инвалидами, как это принесла зима, где были смертности 2-х ребят и один остался инвалидом по настоящее время. Эти подписи находится на обороте.

Подписи жильцов дома № 8 поселка им. Сталина в количестве 18 рабочих семей.

К данному заявлению приглашаются копии акта сантехстанции. Подлинник, рукопись.

Дальнейший ход дела

Запись городской РКИ содержит лишь информацию о том, что в ноябре 1933 года работы ведутся. РКИ решает отслеживать их ход.

8. Анонимное письмо в «Крестьянскую газету» . До 5 мая 1934 года{919}

Здорово дорогия товарищи с нетерпением к вам покорнейше прошу вас и все центральный комитет, дело в том что мы граждане наш края унинского района все единоличники сидим голодом, А именно потому был болшой недород овса совсем не было А хлеб на разверстку вывезли полностию за овес вывезли тоже рожию, А на горох и ячмень получили скитку А тепер нету овес гороха и лносемя, А планы доводят, А наши колхозы оне хлебозаготовки вывезли половины меньше, А если бы так вывес единоличник тода бы небыли голодны и были бы семена, А тепер не семян и не продоволствиа.

Дальнейший ход дела

Нам практически ничего не известно о работе с этим письмом. Оно поступило в «Крестьянскую газету» и было передано с сопроводительной пометой «Секретно» для «описания состояния умов в районе». Тот же автор направляет два дня спустя другое письмо на ту же тему и тоже анонимное.

9. Анонимное письмо Э.К. Прамнэку, первому секретарю Горьковского краевого комитета ВКП(б). 7 января 1935{920}

Закон от 7 августа 1932 года предусматривал наказание вплоть до смертной казни за любую кражу колхозного имущества. В первые месяцы он применялся очень жестко, затем несколько менее строго. Но все же обвинения, содержащиеся в приводимом ниже письме, очень серьезные.

т. Прамнэк

Сообщаю Вам Нижеследующее: В колхозе красн. окарь на оке, Богородской район деревня хабарское крадут колхозное имущество: Пшеницу 200 пуд. мед. 10 пуд. и еще может быть кое-что.

Пред. колхоза Захаричев. Васил. Васильев, нехочет принять мер к предотвращению воровства даже так говорит: если кто из колхозников скажет что надо хранит колхозное добро то Вас. Вас. необращает внимания и всячески запугивает, колхозники выселением и голо[дом] и колхозники все запуганы боятся слова сказать верито-говорит (?) ему будет он председатель а по этому и молчат.

Кроме того в колхозе ферма молочная доля доход 22 000 руб. перевод 8000 руб. и если кои какие строительство было то платили 1/2 кг с трудодни. По всем выдам складывается мнение что пред. колхоза захаричев обогащается за счет колхозников которые бедняют, каких нибудь 2 года он был в лаптях а теперь имеет порядочное имущество оделся самый (?) и купил велосипед, при правильном честном труде он этого не мог нажить.

Он сколотил группу человек в 15 колхозников его сторонники видимо с которыми делает делишки которые тоже пользуются и закрывают его

Воронин Б. Р.

Быстров Р. Р.

Марлев Р. И.

Осокин И. Р.

Балахнин М.И. и прочие но факт остается. Когда милиция из богородска приезжали на счет кража и все заглохло она получила медку 2 пуд тужу свинина и 2 мешка пшеницы, а почему бы собаку сыщики не взять тут-же

Эта кража видимо идет систематически без ведома замков и Захаричев отлучится когда вздумают обьявить кражу так на семяна к весне неоставят пшеницы. Когда из края приезжали 2 человека то Захаричев В.В. не собрал собрания колхозников,а собрал только свою группу 15 челов. и все было в порядке. Необходимо пр[оверить]?? кражу и привлечь к ответу виновных.

Дальнейший ход дела{921}

Краевой комитет поручает расследование Богородскому районному комитету, который посылает на место инспектора. Он подтвержает исчезновение пшеницы и двенадцати килограммов меда. Завскладом попадает под суд за «халатность». Дело о взятках милиционерам передается для расследования в НКВД и не дает никакого результата: председателя колхоза никто не трогает. Ответ районного комитета не удовлетворяет краевое начальство, которое требует наказания «ответственным за воровство». Других документов в деле нет.

10. Письмо Э.К. Прамнэку из Горьковского краевого комитета ВКП(б) от колхозников колхоза «Путь к социализму». 3 июня 1935 года{922}

Многоуважаемый тов. Прамнэк!

Мы этим письмом сообщаем вам, что в нашем колхозе «Путь к социализму» Б. Арского с/совета, Лукояновского р-на, творились и творятся безобразия, граничащие с вредительской, мошеннической работой со стороны руководства колхоза и др. работниками. В 1933 году во время ревизии были вскрыты крупные расстраты хлеба (1300 пудов) у одного клад. Петрунина и вместо взыскания его, дело это смазано, [ни] одного кгр. не взыскано. В этих же годах правлением зарезаны два быка — производителя, симентальской породы, выданные государством через райзо, нашему колхозу, для разведения породистого животноводства. Зарезаны были в летнее время и намеревались мясо отправить в Горький, но этого не удалось, мясо попортилось, набросилось черви и чтобы его не выбросить, взяли его, пустили в переработку на колбасу, в свою колбасную.

Во время мобилизации лошадей в фонд РКИ скрыто три лошади от комиссии, которые наверняка могли пойти туда, куда наше государство требовало, а они скрыли. Большое количество картофеля и тресты-конопля погноили, а часть тресты даже зарыто в земле, с целью сокрытия от колхозников и власти. На МТФ погибло 8 телят и 2 жеребенка, об этом правление умалчивало-скрывало, даже в навозе они зарыты были. На МТФ в ночное время сторожа муж с женой производили дойку коров и молока, неизвестно куда девали. При снятии урожая 1934 г. точного учета не было, благодаря чего хлеб на трудодни не весь распределен и оставшийся хлеб всю зиму возили в Горький на рынок, а колхозники сейчас на покупку хлеба продают коров, мелкий скот и пр. Мы вам в письме указали это небольшую частичку тех безобразий, которые творятся в нашем крае, о всех писать много бумаги надо. Сейчас колхозники в недоумении, зная о всех этих безобразиях и ставили об этом в районе, но мер никаких не принимают. Мы просим вас об обеспечении расследования этого безобразия через общее собрание колхозников и виновных привлечь к законной ответственности. Колхозники ждут общего колхозного собрания, но собирать его никто не собирается. Обращаемся к вам с глубокой колхозной просьбой.

3/VI–35 г.

Колхозники Б. Арского колхоза «Путь к социализму» Лукояновского р-на.

/ПОДПИСИ/

Дальнейший ход дела

В архивах не сохранилось ни одного документа. Только резолюция, сделанная на самом письме, позволяет предположить, что на место был направлен инспектор. То обстоятельство, что существует машинописная копия, заставляет предположить, что власти придали некоторое значение этому письму.

11. Письмо первому секретарю Горьковского городского комитета партии Пиндюру. 9 ноября 1936{923}

Многоуважаемый тов. Пиндюр

Прежде всего я глубоко извиняюсь, что своем письмом отрываю у Вас не оценимо дорогое время, но вопрос самокритики, вопрос выявления истинного лица партийца не может меня заставить молчать против явлений которое вызывает исключительное возмущение.

Я уже на имя тов. Пугачевского писал заявление о художествах Штеймана. В результате что и нужно было ожидать я получил от Штеймана новую кличку (?) «Сутяжник» и увольнение меня в момент нахождения меня в больном состоянии (имея больничной лист).

Вот так кретиковать больших начальниках. Я бы об этом не стал Вам писать если бы не имело место дальнейших последствий его (Штеймана) звериной ненавести злобы и мести ко мне:

Работая шофером я получил поручение получить талонов на бензин по имеющемуся наряду. 8/1Х прихожу Горкоммунотдел, едва меня увидел Штейман, как немедленно вызывает к себе в кабинет сотрудницу (которая выдает бензин) и приказывает последний бензину мне не выдавать. Что это значит? Член партии, ответственной работник Штейман занимается сведении личных счетов в ущерб общегосударственным служебным интересам.

Эти характерные эпизоды, я считаю, что не должны прийти безнаказанно для Штеймана.

К суровой ответственности Штейман позорящего своим поведением высокое и неоценимо высокое звание члена единой коммунистической партии большевиков. Нужно раз и навсегда, существующий дисциплиной, пресечь эти нездоровые явлении которыми страдает Штейман.

Крепко жму руку

9/XI–36 г. Уважающий [Вас] /подпись/

г. Горький ул. Заломова

д. № 39, кв. 8 Н.А. П

тел. (места работы) 3. 51. 99 (Союзкинохроника).

Дальнейший ход дела

Не сохранилось никаких документов о расследовании этого письма.

12. Письмо заведующей деточагом в Горьковский городской комитет партии. 11 января 1936{924}

Заявление М.Е. Н. в Горьковский горком ВКП(б) о непартийном поведении председателя завкома завода им. 26 Бакинских Комиссаров

11 января 1936г.

Я, гр-ка М., работающая в настоящее время заведующей деточагом при заводе № 8 им. 26-ти Комиссаров.

Настоящее заявление Вам о недопустимых поступках члена партии тов. Полякова А. И., являющегося председателем Завкома з-да им. 26-ти Комиссаров.

Дело в том, что тов. Поляков, пользуясь своим служебным положением систематичестки принуждает меня к сожительству, грозя мне увольнением с работы. Тов. Поляков, как руководитель профорганизации завода вместо того, чтобы оказывать деточагу необходимую помощь и внимание, он наоборот допускает безобразие.

Я работаю заведующей деточегом при выше именованном заводе с 1930 г. и выполняю свою обязанность добросовестно, о чем могут подтвердить все родители детей, воспитывающихся в очаге.

Я живу одна (без мужа) с двумя детьми школьниками, но тов. Поляков, несмотря на присутствие моих детей, учащихся в школе систематически приходит в мою квартиру в пьяном состоянии и начинает злоупотреблять своим служебным положением, т.е. принуждает к сожительству и к пьянке. Но этого я не могла делать, т. е. не могла удовлетворять прихоти этого грозного начальника. Он меня однажды не допустил до работы, после моей продолжительной болезни, за то, что я не соглашалась с его поступками и чтоб этим самым скрыть свои преступления, но благодаря вмешательству в дело недопуска до работы меня после болезни одного из членов партии, моего брата Мелицкова, члена ВКП(б) 1930г., я была восстановлена на работу в очаг.

В настоящее время в работе деточага имеется ряд недостатков, чтобы изжить их, я должна и хочу по настоящему включиться в стахановское движение так же, как и рабочие на производстве тем самым сделать свой деточаг лучшим против других, но мое желание быть стахановкой тов. Поляков зажимает, именно: произведен ремонт помещения деточага, недоброкачественно и недоделан до сего времени. Мною неоднократно была просьба к тов. Полякову помочь и дооборудовать деточаг если бы я не работала в этом детогаге, то и не было бы сделано то, что сделано и, по моему мнению, что он делает не ради детей рабочих, а для личности.

Все эти преступления я готова доказать Вам и любому вышестоящему органу живыми фактами и доказательствами. Все мною написанное может подтвердить брат, член партии с 1920 г. Мелицков А. Н., работает в Борском Лесопромхозе.

Я считаю, поступки т. Полякова являются прямым издевательством не только надо мною, а также над всей своей семьей. Я считаю это недопустимым, тем более для руководителя профорганизацией и такому коммунисту, я считаю, не должно быть места на руководящем посту. Но я считаю, что его работа, прежде всего должна заключаться в воспитании масс.

Поэтому я прошу Вас рассмотреть мое заявление, а также ускорить разбор настоящего и надеюсь, что горком партии это не упустит из виду.

На документе помета: т. Локтеву. Проверьте и сообщите запиской в Крайком. Подпись. Срок — 3 дня.

В справке инструктора отдела парткадров Горьковского горкома ВКП(б) по результатам рассмотрения заявления Мелицковой Е.В. отмечалось, что факты непартийного поведения Полякова подтверждаются (пьянка, хождение на квартиру к Мелицковой в пьяном виде, пьянка в детских лагерях, выпивка на квартире у рабочих, работающих в заводе) и несмотря на предупреждение парткома надлежащих выводов Поляков не сделал. Секретарь парткома т. Сафонов зная об поведении Полякова также свое дела до конца не довел.

Считаю, что все это делает невозможным дальнейшее оставление Полякова на руководящей работе на заводе и необходимо привлечь Полякова к партийной ответственности.

Машинопись, подлинник.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Таблица 1.

Массовые выступления в СССР (1928–1930){925}

Массовые выступления

1928

1929

1930

Январь

10

42

102

Февраль

10

22

1048

Март

11

55

6528

Апрель

36

159

1992

Май

185

179

1375

Июнь

225

242

885

Июль

93

95

618

Август

31

69

256

Сентябрь

25

72

159

Октябрь

25

139

270

Ноябрь

33

108

129

Декабрь

25

125

91

ВСЕГО

709

1307

15383

Таблица 2.

Сигналы в «Поволжскую правду» в январе 1930{926}

1 января … (С. 2) Призыв к неослабной борьбе против правого уклона. (С. 3) Серия анонимных статей против некоторых ответственных работников, которые не проводят в жизнь решения съезда ударников.

2 января … (С. 5) Критика слабости самокритики в стенгазете третьего пожарного отделения.

3 января … (С. 4) Рубрика читательских писем. Критика санитарных условий на некоторых заводах края. Без имен.

6 января … (С. 2) Сообщение Центральной контрольной комиссии о результатах чистки. Упреки в слабости развития самокритики. (С. 3) В статье, подписанной «рабочий» критикуются многочисленные недостатки в работе лесопильного завода №1 а также новый директор этого предприятия (3-й за две недели!). Еще 6 анонимных статей носят разоблачительный характер. Имена людей, чьи поступки разоблачаются, написаны жирным шрифтом.

7 января … (С. 4) Письма читателей, сообщающих о присутствии «посторонних» в одном из жилищных кооперативов Саратова. Без подписи.

8 января … (С. 2) Статья Сталина о «правом уклоне» (С. 3) Две серии «разоблачительных» статей: «В погоне за количеством забывается качество» и «Собранные на оборону деньги беспризорны».

11 января … (Передовица) Ликвидировать кулаков и нэпманов как класс. (С. 3) Статья «Чужие на фабрике» с подзаголовком «Что обнаружила чистка на фабрике им. Крупской». Сообщение о бывших владельцах, бывших белогвардейцах, работающих на одной из текстильных фабрик Саратова. (С. 4) Статья «Дезертиры труда»: опубликованы имена 70 недавно выпущенных из учебных заведений врачей, отказавшихся поехать на работу в деревню.

12 января … (С. 2) Решение Саратовского окружного комитета партии: необходимо развивать самокритику, наказывать за ее зажим. (С. 3) Серия из 5 анонимных статей-сигналов, опубликованных под общим заглавием «Прогульщики, лодыри, разгильдяи — враги социалистической пятилетки».

13 января … (С. 4) Сообщение о чистке в краевом земельном управлении (крайзу). Газета публикует список имен работников среднего эвена, которые подверглись критике граждан.

19 января … (С. 3) Статья под заглавием «Классовая борьба в ЖАКТ. Письмо домашней хозяйки в редакцию». Письмо опубликовано полностью, с комментариями и расследованием газеты. Анонимная корреспондентка сообщает о некоторых жителях своего дома, которые пользуются шикарными квартирами, в то время, как рабочие должны довольствоваться малым.

21 января … (С. 1) Сообщение Совнаркома СССР о чистке советского аппарата. Призыв изгнать «чуждые» элементы из профсоюзов.

28 января … (С. 3) Статья о «здоровой и нездоровой самокритике». Резкая критика руководителя, который запретил публикацию статьи в стенгазете под предлогом «нездоровой» самокритики.

29 января … (С. 1) Призыв к бдительности в частности в связи с выборами в Советы. Надо исключить из избирательных списков всех тех, кто не имеет права в них числиться. Необходимо в кратчайшие сроки расследовать заявления трудящихся по поводу тех или иных лиц.

Таблица 3.

Отчеты в архивах Народного комиссариата земледелия{927}

Продовольственное снабжение и реальная заработная плата … 22 июня 1930

Настроение крестьян-колхозников и единоличников … 24 июня 1930

Продовольственное снабжение и реальная заработная плата … 29 июня 1930

От «левых» перегибов — к правооппортунистическим делам … 30 июня 1930

Перегибы не исправляются … 2 июля 1930

Правые и «левые» … 5 июля 1930

Классовая борьба в деревне … 7 июля 1930

Неправильное раскулачивание … 13 июля 1930

О продовольственном снабжении деревни … 18 июля 1930

Откровение правых оппортунистов … 3 августа 1930

О продовольственном снабжении деревни … 3 августа 1930

Классовая борьба в деревне … 5 августа 1930

Снабжение рабочих и реальная зарплата (Правда) … 7 августа 1930

Переплетение правых, левых и контрреволюционного элемента (правда) … 10 августа 1930

Единоличники и кустари … 12 августа 1930

Перегибы (Правда) … 15 августа 1930

Наши враги действуют (Правда) … 18 августа 1930

Таблица 4.

Жалобы, полученные Нижегородским краевым бюро жалоб[302]

Год

Письменные жалобы

Устные жалобы

Всего

1925–1926

—

—

281

1926–1927

—

—

602

1927–1928

—

—

2155

1930

—

—

3474

1932

—

—

6312

1933

—

—

6079

1935

4925

3227

8152

1936

4473

4948

9421

1937

—

4404

—

Таблица 5.

Народные комиссары Рабоче-крестьянской инспекции

Фамилия и имя наркома

Название комиссариата

Даты нахождения на должности{928}

Куйбышев Валериан Владимирович

ЦКК-РКИ

06/07/1923–05/08/1926

Орджоникидзе Григорий Константинович

ЦКК-РКИ

05/11/1926–10/11/1930

Андреев Андрей Андреевич

ЦКК-РКИ

22/12/1930–09/10/1931

Рудзутак Ян Эрнестович

ЦКК-РКИ

09/10/1931–11/02/1934

Куйбышев Валериан Владимирович

КСК

11/02/1934–25/01/1935

Антипов Николай Кириллович

КСК

27/04/1935–21/06/1937

Косиор Станислав Викентьевич

КСК

19/01/1938–03/05/1938

Землячка Розалия Самойловна

КСК

07/05/1939–06/09/1940

Таблица 6.

Темы анонимных писем, полученных М. И, Калининым в 1932 году{929}

1. Голод, скверное снабжение и цены … 107 (26,2%)

2. Жалобы на местные власти … 77 (18,9%)

3. Колхозное строительство … 36 (8,82%)

4. Непосильные заготовки … 12 (2,94%)

5. Отклики на декреты и постановления … 15 (3,67%)

6. Отклики на общую политику … 5 (1,22%)

7. Раскулачивание … 5 (1,22%)

8. Задержки зарплаты … 6 (1,47%)

9. Квартирный вопрос … 2 (0,5%)

10. Разных … 59 (14,46%)

11. Содержащих полит, хулиганство … 46 (11,27%)

12. Письма сумасшедших … 38 (9,3%)

Всего … 408

Таблица 7.

«Бесчестящие именования» — историческое сопоставление

Безобразие

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. 1. только ед. Крайняя некрасивость, крайне некрасивая внешность.

Б. его лица искупалось добротой взгляда.

2. Большой беспорядок, бесчинство, крайне неуместный поступок.

Нельзя допускать таких безобразий. Он учинил какое-то б.

3. только ед. Восклицание, выражающее возмущение (разг.). Б.! разве можно так делать? Что за б..!

(T. I. Ст. 113)

Определение по словарю Даля (1880 год):

ср. отсутствие должного образа, вида, наружности; недостаток красоты, красы, стати, склада, басы; уродливость, нескладность, безвкусие. (Т. I. С. 68)

Бюрократизм

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

м. Борьба с бюрократизмом — лозунг наших дней. (Т. I. Ст. 216)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Бюрократия

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ж. 1. Система управления, в к-рой власть принадлежит чиновнической администрации (бюрократам) без всякого сообразования с реальными интересами масс.

2. собир. Представители этой системы управления, бюрократы. Профсоюзная б. (вожди профсоюзов, оторванные от масс и пренебрегающие их интересами).

3. Чрезмерная забота о формальностях, канцелярских условностях, в ущерб сущности дела (разг. фам.). Разводить бюрократию.

(Т. I. Ст. 216)

Определение по словарю Даля (1880 год):

ж. управление, где господствует чиноначалие; степенная подчиненность; зависимость каждого служебного лица от высшего и бумажное многописание при этом; многоначалие и многописание; (T. I.C. 161)

Головотяпство

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. (разг., газет.) […] Поступок головотяпа[303]. Забрасывать служащих анкетами — недопустимое г. (Т. I. Ст. 590)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Дезорганизация

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ж. [fr. désorganisatioл] (книжн.) Разрушение, расстройство порядка в налаженном деле, предприятии, работе. Д. царской армии. Вносить дезорганизацию в работу.

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Делец

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

м. Предприимчивый человек, преследующий только практические цели (преимущественно коммерческие). На бирже собрались крупные дельцы. Темный д. (допускающий тайные противозаконные средства для достижения цели). (Т. I. Ст. 680)

Определение по словарю Даля (1880 год):

Делец, делица, знающий законы и приказный

порядок.

(Т. I С. 526)

Кумовство

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. 1. Дружественные отношения, какие устанавливаются между кумовьями, кумами. Артель состояла из крестьян, связанных если не родством, то кумовством. 2. перен. Предпочтение или поблажки по службе, оказываемые по личной дружбе (неодобрит.). Чистка обнаружила в учреждении к. и склоку. (Т. I. Ст. 1548)

Определение по словарю Даля (1880 год):

ср. духовное родство (Т.II. С. 221)

Мерзавец

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

м. (разг. бран.). Подлый, безнравственный человек, негодяй. (T.I. Ст. 1548)

Определение по словарю Даля (1880 год):

Негодяй; безнравственный подлец, развратник. Красавчик, да мерзавчик. (Т. II. С. 326).

Очковтирательство

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. (нов. неодобрит.).

Втирание очков, обман с целью представить что-н. в более выгодном положении, чем на самом деле. Объявить решительную борьбу очковтирательству. (Т. II. Ст. 1036)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Принудиловка

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ж. (нов. простореч.). Принудительные работы. (Т. III. Ст. 826)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Протекция

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ж. (латин. protectio).

Покровительство, влиятельная поддержка со стороны кого-н., содействующая устройству чьих-н. дел. Оказать кому-н. протекцию. Помиров определился в иностранную канцелярию по протекции. Григорович. (Т. III. Ст. 1020)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Разложение

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. (книжн.).

1. Действие по глаг. разложить в 6, 7 и 8 знач. — разлагать. Р. воды на составные части. Р. множителя. Р. окиси нартуть и кислород. Р. армии врага.

2. Состояние по глаг. разложиться в 4, 5 и 6 знач. — разлагаться. Р. трупа. Р. капиталистического общества.

3. перен. Дезорганизованность, внутренний распад, упадок. Оппозиционеры рассчитывали внести разложение в ряды большевистской партии после смерти Ленина… История ВКП(б). В армии врага полное р. Дошел до окончательного разложения.

(Т. III. Ст. 1163)

Определение по словарю Даля (1880 год):

разлагать, разложить что, раскладывать, раскласть; оба глаг. сливаются в один, заменяют и пополняют друг друга. Раскладывать, разложить товар; раскладывать, разложить огонь; — повинности. Разлагать, бол. в научном знач.; в химии: делить тело на составные части его, извлекать из составного, сложного все начала, основы, стихии, из которых оно образовалось. Разлагая, разложив воду, находим мы водород, кислород и случайную примесь земляных частиц. В математ. изменение вида выражения или уравнения; разделение плоскости на участки, для вычисления, -ся, быть разлагаему. Переходить в брожение, гнить, тлеть, изменяя этим образ свой и распадаться на основные, составные части свои. Все орудное (растен., животн.) цело, покуда живет, а утратив жизнь, разлагается. РАЗЛАГАНЬЕ, РАЗЛОЖЕНЬЕ, действ, по глаг. (Т. IV С. 28–29)

Саботировать

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

(нов.). 1. сов. и несов., что. Устроить (устраивать) саботаж чего-н. (см. саботаж во 2 знач.[304]). После Октябрьской революции определенная часть технической интеллигенции не захотела участвовать в строительстве нового общества, противилась этому строительству, саботировала его. Сталин. Буржуазия все портит, все саботирует, чтобы сорвать рабочую революцию. Ленин. […] (Т. IV. Ст. 19)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Халатность

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ж. Халатное (см. халатный в 3 знач.[305]) отношение к чему-н., преимущ. к работе, к обязанностям. X. на службе карается как должностное преступление. (Т. IV. Ст. 1130)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Хищение

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. (книжн.). Воровство, преступное присвоение чужого, преимущ. общественного, имущества. Раскрыть хищения в интендантском ведомстве. (Т. IV Ст. 1148)

Определение по словарю Даля (1880 год):

ХИЩНЫЙ о звере, птице: плотоядный, похищающий добычу свою на пищу силою, поедающий других животных; о человеке: грабитель, неправедный стяжатель, склонный к присвоению себе чужого. (Т. IV. С. 1130)

Хулиганство

Определение по словарю Ушакова (1935 год):

ср. [от англ. соб. им. Hooligan].

Крайнее бесчинство, поведение, сопряженное с явным неуважением к обществу, к достоинству человека. Борьба с уличным хулиганством. (Т. IV. Ст. 1198)

Определение по словарю Даля (1880 год):

—

Таблица 8.

Классификация получаемых писем, использованная в «Горьковской коммуне»{930}

1. Перегибы при коллективизации.

2. Переобложение, незаконные изъятия и прочие жалобы на финансовые органы.

3. Засоренность сельсоветов, злоупотребления и администрирование.

4. Засоренность, разложение руковод. колхозов, нарушение ревзаконности и злоупотребления в колхозах.

5. Трудовые жалобы, невыплата, задержка зарплаты, пайков, пенсий, стипендий, незаконное увольнение.

6. Бюрократизм и нарушения законности госучреж.

7. Жалобы на бездействие и неправильные действия милиции.

8. На плохое радиовещание.

9. Халатность, злоупотребления, пьянка в госучреждении и кооперации.

10. Жалобы на решения и приговора судов.

11. Мясо-молоко заготовка.

12. Жилищные жалобы.

13. Алименты.

14. Плохое качество продукции.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ И СОКРАЩЕНИЙ

Советский язык богат всякого рода акронимами, сокращениями и неологизмами{931}. По мере возможности эти слова переведены или пояснены в самом тексте исследования. Чтобы не затруднять бессмысленно чтение, нам тем не менее случалось их использовать в русском варианте, в частности для обозначения различных учреждений и институтов. Их список можно найти далее.

Административное деление СССР

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

Край — одна из форм административно-территориальной организации РСФСР: с 1923 по 1929 год губернии были постепенно заменены на шесть областей и семь краев. Во второй половине тридцатых годов, края постепенно исчезали, уступая место областям. Нижний Новгород (Горький) являлся краевым центром с 14 января 1929 по 5 декабря 1936 года

Губерния — форма административно-территориальной организации Российской империи, постепенно упразднена в период с 1924 по 1929 год

Уезд — единица административного деления губернии, сохранившаяся от царской России и упраздненная в 1930 году

Волость — единица административного деления уезда, упраздненная во время реформы 1928–1930 годов

Округ — административное подразделение, промежуточное между районом и областью. Окончательно упразднен в июле 1930 года

Район — единица административного деления области, начиная с 1929 года распространена на всю территорию страны

Институты

Партийные

волком — волостной комитет Коммунистической партии ВЛКСМ (комсомол) — Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) КК — Контрольная комиссия ВКП(б) крайком — краевой комитет Коммунистической партии обком — областной комитет Коммунистической партии райком или РК — районный комитет Коммунистической партии уком — уездный комитет Коммунистической партии ЦКК — Центральная контрольная комиссия ЦК — Центральный Комитет

Советские государственные органы

ВСНХ — Высший Совет Народного Хозяйства

ВЧК — Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ВЦИК — Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, высший орган законодательной власти РСФСР

волисполком, ВИК — исполнительный комитет волостного совета депутатов

горисполком — исполнительный комитет городского совета депутатов

горсовет — городской совет депутатов

крайисполком — исполнительный комитет краевого совета депутатов

КСК — Комиссия советского контроля

нарком — народный комиссар

Наркомат — Народный комиссариат

НК РКИ, РКИ, Рабкрин — Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

ОБЖ — Объединенное бюро жалоб СССР и РСФСР

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

окрКК-РКИ — контрольная комиссия Рабоче-крестьянской инспекция окружного уровня

райисполком — исполнительный комитет районного совета депутатов

райКК-РКИ — контрольная комиссия Рабоче-крестьянской инспекции районного уровня

сельсовет — сельский совет

Совнарком, СНК — Совет Народных Комиссаров

ЦИК — Центральный Исполнительный Комитет. Верховный орган законодательной власти в СССР до его замены по конституции 1936 года на Верховный Совет СССР

Разное

ПУРККА — Политическое управление Рабоче-крестьянской Красной армии

завком — заводской комитет, руководящий орган профсоюзной организации завода

ИСТОЧНИКИ И БИБЛИОГРАФИЯ

Неопубликованные источники

Каждый советский архивный центр организован в фонды (Ф.). Документы этих фондов распределены в дела (Д.), объединенных в тематические или хронологические описи (Оп.).

Центральные архивы

ГА РФ (Государственный архив Российской федерации). Здесь собраны все документы центральных органов управления советского государства, а также ряда общественных организаций.

Фонд 374: Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции. Центральная контрольная комиссия.

Оп. 2: Секретариаты народного комиссара и его заместителя. Д. 19, 20, 21, 22, 23 [Секретариат наркома за 1928]. Д. 24, 25, 26, 27, 28 [Секретариат наркома за 1929]. Д. 46 [Секретариат заместителя наркома за 1928]. Д. 49 [Секретариат заместителя наркома за 1929]. Д. 84 [1927].

Оп. 3: Генеральный секретариат. Д. 208 [1928–1930].

Оп.6: Административный отдел. Д. 218, 382, 383 [1926–1927]. Оп. 18: Юридический отдел. Д. 98, 99,100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108.

Оп. 27: Секретные фонды Центральной контрольной комиссии. Д. 1210, 1212,1213, 1214, 1215, 1216, 1220 [1927–1928]. Д. 1385, 1391, 1415, 1416 [1928]. Д. 1579,4898 [1929]. Д. 1987, 1988 [1932].

Оп. 28: Секретные фонды Народного комиссариата Рабоче-крестьянской инспекции. Д. 1319, 1320, 1321, 1322, 1336, 1337, 1449, 1450, 1451 [1925–1926]. Д. 2602, 2666, 2675, 2715, 2721, 2817, 2828, 2900, 2913, 2919, 2989, 2990, 2991, 2992, 2993, 2994, 2995, 2996, 2997, 2998, 2999, 3000, 3001 [1928]. Д. 3032, 3039, 3040, 3119, 3135, 3136, 3163, 3288, 3289, 3328 [1929]. Д. 3507, 3508, 3509, 3510, 3511, 3512, 3513, 3528, 3998 [1930]. Д.4033, 4034, 4035, 4036, 4037, 4038, 4039, 4040, 4055 [1930–1931]. Д. 4056 [1932]. Д. 4091 [1933].

Фонд 1235: Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет.

Оп. 66а: Секретариат Председателя ВЦИК Д. 33 [1929]. Д. 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41 [1930]. Д. 80 [1932]. Д. 149, 152, 153 [1934]. Д. 155, 156, 157, 158, 159, 160, 161 [1935]. Д. 191, 192, 193, 195 [1936]. Д. 200 [1937].

Оп. 73. Д. 1630, 1631, 1633, 1634, 1636, 1638. [1928].

Фонд 3316: Центральный Исполнительный Комитет СССР.

Оп. 37: Секретариат Президиума ЦИК СССР.Д. 45, 54, 55, 69, 79, 82, 90 [1935–1936].

Оп. 39. Д. 81, 84, 85, 92, 94, 97, 107. [1937].

Фонд 5446: Совет Народных Комиссаров СССР.

Оп. 55: Секретариат А.И. Рыкова. Д. 1635, 1643, 1644, 1647, 1653, 1654, 1659, 1730, 1742, 1743, 1744 [1928]. Д. 1831, 1832, 1833, 1834, 1835, 1836 [1929].

Оп. 81а: Секретариат А.Я. Вышинского, заместителя председателя Совета Народных Комиссаров. Д. 1, 2,93, 94, 154, 180 [1939].

Оп. 82: Секретариат председателя Совета министров СССР В.М. Молотова. Д. 8 [1932]. Д. 55, 56 [1936–1937]. Д. 61, 65, 66, 69 [1938]. Д. 85 [1939]. Д. 193, 194, 195 [1956–1957].

Фонд 5451: Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов (ВЦСПС).

Оп. 42. Д. 178 [1929].

Оп. 43. Д. 1 [1924]. Д. 12,13,14 [1932]. Д. 28,30, [1933]. Д. 35,37,54 [1934–1935]. Д. 73 [1937].

Фонд 5515: Народный комиссариат труда (НКТруд).

Оп. 1: Секретариат. Д. 161 [1929].

Оп. 32: Бюро жалоб. Д. 1, 2, 3, 4, 6, 9, 10 [1933].

Оп. 33: Секретный отдел. Д. 11,48, 50,58 [1930–1933].

Фонд 7511: Комиссия советского контроля.

Оп. 1. Д. 53, 64, 68, 69, 73, 75, 78, 81, 90 [1934]. Д. 95, 117, 118, 137, 143, 145 [1935]. Д. 152, 156, 157, 171, 173 [1936]. Д. 193, 201, 220 [1937–1939].

Фонд 7523: Верховный Совет СССР.

Оп. 23. Д. 66 [1938].

Фонд 8131: Прокуратура СССР.

Оп. 37. Д. 111,112,115 [1938].

РГАЭ (Российский государственный архив экономики). Фонд 396: Редакция газеты «Крестьянская газета». Оп. 10. Д. 64, 142 [1938].

Фонд 7486: Народный комиссариат земледелия СССР. Оп.37.Д. 100, 101, 102 [1930].

РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории). Образован в 1999 году за счет объединения двух архивов: РЦХИДНИ (б. Центральный партийный архив) и ЦХДМО (б. Центральный архив ВЛКСМ).

Фонд 17: Центральный Комитет ВКП(б).

Оп. 2: Пленумы Центрального Комитета. Д. 338, 344, 345, 346, 347 [1928].

Оп. 3: Политбюро. Д. 684, 686, 690, 692, 694 [1928].

Оп. 21: Областные комитеты партии. Д. 818, 820, 826, 832 [Нижний Новгород — 1928]. Д. 3755, 3758, 3802, 3803, 3804 [Саратов 1928].

Оп. 85: Специальный отдел. Д. 305, 307, 311, 314, 315, 318, 323, 325, 347, 505, 518, 523, 529.

Оп. 120: Отделы Центрального Комитета. Д. 177, 180, 188 [1935]. Д. 272 [1936]. Д. 289 [1937]. Д. 301, 302, 303, 304, 315, 316, 317, 318, 319 [1938–1939].

Фонд 78: М.И. Калинин.

Оп. 1. Д. 311, 312 [1928]. Д. 590, 591 592, 593 [1936].

Фонд 85: Г.К. Орджоникидзе.

Оп.27. Д. 502, 503, 504, 505, 506, 507, 508, 509, 513, 514 [1925–1928].

Фонд 90: P.C. Землячка.

Оп. 1. Д. 73, 74, 75, 76, 77, 141 [1928–1938].

Фонд 610: Редакция газеты «Рабочая газета».

Оп. 1. Д. 200, 202, 223, 224, 225 [1928–1931].

Фонд 613: Центральная контрольная комиссия.

Оп. 3. Д. 16, 17, 18, 19, 20, 21, 32, 34, 35, 36, 37, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 48, 50, 56, 58, 70, 74, 75, 78, 79, 90, 100, 113, 114, 144, 153, 177, 181, 187, 188, 191, 192, 195, 196 [1928–1932].

РГВА (Российский государственный военный архив).

Фонд 9: ПУ РККА.

Оп. 31 [1925–1941]. Д. 187s, 233, 320, 321,398.

ЦХДМО (Центр хранения документов молодежных организаций). Речь идет об архивах комсомольской и пионерской организаций. Эти архивы были доступны в 1997 году, с тех пор они были переданы в фонд РГАСПИ.

Фонд 1: Центральный Комитет.

Оп. 3: Бюро Центрального Комитета. Д. 96,102 [1932]. Д. 141,143, 148, 149, 156. [1935]

Оп. 23: Отделы центрального комитета. Д. 810, 814, 824 [1928]. Д. 833, 899а, [1929]. Д. 980, 1008. Д. 1072, 1073, 1074, 1087 [1934]. Д. 1102, 1104, 1106, 1129, 1170 [1935]. Д. 1188 [1936]. Д. 1213, 1236, 1244, 1247, 1250, 1256, 1258, 1259 [1937]. Д. 1299, 1321, 1461 [1938–1939].

Областные архивы

Саратовская область

ГАСО (Государственный архив Саратовской области). Здесь хранятся документы советских органов управления Саратовской и Нижневолжской областей.

Фонд 461: Саратовский горисполком

Оп. 2. Д. 117 [1928]. Д. 290, 291 [1933]. Д. 461, 495 [19371938].

Фонд 616: Бюро жалоб Нижне-волжской краевой КК-РКИ.

Оп. 1. Д. 220, 221, 222, 236, 237, 255, 256, 259, 260, 261, 329, 330, 332, 334 [1928–1929].

ЦХДНИСО (Центр хранения документов новейшей истории Саратовской области). Это архивы коммунистической партии Саратовской области и Нижне-волжского края.

Фонд 220: Немецкая областная контрольная комиссия ВКП(б).

Оп. 1. Д. 3449 [1936], 3474 [1937], 3501 [1939].

Фонд 594: Саратовский обком КПСС (19341946).

Оп. 1. Д. 82, 90, 104, 118, 140, 165 [1934]. Д. 302, 303, 313, 314, 316, 323, 330, 391 [1935]. Д. 576, 577, 579, 583, 585 [1936]. Д. 892, 892а, 8926, 899, 1215, 1216 [1937].

Фонд 2863: Уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по Саратовской области (1934–1947).

Оп. 2 [1935]. Д. 35.

Оп. 3 [1936].Д. 1,38,39, 174.

Оп. 4 [1937]. Д. 20, 21, 35.

Оп. 5 [1938]. Д. 1.

Оп. 8 [1937–1938]. Д. 11.

Нижегородская область (Нижний Новгород)

ГАНО (Государственный архив Нижегородской области)[306].

Фонд 1197: Редакция газеты «Нижегородская коммуна», затем «Горьковская коммуна»[307].

Оп. 1. Д. 34 [1931]. Д. 41 [1932]. Д. 68, 72, 73, 91, 97 [1934]. Д. 109 [1935]. Д. 164, 197, 198 [1936].

Оп. 2. Д. 8, 16 [1937].

Фонд 2626: Горьковский (Нижегородский) краевой Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и его исполнительный комитет, г. Нижний Новгород/Горький (1929–1932).

Оп. 1. Д. 985, 988, 989 [1932]. Д. 1344, 1722 [1933–1934].

Оп. 2. Д. 45 [1929], 509 [1932], 760 [1934]. Д. 862,953 [1935].

Оп. 4. Д. 2,7,8 [1929]. Д. 17, 19, 21, 22 [1930]. Д. 25 [1931], 37 [1932], 42 [1934].

Фонд 4569: Горьковская краевая контрольная комиссия ВКП(б) — рабоче-крестьянская инспекция Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, г. Н. Новгород, г. Горький (1929–1934).

Оп. 1. Д. 325, 331, 340 [1929]. Д. 1125, 1132, 1187 [1930]. Д. 1763, 1926, 1927, 1928, 1929, 1930, 1931, 1932, 1933 [1931]. Д. 2743, 2744, 2745, 2746 [1932]. Д. 3774, 3775 [1933].

Фонд 4570: Уполномоченный комиссии советского контроля при Совете Народных Комиссаров СССР по Горьковской области, г. Горький (1934–1938).

Оп. 1. Д. 54, 55, 56, 74, 75 [Секретариат — 1934]. Д. 92 [Бюро жалоб — 1934]. Д. 387, 773, 836 [1935–1936]. Д. 1491, 1492, 1493 [1938].

Фонд 5944: Горьковская городская контрольная комиссия ВКП(б) — Рабоче-крестьянская инспекция, РКИ, г. Н. Новгород, с 07.10.1932 — г. Горький (1932–1934).

Оп. 1. Д. 5, 16, 23, 44, 45, 46, 64, 95 [1932]. Д. 109, 115, 123, 124, 125, 126, 127 [1933].

Оп.3. Д. 7, 41, 76, 125, 126, 133, 136, 143, 145 [1932]. Д. 154, 175, 219, 278, 299, 300, 301, 302, 303, 304, 305, 306, 313, 316 [1933]. Д. 328, 329, 330, 331, 332, 333, 334 [1934].

Фонд Р2361: Богородская районная контрольная комиссия ВКП(б) — Рабоче-крестьянская инспекция Горьковского края, г. Богородск (1930–1934). Оп. 1. Д. 1, 2, 18, 19, 24 [1930–1931]. Д. 62 [1933].

ГОПАНО (Государственный общественно-политический архив Нижегородской области). Это архив Нижегородского областного комитета партии.

Фонд 1: Нижегородский губернский комитет ВКП(б) (до 1929 года).

Оп. 1. Д. 5714, 5729, 5730, 5732, 5747, 5790, 5793, 5798, 5809, 5819, 5834 [1928]. Д. 6114 [1929].

Фонд 2: Горьковский (до октября 1932 года Нижегородский) краевой комитет ВКП(б).

Оп. 1. Д. 78 [1929]. Д. 351, 352, 353, 354 [1930]. Д. 733, 734, 828, 845, 915 [1931]. Д. 2255, 2355, 2420, 2421, 2422 [1933]. Д. 2777 [1934]. Д. 3364, 3999, 4000 [1935, 1936].

Фонд 3. Нижегородский (Горьковский) обком КПСС.

Оп. 1.Д. 1054.

Фонд 4: Нижегородская губернская контрольная комиссия ВКП(б).

Оп. 1. Д. 584, 603, 604, 605, 606, 685, 688, 758 [1928]. Д. 996, 1091, 1094, 1095, 1101 [1929].

Фонд 5: Горьковская (до октября 1932 г. — Нижегородская) краевая контрольная комиссия ВКП(б).

Оп. 1. Д. 5 [1930], 446 [1931], Д. 502, 745 [1932]. Д. 1047 [1933].

Фонд 30: Нижегородский (окт. 1932 — окт. 1990 г. — Горьковский) горком КП (1932–1951).

Оп. 1. Д. 256, 433, 434, 435 [1933]. Д. 534, 712, 713 [1934]. Д. 963, 964, 965, 966, 1084 [1935]. Д. 1291, 1292, 1316, 1344 [1936]. Д. 1566, 1567, 1568, 1569,1575 [1937].

Фонд 35: Канавинский районный комитет КП РСФСР

Оп. 1. Д. 1264 [1934].

Опубликованные источники

Сборники документов Письма во власть

Общество и власть: российская провинция. Том 1: 1917 — середина 30-х годов / В.В. Кулаков, Л.П. Колодникова, В.В. Смирнов (ред.). М., Нижний Новгород: Ин-т российской истории РАН, 2002.

Письма во власть, 1927–1927 / А.Я. Ливший (ред.) М.: РОССПЭН, 1998.

Письма во власть, 1928–1939. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / А.Я. Ливший (ред.). М: РОССПЭН, 2002.

Сопротивление и протесты

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы (1918–1939). В 4-х тт. /А. Берелович, В. Данилов (ред). М.: РОССПЭН, 2000.

Рязанская деревня в 1929–1930 гг. Хроника головокружения. Документы и материалы / Л. Виола, Т. МакДональд, А. Мельник, С. Журавлев (ред.). Москва-Торонто: РОССПЭН, 1998.

Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. 1927–1939 / В.П. Данилов (ред.). М: РОССПЭН, 1999–2002.

Rapports secrets soviétiques:!a société russe dans les documents confidentiels. 1921–1991 /N. Werth, G. Moullec (eds.). Paris, Gallimard, 1994 («La suite du temps»).

Руководство страны, официальная переписка

Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. О.В. Хлевнюк. М.: АИРО-ХХ, 1995.

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову 1925–1936 гг. Сборник документов / Сост. Л. Кошелева. М.: Россия молодая, 1995.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. Сборник документов / Сост. А. Квашонкин. М.: РОССПЭН, 1999.

Советское руководство. Переписка, 1928–1941 / Сост. А. Квашонкин. М: РОССПЭН, 1999.

Периодические издания Ежедневные

Правда. Известия. Правда Востока.

Нижегородская (Горьковская) коммуна. Поволжская правда. Специализированные газеты

Бюллетень рабселькоровских писем газеты «Колхозный путь», Симферополь, 1933.

Бюллетень ЦКК-НК РКИ СССР и РСФСР. За темпы, качество, проверку. Известия Рабоче-крестьянской инспекции. Рабоче-крестьянский корреспондент.

Книги, брошюры

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. М.: Госиздат. Сталин И.В. Сочинения. М., 1949.

Официальные тексты

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.Т. II (1924–1930); Т. III (1930–1954). М, 1954.

Программа и устав РКП (большевиков). М.: Государственное издательство, 1924.

Уголовный кодекс с изменениями на 1 июля 1937 г. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1937.

Уголовно-процессуальный кодекс с изменениями на 1 декабря 1938 г. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938.

III Пленум ЦКК созыва XV съезда ВКП(б), 25–29 августа 1928 г. М.: Издание ЦКК, 1928.

Пропаганда сигналов и информирования властей

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. М: Партиздат, 1934.

Греков А., Борко П. Штурм бюрократизма. М, Ленинград, 1932.

Ингулов С.Б. Самокритика и практика ее проведения. М: ОГИЗ, 1928.

Лебедь Д. 3. Партия в борьбе с бюрокртизмом. М: Московский рабочий, 1928.

Лебедь Д. 3. Пролетарская демократия и самокритика. М.: Госиздат, 1928.

Поспелов И. Большевистская самокритика — основа партийного действия. М: Партиздат ЦК ВКП(б), 1937.

Соломеин П.В. кулацком гнезде: рассказ о пионере Павле Морозове. М., 1933.

Он же. Павка-коммунист. Повесть. Свердловск, 1962.

Как и о чем писать в газету? М., 1928.

Заметки в стенной газете: рабочие материалы для семинаров редакторов стенных газет. Горький, январь 1937 года.

Воспоминания

Шитц И.И. Дневник Великого перелома: март 1928 — август 1931. Париж: IMCA-Press, 1991.

Справочные материалы

Путеводители по архивам и историографические исследования

Краткий путеводитель: Фонды и коллекции, собранные Центральным партийным архивом / Ю. Амиантов (ред). М.: Благовест, 1993.

Мироненко С. В., Фриц Г.Л. Путеводитель. Т. 3. Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории СССР. М.: Благовест, 1997.

Смирнов В.В. Справочник по фондам Центра документации новейшей истории Нижегородской области. Научно-справочное издание. Нижний Новгород: Китиздат, 1997.

A Researcher's Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930s. / Sh. Fitzpatrick L., Viola (eds.). NY. Armonk M. E. Sharpe,” 1990.

François E. Révolution archivistique et réécriture de l'histoire: Allemagne de l'Est // Stalinisme et nazisme: histoire et mémoire comparées / H. Rousso (dir). Bruxelles: Ed. Complexe, 1999. P. 331–352.

Werth N. L'historiographie de l'URSS dans la période post-communiste // Revue d'études comparatives Est-Ouest. 1999. Vol. 30. № 1. P. 81–104.

Словари и энциклопедии

Большая советская энциклопедия. М.: ОГИЗ, разные издания.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Санкт-Петербург, 1890.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд. В 4 тт. Санкт-Петербург; M.: M. О. Вольф, 1880–1882.

Общие энциклопедии

Административно-территориальное деление и органы власти Нижегородского края — Горьковской области (1929–1979). Справочник / Сост. Н.И. Куприянова. Горький, 1984.

История административно-территориального деления Нижегородской губернии. 1917–1929. Справочник / Сост. Н.И. Куприянова. Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1983.

Муравьев В.Б. Московские слова и словечки. М.: Изд-во Изограф, 1992.

Ожегов С. И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: Азбуковник, 1999.

Совет Народных Комиссаров, Совет Министров, Кабинет Министров СССР 1923–1991. Энциклопедический справочник/ Сост. С.Д. Гарнюк. М.: Издательство объединения «Мосгорархив», 1999.

Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка В 4 тт. М.: ОГИЗ-ГИИНС, 1935–1940.

The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History /J. С Wieczynski (dir.). Academic International Press, 1976, 60 volumes.

Общие работы, учебники

Соколов А.К. Курс советской истории, 1917–1940. М.: Высшая школа, 1999.

Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience: Politics and History since 1917. New York, Oxford, Oxford University Press, 1985.

Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison / M. Lewin, I. Kershaw (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Stalinisme et nazisme: histoire et mémoire comparées / H Rousso (dir.). Bruxelles: Éd. Complexe, IHTP, 1999. (Histoire du temps présent).

Werth N. Histoire de l'Union soviétique: de l'Empire russe à l'Union soviétique. 1900–1990. Paris: PUF, 1990. («Thémis»); 5e éd. réf., 2001.

Сталинский СССР

Экономика и общество

Осокина Е.А. За фасадом сталинского изобилия: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М.:РОССПЭН, 1999.

Andrle V. Workers in Stalin's Russia: Industrialization and Social Change in a Planned economy, Worcester, Harvester: Wheatsheaf, 1988.

Attwood L. Creating the New Soviet Woman: Women's Magazines as Engineers of Female Identity, 1922–53. Basingstoke, Macmillan: Centre for Russian and East European Studies (University of Birmingham), 1999. (Studies in Soviet History and Society).

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin: Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917–1941. Princeton (NJ): Princeton University Press, 1978. (Studies of the Russian Institute).

Bettelheim Ch. Les luttes de classes en URSS. T. Ill: Les Dominés (1930–1941). Paris: Maspéro, Éd. du Seuil, 1982.

Carr E. H., Davies R. W. Foundations of a planned economy (1926–1929). Vol. 1. London: Macmillan, 1969.

Chentalinski V La parole ressuscitée. Dans les archives littéraires du KGB / Trad, du russe par G. Ackerman et P. Lorrain. Paris: Robert Laffont, 1993.

Davies R. W. The Industrialisation of Soviet Russia. T. I. The Socialist Offensive: The Collectivisation of Soviet Agriculture, 1929–1930. Basingstoke, London: Macmillan, 1980.

Davies R. W. The Industrialisation of Soviet Russia. T. III. The Soviet Economy in Turmoil, 1929–1930. Basingstoke, London: Macmillan, 1989.

Cultural Revolution in Russia, 1928–1931 / Sh. Fitzpatrick. (éd.). Bloomington, London: Indiana University Press, 1978. (Studies of the Russian institute / Columbia University).

Davies S. Popular Opinion in Stalin's Russia. Terror, Propaganda and Dissent, 1934–1941. Cambridge, Cambridge University Press, Soviet Studies, 1997. (Soviet and East European Studies).

Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS: 1928–1941. Paris: Publications de la Sorbonne, Institut d'études slaves, 1997. («Série internationale», 55).

Deutscher I. Soviet Trade Unions: Their place in Soviet Labour Policy. London: Royal Institute of International Affairs, 1950.

Dunham V. S. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge: Cambridge University Press, 1976; 2e ed. Durham: Duke University Press, 1990.

Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. London: Macmillan, 1959; 2e ed. Boston, London: Unwin Hyman, 1989.

Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization: The Formation of Modern Soviet Production Relations, 1928–1941. London: Pluto Press, 1986.

Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. (Soviet and East European Studies).

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution, 1917–1932, London, New York: Oxford University Press, 1982.

Fitzpatrick Sh. L'usage bolchevique de la «classe»: marxisme et construction de l'identité individuelle // Actes de la recherche en sciences sociales. Novembre 1990. № 85. P. 70–80.

Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times. Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 1999. Trad, fr.: Le Stalinisme au quotidien: la Russie dans les années 30 / Trad, de l'anglais et du russe par J.-P. Ricard et F.-X. Nérard. Paris, Flammarion, 2002.

Garros V., Kornevskaya N., Lahusen Th. Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s. New York: The New Press, 1995.

Goldman W. Z. Women, The State and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge, Cambridge University Press, 1993. (Soviet and East European Studies).

Hughes J. Stalinism in a Russian Province: A Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia. London: Macmillan, Centre for Russian and East European Studies (University of Birmingham), 1996. (Studies in Soviet History and Society).

Inkeles A., Bauer R. A. et al. The Soviet Citizen: Daily life in a Totalitarian Society. Cambridge (Mass), London: Harvard University Press, Oxford University Press, 1959. (Russian Research Center Studies).

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley (Ca), London: University of California Press, 1995.

Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution: Politics and Workers, 1928–1932. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. (Soviet and East European Studies).

Lewin M. La Paysannerie et le pouvoir soviétique, 1928–1930. Paris: La Haye, Mouton, 1966; 2e éd. 1976.

Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, Pantheon Books, 1985. Trad, fr.: La Formation du système soviétique: essais sur l'histoire sociale de la Russie dans l'entre-deux-guerres / Trad, de l'anglais par P.-E. Dauzat. Paris: Gallimard, 1987. (Bibliothèque des histoires).

Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935–1938. Der Stachanovismus als tragendes und verscharfendes Moment der Stalinisierung der sowjetischen Gesellschaft. Stuttgart, Franz Steiner-Verlag, 1990. (Quellen und Studien zur Geschichte des oestlichen Europa).

Merl S. Sozialer Aufstieg im sowjetischen Kolchossystem der 30er Jahre? Über das Schicksal der bäuerlichen Parteimitglieder, Dorfsowjetvorsitzenden, Postinhaber in Kolchosen, Mechanisatoren und Stachanowleute. Berlin, Duncker & Humblot, 1990. (Giessener Abhandlungen zur Agrar und wirtschaftsforchung des Europäischen ostens).

Moine N. Le Pouvoir bolchevique face au petit peuple urbain. Clivages sociaux, assignation des identités et acculturation à Moscou dans les années 1930. Thèse de doctorat d'histoire. Université de Lyon II, 2000.

Rittersporn G. Simplifications staliniennes et complications soviétiques: tensions sociales et conflits politiques en URSS, 1933–1953. Paris: Archives Contemporaines, 1988. (Ordres Sociaux).

Rolf M. Constructing a Soviet Time: Bolshevik Festivals and their Rivals during the First Five-Year Plan: A Study of the Central Black Earth Region // Kritika. 2002. Vol. 1. № 3. P. 447–474.

Romano A., Tarhova N. L'Armata rossa e la collettivizzazione delle campagne nell'Urss (1928–1933): Krasnaja armija i Kollektivizacija derevni v SSSR (1928–1933 gg.). Napoli: Instituto Universitario Orientale — RGVA, 1996. (Working papers).

Social Dimensions of Soviet Industrialization / W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum (eds.). Bloomington: Indiana University Press, 1993. (Indiana-Michigan Series in Russian and Eastern European Studies).

Schwarz S. Les Ouvriers en Union Soviétique. Paris: M. Rivière, 1955.

Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin's Russia, 1926–1934. Ithaca (NY), London: Cornell University Press, 1996.

Siegelbaum L. H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935–1941. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. (Soviet and East European Studies).

Siegelbaum L. H. Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929. New York: Cambridge University Press, 1992. (Cambridge Soviet Paperbacks).

Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin / N. Lampert, G. Rittersporn (eds.). London: Macmillan, Centre for Russian and East European Studies (University of Birmingham), 1992. (Studies in Soviet History and Society).

Thurston R. W Life and Terror in Stalin's Russia, 1934–1941. New Haven (Conn): Yale University Press, 1996. (Slavic Studies).

Timasheff N. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. New York: Dutton & Compagny, 1946.

Viola L. The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. New York: Oxford University Press, 1987.

Ward С Russia's Cotton Workers and the New Economic Policy: Shop-Floor Culture and State Policy, 1921–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. (Soviet and East European Studies).

Zaleski E. Planification de la croissance et fluctuations Éco-nomiques en URSS. T. I. 1918–1932. Paris: Société d'édition d'enseignement supérieur, 1962.

Политика, репрессии, насилие

Давидян И., Козлов В. Частные письма в эпоху гражданской войны: по материалам военной цензуры // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. С. 200–253.

Измозик В.С. Глаза и уши режима (Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918–1928 гг.). СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета экономики и финансов, 1995.

Измозик В.С. Перлюстрация в первые годы советской власти // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 26–35.

Измозик В.С. Частные письма середины 20-х годов (Из архивов политконтроля ОГПУ) // Нестор. № 1(5). СПб., 2001. С. 27–93.

«Совершенно секретно»: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.) / Г.Н. Севостьянов (ред.). М: Ин-т российской истории РАН, 2002.

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.: Изд-во Республика, 1992.»

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе: конфликты в Политбюро в 30-е гг. М.: Россия молодая, 1993.

Armstrong J. A. The Politics of Totalitarianism: The Communist Party of the Soviet Union from 1934 to the Present. New York: Random House, 1961.

Berelowitch A., Danilov V. Les documents des VCK-OGPU-NKVD sur la campagne soviétique. 1918–1937 // Cahiers du monde russe. Juillet — septembre 1994. Vol. 35. № 3. P. 633–682.

Brossât A. Le Stalinisme entre histoire et mémoire. Paris: Éd. de l'Aube, 1991. («Le monde en cours»).

Brower D. R. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review. 1986. Vol. 45. № 4. P. 689–706.

Brzezinski Z. K. The Permanent Purge: Politics in Soviet Totalitarism. Cambridge (Mass): Harvard University Press, 1956. (Russian Research Center Studies). Trad, fr.: La Purge permanente dans le totalitarisme soviétique. Paris: Les Iles d'or, 1958.

Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. London: Macmillan and C°, 1968. Trad, fr.: La Grande Terreur: les purges staliniennes des années trente / Trad, de l'anglais par M.-A. Revellat. Paris, Stock, 1970. («Témoins de notre temps»). Éd. rev. et augm., Paris: Robert Laffont, 1995. («Bouquins»).

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment, New York. Oxford University Press, 1990.

Être communiste en URSS sous Staline / N. Werth (éd.). Paris: Gallimard, Julliard, 1981. («Archives»).

Fischer G. Soviet Opposition to Stalin: A Case Study in World War II. Cambridge (Mass): Harvard University Press, 1952. (Russian Research Center Studies).

Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. (Soviet and East European Studies).

Getty J. A., Naoumov O. V. The Road to Terror: Stalin and the Selfdestruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven (Conn), London: Yale University Press, 1999. (Annals of Communism).

Khlevniouk O. Le Cercle du Kremlin: Staline et le Bureau politique dans les années 30, les jeux du pouvoir / Trad, du russe par P. Forgues et N. Werth. Paris: Éd. du Seuil, 1996. («Archives du communisme»).

Moore Jr. B. Terror and Progress USSR: some Sources of Change and Stability in the Soviet Dictatorship. Cambridge (Mass): Harvard University Press, 1954. (The Russian Research Center). Trad, fr.: Terreur et progrès en URSS: étude sur les variations et la stabilité de la dictature soviétique / Trad, de l'anglais sous la dir. de R. Adda. Paris: J. Vitiano, 1956.

Shapoval lu. The Mechanisms of the Informational Activity of the GPU-NKVD: the Surveillance File of Mykhailo Hrushevsky // Cahiers du monde russe. Avril — décembre 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 207–230.

Solomon P. H. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge, Cambridge University Press, 1996. (Soviet and East European Studies).

Stalinist Terror: New Perspectives /J. A. Getty, R. Manning (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Vaksberg A. Vychinski, le procureur de Staline: les grands procès de Moscou / Trad, du russe par D. Sesemann. Paris: Albin Michel, 1990. («Domaine russe»).

Werth N. Un État en lutte contre son peuple: violences, répressions, terreurs en Union soviétique // S. Courtois et al. Le Livre noir du communisme: crimes, terreurs, répression. Paris: Robert Laffont, 1997. P. 164–177.

Werth N. L'OGPU en 1924: radiographie d'une institution à son étiage // Cahiers du monde russe. Avril — décembre 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 397–422.

История доносительства

Общетеоретические работы

Accusatory practises: Denunciation in Modern European History. 1789–1989 / Sh. Fitzpatrick, R Gellately (dir.). Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Boltanski L, Darre Y. et Schiltz M.-A. La dénonciation // Actes de la Recherche en Sciences Sociales. Mars 1984. № 51. Paris: Éd. de Minuit. P. 3–40.

Czechowski N. Hassoun J. La Délation: un archaïsme, une technique. Paris: Autrement, 1987. («Mutations»); 2e éd., 1992.

Denunziation: historische, juristische und psychologische Aspekte / G. Jerouschek étal. (dir.). Tubingen: Edition Diskord, 1997.

Gayraud J.-F. La Dénonciation. Paris: PUF, 1995. («Politique d'aujourd'hui»).

Paul G. Denunziation: anthropologische konstante oder kulturelles Phänomen? Eine Tagung vom 10–13. Oktober 2000 in Rothenburg ob der Tauber // Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft. 2000. № 48 (12). P. 1102–1104.

Ross F., Landwehr A. Denunziation und Justiz: Historische Dimensionen eines sozialen Phânomens. Tubingen: Edition Diskord, 2000.

В царской России

Анисимов Е.В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Дитятин И.Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства // Статьи по истории русского права. Санкт-Петербург, 1895. С. 272–298.

Маркевич А.М. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 году // Информационный бюллетень АИК. Апрель 2000. № 26.

Маркевич А.М. Солдатские письма в центральные Советы как источник для изучения общественных настроений в армии в 1917 году. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М, 2002.

Ремнев А.В. Канцелярия прошений в самодержавной системе правления конца XIX столетия // Исторический ежегодник. Омский Университет, 1997.

Рустамова С. Губернские присутствия смешанного состава как местные органы административной юстиции в период реформ // Право и жизнь. 2000. № 29.

Стешенко Л.А. Фискалы и прокуроры в системе государственных органов России первой четверти XVIII века// Вестник Московского университета. Серия XII. Право. № 2. 1966. С. 52–53.

Шмидт С.О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. Т. VII. № 5.1950. С. 445–458.

Тальберг Г.Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века. М., 1912.

Klemola A. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. № 4. P. 756–776.

В СССР

Абракова Т.А. «…Сообщаю потому, что все это вредно для нашей партии…» (граждане и контрольная комиссия губкома) // Общество и власть: российская провинция. Т. 1: 1917 — середина 30-х годов / В.В. Кулаков, Л.П. Колодникова, В.В. Смирнов (ред.). М., Нижний Новгород: Ин-т российской истории РАН, 2002. С. 367–375.

Дружников Ю. Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. М.: Московский рабочий, 1995.

Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / А.К. Соколов (ред.). М.: РОССПЭН, 1997.

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934. М.: Наука, 1971.

Королев С.А. Донос в России: социально-философские очерки. М.: Прогресс-Мультимедиа, 1996.

Ливший А. Я., Орлов И.Б. Революция и социальная справедливость: ожидания и реальность («Письма во власть» 1917–1927 годов // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 4.

Макаров В.Б. Власть и общество в 20-е годы: аспекты взаимоотношений // Общество и власть: российская провинция. Т.Г. 1917 — середина 30-х годов / В.В. Кулаков, Л.П. Колодникова,

В.В. Смирнов (ред.). М., Нижний Новгород: Ин-т российской истории РАН, 2002. С. 264–271.

Общество и власть, 1930-е годы: повествование в документах / А.К. Соколов и др. (ред.). М.: РОССПЭН, 1998.

Попова С. Система доносительства // Независимая газета. 26 мая 1994. С. 8.

Тепцов Н. Тайный агент Иосифа Сталина // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Кн. 1. С. 200–253.

Alexopoulos G. Rights and Passage: Marking Outcasts and Making Citizens in Soviet Russia, 1926–1936. Ph. D. Chicago, 1996.

Alexopoulos G. Exposing Illegality and Oneself: Complaint and Risk in Stalin's Russia // Reforming Justice in Russia. 1864–1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order. / P. H. Solomon (éd.). Armonk (NY): M. E. Sharpe, 1997. P. 168–189.

Blum A. La purge de 1924 à la Direction centrale de la statistique // Annales Histoire. Sciences Sociales. Mars — avril 2000. № 2. P. 249–282.

Ferretti M. Le Mouvement des correspondants ouvriers, 1917–1931: révolution culturelle et organisation du consensus dans l'Union Soviétique des années vingt. Thèse de doctorat d'histoire. Paris: EHESS, 1998. Dact.

Fitzpatrick Sh. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 1. P. 78–105.

Hoch S. L. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoe, a Village in Tambov. Chicago, London: University of Chicago Press, 1986.

Holquist P. «Information Is the Alpha and Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context //Journal of Modern History. Septembre 1997. № 69. P. 415–450.

Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices, Berkeley (Ca): University of California Press, 1999. (Studies on the History of Society and Culture).

Lampert N. Whistleblowing in the Soviet Union: Complaints and Abuses under State Socialism. London: Macmillan, Center for Russian and East European Studies (University of Birmingham), 1985. (Studies in Soviet History and Society).

Livchine A. «Lettres de l'intérieur» à l'époque de la NEP. Les campagnes russes et l'autorité locale // Communisme. 1995. № 42–44. P. 95–114.

Livsin (Aleksandr Ja.), Orlov (Igor' В.). «Revoljucija i social'naja spravedlivost': ozidanija i realnost' (Pis'ma vo vlast' 1917–1927 godov)» («La révolution et la justice sociale: attentes et réalité [les «lettres au pouvoir», 1917–1927]») // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 4.

Makarov (V. В.). «Vlast' i obscestvo v 20-e gody: aspekty vzaimootnosenij» («Le pouvoir et la société pendant les années vingt: aspects des rapports réciproques») // A. A. Kulakov, L. P. Kolodnikova et V. V. Smirnov (éd.). Obscestvo i vlast': rossijskaja provincija. T. 1: 1917 — seredina 30-kh godov («La Société et le Pouvoir: la province russe. T. 1:1917 — milieu des années trente»). M., Nijni-Novgorod: In-t rossijskoj istorii RAN, 2002. P. 264–271.

Mommsen M. Hilf Mir, Mein Recht Zu Finden: Russische Bittschriften Von Iwan dem Schrecklichen bis Gorbatschow. (Aide-moi à faire valoir mon droit: les suppliques en Russie d'Ivan le Terrible à Gorbatchev). Berlin: Propylàen-Verlag, 1987.

Moullec G. Les grandes purges en milieu ouvrier: L'usine Kirov (ex-Poutilov), 1933–1938 // Communisme 1995. № 42–44. P. 115–135.

Nérard F.-X. Entre plainte et délation: les «signaux» en URSS (1928–1939) // Revue d'études comparatives Est-Ouest. 1999. Vol. 30. № 1. P. 5–30.

Nérard F.-X. Les organes du contrôle d'État et les journaux dans l'URSS de Staline: des auxiliaires de la police politique? // Cahiers du monde russe. Avril — décembre 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 263–278.

Nérard F.-X. Les bureaux des plaintes dans l'URSS de Staline (1928–1941): la gestion du mécontentement dans un État socialiste // Revue d'histoire moderne et contemporaine. Avril — mai 2002. T. XLIX. № 2. P. 125–144.

Rees E. A. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of the Workers' and Peasants' Inspectorate, 1920–1934. Basingstoke: Macmillan, Center for Russian and East European Studies (University of Birmingham), 1987. (Studies in Soviet History and Society).

Semystiaha V. The Role and Place of Secret Collaborators in the Informal Activity of the GPU-NKVD in the 1920s and 1930s (on the basis of matériels of the Donbass region) // Cahiers du monde russe. Avril — décembre. 2001. Vol. 42. № 2–4.

В Германии

Broszat M. Politische Denunziationen in derNS-Zeit: Aus Forschungerfahrungen im Staatsarchiv Miinchen // Archivalische Zeitschrift. 1977. №73. P. 221–238.

Die Gestapo im Zweiten Weltkrieg: «Heimatfront und besetztes Europa / G. Paul, K.-M. Mallmann (dir.). Darmstadt, Primus, 2000.

Die Gestapo: Mythos und Realitàt / G. Paul, K.-M. Mallmann (dir.). Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1995.

Diewald-Kerkmann G. Politische Denunziation im NS-Regime: Oder der kleine Macht der «Volksgenossen». Bonn: J. W. Dietz Nachfolger, 1995.

Dordelmann K. Die Macht der Worte: Denunziatonen im nationalsozialistischen Köln. Köln: Emons-Verlag, 1997.

Gellately R. The Gestapo and German Society: Enforcing Racial Policy, 1933–1945. New York, Oxford: Oxford University Press, Clarendon Press, 1990.

Backing Hitler: Consent & Coercion in Nazi Germany. New York, Oxford: Oxford University Press, 2001. Trad, fr.: Avec Hitler: les Allemands et leur Fiihrer. Paris, Flammarion, 2003.

Johnson E. A. Nazi Terror: The Gestapo, Jews, and Ordinary Germans. New York: Basic Books, 1999. Trad, fr.: La Terreur nazie: la Gestapo, les Juifs et les Allemands ordinaires / Trad, de l'anglais par Ch. Beslon et P.-E. Dauzat. Paris: Albin Michel, 2001.

Karau G. Stasiprotokolle: Gesprâche mit ehemaligen Mitarbeitern des Ministeriums fur Staatssicherheit der DDR. Frankfurt am Main: Dipa-Verlag, 1992.

L'Opinion allemande sous le nazisme: Bavière 1933–1945/1. Kershaw (éd.). Trad, de l'anglais par P.-E. Dauzat. Paris: CNRS. 1995. («Histoire 20e siècle»); rééd., 2002. («CNRS plus»).

Mann R. Protest und Kontrolle im Dritten Reich: national-sozialistische Herrschaft im Alltag einer rheinischen Grofistadt. Frankfurt am Main: Campus-Verlag, 1987. (Studien zur Historischen Sozialwissenschaft, 6).

Marbolek I. Die Denunziantin («La Dénonciatrice»): die Geschichte der Hélène Schwârzel. 1944–1947. Bremen: Ed. Temmen, 1995.

Weyrauch W. O. Gestapo Informants: Facts and Theory of Undercover Operations// Columbia Journal of Transnational Law. 1986. № 24. P. 554 sqq.

Wolters R. Verrat fur die Volksgemeinschaft: Denunziantinnen im Dritten Reich. Pfaffenweilef, Centaurus, 1996.

Во Франции

Burrin P. La France à l'heure allemande (1940–1944), Paris: Éd. du Seuil, 1995. («L'Univers Historique»).

Claverie E., Lamaison P. L'Impossible mariage: violence et parenté en Gévaudan, XVII, XVIIIe et XIX siècles. Paris: Hachette, 1982. («La Mémoire du temps»).

Fontenelle S. La France des mouchards: enquête sur la délation. Paris: Belfond, 1997.

Halimi A. La Délation sous l'Occupation. Paris: A. Moreau, 1983; rééd.: l'Harmattan, 2003. Kohser-Spohn Ch., Hohkamp M. La dénonciation ou l'apprentissage de la docilité citoyenne // European Review of History. 2000. №7(1). P. 33–43.

L'Huillier F. Recherches sur l'Alsace napoléonienne. Strasbourg: Librairie Istra, 1947.

Laborie P. L'Opinion française sous Vichy. Paris: Éd. du Seuil, 1990. («L'Univers historique»).

В Италии

Colarizi S. L'Opinione degli italiani sotto il regime: 1929–1943. Rome, Bari: Ed. Laterza, 1991. (Storia e società).

Fanizza L. Delatori e accusatori: l'iniziativa nei processi di età impériale. Rome: «L'Erma» di Bretschneider, 1988. (Studiajuridica).

Franzinelli M. Delatori: spie e confidenti anonimi, l'arma segreta del regime fascista. Milano: Mondadori, 2001. (Le scie).

Les Agents secrets de Venise (1705–1797.) / G. Comisso (éd.). Trad, de l'italien par L. Leluc, Ch. Paouni et S. Aghion. Paris: Le Promeneur, 1990.

Разное

Другие регионы или периоды истории

Bethencourt F. L'Inquisition à l'époque moderne: Espagne, Portugal, Italie, XVe — XIX siècle. Paris: Fayard, 1995. («Nouvelles études historiques»).

Briggs R. Witches & Neighbours: The Social and Cultural Context of European Witchcraft, London: Fontana Press, 1996; 2e éd.: Oxford: Blackwell, 2002.

Ginzburg С Storia notturna: una decifrazione del Sabba. Torino: Einaudi, 1989. (Biblioteca di cultura storica). Trad, fr.: Le Sabbat des sorcières / Trad, de l'italien par M. Aymard. Paris: Gallimard, 1992. («Bibliothèque des histoires»).

Hay D. et al. Albion's Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. London: Allen Lane, 1975.

Jouhaud Ch. Écriture et action au xvif siècle. Sur un corpus de mazarinades // Annales ESC. Janvier-février 1983. T. XXXVIII. № i. P. 42–64.

Jouhaud Ch. Mazarinades: la Fronde des mots. Paris: Aubier, 1988. («Historique»).

Под другим углом зрения

Albertazzi L. Dénonciation: écrits d'artistes. Paris: la Différence, 1991.

Colaneri L.-Jh., Gerente G. La Dénonciation et les dénonciateurs. Paris: PUF, 1948. («Bibliothèque de philosophie contemporaine»).

Colrat P. De la dénonciation calomnieuse. Thèse pour le doctorat… Paris: L. Boyer, Université de Paris, Faculté de droit, 1901.

Delumeau J. L'Aveu et le Pardon: les difficultés de la confession, XIIIe — XVIIIe siècles. Paris: Fayard, 1990. («Nouvelles études historiques»); rééd.: LGF, 1992. («Le Livre de poche. Références»).

Dewerpe A. Espion: une anthropologie historique du secret d'État contemporain. Paris: Gallimard, 1994. («Bibliothèque des histoires»).

Elias N. Remarques sur le commérage // Actes de la recherche en sciences sociales. Novembre 1985. № 60. P. 23–29.

Hofmann G. La Dénonciation, trad, de l'allemand par Evelyne Brandts. Paris: Babel-Actes Sud, 1994.

Mazeau J. La Dénonciation. Paris: Balland, 1986.

Нетесова Э. Стукачи. Смоленск, 1993.

История и социология социального протеста и социального конфликта

В России и в СССР

Кирьянов Ю. И., Розенберг В., Сахаров А.Н. Трудовые конфликты в Советской России 1918–1929 гг. М.: Эдиториал УРСС, 1998.

Тепцов Н.В. дни великого перелома. Правда о раскулачивании в секретных документах. М., Звонница, 2002, 416 с.

Coquin F.-X. La Grande Commission législative, 1767–1768: les cahiers de doléances urbains (Province de Moscou. Louvain, Paris: Béatrice-Nauwelaerts, Éd. Nauwelaerts. Publications de la faculté des lettres et sciences humaines de Paris-Sorbonne. № 67. 1971.

Deutscher I. Soviet Trade Unions: Their place in Soviet Labour Policy. London: Royal Institute of International Affairs, 1950.

Field D. Rebels in the Name of the Tsar. Boston: Houghton Mifflin, 1976; 2e éd.: Boston, Unwin Hyman, 1989.

Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivization. New York, Oxford: Oxford University Press, 1994.

Graziosi A. Lettres de Kharkov: la famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord à travers les rapports des diplomates ita-liens // Cahiers du monde russe et soviétique. 1989. Vol. 30. № 1. P. 49 sq.

Graziosi A. Stalin's Antiworker «Workerism», 1924–1931 // International Review of Social History. 1995. № 40. P. 223–258.

Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917–1933. Cambridge (Mass): Harvard University Press, 1996. (Harvard Papers in Ukrainian Studies).

Hogan H. J. Labor and Management in Conflict: The St. Petersburg Metal-Working Industry, 1900–1914. Ph. D. Ann Arbor: University Microfilms International, 1981.

Holubenko M. The Soviet Working Class: Discontent and Opposition // Critique. 1975. № 4. P. 5–25.

Ingerflom С S. Entre le mythe et la parole: l'action. Naissance de la conception politique du pouvoir en Russie // Annales Histoire. Sciences Sociales. Juillet — août 1996. № 4. P. 733–757.

Plogstedt S. Arbeitskàmpfe in der sowjetischen Industrie (1917–1933). Frankfurt am Main, New York: Campus-Verlag, 1980.

Rossman J. J. Weaver of Rebellion and Poet of Resistance: Kapiton Klepikov (1880–1933) and Shop-floor Opposition to Bolshevik Rule // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1996. B. 44. P. 374–407.

Rossman J. J. The Teikovo Cotton Worker's Strike of April 1932: Class, Gender and Identity Politics in Stalin's Russia // Russian Review. 1997. №56(1).

Sartorti R. Arbeit oder Fest? Zur Geschichte des 1. Mai in der Sowjetunion // 100 Jahre Zukunft: Zur Geschichte des 1. Mai / I. MarBoleg (dir.). Frankfurt am Main: Biichergilde Gutenberg, 1990.

Viola L. «Babii bunty» («Les émeutes des bonnes femmes») // Russian Review. 1986. № 45. P 23–42.

Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York: Oxford University Press, 1996.

Werth N. L'appel au petit peuple selon Staline // Vingtième Siècle. Revue d'histoire. Oct. — dec. 1997. № 56. P. 132–141.

Другие культурные ареалы

Adam G., Reynaud J.-D. Conflits du travail et changement social. Paris: PUF, 1978. («Sociologies»),

Bendix R. Max Weber, an Intellectual Portrait. Berkeley: University of California Press, 1966.

Bendix R. Work and authority in Industry. Berkeley, University of California Press, 1974; rééd.: New Brunswick (NJ), Transaction, 2001.

Boltanski L. L'Amour et la Justice comme compétences: trois essais de sociologie de l'action. Paris: Métailié, 1990. («Leçons de choses»).

Boltanski L., Thévenot L. Les Économies de la grandeur // Numéro spécial des Cahiers du Centre d'études de l'emploi. 31. Paris: PUF, 1987.

Cobb R. The Police and the People: French Popular Protest, 1789–1820. Oxford: Clarendon Press, 1970.

Corbin A. Le Village des cannibales. Paris, Aubier, 1990. («Historique»); rééd.: Flammarion, 1995.(«Champs»).

Coser L. A. Les Fonctions du conflit / Trad, de l'anglais par M. Matignon. Paris: PUF, 1982. («Sociologies»).

Pouvoir et légitimité: figures de l'espace public / A. Cottereau P. Ladriere (éd.). Paris: Éd. de l'EHESS, 1992. («Raisons pratiques»).

Denardo J. Power in Numbers: The Political Strategy of Protest and Rebellion. Princeton (NJ): Princeton University Press, 1985.

Dupuy R. De la Révolution à la chouannerie: paysans en Bretagne, 1788–1794. Paris: Flammarion, 1988. («Nouvelle bibliothèque scientifique»).

Farge A. Dire et mal dire: l'opinion publique au XVIII siècle. Paris: Le Seuil, 1992. («La librairie du XXe siècle»).

Freund J. Sociologie du conflit. Paris: PUF, 1983. («La Politique éclatée»).

Gribaudi G., dir. Conflitti, linguagi e legitimazione // Numéro spécial de Quaderni Storici. Bologne. Avril 1997. N. s. 94. № 1.

Hobsbawm E. J. Bandits. London: Weidenfeld and Nicolson, 1969. Trad, fr.: Les Bandits / Trad, de l'anglais par J.-P. Rospars. 2'' éd.: Paris: La Découverte.

Hobsbawm E. Primitive Rebels; Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. Manchester: Manchester University Press, 1974. Trad, fr.: Les Primitifs de la révolte dans l'Europe moderne / Trad, de l'anglais par R. Laars, prés, de J. Le Goff. Paris: Fayard. («L'histoire sans frontière»).

Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Paris: Armand Colin, 1932; rééd.: 1988.

Moore Jr B. Injustice: The Social Bases of Obedience and Revolt. New York: M. E. Sharpe, 1978.

Monroy M., Fournœr A. Figures du conflit: une analyse systémique des situations conflictuelles. Paris: PUF, 1997. («Le sociologue»).

Mouvements populaires et conscience sociale: XVI–XIX siècle/J. Nicolas (éd). // Actes du colloque de Paris, 24–26 mai 1984. Université Paris VII-CNRS. Paris: Maloine. CNRS, 1985.

Nicolas J. La Rébellion française: mouvements populaires et conscience sociale, 1661–1789. Paris: Éd. du Seuil, 2002. («L'Univers historique»).

Perrot M. Les Ouvriers en grève: France, 1871–1890. Paris: La Haye, Mouton, 1974.2 vol. («Civilisations et Sociétés», 31); 2e éd.: Paris: Les Éd. de l'EHESS, 2001. 3 vol.

Rude G. The Face of the Crowd: Studies in Revolution, Ideology and Popular Protest. New York: Harvester, Wheatsheaf, 1988.

Scott J. С Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven (Conn), London: Yale University Press, 1985.

Scott J. С Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts, New Haven (Conn): Yale University Press, 1990.

Semelin J. Sans armes face à Hitler: la résistance civile en Europe, 1939–1943. Paris: Payot, 1989. («Bibliothèque historique»).

Simmel G. Le Conflit / Trad, de l'allemand par S. Muller. Saulxures: Circé, 1992.

Social Conflict. Papers Presented at the twenty-fifth Annual Meeting of the American Sociological Society. Held at Cleveland, Ohi. December 29–31. 1930. Chicago (III): The University of Chicago Press, the American Sociological Society, 1931.

Thireau I., Hua L. Une analyse des disputes dans les villages chinois: aspects historiques et culturels des accords concernant les actions justes et raisonnables // Revue française de sociologie. 1998. T. XXXIX. № 3. P. 535–563.

Tilly Ch. La France conteste. De 1600 à nos jours. Paris: Fayard, 1986. («L'espace du politique»).

История и социология письма

Bourdieu P. Ce que parler veut dire: l'économie des échanges linguistiques. Paris: Fayard, 1982.

Branca-Rosoff S. Vue d'en bas: des écrits «malhabiles» pendant la période révolutionnaire // Langage et Société. Mars 1989. № 47. P. 9–27.

Fraenkel B. La Signature: Genèse d'un Signe. Paris: Gallimard, 1992. («Bibliothèque de l'histoire»).

Joukovskaia A. La naissance de l'epistemologie normative en Russie: histoire des premiers manuels russes d'art épistolaire // Cahiers du monde russe.. Octobre — décembre 1999. Vol. 40. № 4. P. 657–690.

La Correspondance: les usages de la lettre au XIX siècle / R. Chartier (dir.). Paris, 1991. («Nouvelles études historiques»).

Par écrit: Ethnologie des écritures quotidiennes / D. Fabre (dir.). Paris: Éd. de la MSH. («Ethnologie de la France»).

* * *

Примечания

1

Речь идет об архиве Смоленской области, захваченном нацистами во время оккупации этой части СССР. Затем этот архив оказался в распоряжении американцев. До недавнего времени он был единственным прямым источником по истории сталинского СССР.

2

Только Смоленский архив был тщательно изучен М. Фейнсодом.

3

Некоторые документы, которые мы смогли посмотреть и скопировать в 1997 году в ЦХДМО, в дальнейшем нам предоставить отказались. Публикация писем-доносов в одной из московских газет поставила руководство архива комсомола в неудобное положение и привела к запрету на доступ к любым письмам такого рода.

4

Эта область особенно интересна. Ее преимущество заключается в том, что там имеются хорошо сохранившиеся и доступные архивы. Кроме того, речь идет одновременно о промышленном регионе (Горький — один из самых крупных городов страны, в нем имеются предприятия первостепенной важности, в том числе военные и химические, здесь же находится самый крупный автомобильный завод страны, подлинный символ сталинской индустриализации, население города довольно многочисленно и разнообразно, здесь есть и давно живущие в городе, и приехавшие сюда недавно) и о сельскохозяйственной области (достаточно немного отъехать от городских центров в ее южной части). Область равно интересна и в политическом плане, поскольку в начале исследуемого нами периода ею руководил А. Жданов, который затем станет одним из ближайших сотрудников Сталина.

5

Нижегородский край вместе с давшим ему название городом был переименован декретом ВЦИК от 7 октября 1932 года и стал называться Горьковским.

6

Случай, чрезвычайно часто встречающийся среди писем, например, к B. М. Молотову.

7

Французский термин, как видим, оказывается, благодаря своей внутренней форме и емкости, чрезвычайно функциональным для данного анализа, т. к. включает в себя как публичное, так и тайное информирование, ничего не сообщает ни о мотивах поступка ни о форме высказывания — письменной, устной, о том или ином конкретном жанре обращения. Кроме того, от соответствующего корня легко образуются существительные со значением актора и лица, являющегося объектом действия (информирующего и того, о чьих заслуживающих санкций поступках идет речь), что позволяет с достаточной гибкостью описывать взаимоотношения, возникающие в ситуации доносительства. В русском языке не представляется возможным подобрать единый эквивалент, стилистически нейтральный и покрывающий столь же обширное поле значений. Поэтому при переводе мы будем, в зависимости от контекста, использовать более конкретные обозначения: «сигнал», «разоблачение», «обращение», «жалоба», «письмо во власть», постаравшись при этом сохранить важное для данной работы противопоставление всех этих обозначений собственно «доносу» — «délation» (прим. пер.).

8

В этой работе мы намеренно, за исключением нескольких отдельных случаев, вынесенных в примечания внизу страницы, избегали сопоставительного анализа. В библиографии можно найти ссылки на работы, посвященные большинству других примеров информирования властей и доносительства в истории: эти работы были нам полезны в процессе наших размышлений, постановки вопросов. Но все же настоящая сопоставительная работа требовала бы совместного проекта нескольких исследователей — специалистов, занятых ответами на общий список вопросов. Примером подобной увлекательной работы был коллоквиум в Чикаго, организованный Шейлой Фитцпатрик и Робертом Джеллатели. Труды этого коллоквиума, первоначально опубликованные в «Journal of Modern History», собраны в фундаментальной работе Fitzpatrick Sh., Gellately R. (eds.). Accusatory practises… Сообщения касались Великой французской революции, России в XIX веке, сталинского СССР, Третьего рейха.

9

Определение, данное слову «mécontent» («недовольный») в словаре (Robert. T. VI. С. 327): «Состояние духа недовольного человека, мучительное чувство, которое испытывают, когда оказываются обмануты в своих надеждах, ущемлены в своих правах».

10

Определение слова «protestation» («протест») в словаре (Robert. Т. VII. С. 859–853): «Формальное заявление (в юриспруденции), с помощью которого высказываются против чего-то, что считают незаконным, несправедливым. Значение 3: Проявление неодобрения, несогласия, отказа (ропот, отказ, претензия)».

11

Предметом этой главы не является исчерпывающее историческое описание форм обращения к власти на всем протяжении российской истории: это бы вышло далеко за пределы рамок нашего исследования. Немецкая исследовательница попыталась сделать это для периода, начиная с эпохи Ивана Грозного до конца 1980-х годов. См.: Mommsen M. Hilf Mir Mein Recht zu Finden: Russische Bitteschriften von Iwan dem Schrecklichen bis Gorbatschow. Berlin, 1987. Мы же скорее стараемся показать, как история делает возможным феномен «сигналов» в тридцатые годы.

12

Павел I (1796–1801) также приказал прибить «желтый ящик» к стене Зимнего дворца. (Муравьев В. «Долгий ящик» // Московские слова и словечки. М., 1992).

13

Эта практика сохраняется: так, письмовник конца XVIII века констатирует, что просьбы и жалобы, как правило, поручают писать знающим это дело профессионалам, но рекомендует заботиться о своих интересах самому. См.: Joukovskaia A. La naissance de l'epistemologie normative en Russie: histoire des premiers manuels russes d'art épistolaire // Cahiers du monde russe. Octobre décembre 1999. Vol. 40. № 4, p. 672.

14

В те времена использовалось слово «изветы», которое в этом контексте является синонимом слова «доносы», получившего распространение позднее.

15

Дитятин, в конце XIX века призывавший к обновлению системы, рисует картину реальной эффективной деятельности. Советский историк Шмидт главный упор делает на бумажную волокиту и коррупцию и приходит к выводу о плохой работе системы.

16

Их самыми знаменитыми жертвами стали князь Гагарин, губернатор Сибири и даже князь Меншиков, хотя он и был приближенным царя.

17

Она становится Канцелярией по прошениям (1884), а затем Канцелярией по принятию прошений.

18

Правосудие было тогда организовано на западный манер: следователь обвиняет подсудимых, которых защищают адвокаты с открытом и состязательном процессе.

19

Их точное наименование «губернские присутствия смешанного состава».

20

Письма чаще пишутся солдатами с фронта, чем из тыла. См.: Маркевич А.М. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 году. С. 84.

21

Одной из самых знаменитых жертв этой статьи остается Достоевский, осужденный в 1849 году за то, что он не донес на тех, кто распространял письма Белинского.

22

Тем не менее предмет этих доносов шире: сообщают также о злоупотреблениях, о «забывчивости» при регистрации крестьян во время переписи, о продаже ядов. См.: Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 172. Эти доносы приближаются к типу, описанному выше и получившему распространение при Петре Великом.

23

Приговоренные к смертной казни пользуются этим, чтобы затянуть исполнение приговора и заявляют «Слово и дело», поднимаясь на эшафот.

24

Dénonciation (фр.) переводится и как разоблачение, и как донос (прим. пер.).

25

В XIX веке, видимо, получает развитие моральная критика доносительства. Эта критика особенно развита в интеллигентских и образованных кругах. С.А. Королев приводит среди прочих примеры из жизни Достоевского и Герцена (Донос в России. С. 41–44).

26

Речь идет об «отходниках».

27

106 человек на центральном уровне, пользовавшиеся помощью 623 информаторов.

28

В 1923/1924 годах доля бюджета ОГПУ, приходившаяся на ОПК, составляла 4%; в 1924/1925 она доходит до 7%. См.: Измозик В.С. Частные письма середины 20-х годов (из архивов Политконтроля ОГПУ) // Нестор. Санкт-Петербург. 2001. № 1 (5). С. 27–93.

29

Владимир Семистяга, работая с материалами из Донбасса, выявил 158 секретных информаторов, которые работали в конце 1923 года на транспортный отдел ОГПУ в одном из уездов Донецка. Его исследование остается, тем не менее, очень ограниченным и грешит отсутствием точного определения понятия «сексот»: в одном и том же тексте он равным образом рассуждает о сотрудничавших с ОГПУ в борьбе против вооруженных банд и о наводчиках, вербовавшихся в среде преподавателей. См.: Semystiaha V. The Role and Place of Secret Collaborators… С 234.

30

Так, например, обстояло дело с сотрудниками, постоянными или случайными, которые вели слежку за академиком Михаилом Грушевским после его возвращения в СССР. Об этом см.: Пристайко В., Шаповал Ю. Михайло Хрушевский и ГПУ-НКВД. Трагичне десятилеття: 1924–1934. Киев, 1996; Шаповал Ю.The Mecanisms of the Informal Activity of the GPU-NKVD: the Surveillance File of Mykhailo Hrushevsky // Cahiers du monde russe. Avrildécembre 2001. Vol. 42. № 2–4. P. 207–230.

31

Зд. и далее в цитатах сохраняются стилистика и грамматика документа (прим. ред.).

32

Как независимый институт Государственный контроль возникает после Манифеста 28 января 1811 года. В то время речь идет, главным образом, о структуре, занятой финансовым контролем администрации. Его власть и поле деятельности представляются ограниченными. Об этом см.: Rees E. А. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of the Workers and Peasants' Inspectorate, 1920–1934. Basingstoke 1987. P. 14. Эта структура следует той же логике, согласно которой Петр Великий создал институт фискалов.

33

Рабоче-крестьянская инспекция часто обозначается этим сокращением.

34

В 1923 году Рабкрин насчитывал тринадцать отделов: девять для каждой области народного хозяйства (финансы, культура, здравоохранение…), два по разработке методов совершенствования государственного аппарата и два, занимавшихся техникой бухгалтерского учета. См.: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 34–66.

35

Эти успехи продолжаются и в 30-е годы, поскольку в 1937 году были грамотными 86% мужчин и 66% женщин. Среди молодых людей моложе девятнадцати лет уровень грамотности составлял 90%. См.: Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю.Я. Полвека под грифом секретно: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 94–96.

36

Период Первой мировой войны, как мы видели, был очень важным этапом, когда феномен письма к власти приобрел массовый характер. Представляется, что аналогичная ситуация сложилась и во Франции. Жан Эбрар отмечает, что переписка во Франции середины XIX века была явлением редким. Кроме того, «пишущая Франция живет в городах и в основном занимается бизнесом». Именно в момент Великой Войны мы присутствуем при широком распространении этого явления в обществе очень: каждый день, миллионы писем идут с тыла на фронт и обратно! См.: Hèbrard J. La lettre représentée: les pratiques épistolaires populaires dans les récits de vie ouvrier et paysans // La correspondance: les usages de la lettre au XIX siècle / R. Chartier (dir.). Paris, 1991. P. 279–365.

37

M. И. Калинин (1875–1946) — председатель Центрального исполнительного комитета с 1919 по 1938 год, затем, до 1946 года — председатель Верховного Совета СССР. Калинин примкнул к большевикам в 1905 году, с 1925 года — член Политбюро. В изучаемый нами период во главе страны стоят три человека: Сталин руководит партией, Рыков, затем Молотов — правительством (Совнарком), наконец, Калинин стоит во главе государства.

38

Аркадий Самойлович Шайхет (1898–1959) — один из крупнейших фотографов Советского Союза, мастер фоторепортажа. Начиная с 1924 года работал в крупных советских журналах («Огонек», «СССР на стройке», «Наши достижения»). Приобрел известность благодаря своим снимкам, сделанным во годы первых пятилеток и в период Второй мировой войны.

39

Во время выставки «Советская фотография за 10 лет», организованной в Москве в 1928 году. См.: Vingt Photographes soviétiques. 1917–1940. P. 221.

40

Жалобщики в этой серии находятся в тени. На фотографиях же Шайхета им отведено достойное место, и они соответствуют распространенному представлению о «мужике» — бородатом, в лаптях и телогрейках.

41

«Запорожцы пишут письмо турецкому султану Мехмеду IV», знаменитая картина Ильи Репина (1880–1891), Санкт-Петербург, Русский музей.

42

Это здание, расположенное рядом с Кремлем, стоит там и сейчас, мемориальная доска напоминает о том, что в нем с 1919 по 1946 год находилась приемная Калинина. Сегодня здесь находится служба «приема граждан» Совета Федерации Российской Федерации, созданная в марте 2002 года. Эта «память места» была, в частности, отмечена прессой. См., например, статью «Ходоки у Миронова», опубликованную в газете «Известия» 5 мая 2002 года.

43

Образцы писем, хранящихся в центральных архивах и опубликованные Александром Лившиным демонстрируют все разнообразие тех, кому их посылали. Здесь есть письма, чьи адресаты — Ленин, Троцкий, Калинин, Сталин, Свердлов (в то время председатель Комитета революционной защиты Петрограда) Ларин (один из руководителей Высшего Совета народного хозяйства), Зиновьев, Зорин (председатель петроградского Революционного трибунала в 1918 году, затем председатель комитета политического Красного Креста), Бонч-Бруевич (управляющий делами Совета Народных Комиссаров), Рыков (председатель Совета Народных Комиссаров с 1924 года), Курский (народный комиссар Юстиции в 1920 году), Раскольников (командующий Балтийским флотом — 1920), Кржижановский (президент Госплана), Долгов (член ВСНХ), Рудзутак (народный комиссар железнодорожного транспорта — 1925), Яковлев (главный редактор «Крестьянской Газеты»), Ярославский (член Центральной контрольной комиссии), Енукидзе (член и секретарь Центрального исполнительного комитета ВЦИК) и Молотов.

44

Так, из 360 писем, опубликованных А. Лившиным, 235 (более 65%) адресованы не конкретным людям, а учреждению (Совнаркому, ВЦИК или Центральному Комитету). Ливший А.Я. Письма во власть. 1917–1927.

45

Так обозначаются документы, содержащие претензии и пожелания французов, переданные депутатам Генеральных штатов в 1789 году.

46

Для руководителей газет разница, тем не менее, была. М. Михайлов, главный редактор «Крестьянской газеты» в 1929 году полагал, что «селькоров» у него «тысячи и тысячи», а «пишущих» — «сотни тысяч» // ГА РФ. Ф. 374. Оп. 26. Д. 3288. Л. 160 (об.).

47

Член губернского исполнительного комитета (ГИК), начальник губернского административного отдела (губадмотд), начальник Уездной милиции, председатель районного исполнительного комитета (РИК), председатель, член или секретарь волостного исполнительного комитета (ВИК), председатель или член сельсовета, председатель и член ККОВ, начальник раймилиции, начальник волмилиции, милиционер, другие должностные лица, частные лица (более половины) (так в оригинале).

48

Злоупотребление властью, превышение власти, дискредитация власти, халатность, присвоение и растрата, взятки, служебный подлог, бесхозяйственность, грубость, хулиганство, самогоноварение, кража, пьянство, бандитизм и грабеж, прочие виды преступл. (так в оригинале).

49

Существует также письмо, которое свидетельствует о возмущениях на заводе Красное Сормово (Нижний Новгород) в 1937 году — протесты против задержки зарплаты. Автор этого письма старательно избегает слова «забастовка» и употребляет выражение «организованное прекращение работ». См.: ГОПАНО.Ф. 3. Оп. 210. Д. 712. Л. 95–98. Эти документы являются, однако, единичными.

50

Эти сведения воспроизведены Троцким в его книге «Сталин». Речь идет именно о монтаже, так как Сталин в этот момент, по-видимому, находился в Батуме.

51

К своему послужному списку он добавляет имена людей, готовых засвидетельствовать его положительные качества.

52

«Монаднок» — останцовая возвышенность (сложенная твердыми горными породами, которые уцелели после разрушения более высокой горной страны благодаря воздействию каких-либо экзогенных факторов), резко выделяющаяся среди выровненной поверхности. Название происходит от горы Монаднок (прим. ред.).

53

Речь идет о профсоюзной организации завода.

54

Довольно едкое замечание, если иметь в виду распространенную на остальной территории СССР практику.

55

Речь идет о забастовке текстильщиков в Иваново в 1932 году.

56

Так, например, обстояло дело во время забастовки докеров в Ленинграде, Архангельске и Одессе в 1930 году. См. также: ГАНО.Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 25.

57

Тем не менее мы не располагаем систематическими данными о подавлении забастовочного движения. Ж.-П. Депретто приводит много других примеров: принудительное изгнание, аресты, необъяснимые исчезновения (Depretto J.-P. Op. cit. P. 295).

58

Главари забастовки арестованы и отданы под суд.

59

То же случилось и во время забастовок в Иваново в 1932 году. Советских и партийных руководителей обвинили в том, что они потеряли «большевистскую бдительность»: ГА РФ. Ф. 374. Оп.27.Д. 1988.Л. 118.

60

На приблизительно 74 000 жителей, город располагает 4 хлебозаводами, которые производят около 600 кг хлеба ежедневно. Существует система распределения; согласно которой рабочий имеет право на 1,5 кг хлеба, а другие лица — на 1 кг. Дети младше 5 лет получают 500 г.

61

Итальянская забастовка — форма протеста, заключающаяся в предельно строгом исполнении работниками своих должностных обязанностей и правил (прим. ред.).

62

Расследование тем не менее выявляет, что эти имена были «ненастоящими». Никто из тех, чьи фамилии стояли под письмом, не подтвердил свое участие в его написании.

63

Тем более, что они не совсем неправы. НК РКИ начинает заниматься этим делом и принимает ряд мер, главным образом против Козловского, который оказался в этом деле козлом отпущения, обвиненным во всех грехах. Его уволили и начали против него судебный процесс. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 94–95.

64

Протокол собрания окружной контрольной комиссии является в этом смысле маленьким шедевром. В первом пункте признается существование проблемы со снабжением и формулируется требование ее решить, но во втором пункте письмо оценено как «лживое» и его авторы как заслуживающие наказания! См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 89.

65

Опубликована в «Правде» от 2 марта 1930 года. В этой статье Сталин выступает против излишнего усердия при коллективизации и принудительной записи крестьян в колхозы. Реакция крестьянства была мгновенной: они сочли, что получили разрешение от главы государства и стали выходить из колхозов в массовом порядке.

66

Речь не идет, разумеется, об одних кулаках.

67

«Волынки» — протестные выступления (прим. ред.).

68

Перевод выполнен по французскому тексту, сохранено и использованное А. Грациози слово «полиция» (прим. пер.).

69

К сожалению, в деле ничего не говорится о том, как порядок был восстановлен.

70

Листовки существовали и задолго до этого и служили одним из способов распространения идей оппозиции, подвергавшейся преследованиям. См.: Листовки троцкистов в 1927 году (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1212. Л. 2).

71

Упомянутое выше дело содержит несколько таких листовок.

72

Троцкий был выслан в Турцию 22 января 1929 года, затем, 20 февраля 1932, лишен советского гражданства. Атака на «правую» оппозицию начинается в конце 1928 года: «правый оппортунизм» был осужден на ноябрьском пленуме. В течение 1929 года регулярно подвергаются нападкам Бухарин и близкие к нему люди. Лидеры правой оппозиции — Бухарин, Рыков и Томский вынуждены оставить свои официальные должности: Сталин и его окружение отныне безраздельно властвуют в партии и советском государстве.

73

Здесь важно еще раз подчеркнуть, что понятие самокритики в СССР не имеет ничего общего со своими омонимами во французской и китайской культурах. Речь не идет о индивидуально осуществляемом действии, но о коллективном феномене.

74

Текст Маркса взят из работы «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». В ней Маркс противопоставляет пролетарские и буржуазные революции. Первые «постоянно критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост против них еще более могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезывающее всякий путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно: Hie Rhodus, hie salta! Здесь роза, здесь танцуй!» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.,1957. Т. 8. С. 123).

75

В двух выступлениях на XV съезде — 3 и 7 декабря 1927 года, в двух статьях, опубликованных в «Правде» 13 апреля и 26 июня 1928, и, наконец, в выступлении на VIII съезде комсомола. Полностью тексты этих выступлений опубликованы в Полном собрании сочинений Сталина в томах X и XI.

76

В апреле 1928 года пресса сообщает о том, районе города Шахты обнаружено «предприятие промышленного саботажа»; 53 «буржуазных специалиста» выставлены на общественное осуждение. Их судили и приговорили в ходе одного из первых больших публичных процессов сталинской эпохи.

77

«Ко всем членам партии, ко всем рабочим». Этот текст, подписанный Центральным Комитетом партии, будет, как мы увидим, опубликован в нескольких газетах.

78

В Приложении дана аналитическая таблица различных употреблявшихся в публикации терминов, обозначавших вредные явления, которые должны стать объектом самокритики.

79

Такие же эксцессы имели место при обсуждении текста ЦК рабочими «Первой образцовой типографии» в Москве. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416. Л. 34 и далее. В данном случае протест исходил не от крестьян, а от тех, кого редакторы называют «троцкистами» или бывшими сторонниками внутренней оппозиции в партии.

80

Присутствовавшие на собрании имели возможность посылать выступавшему анонимные записки с вопросами.

81

Первый номер опубликован в «Правде» от 15 марта 1928 года. В конце августа 1928 года такие полосы, по словам Лебедя, имеются «в подавляющем большинстве губернских и окружных газет». См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 86.

82

«Красная газета» получает лишь 50 писем в день: члены Центральной контрольной комиссии полагают, что этого явно недостаточно. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 65.

83

Например, Нижнетагильский металлургический завод издает четырехполосную газету под названием «Самокритика на ходу». Один из заводов Луганска выпускает специальную газету «Октябрьский гудок». См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 77.

84

Такие как «Правда», «Ленинградская правда», «Харьковский коммунист». Цифры предоставлены Центральной контрольной комиссией.

85

Лебедь, докладчик по вопросу, в своей заключительной речи характеризует этих выступавших как «противников самокритики». Другой оратор иначе передает возникшее внутреннее противоречие: «Товарищи, кажется, получается некоторое безвыходное положение. С одной стороны — против самокритики нельзя говорить, т. е. по крайней мере нельзя возражать против самокритики, с другой стороны — самокритика мешает работе». См.: ГА Р.Ф. Ф.374. Оп.27.Д. 1377. Л. 163.

86

Должность была создана в тресте лесной промышленности «Волголес».

87

Выбор глагола «полагать», а не «думать» не кажется нам простым украшением стиля. Большинство выступавших, по-видимому, не знали, какой линии им придерживаться.

88

Речь идет о представителе РКИ в Крыму.

89

Нижегородский областной комитет партии прямо ссылается на этот документ в декабре 1928 года. См.: РГЛСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 826. Л. 490.

90

Ингулов приводит в пример итальянскую забастовку и демонстрацию около табачной фабрики им. Клары Цеткин.

91

Итоги, подведенные в декабре 1928года, для руководства Нижне-Волжской области содержат лишь пять конкретных примеров безо всяких обобщений. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 36–37.

92

Разнообразные сводки, которые хранятся в архивах, содержат крайне уклончивую информацию по этому поводу. В качестве доказательства приведем вот эту формулировку из итогов, подведенных по Нижегородской области: «Хотя некоторые результаты налицо. Эти результаты состоят прежде всего в том, что рабочие стали больше и смелее критиковать». Учитывая обычное значение слова «результат» в подобного рода сочинениях, самое меньшее, что можно сказать, это что возникают сомнения! См.: ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5834. Л. 104 (об.).

93

В ноябре 1929 года Центральный Комитет опубликовал резолюцию о недопустимости перехлестов в кампании самокритики. См.: Kharkhordin О. The Collective and the'Individual. P. 153. Хархордин полагает, что кампания завершается закреплением за Рабоче-крестьянской инспекцией права на критику руководящих работников. Нельзя сказать, что это очевидно. Нет уверенности, что размах самокритики был таков, что понадобилось восстанавливать над ней контроль.

94

Следует, однако, отметить, хотя это и не имеет объяснения, полное неучастие Серго Орджоникидзе в этих дискуссиях, хотя он в то время являлся председателем Центральной контрольной комиссии и наркомом РКИ.

95

Подобного типа советы и попытки дать образцы формы не являются изобретением тридцатых годов. Мы уже видели: движение сельских корреспондентов в первое десятилетие советской власти породило изобилие литературы на эту тему. См., в частности журнал рабселькоров «Рабоче-крестьянский корреспондент», специализированную печать, издававшуюся НК РКИ: с 1924 по 1929 г. «Бюллетень ЦКК-НК РКИ СССР и РСФСР» (тираж в 1928 году от 10 000 до 15 000 экземпляров в зависимости от номера), затем, с 1931 по 1934 — «За темпы, качество, проверку». Наркомат и газеты публикуют, помимо этого, также ряд брошюр, адресованных определенному, достаточно ограниченному, кругу лиц, которые не представляют в полной мере всех советских людей, пишущих во власть.

96

Юрий Петрович Фигатнер (1889–1937), член партии с 1903 года, деятель революции 1905 года, член ЦКК с 1925 по 1934.

97

Так, рабкоры могли подписаться псевдонимом, но им систематически предлагали указывать свои координаты более точно.

98

Иван Иванович Шитц — историк, близкий к французскому слависту Андре Мазону. Его позиция характерна для представителя дореволюционной интеллигенции, которая с критических позиций наблюдает дела и поступки нового режима.

99

См. выше — в начале этой главы.

100

Антипов перечитал и одобрил этот текст 14 декабря. ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 193.

101

В «Правда» от 24 марта 1928 года открыто утверждает это, оценивая движение стенгазет, рабочих и сельских корреспондентов как «очень большую силу», которую ныне надо «привести в движение» «научив каждого рабочего и каждого крестьянина пользоваться прессой». С. 3.

102

Орган совместного управления Контрольной комиссии ЦК и Рабоче-крестьянской инспекции.

103

Так, сообщается, что активисты бюро жалоб Горьковской области встретились с 3500 человек на 29 различных предприятиях.

104

Из этических соображений фамилии, упоминаемые в оригинале, сокращены до начальной буквы.

105

Расследование журналистов «Правды» также было подвергнуто критике и стало предметом резолюции областного комитета партии. См.: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 733. Л. 83.

106

Речь идет о записи устного высказывания Косарева. Отсюда такой стиль.

107

Так, очень мало текстов, посвященных отправлению религиозного культа.

108

Пример, выбранный Болтанским, — это пример употребления слова «капитализм» в тексте профсоюзных активистов, протестующих против увольнений.

109

Прописными буквами в оригинале.

110

Нач. Главсахара НКППрома.

111

См. выше, глава 5.

112

«Лишенцы» не имели права голоса по конституции 1918 года: к этой категории относились все лица «живущие на нетрудовые доходы». В конце двадцатых годов таких людей насчитывается более 3% населения (около двух миллионов человек). Лишение гражданских прав влекло за собой потерю множества других прав, важнейших для жизни: ограничение права на жилье, на образование или на медицинское обслуживание, но главным образом лишение продовольственных карточек. Лишение гражданских прав отменено конституцией 1936 года.

113

Машинно-тракторные станции, где были сосредоточены тракторы и сельскохозяйственные машины, которые предоставлялись в пользование колхозам и совхозам. Политотделы должны были осуществлять «политический и общественный» контроль администрации колхозов.

114

С.М. Киров возглавлял партийную организацию Ленинградской области. Он был убит Николаевым 1 декабря 1934 года. Сталин в полной мере воспользовался этим убийством, оно дало основания для трех процессов и часто упоминалось в ходе больших процессов в Москве. Это убийство стало поводом показать, какая опасность грозит большевистскому руководству.

115

Позже, были добавлены другие обязательства доносить в случае:

— преступления против телесной неприкосновенности. Эта обязанность относится ко всем гражданам (за исключением близких родственников и соучастников преступления). Необходимо, чтобы речь шла о преступлении, а не о проступке или правонарушении. Необходимо, также, чтобы была попытка совершения преступления или оно было совершено, а не просто задумано. «Обязанность доносить появляется только на стадии исполнения преступления, т. е. с момента начала его исполнения; подготовительные действия исключены». Это важное различие с СССР.

— лишения или жестокое обращение с несовершеннолетними или беззащитными лицами.

— хищение или незаконное присвоение ядерных веществ. Лицу, которому становится известно о таком хищении или присвоении дается срок в двадцать четыре часа для того, чтобы донести.

Французское право также предполагает обязательство доносить для некоторых профессий (ревизоры, подозрительные банковские капиталы). Эти сведения предоставлены Жаном-Франсуа Гайро.

116

В Кемеровской области из 3873 человек, осужденных по статье 58 в 1928–1942 годах, только 15 подпали под параграф 12 (0,38%): 2 в 1931, 1 в 1936,1 в 1937 и 11 в 1938. См.: Книга памяти жертв политических репрессий Кемеровской области. Кемерово, 1996. Т. I. С. 10.

117

Рабоче-крестьянский корреспондент в конце каждого номера публикует нечто вроде мартиролога, где перечислены имена рабселькоров, ставших жертвами покушений.

118

Речь идет об административной реформе конца двадцатых годов, предназначенной для того, чтобы уменьшить размеры административных территорий в областях: округа были упразднены и заменены меньшими по площади районами.

119

Так обстоит дело главным образом после циркуляра российского правительства (ЦИК) от 13 апреля 1933 года. До этого районные бюро ограничивались тем, что пересылали жалобы «наверх», но там не было специальных структур для расследования жалоб в органах управления и на предприятиях.

120

Такие книги и сегодня можно найти в российских магазинах.

121

Многие из них мы проанализируем в следующей главе. 134

122

Только благодаря мужеству одной из сотрудниц Эйзенштейна сохранилось по одному кадру из каждой сцены. Фильм был реставрирован Наумом Клейманом, нынешним директором московского Музея кино.

123

Сам он использует слово «донос».

124

В г. Горький «Горьковская коммуна» продолжает публиковать «Листки» даже после завершения выхода рубрики в «Правде». Так, в апреле 1932 года выходят еще шесть выпусков. См.: ГОПАНО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 446. Л. 78.

125

В Приложении даны два образца таких статей.

126

См., в частности дело газеты «Правда», которое мы анализируем в главе 10 (С. 252 и далее).

127

Конечно, это происходит не со всеми: доклад по проверке, заказанный городским советом Горького, содержит скорее отрицательную оценку ситуации.

128

В качестве примера приводим заголовки девяти статей первого номера: «Штрафовать саботажника»; «Не счетовод, а разгильдяй и бездельник»; «Не ясли, а сарай»; «Бригадир Коптенко преступно относится к борьбе с потерями»; «Массалыгин голотяпствует»; «До каких же пор будут спать финуполномоченные»; «Колхоз “Червоный гай” засорен чуждыми людьми»; «Вывести колхоз “Борьба” из прорыва»; «А все-таки в полове остается зерно». К сожалению, невозможно установить, было ли это издание единичным опытом, или имели место и другие варианты в других районах страны.

129

Выделено жирным шрифтом в оригинале.

130

Тон разоблачительных статей меняется: часто проникнутый иронией в начале тридцатых годов, он постепенно теряет эту легкую сатирическую окраску и становится все более яростным и категоричным в конце исследуемого периода.

131

Список этих статей приведен в Приложении.

132

«Известия» уделяют весьма ограниченное место внутренней политике и специализируются скорее на политике внешней. В 1937 году намеки на сотрясающие страну напряженные процессы почти полностью отсутствуют (за исключением освещения Московского процесса и нескольких редакционных статей).

133

Известно тем не менее, что передачи продолжались и в 1935 году, когда горьковское бюро сообщало М. Ульяновой, что деятельность КСК освещается не только на страницах местных и областных газет, но и на радио // ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 55. Л. 174.

134

За тот же период приблизительно 3000 добровольцев участвуют в деятельности одной только областной инспекции.

135

Центральное бюро организует шесть таких процессов в 1932 году, двадцать один — в 1933. За тот же период, представители бюро тридцать семь раз публично выступают с рассказом ого работе. См.: Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 12.

136

См. выше, глава 3.

137

Здесь и далее имена в документах сокращены до начальных букв автором.

138

«Троцкиста», однако, арестовали лишь три дня спустя.

139

Оно может выражаться как в писании писем, так и в участии в работе органов работы с сигналами и жалобами.

140

См. выше, глава 5, раздел «Конкретные носители зла».

141

См. выше, глава 5, раздел «Куда доносить» (ссылка 44).

142

Коррупционный скандал, вскрытый прессой, касавшийся руководителей Смоленской области. О Шахтинском деле см. выше, глава 4.

143

Перекрестное цитирование в текстах, касающихся доносительства, означает относительное постоянство этого дискурса. Мы уже упоминали о словаре самокритики, который был снова использован в 1937 году.

144

Например, номера от 11, 21 и 28 апреля разоблачают бывших предпринимателей, бывших офицеров, вступивших в Красную армию. 9 мая на порицание общественности выставляется монастырь, превращенный в колхоз.

145

Введенные ограничения касаются только мероприятий внутри партии, это не явления в широком смысле слова.

146

См. выше, глава 4, раздел «Время сомнений».

147

См. выше, глава 5, раздел «Можно ли говорить все?»

148

Орджоникидзе. На тот момент — председатель ЦКК.

149

Речь идет о письме Н. Аллилуевой, жены Сталина, мужу, в котором она просила его проявить милосердие к Ковалеву.

150

Список таких дел см. в Приложении.

151

Бюро жалоб иногда проводило и заранее запланированные проверки.

152

То же происходит на уровне района. Например, Починковская районная комиссия занимается вопросами доставки почты. См.: ГАНО. Ф. 2361. Оп. 1. Д. 18. Л. 13.

153

На основании писем, хранящихся в архивах, нельзя провести достоверную количественную оценку. Фонды формировались согласно трудно воспроизводимой логике, мы не знаем, какая часть корреспонденции сохранилась. Не имея этой информации, невозможно рассчитать количество жалоб, полученных разными инстанциями, по которым мы работали. Регистрационные номера писем использовать крайне сложно, так как они присутствуют весьма нерегулярно. Кроме того, письменные и устные жалобы иногда подсчитывались вместе, а иногда по отдельности, но как — уточняется не всегда.

154

В конце 1932 года был принят закон, цель которого — контролировать массовый исход из деревни, начавшийся в стране вместе с первым пятилетним планом. Внутренний паспорт становится обязательным для каждого городского жителя. Помимо крестьян, исключенных из системы, всем, кому не удается получить паспорт, приходится покинуть город.

155

К этим цифрам следует относиться с максимальной осторожностью. Они имеют очень общий характер и позволяют лишь составить некоторое представление.

156

См. выше: глава 5, раздел «История одного исчезновения».

157

Речь идет об отчете, посвященном итогам проверки партийных документов. Пятый раздел посвящен рассмотрению вопроса о «повышении бдительности».

158

Наше общение с работниками архивов не позволило нам понять принцип, по которому составлялись эти дела. Сохранялись ли письма в количестве, пропорциональном общему числу полученных писем? Сохранялись ли внутри каждой «папки» пропорции между письмами различной тематики? Ш. Фитцпатрик полагает, что в «Крестьянской газете» доносы и жалобы составляли 35% от общего числа писем.

159

Во время собраний комсомольских активов, проходивших после IV пленума, разоблачения и критика очень быстро приводили к принятию решения. Так, например, в Иваново «вечером 4.9 после второго дня работы актива, было срочно созвано бюро обкома ВЛКСМ, где был поставлен вопрос о людях раскритикованных выступавшими на активе». Санкции были приняты немедленно. См.: ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1213. Л. 3.

160

Результаты инспекторских проверок в центральных архивах только за 1935 год (ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 118 и 143) касаются областных бюро жалоб Саратова, Воронежа, Сталинграда, Калинина и Северной и Западной областей. Они охватывают также центральный аппарат управления: Наркоматы земледелия РСФСР и СССР, Верховный суд и Прокуратуру, Наркоматы социального обеспечения и финансов. И, наконец, проверка была проведена в бюро жалоб одного из районов Курской области.

161

Нарком земледелия Чернов объясняет, что из-за халатного отношения к письмам (бюрократические проволочки, потери писем) были вынесены выговоры 1 областному руководителю, 10 сотрудникам аппаратов в областях и 25 руководителями сельских районов. Кроме того, на двух районных руководителей по той же причине заведены судебные дела.

162

Автор письма объясняет свое обращение в «Крестьянскую газету» утерей нескольких ранее высланных им сигналов.

163

Речь идет о работе с жалобами в Наркомате земледелия в 1935 году.

164

Дополнить список общих мест на эту тему можно упреком на отсутствие обобщающих материалов на основе полученных жалоб. Когда проверка касается того или иного органа управления, хорошим тоном считается также жаловаться на пренебрежение и невнимание к работе с жалобами со стороны руководителей. Один из отчетов 1936 года за подписью М. Ульяновой довольно точно представляет тексты этого жанра // ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. д. 772. Л. 15–28. См. также несколько отчетов, в которых собраны «перлы»: ГА РФ- Ф- 374. Оп. 28. Д. 3119. Л. 1–128.

165

Так происходит, например, когда Н. Логинова назначают заведующим отделом писем в «Горьковской коммуне»: он пишет целую серию интересных отчетов, которая, к сожалению, очень скоро прекращается. ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1.Д.68.

166

Как, например, киевлянин, который пишет, задаваясь вопросом, не являются ли опечаткой «удивительные» высказывания Вышинского в статье, опубликованной в журнале «Огонек». См.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 245–246.

167

Так происходит, например, в организации, ответственной за распределение пшеницы в Нижегородской области в 1931 году. Для отслеживания появляющихся статей и проведения расследований назначены 8 человек. Каждый из них отвечает за одну газету («Правда», «Известия», «Советская деревня», «Крестьянская газета», «Нижегородская коммуна»). См.: ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 1929. Л. 2. Система несовершенна: в упомянутом выше деле можно найти много случаев нарушений в органах управления Нижегородской области. ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 1929. Л. 3 и далее.

168

53,5% из 1773 писем, полученных между 1 июня и 1 октября 1935 года.

169

Отчет о работе исполнительного комитета Арзамасского района в апреле 1936 года приводит пример девятнадцати переданных газетами писем, по которым сроки расследования были особенно долгими. Десять из них рассматривались на уровне района, девять отосланы в сельсовет. Тем не менее, вероятно, что сроки расследования писем, переданных в сельские советы, были еще более длительными Можно предположить, что среди писем, задержанных на долгое время, доля расследованных в сельсоветах больше, чем в общем количестве писем. См.: ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 836.

170

В последнем квартале 1927 года секретариат Рыкова передает только 4,5% писем, сопровождая их точной инструкцией. Огромное большинство писем, не требующих «вмешательства высших должностных лиц», передается без комментариев. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2989. Л. 66.

171

Расследование подтвердило эти факты и ответственные предстали перед военным судом.

172

Первоначально донос был направлен в ЦКК ВКП(б), затем передан в тульскую РКИ, которая уже передала расследование ОГПУ

173

Например, на письме, полученном политическим управлением армии, от руки написана следующая инструкция «Послать спешно в НКВД и дать ход» (РГВА. Ф. 9. Оп. 39. Д. 44. Л. 51). Также см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56.

174

Схема работы не была слишком жесткой. Первое перераспределение происходило на центральном уровне. Так, некоторое количество писем (случаи бюрократизма, незаконных увольнений, злоупотребления властью и др.) пересылалось из центральных органов (секретариатов, газет) в РКИ. Такие письма чаще всего обрабатывались в системе по стандартной схеме и передавались в область.

175

Во время пленарных заседаний КСК, на которых речь идет о жалобах, расследованных Центральным бюро, «обвиняемым» приходится туго. Однако в рамках центральной власти возможности бюро, руководимого М. Ульяновой, достаточно ограничены. Оно никогда не ставит под вопрос основные ориентиры власти и ограничивается наказанием отдельных людей, которое должно послужить примером.

176

Автор одного из отчетов называет поименно местных руководителей, виновных в «пренебрежительном отношении» к жалобам.

177

Пунктуация оригинала.

178

Городское бюро Горького в 1932 году получило 51 солдатское письмо, т. е. 0,81% от общего числа писем. ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2745. Л. 12.

179

Центральные органы также регулярно направляют своих инспекторов, но не очень много. Секретариат Калинина организует в 1934 году восемнадцать командировок. См.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 171.

180

Большая часть документов из «органов», которые можно найти в архивах гражданских институтов сбора жалоб — это сведения о социальном происхождении того или иного человека.

181

Имеющиеся в нашем распоряжении источники не очень помогают ответить на эти вопросы: личные дела редко доступны исследователю. Подобная скудость данных вынудила нас сосредоточить наше исследование главным образом на аппарате Рабоче-крестьянской инспекции и бюро жалоб, а также на сменившей РКИ Комиссии советского контроля. В этих структурах была организована работа со значительной частью жалоб.

182

ЦИК (Центральный исполнительный комитет) СССР, НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) РСФСР, Народный комиссариат путей сообщения, ЦСУ, НКЗем (Народный комиссариат земледелия) РСФСР, НКЮ (Народный комиссариат юстиции) РСФСР, НКТруд (Народный комиссариат труда) СССР, НКФин (Народный комиссариат финансов) СССР.

183

Для изучения этой новой категории чиновников мы располагаем очень базой данных, особенно интересной в нашем контексте. Речь идет о серии личных карточек, заполненных в конце 1932 и начале 1933 года сотрудниками РКИ Горьковской области: эти карточки касаются председателей районных РКИ, руководителей отделов жалоб, но также целого ряда чиновников — как на региональном, так и на местном уровнях. К сожалению, эти данные неполны. Но тем не менее они позволяют набросать весьма интересный групповой портрет этих сотрудников. Мы располагаем очень точными сведениями о сорока двух из девяноста шести председателей РКИ и о сорока девяти из девяноста шести начальников бюро жалоб. Полная база данных включает сто сорок одного человека, о которых известны — помимо стандартной информации (дата рождения, пол) — дата вступления в партию и должности, занимаемые с 1917 по 1933 год. См.: ГОПАНО. Ф. 3. Оп. 1. Д. 1054.

184

Символически значимое присутствие двух женщин — Р. Землячки и М. Ульяновой на высоких руководящих постах в центральном аппарате не имеет, таким образом, никакого влияния на периферию.

185

Такие совещания были организованы для руководителей бюро жалоб Горьковской области 3 и 10 января 1931 года; Там же, Л. 289.

186

Мы знаем, что РКИ будет ликвидирована в 1934 году. Трудно проследить, что стало с ее сотрудниками, и в какой мере они были переведены в КСК.

187

В 1932 году четыре окружных председателя КК-РКИ (Вад, Первомайск, Урень и Спасск) были исключены из партии: областное руководство обвиняло их в злоупотреблении властью, грубости, бесхозяйственности.

188

В Бюро жалоб работает всего 19% от общего числа сотрудников областной КСК. См.: ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 771.

189

Получить достоверные сведения о ценах и зарплатах в СССР чрезвычайно трудно. Мы не нашли никакого документа, содержащего подробные сведения о привилегиях в натуральной форме, которыми пользовались сотрудники областной РКИ.

190

В 1936 году средняя номинальная заработная плата в целом по промышленности (рабочие и служащие) составила 227 рублей ежемесячно. См.: Zaleski E. Planification de la croissance et fluctuations économiques en URSS. T. 1. 1918–1932. Paris, 1962. P. 358.

191

В 1928 тираж «Правды» составляет 620 000 экземпляров. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3289. Более поздних данных нам найти не удалось.

192

Речь идет о письмах, направленных в «Правду» как в газету. К этой корреспонденции надо добавить письма, адресованные лично ее наиболее известным руководителям, в частности Кольцову (по словам его секретарши, он получал до 180 писем в день весной 1938 года).

193

В 1938 году «Правда» не была подчинена единолично главному редактору, газетой руководила редакционная коллегия. В конце декабря в нее входили пять человек: Лев Яковлевич Ровинский, Яков Михайлович Ушеренко, Александр Ефимович Никитин, Аркадий Михайлович Давидюк, Михаил Захарович Мануильский.

194

Бывший «технический сотрудник», он был назначен на этот пост внутри отдела в декабре 1937 года.

195

Эти письма оцениваются как «не важные» и им не дают хода, о чем часто даже не уведомляют авторов.

196

Это происходит в частности с некоторыми «московскими делами». См.: Там же. Л. 106 или 138–139.

197

См., например, сопроводительные документы, составленные Хайкиной (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 93 и далее.). Речь идет примерно о таких формулировках: «Пересылаем письмо Р.» и «Ваше письмо мы переслали г. Москва, в Главное Управление <…> для расследования, принятия мер. Сообщение о результатах вы получите из Главного Управления <…> Туда же вам необходимо посылать все дополнительные сведения и запросы».

198

Важно отметить, и мы еще вернемся к этому, что центральная пресса уделяла относительно мало внимания письмам. Между тем публикация письма была мощным средством решения проблем, на которые указывал его автор.

199

См., в частности свидетельство Гришелевича (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 40) или случай исключения Глуходеда в конце 1937 «за антисоветское отношение к письмам трудящихся»: его обвинили в том, что он порвал некоторые письма (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 41). Но это наказание было смягчено после обжалования, и Глуходед отделался «выговором». См. также письмо Марцевой (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 105).

200

Весьма необычно, чтобы письмо пошло вверх по политико-административной лестнице управления СССР. Мы помним, что почти все получаемые «сигналы» проделывают обратный путь, от центра власти к ее периферии.

201

Кольцов родился в 1898 году, был приговорен 1 февраля 1940 и расстрелян 2-го.

202

Если учесть двадцать три человека, выступивших в прениях, и не забыть, что кто-то послал по нескольку писем, всего активность проявили около шестидесяти человек (т. е. больше пятой части сотрудников газеты).

203

Автор письма называет здесь двух женщин, которых обвиняет в том, что они — «любимчики» Капустина.

204

Это выражение использовал секретарь комитета комсомола Маляр, говоря в присутствии Хайкиной о Капустине. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 209.

205

Это даже было широко известно: «Партком получал письма и устные жалобы на Капустина, но не давал им хода» (Там же. Л. 135).

206

Так, одна из сотрудниц утверждает, что много раз писала в областное управление НКВД по поводу этих «беспорядков», но безрезультатно. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 11.

207

М.П. Томский, в двадцатые годы руководивший профсоюзным движением, был исключен из Политбюро в 1929 году. Заведовал Объединенным государственным издательством, когда его имя прозвучало во время первого московского процесса. Опасаясь худшего, застрелился 23 августа 1936 года.

208

Семеро из пятнадцати авторов писем, сохранившихся в деле 318, уже не работали в «Правде» в конце декабря 1938 года.

209

Цитата из басни И.А. Крылова «Волк на псарне» (прим. ред.).

210

Газета и весь издательский комплекс, включающий типографию и другие издания (например, «Комсомольскую правду»).

211

Эти слова подчеркнуты членом комиссии, читавшим донос.

212

Многие большевики меняли имя. Но проблема в данном случае заключается, по-видимому, в том, что, как подчеркивают члены комиссии, они не знают, «когда и почему» Капустин взял себе псевдоним. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 34.

213

Р.И. Эйхе (1890–1940), член партии с 1905 года, бывший член Центрального Комитета, кандидат в члены Политбюро с 1935 года, бывший первый секретарь Западно-Сибирского крайкома партии, бывший нарком земледелия СССР, стал жертвой репрессий 1937 года.

214

Эти вопросы были подняты на совещании в ЦК.

215

Мы изучали этот вопрос на основании корпуса из приблизительно пятисот писем, найденных в различных центральных и областных архивах.

216

Мы без изменений пользуемся здесь категориями, которые определил Болтански. Как и он, мы попытались расположить этих акторов по оси, которая направлена от единичного к коллективному.

217

В Приложении полностью опубликованы тексты писем, типичных для каждой категории «сигнала», которую мы будем описывать.

218

Имеется очень мало следов устного доносительства.

219

Фильм, снятый режиссером Жаном-Анри Клузо в 1943 году, рассказывает историю рассылки анонимных писем жителям французского провинциального городка хромой девушкой, мстившей своему окружению.

220

В Приложении можно найти список выявленных тем.

221

Закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» от 7 августа 1932 года. По нему любая кража колхозного имущества наказывалась десятью годами лагерей. Прозванный «законом о колосках», он послужил основанием для осуждения нескольких десятков тысяч человек.

222

Расследование показало, что никакого Признякова, который написал бы это письмо, не существует. Письмо, следовательно, анонимное де-факто. Случаи вымышленных подписей встречаются нередко, мы еще вернемся к этому вопросу.

223

Эта фраза является соединением цитаты из речи И.В. Сталина на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 («Наша ближайшая задача — сделать всех колхозников зажиточными». Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 245) и цитаты из обращения этого же съезда ко всем колхозникам («сделать колхозы большевистскими». Там же. С. 393) (прим. пер.).

224

Я.Э. Рудзутак был арестован 24 мая 1937, И.Е. Любимов 24 сентября. См. также: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 18 или Д. 65. Л. 185.

225

В особенности это относится к чисткам 1928–1930 годов.

226

Секретариат Молотова проверяет эту информацию, которая оказывается недостоверной.

227

Впрочем, именно такой потрет идеального доносчика в Италии эпохи Муссолини рисует М. Францинелли. Для такого типа доноса нет реальной разницы между СССР и другими авторитарными режимами тридцатых годов. См.: Franzinelli M. Delatori, spie e confidenti anonimi: l'arma segreta del regime fascista. Roma, 2001. P. 50.

228

См., например, случай со студентом, который обращается в КК-РКИ Горьковской области сразу после возвращения из своей родной деревни, где он был на каникулах, чтобы сообщить, что двое кулаков покинули деревню и нанялись на строительство железнодорожного моста (13 августа 1933 года // ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д.125. Л. 4–4 (об.)). Другой поразительный случай: добропорядочный гражданин видит на фотографии девочку, преподносящую букет цветов «отцу всех народов» и бросается в партийный комитет, чтобы заявить, что отец девочки — «бежавший от революции» крупный торговец из Великого Устюга (ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1129. Л. 68).

229

См, например, рассуждения С.А. Королева, который, говоря о сталинском СССР, описывает страну, где «дети доносили на родителей, взрослые на детей, доносили в масштабах, которых человечество не знало, вероятно, даже в эпоху религиозных войн и истребления еретиков». (Королев С.А. Донос в России… С. 29).

230

Нельзя, однако, исключать, что основное их количество было получено политической полицией.

231

Можно найти также указания на доносительство между близкими родственниками (двоюродными братьями). См.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 161.

232

Мы присоединяемся к выводам Ш. Фитцпатрик, сделанным в этой статье. Как и она, мы не нашли примеров семейного доносительства типа «Павлик Морозов», ни доносов на аборты или касающихся нравственных вопросов или сексуального поведения. Особо следует отметить и отсутствие доносов на отправление религиозных культов.

233

Вспомним, что после Второй мировой войны советских людей, живших в зоне немецкой оккупации, подозревали и карали за то, что они были в контакте с врагом.

234

Автор имеет в виду ЦК ВЛКСМ (прим. ред.).

235

Фонды центрального комитета комсомола особенно богаты примерами такого рода доносов. К сожалению, эти дела, с которыми мы могли познакомиться в 1996 году, сейчас не доступны.

236

Письмо касается неуместных высказываний по поводу убийства Кирова.

237

Троцкист, зиновьевец, троцкистко-зиновьевец…

238

Мы вновь встречаем здесь общие категории, выделенные Ш. Фитцпатрик в ее работах: политическая благонадежность, социальное происхождение, злоупотребление властью. По нашему мнению, однако, чисто тематическую классификацию следует уточнить, в том числе и на этой стадии нашего анализа, исследованием того, на кого написан донос.

239

Письмо первоначально адресовано прокурору, затем передано им городскому комитету партии, ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1566. Л. 39 (январь 1937).

240

Используется слово «сожительство», которое, по-видимому, служит эвфемизмом. См. также: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 18. Д. 100. Л. 74 (ноябрь1929).

241

Интересно отметить, что эти два заявления направлены в парткомы, а не в судебные органы. См. также: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 25 (изнасилование сотрудницы «дез. станции Ленинского р-на» Горького ее начальником в августе 1936 года).

242

Один из руководителей обещает взять на работу в обмен на благосклонность… (август 1928). Ш. Фитцпатрик считает, что подобные заявления встречаются редко (Accusatory practises… P. 107). Мы не беремся утверждать это столь категорично.

243

«Пьяница», «пьянка» или «попойка», «собутыльник», «пьяный», «пьянствовать».

244

Заведующая столовой мясокомбината заявляет о пропаже дорогих пряников, приготовленных к вечеру «ударников» (сентябрь 1933).

245

Агронома обвинили в получении мешка картошки от дирекции одного из колхозов Горьковской области, в то время как столовая этого коллективного хозяйства была закрыта из-за отсутствия продуктов (август 1933).

246

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 304. Л. 239–241. Это письмо, одно из самых пронзительных, которые нам пришлось читать, воспроизведено в Приложении. Нехватка продовольствия ощущалась в 1933 году особенно остро.

247

Одного из руководителей строительного треста обвинили в том, что он отремонтировал свою квартиру с помощью материалов, принадлежавших его организации (октябрь 1932).

248

Письмо датировано 31 марта 1938 года. Н.И. Пахомов был арестован 9 апреля и расстрелян 19 августа.

249

Две бычьих туши, предназначенные для отправки в Горький, начинают портиться на месте. Чтобы их не выбрасывать, из них делают колбасы.

250

Вспомним резкий ответ Ю. Фигатнера сотруднику Академии наук, который обвинял его в поощрении доносов. См. выше, глава 5, раздел «История одного исчезновения».

251

См., например: в том же деле (Л. 5) письмо сотрудника ОГПУ, который удивляется, как мало проверяются «заявления», и письмо члена партии, допрошенного Комиссией, который осуждает односторонний характер допроса, который ему пришлось выдержать, а также внимание к опять-таки непроверенным «заявлениям» (Л. 9).

252

Принятая вместо конституции 1924 года, она прекратила практику лишения гражданских прав определенных категорий населения. Формально чрезвычайно либеральная, благородная и демократичная, на деле она была пустым звуком.

253

Движение вооруженного сопротивления советской власти в Средней Азии. Басмачество было очень активным на протяжении большей части 1920-х годов.

254

В особенности в фондах, которые содержат большое число жалоб и апелляций: в секретариатах Калинина и Молотова. Этот аргумент очень часто используется теми, кто. в свою очередь, становится жертвой репрессий. Они не понимают, почему их постигла такая участь, если они активно сотрудничали с режимом.

255

К сожалению, изучить эти изменения с хронологической точки зрения невозможно. Статистика, которой мы располагаем, очень фрагментарна и никогда не имеет последовательного характера.

256

У автора ошибка, эти города находятся в другой области (прим. пер.).

257

Например, в делах за 1933 год, содержащих жалобы на работу колхозов Горьковской области, хранятся письма, в основной массе направленные Жданову, Сталину, в «Крестьянскую газету», в ЦК партии. См.: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2420, 2421 и 2422.

258

Остальные письма не имеют определенных авторов: причина их «анонимности» — как исходное отсутствие подписи, так и ее уничтожение теми службами, которые письмо передавали (так часто происходит, когда письма пересылаются газетой).

259

Речь идет о председателе колхоза «Парижская коммуна» в Тамбовской области.

260

Dominants dominés — понятие, введенное в современную социологию Пьером Бурдье (прим. пер.).

261

Проблемы с синтаксисом, грамматикой и орфографией, которые существуют у некоторых пишущих, поражают: некоторые письма — это просто фонетическая запись. См., например: ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 447–447 (об.).

262

В связи с собранием писателей, организованным в 1938 году в ЦК партии, туда поступают разоблачительные письма, которые собраны в деле на 186 страницах. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 304.См. также: Chentalinski V. La Parole ressuscitée. Dans les archives littéraires du KGB. Paris, 1993. P. 240–253.

263

Из 475 писем, полученных Бюро жалоб в Починковском районе, 15 (3,15%) поступили от «нетрудового элемента». См.: ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2748. Л. 76 (об.).

264

Это письмо взято из подборки, сделанной одной из газет города Ворошиловска Орджоникидзевского края в 1938 году. Подборка содержит два других примера. (Так назывались в тот период Ставрополь и Ставропольский край [прим. пер.]).

265

Письмо напечатано на машинке на русском языке, невозможно определить, является ли этот текст переводом, сделанным в Москве, или он написан Эльзой Триоле. Последнее представляется достаточно вероятным, так как во многих выражениях чувствуется влияние французского языка.

266

Речь идет о других писателях советской делегации.

267

Арагон говорит здесь о таких фигурах «как Жид и Пикассо, но также о рабочих рынка Ле Аль».

268

Термин, использованный автором в оригинале и комментируемый в примечаниях, — «mise en texte» по аналогии с «mise en scène». Однако аналогия с русской «мизансценой» не очень адекватна. Мы выбрали в качестве «театрального» прототипа — «воплощение на сцене» (прим. пер.).

269

Это выражение, весьма точное, принадлежит Кристиану Жуо. См.: Jouhaud С. Mazarinades: la Fronde des mots. Paris, 1988. P. 39. «Цель теперь уже состоит не в том, чтобы изложить и прокомментировать содержание, которое автор вложил в написанное им, но посмотреть, как это написанное работает, каковы его функции и каковы результаты его воздействия. Как содержание приводится в действие, т. е. воплощается в текст способом, в известном смысле аналогичным постановке театральной пьесы».

270

В этой главе мы не будем заниматься анонимными письмами, содержащими открытые нападки на власть. Их цель другая. Они пишутся не для того, чтобы побудить к действию, но для того, чтобы высказать наболевшее. Следовательно, используются иные инструменты, более близкие к провокации и оскорблению, чем к технике убеждения.

271

В оригинальном тексте следует небольшой комментарий о трудностях перевода этого слова на французский язык (прим. пер.).

272

Выделенные фрагменты подчеркнуты в оригинале.

273

Среди пишущих Молотову или Калинину многие цитируют речи этих деятелей. Это наблюдение относится и к местному уровню. См.: ГОПАНО. Ф.2,Оп. 1. Д. 3364. Л. 3.

274

Слово никуда не делось. Например, XVII съезд призвал «поставить под жесткую критику масс бюрократические язвы и недостатки аппарата». Но использование его не носит столь массового характера.

275

Mazarinade (фр.) — мазаринада, памфлет против Мазарини (прим. ред.).

276

Подобные именования не ограничиваются политической сферой, авторы используют также оскорбления, например «гадюка», «сволочь».

277

Говорить на большевистском языке (англ.) (прим. пер.).

278

Надеемся, что нам простят этот неологизм.

279

(В предисловии к IV тому словарь представлен как «первый опыт создания словаря русского литературного языка советской эпохи»).

280

В Приложении см. таблицу, представляющую эволюцию значений нескольких слов, характерных для языка сигналов.

281

Народный комиссариат путей сообщения.

282

Иванову исключили из комсомола. Ее также обвиняют в том, что она встречалась со своим бывшим начальником после его «падения», см. главу 10, раздел «Доносы: поймать удачный момент».

283

Прамнэка расстреляли 29 июля 1938 г.

284

Жалоба на эту тему часто упоминается в отчетах. Особо на этом настаивает отчет Горьковского бюро 1936 года, см.: ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 1092. Л. 83.

285

«Болеть нельзя, а доводить до болезни начальству можно», — восклицает рабочий с горьковского завода «Красное Сормово». См.: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 965. Л. 24 (об.).

286

В Приложении приведен пример деления писем на тематические группы, использовавшего «Горьковской коммуной».

287

Чаще всего такие письма направлялись ответственным партийным работникам.

288

Мы помним, что Сталин считал достаточным основанием для расследования 5% правды в каждом письме.

289

Инспектор анализирует упреки, предъявляемые автором письма, и расписывает их по семи пунктам. Он подтверждает обвинение в пяти случаях и опровергает их в двух оставшихся.

290

(председатель колхоза, изобличенный в растратах, хищениях, плохом управлении отделывается простым предупреждением).

291

Ее уличили в злоупотреблении алкоголем на праздники.

292

Эти сведения, главным образом относительно социального происхождения, передавались на предприятия из различных властных инстанций и являлись основанием для увольнения, причины которого уволенному не сообщались и которого нельзя было оспорить.

293

Текст, как мы видим, двусмысленный. Его можно истолковать и так, что в редакцию «Правды» пришел человек по фамилии Светличный. Но это противоречит общему содержанию записи. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 318. Л. 81.

294

Речь идет о письмах с жалобами на использование НКВД физических пыток во время допросов.

295

Нижегородской области (прим. ред.).

296

Автор немного перефразирует главу страны. Точные слова Сталина: «наша ближайшая задача — сделать всех колхозников зажиточными» (Речь на Первом всесоюзном съезде колхозников-ударников, 19 февраля 1933 г.).

297

См. главу 11.

298

В связи с этим из другой области вспоминается сцена из фильма Луи Маля «Лакомб Люсьен»: начальник оккупационной милиции выбрасывает все только что полученные письма с доносами. Ему бы все равно не хватило времени их прочитать.

299

Практика жалобы и работы с ней государственных органов после Второй мировой войны была экспортирована в социалистические страны. Так, в частности, произошло в ГДР, где «Eingaben» (заявления) играли особенно важную роль. На эту тему см. исследование Д. Роуэлла в X главе его неизданной диссертации: Rowell J. L'Etat totalitaire en action: les politiques de logement en RDA, 1945–1989. EHESS, 2001. Тем не менее существует разница между восточногерманскими «Eingaben» и советскими «сигналами»: на первые ответы давались систематически и эффективно, вторым внимание уделялось от случая к случаю.

300

Более обширная подборка документов опубликована в машинописном варианте моей диссертации: в ней можно прочитать оригиналы и переводы семидесяти писем из центральных и областных архивов.

301

Письма подписаны, однако в наши намерения не входит называть имена доносчиков. Поэтому мы приняли решение сократить фамилии до первой буквы.

302

Приводимые здесь цифры рассчитаны на годовой основе исходя из данных, найденных в архивах. Чаще всего речь идет об обобщенных нами данных. В таких случаях цифры указаны курсивом.

303

Тот, кто крайне небрежнв, нелепо и бестолково ведет какое-н. дело, управляет каким-н. учреждением, предприятием (Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. Т. I. Ст. 589) (прим. пер.).

304

Стремление помешать осуществлению чего-н. при помощи скрытого, замаскированного противодействия. Саботаж дела мира (Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. Т. IV Ст. 19) (прим. пер.).

305

Небрежно-безразличный и недобросовестный в отношении к комучему-н., к работе, к выполнению обязанностей (Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. Т. IV. Ст. 1130) (прим. пер.).

306

Ныне ЦАНО — Центральный архив Нижегородской области (прим.

307

C 1951 года газета называлась «Горьковская правда» (прим. пер.).

Ссылки

1

См. Дружников Ю. Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. Москва, 1995.

2

Королев С.А. Донос в России: социально-философские очерки. М., 1996 С. 30.

3

Там же. С. 29.

4

Lewin M. The Making of the Soviet System. Essays on the Social History of Interwar Russia. New-York, 1985. P. 443.

5

Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. London, 1959. P. 233: «Bceистреблюящий вихрь доносов пронесся по рядам КПСС».

6

Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. London, 1968. P. 380.

7

См., например, роман Э. Нетесовой «Стукачи». Смоленск, 1993.

8

См.: Fitzpatrick Sh., Gellately R. Accusatory practises: Denunciation in Modern European History, 1789–1989. Chicago, London, 1997. Можно также обратиться к статье: Fitzpatrick Sh. Supplicants and Citizens: Public LetterWriting in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol.55. № 1. P. 78–105. В России две работы о письмах во власть вышли под редакцией A. К. Соколова: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. М., 1997, Общество и власть, 1930-е годы: повествование в документах. М., 1998. Другой сборник обращений к властям в двадцатые годы опубликовал Александр Ливший: Письма во власть, 1927–1927. М., 1998.

9

Boltanski L., Darre Y. et Schiltz M.-A. La dénonciation //Actes de la Recherche en Sciences Sociales. Mars 1984. № 51. P. 3–40.

10

Conquest R. The Great Terror. P. 382.

11

Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. P. 218.

12

Czechowski N., Hassoun J. La Délation: un archaïsme, une technique. Paris, 1987. P. 4.

13

Клаудио Серджо Инжерфлом хорошо показал в своей статье, какую значимую роль в коллективном действии имеет писаное слово. См.: Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: l'action. Naissance de la conception politique du pouvoir en Russie // Annales Histoire. Sciences Sociales. Juillet-août 1996. № 4.

14

Conquest R. The Great Terror… P. 378.

15

Lewin M. The Making of the Soviet System. P. 443.

16

С текстом петиции можно познакомиться в кн.: Государство российское: власть и общество. С древних времен до наших дней. Сборник документов. Москва, 1996.

17

Некоторые исследователи говорят о «наивном монархизме». Понятие это очень спорное. Подробнее об этом см.: Fields D. Rebels in the name of the Tsar. Boston, 1989 (Classics in Russian and Soviet Studies). Это выражение снова обсуждается в кн.: Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: l'action. Naissance de la conception politique du pouvoir en Russie // Annales Histoire. Sciences sociales. Juillet — août 1996. № 4. P. 733–757; он же. Les représentations collectives du pouvoir et de «l'imposture» en Russie. XVIIIe-XXe siècle // La Royauté sacrée dans le monde chrétien / A. Boureau et С S. Ingerflom (dir.). Paris, 1992.

18

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. IX. М., 1960. С. 216–218.

19

Там же. С. 218.

20

Инжерфлом К.С. убедительно показал это (Ingerflom С. S. Entre le mythe et la parole: l'action).

21

Вводная формула и концовка в частности, всегда одинаковы. Авторы прошений называют себя: «холоп», «сирота», «нищий». См.: Givens R. D. «Chelobitnaia» // The Modem Encyclopedia of Russian and Soviet History / C.J. Wieczynski (din). T. VI. P. 226–228.

22

См. на эту тему фундаментальную статью И.Н. Дитятина «Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства» в кн.: Статьи по истории русского права. Санкт-Петербург, 1895. С. 272–298.

23

На эту тему можно обратиться к великолепной статье Сигурда Оттовича Шмидта в: Челобитенный приказ в середине XVI столетия // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. 1950. Т. VII. № 5. С. 445–458.

24

Там же.

25

Там же. С. 453–454.

26

Шмидт С.О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 455.

27

Mommsen M. Hilf Mir, Mein Recht zu Finden. С 22.

28

Дитятин И.Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 279.

29

Там же. С. 278.

30

Шмидт С.О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 449.

31

Там же. С. 453.

32

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Т. 1. Статья «Адашев Алексей Федорович». Санкт-Петербург, 1890.

33

Дитятин И.Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 280.

34

Гоголь Н.В. Ревизор. Действие IV. Явление 10 // Гоголь Н.В. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1994. С. 259.

35

Там же. Действие IV. Явление 11. С. 261.

36

Анисимов Е.В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 153.

37

Стешенко Л.А. Фискалы и прокуроры в системе государственных органов России первой четверти XVIII века // Вестник Московского университета. 1966. Серия XII. Право. № 2. С. 52–53.

38

Анисимов Е.В. Дыба и кнут… С. 153.

39

Стешенко Л.А. Фискалы и прокуроры… С. 57.

40

Анисимов Е.В. Дыба и кнут… С. 153.

41

Там же. С. 154.

42

См. Ключевский В.О. Курс русской истории, урок 66; Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 152.

43

Massie R. К. Pierre le Grand: sa vie, son univers. Paris, 1985. P. 735. Он говорит даже о «потоке писем». Следует, впрочем, отметить, что идея «потока» — это общее место дискурса о письмах-доносах. Масси не указывает своих источников.

44

Анисимов Е.В. Дыба и кнут… С. 154.

45

«Заниматься доносами». См.: Даль В. Толковый словарь живаго Великорусского языка. В 4 тт. Изд. 2. Санкт-Петербург, Москва, 1880–1882.

46

«Доносчик». См.: Ожегов С. И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М, 1999.

47

Миронов В.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX века): генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. Т. II. СПб., 1999. С. 250.

48

См. Миронов В.Н. Социальная история России… С. 250.

49

Mommsen M. Hilf Mir, Mein Recht zu Finden. P. 95. Оценки некоторых авторов значительно более взвешенны. Так, Ремнев говорит о 9267 ходатайствах между 1895 и 1899 годами. См.: Ремнев А.В. Канцелярия прошений в самодержавной системе правления конца XIX столетия // Исторический ежегодник. Омский Университет, 1997. С. 26. Другие дают оценки в тех же пределах, что и немецкая исследовательница: Миронов приводит значительно большую цифру (11 582 в 1825, 21 382 в 1893, 32 336 в 1899, 65 357 в 1908 годах). См.: Социальная история России периода империи. С. 250.

50

Ремнев А.В. Канцелярия прошений… С. 26.

51

Цитата из А.М. Лебова, воспроизведенная А.В. Ремневым (Канцелярия прошений… С. 25). См.: Лебов А.М. Один из убитых министров // Исторический вестник. 1907. № 2. С. 485.

52

Ремнев А.В. Канцелярия прошений… С. 25

53

Миронов В.Н. Социальная история России периода империи. С. 250.

54

Усанов В.Е. Проблемы формирования административной юстиции в Российской Федерации. М., 1999. Работа доступна на сайте журнала «Право и жизнь» по адресу: http://www.pravogizn.hl.ru/KSNews/PIG_idxl8.htm

55

Там же. Рустамова С. Губернские присутствия смешанного состава как местные органы административной юстиции в период реформ // Право и жизнь. 2000. № 29.

56

Усанов В.Е. Проблемы формирования…

57

Рустамова С. Губернские присутствия…

58

Маркевич А.М. Солдатские письма в центральные Советы как источник для изучения общественных настроений в Армии в 1917 году. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 2002. С. 14.

59

Там же. С. 22.

60

Там же. С. 18; См. также: Маркевич А.М. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 году // Информационный бюллетень АИК. Апрель 2000. № 26. С. 84.

61

Он же. Солдатские письма в центральные Советы как источник для изучения общественных настроений в армии в 1917 году. С. 19.

62

Там же. С.23.

63

На эту тему можно обратиться к великолепной статье Энн Клеймола: Kleimola A. The Duty to Denounce in Muscovite Russia // Slavic Review. 1972. Vol. 31. № 4. P. 756–776.

64

Там же. С. 761. Текст сверен по: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. Сборник документов. M — Ленинград, 1950. С. 20.

65

Kleimola A. The Duty to Denounce in Muscovite Russia. P. 763.

66

Там же. Р. 764.Текст сверен по: Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 1. М., 1813. № 103. С. 249.

67

Там же. Р. 768.

68

Ingerflom С. S. Entre mythe et la parole: l'action. P. 739.

69

Тальберг Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века. М., 1912, С. 121–123

70

Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 176.

71

Там же. С. 178.

72

Там же. С. 180; см. также на эту тему замечания Джеффри Бердса в коллективном труде под руководством Ш. Фитцпатрик и Р. Джеллатели: Burds J. A Culture of Denunciation Peasant Labor Migration and Religious Anathematization in Rural Russia, 1860–1905 // Accusatory practises… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 45.

73

Farge A. Dire et mal dire, l'opinion publique au XVille siècle. Paris, 1992.

74

Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 171, 185. На всем протяжении своего исследования Анисимов никогда не приводит цифр. Таким образом, и в этом случае трудно оценить размах явления.

75

Там же. С. 156.

76

Анисимов Е.В. Дыба и кнут. С. 160.

77

Там же. С. 172.

78

Там же. С. 187.

79

Там же. С. 189–194. В этом случае автор также не приводит убедительных данных. Он лишь отсылает к другому исследованию, основанному на шестидесяти пяти доносах, полученных с 1695 по 1708 год, что далеко не является показательным (см.: Там же. С. 205).

80

Там же. С. 192.

81

Миронов В.Н. Социальная история России периода империи. С. 13.

82

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь. Статья «Донос».

83

Там же.

84

Энгельгардт А.Н. Из деревни: 12 писем. 1872–1887. М, 1987. С. 433.

85

Burds J. A Culture of Denunciation… С. 45–53.

86

Там же. С. 70.

87

Там же. С. 62.

88

Королев С.А. Донос в России. С. 29–30. Королев задается этими вопросами риторически и отвечает на них отрицательно, полагая, что они поставлены «некорректно». Однако манера и тон, в котором он рассуждает на избранную тему, оставляют некоторые сомнения в том, какова же истинная позиция автора.

89

Дитятин И.Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства. С. 275.

90

Шмидт С.О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия. С. 450.

91

Rapports secrets soviétiques: la société russe dans les documents confidentiels, 1921–1991 /N. Werth, G. Moullec (eds.). Paris, 1994. P. 24.

92

Там же. С.346.

93

Там же. С. 15–19. См. также фундаментальную публикацию Алексея Береловича и Виктора Данилова: Советская деревня глазами ВЧК-ОТПУ-НКВД. Документы и материалы (1918–1937). М., 2000.

94

Holquist P. «Information is the Alpha and omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context //Journal of Modern History. 1997. № 69. P. 415–450. См. также несколько статей Владлена Семеновича Измозика: Перлюстрация в первые годы советской власти // Вопросы истории. 1995. № 8. С. 26–35; Частные письма середины 20-х годов (из архивов Политконтроля ОГПУ) // Нестор. 2001. № 1(5). С. 27–93 (вводная статья и публикация источников). Наконец, о периоде гражданской войны: Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры. В кн.: Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. С. 200–253.

95

Там же. С. 202.

96

Измозик В.С. Частные письма эпохи Гражданской войны.

97

Там же.

98

Там же. С. 28.

99

Berelowitch A., Danilov V Les documents des VCK-OGPU NKVD sur la campagne soviétique, 1918–1937 // Cahiers du monde russe. Juillet — septembre 1994. Vol. 35. №3. P. 668.

100

Авзегер Л.Я. вскрывал Ваши письма: воспоминания бывшего тайного цензора МГБ // Источник. № 1993/0. С. 41–57. Эти воспоминания, очень точно описывающие ежедневную работу цензоров, заслуживают внимания.

101

Измозик В.С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918–1928 гг. СПб., 1995.

102

Semystiaha V. The Role and Place of Secret Collaborators in the Informal Activity of the GPU-NKVD in the 1920s and 1930s (on the basis of materials of the Donbass region) // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2–4. С. 231.

103

François É. Révolution archivistique et réécriture de l'histoire: l'Allemagne de l'Est // Stalinisme et nazisme. Histoire et mémoire comparée / H. Rousso (dir.). Bruxelles, 1999. P. 331–352.

104

Werth N. L'OGPU en 1924: radiographie d'une institution à son étiage // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 42. № 2–4. С 397–422.

105

Там же. С. 440–441.

106

Берелович А., Данилов В. Документы ВЧК-ОГПУ-НКВД о советской деревне (1918–1939 гг.) // Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.Т. 1.1918–1922. С. 10.

107

В частности, труд под редакцией А. Береловича и В. Данилова: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД.

108

Berelowitch A., Danilov V. Les documents des VCK-OGPU-NKVD sur la campagne soviétique, 1918–1937. P. 636.

109

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы (1918–1939) / А. Берелович, В. Данилов (ред.). Т. 2. С. 99.

110

Там же. Т. 1.С. 116.

111

Там же. Т.2. С/597.

112

См. Rees E. A. State Control in Soviet Russia: The Rise and Fall of Worker's and Peasants' Inspectorate, 1920–1934. Basingstoke, 1987. P. 16.

113

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. М., 1971. С. 35.

114

Сталин И.В. О реорганизации государственного контроля // Известия. 10 апреля 1919.

115

Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 23. Русский текст сверен по: Декрет ВЦИК от 08.02.1920 «О Рабоче-Крестьянской Инспекции» (Положение) // База документов «КонсультантПлюс» // (http://www.consultant. ru/online/base/?req=doc;base=ESU;n=15785). Источник публикации: «СУ РСФСР». 1920. № 16. ст. 94; «Известия ВЦИК». № 28. 08.02.1920.

116

Сталин И.В. Речь при открытии I Всероссийского совещания ответственных работников РКИ. 15 октября 1920 г. // Известия Рабоче-Крестьянской Инспекции. Ноябрь-декабрь 1920. № 9–10.

117

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. М, 1971. С. 36.

118

О плане Ленина и вызванной этим планом дискуссии см.: Rees E. А. State Control in Soviet Russia. С. 43–63: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. М., 1971. С. 34–66.

119

Ленин В.И. Как нам реорганизовать Рабкрин // Полное собрание сочинений. Изд. 5. М., 1967. T. XLV. С. 383–388.

120

Там же.

121

Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 68.

122

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 115–122. Автор много внимания уделяет этому вопросу и приводит многочисленные цитаты, к которым можно обратиться.

123

Ленин В.И. Как организовать соревнование? // Полное собрание сочинений. Изд. 5. М, 1967. Т. XXV. С. 200.

124

Иконников выделяет как минимум 10 таких документов с 1923 по 1927 год. См.: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 122–128.

125

Там же. С. 154. Его источники — отчеты руководителей заинтересованных инстанций.

126

См. резолюцию ЦКК от 6 мая 1927 года «по поводу усиления освещения в печати работы местных КК-РКИ».

127

Список этих изданий можно найти в: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 155–156. Самое известное из них — «Бюллетень ЦКК-НК РКИ СССР и РСФСР».

128

Решение об образовании объединенного бюро жалоб НКРКИ СССР и НКРКИ РСФСР // ГА РФ.Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204.

129

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 149–150. Автор цитирует архивный документ. См.: ГА РФ.Ф. 374. Оп. 3. Д. 42а. Л. 139.

130

Цифры приведены С.Н. Иконниковым (См.: Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 235) на основании источников опубликованных РКИ в 1924 году.

131

Программа и устав РКП (большевиков). М.: Государственное издательство, 1924. С. 168.

132

Об этом подробнее см.: Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 127129, 166–169.

133

Getty J. A. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered. 1933–1938. Cambridge, 1985. P. 46.

134

О письмах в КК-РКИ Нижегородской губернии в двадцатые годы см. статью Т.А. Абраковой «…Сообщаю потому, что это вредно для нашей партии…» (граждане и контрольная комиссия губкома) // Общество и власть: российская провинция. Т. 1. 1917- середина 30-х годов / А.А. Кулаков, Л.П. Колодникова, В.В. Смирнов (ред.). M., H. Новгород, 2002. С. 367–375; Т.А. Абракова публикует, кроме того, многочисленные письма населения в эту контролирующую инстанцию.

135

Письмо опубликовано Т.А. Абраковой // ГОПАНО.Ф. 4. Оп. 1. Д. 230. Л. 404–405; «…Сообщаю потому, что это вредно для нашей партии…» (граждане и контрольная комиссия губкома). С. 393–394.

136

Эта цитата взята из кн.: Kharkhordin О. The Collective and the Individual in Russia: a Study of Practises. Berkley (Ca), 1999. P. 129–130. Русский текст сверен по: XIV Съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. Москва, 1926. С. 601.

137

Там же. Русский текст сверен по: Там же. С. 623–624.

138

В последние годы было опубликовано несколько сборников. Особо следует отметить: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Отв. ред. А.К. Соколов. М., 1997; Ливший А.Я. Письма во власть. 1917–1927. М, 1998.

139

Соколов А.К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999.

140

Анна Жуковская, основываясь на учебниках эпистолярного искусства, наглядно демонстрирует, как в российском обществе распространялась эпистолярная культура. См.: Joukovskaïa A. La naissance de l'épistolographie normative en Russie: histoire des premiers manuels russes de l'art épistolaire // Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 40. №4. P. 657–690. Третья четверть XIX века представляет собой время «количественного расцвета жанра», что, вероятно, отвечало реальной потребности населения. Снижение качества, которое выявляет автор, объясняется, возможно, более широким распространением этих пособий в различных слоях общества.

141

Chudakov G. Vingt Photographes soviétiques. 1917–1940. Amsterdam, 1990. P. 222–223. Речь идет о каталоге выставки.

142

Две фотографии хранятся в архиве агентства ТАСС, а две другие опубликованы в кн.: Mommsen M. Hilf Mir Mein Recht zu Finden. Илл. № 9 и 10 на иллюстративной вкладке между страницами 172 и 173.

143

Кузин А.Н. Малый срок. Москва, 1994. С. 127.

144

Фонды 1235 и 3316 в ГА РФ для двадцатых годов, 7523 — для конца тридцатых. Существует также фонд 78 в РГАСПИ. Обращения к Калинину составляют существенную часть писем, опубликованных А.Я. Лившиным (Письма во власть. 1917–1927).

145

ГА Р.Ф. Ф.5446. On. 82. Д. 8. Л. 221–222. Документ, озаглавленный «Краткий годовой обзор поступления ходатайств на имя председателя ВЦИК и ЦИК Союза ССР за 1931 г.», был подготовлен сотрудниками Калинина для главы Совета Народных Комиссаров, В.М. Молотова и других вождей партии.

146

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 85. Д. 505. Л. 164–166. Мы располагаем очень точными данными о письмах, полученных в 1926 году благодаря сводке, сделанной по просьбе ЦК.

147

Можно обратиться к публикации, к сожалению, не очень подробно откомментированной, писем из Нижегородской губернии. См.: Макаров В.Б. Власть и общество в 20-е годы: аспекты взаимоотношений // Общество и власть: российская провинция. Т. 1. 1917 — середина 30-х годов. А.А. Кулаков, Л.П. Колодникова, В.В. Смирнов (ред.). M., H. Новгород, 2002. С. 264–271. Корреспонденты писем обращались, например, к секретарю губернского комитета партии.

148

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 505. Мы не располагаем документами из секретариата Сталина в тридцатые годы (можно найти отдельные письма в фондах отдельных деятелей или других учреждений, но нам не доступен ни один систематически сохраненный фонд), однако многочисленные письма 1926 и 1927 годов были сохранены. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 472–529. Многие из этих писем были опубликованы А.Я. Лившиным (Письма во власть. 1917–1927. С 493–500, 503, 508–509, 514, 522, 534–537, 539–546, 548–556, 563–565, 572–573, 577–589, 595, 602–603, 605).

149

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2989. Л. 60 и далее. Это дело содержит два отчета, составленных секретариатом Рыкова в 1927 году. Отчеты показывают, с каким вниманием относились к письмам руководящие работники: письма проанализированы очень тщательно.

150

Это движение было исследовано Марией Ферретти: Ferretti M. Le mouvement des correspondants ouvriers. 1917–1931: révolution culturelle et organisation du consensus dans l'Union Soviétique des années vingt. Paris, These de doctorat d'histoire. EHESS, 1998 (машинописи, экз.)

151

Редакционная статья первого номера «Рабочего корреспондента», журнала, публиковавшегося «Правдой» начиная с 1924 года. Цит. по: Ferretti M. Le mouvement des correspondants… P. 169.

152

Примеры рабкоровских заметок 1922 года можно найти в диссертации М. Ферретти: Ferretti M. Op. cit. P. 215–232.

153

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934 гг. С. 150.

154

Начальные этапы движения проанализированы М. Ферретти: Ferretti M. Op. cit. P. 330–341.

155

Они хранятся в Российском государственном архиве экономики: Ф. 396 — «Крестьянская газета». Эти письма послужили основой для исследования Шейлы Фитцпатрик. См.: Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivisation. New York, 1994. Она описывает этот фонд на С. 329–290.

156

Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. С. 7.

157

Там же. С. 8.

158

Ливший А. Я., Орлов И.В. «Революция и социальная справедливость: ожидания и реальность («Письма во власть» 1917–1927 годов) // Cahiers du monde russe. 1998. Vol. 39. № 4. P. 487.

159

РГАСПИ. Ф. 17. On. 85. Д. 505. Л. 171.

160

Fitzpatrick Sh. Op. cit. P. 329–330.

161

ГА РФ. Ф. 1244. В нем, к сожалению, нет ни одного документа, касающегося тридцатых годов.

162

Там же. Ф. 9613. Оп. 2 (первая часть). Здесь хранятся несколько дел, относящихся к тридцатым годам.

163

Там же. Ф. 5545. Здесь собраны документы за период с 1924 по 1934 год.

164

Там же. Ф. 6836. В этом фонде хранятся документы двадцатых годов.

165

Как мы увидим позже, архивы «Правды», к сожалению, недоступны.

166

Традиционные формы противостояния власти хорошо известны. Их типологию для Франции XVII–XVIII веков подробно дает Жан Николя в своем фундаментальном труде: Nicolas J. La Rébellion française: mouvements populaires et conscience sociale, 1661–1789. Paris, 2002. P. 548–550. Эти формы отличаются от скрытых форм протеста, выявленных и изученных американским социологом Джеймсом Скоттом: Scott J. The Weapons of the Weak. New Haven, 1985; он же: Domination and the Arts of Resistance. New Haven, 1990. Среди исследований советского общества, к этому подходу примыкают работы Линн Виола (Viola L. Peasant Rebels Under Staline. Collectivization and the Culture of Pesant Resistance. New York, 1996) и Шейлы Фитцпатрик (Fitzpatrick Sh. Staline's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994).

167

См.: Pareto V Traité de sociologie générale // Pareto V. Œuvres complètes. T. XII. Genève, 1968; Aron R. Les Étapes de la pensée sociologique. Paris, 1976.

168

Изучению забастовки западные исследователи уделили особое внимание, так как считали ее достаточно явной формой протеста и выражения недовольства. Забастовки поэтому легко поддаются интерпретации, а количество документов в распоряжении историков очень велико. Весьма интересные данные можно найти прежде всего в таких исследованиях как: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS, 1928–1941. Paris, 1997; Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. Londres, 1986; Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution. New York, 1988; Bettelheim C. Les Luttes declasse en URSS (1928–1940). T. III. Vol. 1. Paris, 1982; Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule; Lewin M. La Formation du système soviétique. Paris, 1987. Эти исследования проводились в трудных для советской истории условиях — до открытия архивов. С тех пор осуществлено несколько исследовательских проектов, посвященных этой социальной практике в сталинском СССР. Из них следует упомянуть прежде всего проект Российской академии наук и Мичиганского университета о трудовых конфликтах в Советской России (1918–1929). Обзор этих исследований был опубликован на русском языке (Трудовые конфликты в советской России. 1918–1929 гг. Антология. М., 1998).

169

Сталин И.В. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // Сочинения. Т. X. М, ГИПЛ, 1949.

170

Трудовые конфликты. С. 5.

171

ГАНО.Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 5, 25,58. Остальные доклады касаются нападений — самосуда над коммунистами (Л. 1), отклонений и антисоветской деятельности в комсомоле (Л. 8–21), недовольства, связанного с задержкой в выплате зарплаты (Л. 40), распространения листовок (Л. 151), случаев террора против представителей власти (Л. 70–73), недовольства Сталиным (Л. 108). (В настоящее время архив переименован в ЦАНО. — Прим. пер.)

172

Ни одно другое дело в архивах Нижнего Новгорода, насколько нам известно, не содержит таких источников. В целом документы ОГПУ или его преемника достаточно редко встречаются в этих архивах. Недавняя публикация документов из центральных архивов политической полиции отчасти восполняет этот пробел. См.: «Совершенно секретно»: Лубянка Сталину о положении в стране. 1922–1934 / Г.Н. Севостьянов (ред.). М, 2002. Нам тем не менее представляется весьма вероятным, что эта практика сохраняется в течение всего исследуемого периода. Эти доклады имеют гриф «Совершенно секретно» и «Очень срочно» и свидетельствуют о значении, которое власть придавала проявлениям недовольства.

173

См.: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS. P. 286 и далее; а также: Fil tzerD. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 81 и далее.

174

Ж.-П. Депретто выделяет именно эти две большие категории: оплата труда/нормы и питание. См.: Depretto J.-P. Op. cit. С. 288.

175

Об этом свидетельствует дело в Центральной контрольной комиссии партии. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1988.

176

Ж.-П. Депретто установил, что в 1935 году было еще несколько забастовок (Depretto J.-P. Op. cit. P. 296). Один из документов содержит ссылку на забастовки на концессионных предприятиях в 1937 году (ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 73. Л. 40).

177

«Известия». 27 апреля 1937 года.

178

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3500. Л. 77.

179

В целом общественные отношения на этих предприятиях чрезвычайно интересны и заслуживают более подробного, чем это сделано на настоящий момент, исследования. Мы не располагаем новыми работами на эту тему. По поводу японских концессий по добыче нефти на Сахалине см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 51. Д. 55. Л. 50–54 (опубликовано в кн.: Индустриализация Советского Союза. Новые документы, новые факты, новые подходы. Т. II. М., 1999. С. 280–285).

180

Corbin A. Le village des cannibales. Paris, 1991. P. 121.

181

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 54. Л. 13.

182

Тамже.Л. 1–14.

183

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 54. Л. 10 (об.).

184

Там же.

185

Там же. Л. 9.

186

Там же. Д. 35. Л. 3–4. Только счастливая случайность позволила нам найти это письмо, хранившееся в другом деле.

187

Там же. Л. 2.

188

Там же. Л. 1.

189

Schwarz S. Les Ouvriers en URSS. Paris, 1956. P. 425–485, 496–523. См. также диссертацию: Depretto J.-P. Les Ouvriers en URSS.1928–1940: profils d'une classe. Université de Paris I. T. II. P. 405–427 (машинописный экземпляр).

190

ГА РФ. Ф. 374. On. 28. Д. 2994. Письмо маляра, члена ВКП(б), от января 1928 года.

191

Там же. Оп. 27. Д. 1988. Л. 120.

192

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 42. Д. 178. Л. 45. Письмо от ноября 1929 года.

193

См. в частности: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 81. Этот подход резко критикует Ж.-П. Депретто (Depretto J.-P. Op. cit. Р. 297).

194

См.: Filtzer D. Soviet Workers and Stalinist Industrialization. P. 83,85.

195

См. также: ГАНО.Ф. 2626. Оп . 4. Д. 22. Л. 26–28.

196

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 23.

197

Там же. Л. 27.

198

Там же. Л.26(об.).

199

Там же. Л.32.

200

Там же. Л. 35.

201

ГАНО.Ф. 262. Оп. 4. Д. 7. Л. 5.

202

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 33.

203

Там же. Оп. 27. Д. 3163. Л. 34.

204

Во Франции письменные документы с требованиями также являются традиционной частью рабочего движения. Эти документы подробно исследованы Мишель Перро. См.: Perrot M. Les Ouvriers en grève: France 1871–1890. Paris-La Haye, 1974. P. 255–300.

205

«Продуктовые» забастовки также изучены Еленой Александровной Осокиной. См.: Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. М., 1999. С. 80–85.

206

Дело хранится в архиве Центрального бюро жалоб // ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 87–100. Дальнейшие ссылки без дополнительных уточнений отсылают к этому делу.

207

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 96 и 96 (об.).

208

См., в частности о советских праздниках: Rolf M. Constructing a Soviet Time: Bolshevik Festivals and their Rivals during the First Five-Year Plan. A Study of the Central Black Earth Region // Kritika. Summer 2002. Vol. 1. № 3. P. 447–474. Автор дает очень полную библиографию.

209

Там же. Р. 458. Рольф отсылает к интересному исследованию: Sartorti R. Arbeit oder Fest? Zur Geschichte des 1. Mai in der Sowjetunion // 100 Jahre Zukunft: Zur Geschichte des 1 Mai /1. MarPoleg (dir.). Frankfurt/M., 1990.

210

ГАНО. Ф. 2626. Оп . 4. Д.22. Л. 220. Доклад представителя ОГПУ по Нижегородскому краю.

211

Речь идет прежде всего о публикациях документов, которые еще требуют систематического изучения. Сошлемся главным образом на издание: Виола Л., МакДональд Т., Мельник А., Журавлев С. Рязанская деревня в 1929–1930 гг.: хроника головокружения. Документы и материалы. М., Торонто, 1998; Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. В 5 тт. / В.П. Данилов (ред.). М., 1999–2002, Если говорить о научных исследованиях, то важны след. работы: Viola L., Peasants Rebels; Fitzpatrick Sh. Staline's Peasants. На русском языке можно обратиться к книге: Тепцов Н.В. дни великого перелома: правда о раскулачивании в секретных документах. М.. Звонница, 2002.

212

Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. II. С. 788.

213

Viola L. Babii bunty// Russian Review. 1986. № 45. P. 23–42.

214

Там же. Р. 789.

215

Там же. Р. 805.

216

Там же. Р. 808.

217

На эту тему см. фрагмент исследования Николя Верта о коллективизации: Werth N. Un Etat en lutte contre son peuple: violences, répressions, terreurs en Union soviétique // Le Livre noir du communisme: crimes, terreurs, répression / S. Courtois et al… Paris, 1997. P. 164–177.

218

Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. 11. С. 789.

219

РГАЭ.Ф. 7486. Оп. 37. Д. 102. Л. 198. Фрагмент опубликован в кн.: Голос народа: письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / А.К. Соколов (ред.). С. 302.

220

Werth N. Op. cit. P. 170.

221

ГАНО. Ф. 2626. Оп . 4. Д. 7. Л. 4 (об.).

222

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1987.

223

Там же. Л. 118.

224

Graziosi A. Lettres de Kharkov: la famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord à travers les rapports des diplomates italiens // Cahiers du monde russe et soviétique. 1989. Vol. 30. № 1. P. 49.

225

ГА РФ. Ф. 374. Оп . 27. Д. 1988. Л. 82–93. Это увлекательнейший документ.

226

Там же. Л. 67.

227

Там же. Л. 57. Отчет региональной контрольной комиссии от 27.4.1932.

228

Там же. Л. 31.

229

Там же. 35.

230

Там же. Л.36.

231

Werth N. URSS (Histoire) // Encyclopedia Universalis, Paris.

232

ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 62.

233

Статистика, опубликованная в кн.: Трагедия советской деревни. Т.II. С. 788; тот же отчет ОГПУ приводит целую серию лозунгов, взятых из листовок 1930 года // Там же. С. 790–791.

234

ГАНО. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 7. Л. 151.

235

ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5738. Л. 16–18. Г

236

Там же. Д. 5729. Л. 34–46.

237

Там же. Л. 37.

238

Там же. Л. 7

239

Об этом см. также неизданное сообщение Габора Риттерспорна на VI Всемирном конгрессе «Центральных и Восточноевропейских исследований» (2000): Rittersporn G. The Great Cause against Bolshevik Practice: High Hopes and Frustrated Loyalties in the Prewar USSR (машинописный экземпляр).

240

Sokoloff G. La Puissance pauvre: une histoire de la Russie de 1815 à nos jours. Paris, 1993. P. 352.

241

Об этом см. полезный обобщающий труд: Kharkhordin О. The collective and the individual in Russia: a study of practises. P. 145–146.

242

Сталин И.В. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. С. 323.

243

Там же. С. 330.

244

Там же.

245

ГОПЛНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3834. Л. 100.

246

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416 (брошюра вложена между листами 142 и 143).

247

Там же. Д. 1415. Л. 255.

248

ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5834. Л. 101 (об.).

249

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 31.

250

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 190.

251

Там же. Д. 1415.Л. 258.

252

ГОПАНО. Ф.1. Оп. 1. Д. 5834. Л. 102 (об.).

253

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 245.

254

Там же. Л.238.

255

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1416. Л. 58.

256

Там же.

257

«Правда». 14, 18, 21 апреля 1928.

258

«Правда». 2, 7, 9, 13, 16, 20, 23, 27, 30 июня 1928.

259

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 456.

260

Там же. Оп. 2. Д. 46. Л. 73.

261

Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 250.

262

ГА РФ. Ф. 374. Опт 27. Д. 1377. Л. 65.

263

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 36.

264

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 44.

265

Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 250.

266

ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5834. Л. 104.

267

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 246

268

Там же. Оп. 2.Д.46.Л.71.

269

РГАСПИ. Ф.17. Оп. 21. Д. 3755. Л. 31.

270

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 48 (об.).

271

Там же. Л. 58 и 58 (об.). Следователь ЦКК приводит несколько примеров.

272

Там же. Л.51(об.).

273

Сталин И.В. Против опошления лозунга самокритики // Сочинения. T.XI.M, 1949. С. 127–139.

274

Стенограмма этого собрания и все подготовительные документы к нему хранятся в ГА РФ, в фонде РКИ (374).

275

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 83.

276

Там же. Л.50.

277

Там же. Л. 51.

278

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1376. Л. 99.

279

См. несколько писем-опровержений на статьи, появившиеся в «Листках» в «Правде». См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2665. Л. 1; Там же. Д. 2675. Л. 32.

280

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 140.

281

Там же. Л. 67.

282

Там же. Л. 158.

283

По поводу этой фигуры см. подробнее в кн.: Solomon P. H. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambridge, 1996.

284

ГА РФ. Ф. 374. Оп . 27. Д. 1378. Л. 16.

285

Там же. Д. 1377. Л. 135.

286

Ингулов С.Б. Самокритика и практика ее проведения. М.: ОГИЗ, 1928. С. 24.

287

Сталин И.В. Против опошления лозунга самокритики. С. 136.

288

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1377. Л. 103.

289

Там же. Д. 1378.Л. 13.

290

Там же. Д. 1377.Л. 107.

291

Там же. Д. 1415. Л. 263.

292

Там же. Д. 1534. Л. 22–34.

293

Там же. Д. 1415.Л. 167.

294

Там же. Оп. 2.Д.46.Л.72.

295

Там же. Л.71.

296

Там же. Л.85–86.

297

Там же. Оп. 27. Д. 1416. Л. 29–31 или 34 (лиц. об.): относительно проблем на Украине или в 1-й Образцовой типографии.

298

Там же. Л.71.

299

Ингулов С.Б. Самокритика и практика ее проведения.

300

Ингулов С.Б. Самокритика и практика ее проведения. С. 5.

301

Там же. С. 7–9.

302

ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 6–7.

303

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 3.

304

Там же. Оп. 27. Д. 1415. Л. 255.

305

Там же. Д. 1377. Л. 74.

306

«Правда». № 80. 4 апреля 1928. С. 3. Еще одно подобное напоминание — 28 апреля.

307

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 456.

308

ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 8.

309

С.Б. Ингулов вкратце описывает обстоятельства появления этой статьи в докладной записке, направленной в Секретариат Ц.К. См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 26 и далее.

310

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. Сборник документов. М., 1995. С. 165.

311

Там же. С. 165. Письмо от 13 сентября 1929 года.

312

Там же. С. 173–174.

313

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 2 (об.). Служебная записка, направленная Молотову и Орджоникидзе.

314

Криницкий А.И. Самокритика и рабселькоры // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 22. С. 6.

315

ГАНО. Ф. 242. Оп. 2. Д. 1295. Л. 9.

316

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 52 (об.).

317

Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 1. С. 12–15.

318

Правда. 15 марта 1928. С. 3.

319

См., например; «В борьбе за дешевый аппарат» («Правда». 21 марта 1928), где рассказывается об успешной рационализации работы одного из московских учреждений управления.

320

Заметки в стенной газете: рабочие материалы для семинаров редакторов стенных газет. Горький, январь 1937 года. С. 25.

321

РГАЭ. Ф. 396. Оп . 10. Д. 64. Л. 140.

322

См., например, Большую советскую энциклопедию (М., 1972).

323

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3063. Л. 653.

324

Accusatory practises… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 85.

325

За темпы, качество, проверку. 1932. № 12. С. 25.

326

Директивное письмо Центральной Контрольной комиссии (1931) // РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 20. Л. 14.

327

Текст Марии Ульяновой // 1934. ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 5.

328

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 316. Л. 8. Доклад в «Правде». 1938.

329

Там же. Д. 289. Л. 5. Резолюция пленума обкома партии Саратовской области. 17–18 июля 1937 года.

330

Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся // Большевик. 1936. № 15. С. 48.

331

Правда. 24 марта 1928. С. 3.

332

Как и о чем писать в газету? М., 1928. С. 18.

333

Там же. С. 1.

334

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. М.: Партиздат, 1934. С. 20.

335

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 118. Л. 109.

336

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов Ц.К. 1898–1953. Т. 3. М., 1954. С. 310–311.

337

РГАСПИ. Ф. 17. Оп.120.Д.320.Л. 12.

338

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1.Д.712.Л. 1.

339

Шитц И.И. Дневник Великого перелома: март1928 — август 1931. Париж, 1991. С. 128–129.

340

Выделено нами. ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3063. Л. 664.

341

ГАРФ. Ф. 75П. Оп. 1.Д. 193.

342

Постановление о создании Центрального бюро жалоб // ГА РФ. Ф. 374. Оп.27.Д. 1374.Л. 204.

343

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 2.

344

Как и о чем писать в газету? С. 11–12.

345

ГАНО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 996. Л. 58.

346

Там же. Ф. 2626. Оп. 1. Д. 1722. Л. 1–10.

347

Там же. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 127. Л. 9.

348

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 86.

349

Рубрика с таким названием имеется также в «Горьковской коммуне», в 1932 году.

350

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204–205.

351

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 57.

352

См. весьма отрицательный доклад: ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 3–5.

353

ГАРФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 14.

354

См., например, случай с «Красным судостроителем», газетой завода Красное Сормово: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 433. Л. 7–8.

355

Белявский Л. Зачем крестьяне едут в Москву // Правда. 21 марта 1928. С. 3.

356

«О работе газет “Северо-Кавказский большевик” и “Звезда” (Пермь) с письмами трудящихся», постановление Центрального Комитета ВКП(б) от 20 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 54–55. Благодарим Г. Риттерспорна, указавшего нам на этот текст.

357

Речь, воспроизведенная в «Правде» 21 декабря 1937.

358

Правда. 18 июля 1937.

359

РГАСПИ. Ф. 610. Оп. 1. Д. 223. Л. 15.

360

Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928, № 3. С. 4.

361

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 734. Л. 5.

362

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 3. Д. 159. Л. 90.

363

Bethencourt F. L'Inquisition à l'époque moderne: Espagne, Portugal, Italie, XV-e — XIX-е siècle. Paris, 1995. P. 161 и далее.

364

Список составлен нами на основании официальных текстов, с которыми мы смогли познакомиться.

365

Сталин И.В. Беседа с председателем американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс» господином Рой Говардом 1 марта 1936 года // Правда. 5 марта 1936.

366

Правда. 1 июля 1937.

367

Boltanski L., Darre Y., Schiltz M.-A. La dénonciation. P. 5.

368

Правда. 15 марта 1928. С. 3.

369

Криницкий А.И. Самокритика и рабселькоры. С. 8.

370

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3039. Л. 343.

371

Там же. Д. 2599. Л.6.

372

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 9–10.

373

На эту тему см.: Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»; Davis S. Popular Opinion under Stalin. London, 1997. Особенно глава 1,

374

ГАНО. Ф. 5944. Оп . 3. Д. 143. Л. 3 и далее.

375

Там же. Л. 5–6.

376

Данные Госбанка: ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 157. Л. 90. В этом деле много подобных материалов. Можно также обратиться к публикациям газеты «Исторический архив» (1999. № 6).

377

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 157. Л. 92.

378

Правда. 7 июля 1937. С. 3.

379

Шитц И.И. Дневник Великого перелома: март 1928 — август 1931. С. 128–129.

380

Самокритика на ходу. С. 32.

381

Сталин И.В. Против опошления лозунга самокритики. С. 130.

382

КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 29.

383

ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2746. В деле собраны письма, посланные в связи с этим в газеты и статьи.

384

КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 187–188.

385

ЦХДНИСО. Ф. 594. Оп. 1. Д. 576. Л. 4–5.

386

По поводу конкретных последствий этой кампании см.: Moullec G. Les grandes purges en milieu ouvrier: l'usine Kirov (ex-Poutilov), 1933–1938 // Communisme. 1995. № 42–44. P. 115–135.

387

Пионерская правда. 20 декабря 1937. С. 1.

388

Правда. 16 мая 1928. С. 3.

389

Уголовный кодекс с изменениями на 1 июля 1937 г. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1937.

390

Там же. С. 25.

391

Там же. С. 30.

392

Там же. С. 26.

393

Gayraud J.-F. La Dénonciation. Paris, 1995. P. 148–159.

394

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1250.

395

Уголовно-процессуальный кодекс с изменениями на 1 декабря 1938. М.: Юридическое издательство НКЮ СССР, 1938. С. 23.

396

Как и о чем писать в газету? С.6.

397

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 36. Л. 2 (об.).

398

Правда. 12 мая 1928. С. 2.

399

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 16.

400

ГОПАНО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 996. Л. 58.

401

См.: ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 68. Л. 18–20: речь идет об отчете КСК по поводу постоянных пунктов приема жалоб в выходные дни в центральных органах управления. Результат весьма поучителен: отсутствие на работе, опоздания и пр.

402

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 125. Л. 32.

403

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 4.

404

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 772. Л. 15–28.

405

Административно-территориальное деление и органы власти Нижегородского края — Горьковской области, 1929–1979. Справочник / Сост. Н.И. Куприянова. Горький, 1984. С. 7–8.

406

См.: Отчет о проверке книги жалоб в июне 1936 года //ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1.Д. 145. Л. 27–31.

407

Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

408

Стихотворение цит. по кн.: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934. С. 239.

409

Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

410

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 102. Л. 35.

411

Там же. Л. 142.

412

Горький М. Цитата из «Литературной газеты» от 27 июня 1950 (NB), воспроизведена Юрием Дружниковым. См.: Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. С. 151.

413

Горький М. Цит. по: Дружников Ю. Доносчик 001, или вознесение Павлика Морозова. С. 148.

414

Шитц И.И. Дневник Великого перелома. 12 июня 1929. С. 123.

415

ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1. Д. 68. Л. 20.

416

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 37. Л. 68.

417

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 433. Л. 67.

418

«Бюллетень рабселькоровских писем газеты «“Колхозный путь”, Симферополь». Мы располагаем в общей сложности одиннадцатью сохранившимися в Российской государственной библиотеке номерами, которые публиковались крайне нерегулярно в период между 12 сентября 1933 и 20 февраля 1935 года.

419

«Бюллетень». 12 сентября 1933. № 1.

420

РГАСПИ. Ф. 610. Оп. 1, Д. 200. Л. 21–24.

421

ГАРФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1898. Л. 57.

422

Заметки в стенной газете: рабочие материалы для семинаров редакторов стенных газет. С. 22.

423

Туркин Б. 20 номеров радио-газеты // Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 2. С. 17–19.

424

Табашников, Павлов. Радио на службе РКИ // За темпы, качество, проверку. 1933. № 21. С. 34.

425

Туркин Б. 20 номеров радио-газеты. С. 17.

426

Там же. С. 18.

427

Табашников. Радио на службе РКИ.С. 34.

428

ГОПАНО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 446. Л. 51.

429

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 287.

430

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3163. Л. 28.

431

Стаднюк И. Люди не ангелы // Нева. 1962. № 12. Цит. по: Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. P. 388

432

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1213. Л. 4–12.

433

Там же. С. 1.

434

Та м же.

435

Там же. С. 3.

436

Там же. С.4–5.

437

Там же. Д. 1236. Л. 38–39.

438

Scott J. Domination and the Arts of Resistance. P. 3–4.

439

Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период. С. 6.

440

Бухарин Н.И. На борьбу с «внутренними вредителями»// Рабоче-крестьянский корреспондент. 1928. № 10. С. 1.

441

Криницкий А.И. Самокритика и рабселькоры. С. 7.

442

Там же. С. 8.

443

Землячка Р.С. Большие выводы из маленьких дел (работа Объединенного бюро жалоб НК РКИ в 1929 г.) // Правда. 7 января 1930. С. 3.

444

Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 43.

445

Слепков А. Задачи пролетариата и роль рабкора в текущий период. С. 5.

446

Сталин И.В. О значении и задачах бюро жалоб // Правда. 1 апреля 1932.

447

Правда. 12 мая 1928. С. 3.

448

Такие намеки встречаются повсеместно. См., например, заглавие одной из статей А. Сольца: «Дураки или…» // Правда. 15 марта 1928. С. 3.

449

Дитятин особо настаивает на этом. Это главная мысль его статьи, упомянутой нами в первой части. См.: Дитятин И.Н. Роль челобитий и земских соборов в управлении московского государства.

450

Землячка Р.С. Большие выводы из маленьких дел.

451

Ульянова М. Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 44.

452

Постановление ЦК ВКП(б) от 20 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 54.

453

КСК «О рассмотрении жалоб трудящихся», процитировано М. Ульяновой: Больше внимания к заявлениям и жалобам трудящихся. С. 45. Архивы комиссии переполнены письмами на эту тему. Тем не менее они не являются специфичными именно для 1936 года. Жалобы здесь искусно использованы властью как инструмент.

454

Постановление ЦК ВКП(б), 29 марта 1936 // Партийное строительство. 1936. № 8. С. 55.

455

См., в частности: С. 45–48 цитированной статьи.

456

Ленинскую идею подхватывает, например, Двинской Е. (Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 4).

457

Криницкий А.И. Самокритика и рабселькоры. С. 5.

458

Brower D. R. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review. 1986. Vol. 45. № 4. P. 689–706.

459

Резолюция XV съезда, воспроизведенная в отчете M. Ульяновой в 1934 году // ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 6.

460

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 30 (об.).

461

Правда. 1 апреля 1928. С. 3. Первые номера полностью посвящены проблеме улучшения работы государства с технической точки зрения.

462

На эту тему имеется диссертация Натали Муан. См.: Moine N. Le Pouvoir bolchevique face au petit peuple urbain. Clivages sociaux, assignation des identités et acculturation à Moscou dans les années 1930. Thèse de l'université de Lyon II, 2000. Особеннго внимания заслуживает глава 3 (С. 150–211). Существенный вклад сделан Гольфо Алексопулосом. Его последняя работа: Alexopoulos G. Stalin's Outcasts: Aliens, Citizens and the Soviet State, 1926–1936. New York, 2003.

463

См., например, уже упоминавшуюся статью в «Поволжской правде» в январе 1930 года.

464

Правда. 22 июля 1937.

465

Правда Востока. 22 декабря 1937.

466

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 320. Л. 24. Отчет о выборах «в руководящие органы партии», составленный и подписанный Г.М. Маленковым в 1938 году.

467

Boltanski L. L'Amour et la Justice comme compétences: trois essais de sociologie de l'action. Paris, 1990. P. 40–41.

468

ГА РФ. Ф. 5446. Оп . 82. Д. 56. Л. 242–244.

469

Криницкий И. Самокритика и рабселькоры. С. 8.

470

Там же. С. 7.

471

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. С. 173–174.

472

Подробное изложение законодательства в сфере семьи и его эволюции в тридцатые годы см. в: Goldman W. Women, The State and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge, 1993. P. 297–336.

473

Например, «Горьковская коммуна». 3 июля 1936 года.

474

Например, в приемной Калинина (РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 338: письма из газеты «Беднота») или секретариате А.И. Рыкова (ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 1643 [«Правда»], 1644 [«Крестьянская газета»], 1647 [«Батрак»]).

475

ТА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 224с. Л. 1.

476

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 102. Л. 299 и след.

477

Там же. Л. 225.

478

Там же. Л. 226.

479

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 118. Л. 115.

480

Там же. Д. 143. Л. 30.

481

РГАЭ. Ф. 7486 сч. Оп. 37. Д. 100. Л. 68.

482

Бюро не имеет собственного архивного фонда. Фонды РКИ (ГА РФ. Ф. 374) и КСК (ГА РФ. Ф. 7511) содержат часть рабочих документов, в частности за 1934, 1935 и 1936 годы. К сожалению, подобные источники за более поздние годы отсутствуют (но в архивах Нижнего Новогорода хранится несколько документов за 1937 год: ГАНО. Ф. 4570).

483

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 145. 152.

484

Там же. Д. 152, 157.

485

Там же. Д. 145, 171.

486

Там же. Д. 171.

487

Там же. Д. 73.

488

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 125.

489

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 966. Л. 86.

490

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 9.

491

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1602. Л. 103.

492

Там же. Подчеркивания сделаны сотрудником Центральной контрольной комиссии.

493

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3081. Л. 37.

494

Там же.

495

Там же. Оп. 28. Д. 3039. Л. 147.

496

Там же. Д. 3081. Л. 18 (об.).

497

Moine N. Le Pouvoir bolchevique face au petit peuple urbain. P. 207.

498

Г. Алексопулос в своей работе также приводит много примеров лишения гражданских прав по доносу. См.: Alexopoulos G. Stalin's Outcasts… P. 52–57.

499

ГАНО. Ф. 4570. Оп . 1. Д. 772. Л. 139.

500

РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 180. Л. 142 и далее.

501

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 180. Л. 5.

502

Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. P. 229–230.

503

Moullec G. Les grandes purges… P. 117.

504

Туберман И. Штрихи к портрету. Москва, 1997. С. 18. Эта цитата не имеет в романе точной ссылки.

505

Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. P. 380. M. Фейнсод так же, как и многие другие авторы, описывает этих одержимых доносительством людей: Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. P. 233.

506

ГАНО. Ф. 37. Оп . 1. Д. 338, 342, 357, 358, 359, 599.

507

ГА РФ. Ф. 8131. Оп . 37. Д. 111. Л. 20.

508

Собрание писем, полученных одной из кавказских газет, «Орджоникидзевская правда» // ГА РФ. Ф. 8131. Д. 112. Л. 59.

509

Отчет о деятельности Бюро жалоб с 1 июня 1939 по 1 мая 1940 года // ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 201. Л. 51.

510

См., например: ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 145. Л. 91.

511

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 145. Л. 78.

512

См., например: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 494.

513

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 118. Л. 43.

514

Там же. Д. 143. Л. 30–31.

515

Например, протокол заседания президиума ЦКК по поводу создания Центрального бюро жалоб от 18 января 1928 года (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1374. Л. 204–205); Положение о работе бюро жалоб КК-РКИ от 14 июля 1933 года (ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 29); Декрет президиума ЦКК и коллегии РКИ о формах, целях и методах работы бюро жалоб (ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 30–31) или Положение о работе бюро жалоб при представителях комиссии советского контроля в 1934 году (ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 14–17). Внутренние инструкции, которые нам не удалось найти, по-видимому, определяли порядок работы служб, занимавшихся читательской корреспонденцией в газетах. Бланки сопроводительного документа «Крестьянской газеты» воспроизводят инструкцию Всероссийского центрального исполнительного комитета от 1 июня 1934 года, где указаны сроки обработки, порядок расследования и защита, которая обеспечена доносящему. См.: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 12 (об.).

516

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 16.

517

Там же.

518

В нашем распоряжении имеется ценнейший документ конца 1927 года, он касается работы секретариата Рыкова и использован нами из-за его уникальности.

519

И наоборот, архивы некоторых районов, которые нам довелось изучать, соответствуют самым критическим описаниям, в частности, см.: ГАНО. Ф. 2361. Оп. 1. Д. 62 (Богородск).

520

См., например, карточку дела: РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 34.

521

ГАНО. Ф.5944. Оп. 1.Д. 125.

522

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 196.

523

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 68.

524

Это положение подтверждено директивой ЦКК от 22 августа 1932 года // ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 43.

525

ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1. Д. 73. Л. 1.

526

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 145. Л. 79.

527

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 411. Л. 121.

528

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 53.

529

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58. Л. 10.

530

Там же. Ф. 8131. Оп. 16. Д. 80.

531

ГАСО.Ф. 616. Оп. 1. Д. 332. Л. 1–5.

532

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 39. Л. 11–29.

533

Архивные фонды полны подобных документов. Сопроводительный документ «Правды» см. в: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 965. Л. 9; Центрального Комитета партии — в: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 966. Л. 33; секретариата Сталина — в: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 81а. Д. 154. Л. 3.

534

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 159. Л. 25–27.

535

Там же. Ф. 5446. Оп. 81а. Д. 180. Л. 2.

536

Fainsod M. Smolensk under the Soviet Rule. P. 169–171.

537

Образцы писем, полученных приемной Калинина в 1930 и переданных ОГПУ, см.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 38. За 1935 год см. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 160. Письма 1938 года из секретариата Молотова см.: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56, 61, 66.

538

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 234.

539

См., например: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2994 — дело Деева.

540

Речь может идти просто о любопытном случае (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 25. Д. 328) или о предполагаемых совместных действиях (ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 98).

541

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 5. Д. 5. Л. 193, цит. по: С.Н. Иконников. Создание… С. 233.

542

Несколько примеров обмена между Боткинским районом и городским бюро жалоб Горького: ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125 (дело № 1058 или там же между районами этой области, дело № 1078).

543

ГАНО. Ф. 2361. Оп. 1. Д. 18. Л. 1–23.

544

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 37. Д. 69.

545

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 1092. Л. 74.

546

ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 145. Л. 27–31.

547

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 1092. Л. 74, 78

548

ТАСО.Ф. 616. Оп. 1. Д. 260. Л. 12–13.

549

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 64. Л. 13–16.

550

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 494.

551

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 145. Л. 21.

552

Там же. Оп. 1.Д. 115.Л.43.

553

ГАСО. Ф. 616. Оп. 1. Д. 237. Л. 4. Можно также найти многочисленные примеры из деятельности бюро жалоб Горьковской области. См.: ГАНО. Ф.5944. Оп. 1.Д. 125.

554

См., например: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3999. Л. 21.

555

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 304. Л. 48 и далее.

556

ЦХДНИСО. Ф. 594. Оп. 1. Д. 899. Л. 2–5.

557

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4037. Л. 150.

558

Там же. Оп. 2. Д. 23. Л. 98. Другие примеры см., например, в: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4038. Л. 41 и далее.

559

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 143.

560

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 828. Л. 136.

561

Там же. Л. 134.

562

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 772. Л. 4.

563

Там же. Ф. 2626. Оп. 4. Д. 37. Л. 235 (об.).

564

Там же. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 22. В этом дело содержится очень много отчетов.

565

Там же. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2745. Л. 12.

566

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3039. Л. 90–96. Приведенная далее статистика вся взята из этого документа. Она слегка отличается от данных, опубликованных Е.А. Рисом (Rees Е. A. State Control in Soviet Russia. P. 82).

567

Rees E. A. Op.cit. P. 82.

568

Ibid.

569

Административно-территориальное деление и органы власти Нижегородского края — Горьковской области, 1929–1979 / Сост. Н.И. Куприянова. С. 7–8.

570

Rees E. A. Op.cit. P. 216.

571

Ibid. Р. 84.

572

ГОПАНО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 5. Л. 248.

573

Там же. Л. 250.

574

ГОПАНО. Ф. 4. Оп . 1. Д. 604. Л. 33.

575

Там же. Ф. 5. Оп. 1. Д. 446. Л. 78–82.

576

А РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 68. Л. 22.

577

ГОПАНО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 5. Л. 250.

578

Мы присоединяемся здесь к выводам Риса. См.: Rees E. A. Op. cit. Р. 231.

579

Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934. С. 37 и далее.

580

Размышления, опубликованные в «Комсомольской правде» от 14 декабря 1961 года и воспроизведенные С.Н. Иконниковым. См.: Указ. соч. С. 132).

581

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3288. Л. 160 (об.).

582

Там же. Ф. 8131. Оп. 37. Д. 111. Л. 20. Письмо № 62/Л от 22 февраля 1938.

583

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 92. Л. 1–6.

584

ГОПАНО. Ф. 5. Оп . 1. Д. 5. Л. 141.

585

Правда. 16 июня 1928.

586

Правда. 1 января 1930.

587

Двинской Е. Бюро жалоб в борьбе за улучшение аппарата. С. 11.

588

За темпы, качество, проверку. 1932. № 2. С. 71.

589

Там же.№1.С. 52.

590

ГОПАНО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 446. Л. 77.

591

ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 3976: Данные из кн.: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923–1934. С. 159.

592

Чаще всего речь идет о списках фамилий без указания дополнительных сведений. Например, Список комсомольцев, направленных на работу в областную РКП // ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 1931.

593

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 411. Л. 128.

594

Иконников С.Н. Указ соч. С. 159.

595

ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2748. Л. 75.

596

Двинской Е. Указ соч. С. 36.

597

ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 1933.

598

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2900. Л. 38.

599

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 92. Л. 1–6.

600

Там же. Д. 771.

601

Там же. Д. 773. Л. 12.

602

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 79.

603

Краткую историческую характеристику газеты в двадцатые и тридцатые годы можно найти в кн.: Roxburg A. Pravda: Inside the Soviet News Machine. N.Y, 1987. P. 13–50.

604

РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 317. Л. 145.

605

Там же. Д. 318.Л.89.

606

Там же. Л. 84.

607

Там же. Д. 317. Л. 35–36.

608

Там же. Д. 318.Л.80.

609

Там же. Л. 79.

610

Там же. Д. 319.Л.212

611

Там же. Д. 318. Л. 79.

612

Там же. Д. 317.Л.39.

613

Там же. Л. 40.

614

Там же. Д. 318. Л. 80–81. См. также далее и нашу статью в «Cahiers du monde russe».

615

Там же. Д. 317. Л. 47.

616

Там же. Д. 319. Л. 212.

617

Там же. Д. 317. Л.41.

618

Таких карточек из «Правды» в нашем распоряжении нет.

619

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 317. Л. 40.

620

Там же. Л. 42.

621

Там же.

622

Там же. Л. 43.

623

Там же. Д. 319. Л. 212.

624

Там же. Д. 317. Л.40.

625

РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 318. Л. 5.

626

Там же. Л. 92.

627

Там же.

628

Там же. Л. 3З.

629

Там же. Д. 317.Л.44.

630

Там же. Д. 319.Л. 212.

631

Там же. Д. 317.Л.47.

632

Там же. Д. 318.Л.80.

633

Там же. Д. 319.Л. 211.

634

Там же. Д. 318. Л. 82. Такое положение вещей подтверждается и другой сотрудницей газеты. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 211.

635

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 192–198.

636

Расстрельные списки. Вып. 1. Донское кладбище. 1934–1940. М, 1993. С. 73.

637

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 192.

638

На эту тему см.: Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. С. 89–113.

639

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 197.

640

Расстрельные списки. Вып. 1. С. 32.

641

Часть протоколов этих собраний хранится в РГАСПИ (Ф. 17. Оп. 120. Д. 315).

642

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 315. Л. 10.

643

Там же. Л. 262.

644

Они хранятся в двух архивных делах: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318 и Д. 319.

645

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 87.

646

Там же. Л.90.

647

Там же. Д. 319. Л. 105.

648

Там же. Д. 318.Л. 80.

649

Там же. Д. 319. Л. 104.

650

Там же. Л. 105.

651

Там же. Д. 318. Л.80.

652

Там же. Д. 319. Л. 214.

653

Там же. Л. 106.

654

Там же. Д. 318. Л.7.

655

Там же. Л. 213.

656

РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 318. Л. 7.

657

Там же. Д. 319. Л. 139–140.

658

Там же. Л. 106.

659

Там же. Л. 193.

660

Там же. Д. 318. Л. 85.

661

Там же. Л. 82–85.

662

Там же.Л.82.

663

Там же. Л.83.

664

Там же. Л. 84.

665

Там же. Л.97.

666

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 139–140.

667

Там же. Л. 105.

668

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318. Л. 4 и 12 (машинописный и написанный от руки экземпляры).

669

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 10–25.

670

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 318, письмо Кружкова. См. также письмо М. Поликарпова на одиннадцати машинописных страницах (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319).

671

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 315. Л. 10.

672

Там же. Д. 319.Л. 146.

673

Там же. Д. 317. Л. 34 и далее.

674

Там же. Л. 154–157 (Ровинский), Л. 158–162 (Ушеренко), Л. 163–166 (Никитин), Л. 167–168 (Давидюк), Л. 169–170 (Мануильский).

675

РГАСПИ. Ф. 17. Он. 120. Д. 319. Л. 29.

676

Там же. Л. 28.

677

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 316. Доклад, подписанный Шкирятовым 21 января 1939 года.

678

Например: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 213.

679

Там же. Д317.Л.50–52.

680

Там же.

681

Там же. Д. 318. Л. 88.

682

Там же. Д. 316. Л. 90–107.

683

«Espace de la dénonciation». См.: Boltanski L., Darre Y., Scheltz M.-A. La dénonciation. P. 10–14.

684

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 287.

685

Об этом см: Czechowski N., Hassoun J. La Délation: un archaïsme, une technique; также роман Герта Хофманна: Hofmann G. La Dénonciation. Paris, 1994 (немецкое издание: Hofmann G. Die Denunziation, Salzburg (u. a.] 1979).

686

ГА РФ. Ф. 1235. Оп . 66a. Д. 80. Л. 85.

687

Там же. Л. 79–80.

688

Там же. Л. 84.

689

Там же. Л. 74.

690

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 100. Л. 65.

691

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 82.

692

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 287 (об.).

693

РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 100. Л. 123.

694

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2777. Л. 96–96 (об.).

695

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Почтовая открытка от 20 декабря 1937 года.

696

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 65. Л. 52–53. Этот же пример упоминает Ш. Фитцпатрик: Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 99.

697

См., например: РГАСПИ. Ф. 589. Оп . 3. Д. 9384. Л. 239.

698

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 46. Л. 143–143 (об.).

699

Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 104.

700

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 160. Л. 32–33 и 34–37.

701

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 5 (июль 1936).

702

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1236. Л. 44.

703

РГАСПИ. Ф.475. Оп. 1. Д. 10. Л. 2. Цит. по: Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 94.

704

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1247. Л. 110.

705

Смоленский архив. WKP 355. Л. 10–11. Приведено в: Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 112.

706

ЦХДМО, Ф. 1. Оп . 23. Д. 1073. Л. 49.

707

Архивы Новосибирской области (РАНО). Ф. 3. Оп . 1. Д. 41. Л. 97. Цит. по: Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 93.

708

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1236. Л. 68–69.

709

ГОПАНО. Ф. 30. Оп . 1. Д. 1292. Л. 153.

710

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1256. Л. 65.

711

Там же. Л.69 и 70.

712

Там же. Л. 74.

713

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3506. Л. 38.11 декабря 1928.

714

РГВА.Ф. 9. Оп. 31. Д. 233. Л. 166–167. 25 декабря 1937.

715

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1106. Л. 50–52. 2 января 1935.

716

См. по этому поводу рассуждения О. Хархордина: Kharkhordin О. The Collective and the Individual in Russia. Глава 4.

717

ЦХДНИСО. Ф. 2863. Оп . 4. Д. 20. Л. 136.

718

РГВА.Ф. 9. Оп. 39. Д. 44с. Л. 110.

719

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 966. Л. 9–9 (об.).

720

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 18. Д. 100. Л. 74; РГАСПИ. Ф. 610. Оп. 1. Д. 224. Л. 10–12 (октябрь 1928) и РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 121. Л. 56–60.

721

Например: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2998. Л. 8–8 (об.).

722

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 845. Л. 38 (май 1931).

723

Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 102.

724

ГА РФ. Ф. 3316. Оп . 39. Д. 92 (июль 1936).

725

ТОПАНО. Ф. 30. Оп . 1. Д. 1292. Л. 53 (август 1937).

726

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 382–382 об.

727

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 97.

728

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 145. Л. 21–22.

729

РГАЭ. Ф. 396. Оп . 10. Д. 64. Л. 13–16.

730

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 331.

731

Там же. Л. 246.

732

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 34.

733

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 41–42.

734

ТОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3364. Л. 107 (июнь1935).

735

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 495–496.

736

Шитц И.И. Дневник… 22 июня 1929. С. 128.

737

РГАСПИ. Ф. 613. Оп . 3. Д. 187. Л. 1.

738

РГАСПИ. Ф. 613. Он. 3. Д. 74.

739

Там же. Ф. 78. Оп. 1. Д. 592. Л. 28.

740

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 287. Более обширный отрывок процитирован выше.

741

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 36.

742

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56.

743

Там же. Л. 160.

744

По поводу дела газеты «Правда» см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319; ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1321. Л. 49–51. В архивах комсомола см.: Там же. Ф. 1. Оп. 23.Д. 1321. Л. 49–51.

745

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 304.

746

ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1.Д.73.

747

Там же. Д. 164.

748

Цифры, характеризующие состав населения взяты из кн.: Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю.А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996. С. 75. Социальный состав авторов жалоб: ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 772. Л. 148.

749

ГАНО. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2745 — за 1932; ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 411. Л. 120 — за 1935; ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 1094. Л. 73 — за 1936 и ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 1093. Л. 101 — за первое полугодие 1937.

750

Там же. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 411. Л. 120.

751

Мы здесь присоединяемся к Шейле Фитцпатрик, которая говорит о траекториях «тогда и сейчас». Она развивает идею выхода из рабочего класса или из крестьянства «собственным трудом» для того, чтобы посвятить себя революции. См.: Fitzpatrick Sh. L'usage bolchevique de la «classe»: marxisme et construction de l'identité individuelle // Actes de la recherche en sciences sociales. Novembre 1990. № 85. P. 73.

752

ГА РФ. Ф. 3316. Оп . 39. Д. 81.

753

Там же. Ф. 374. Оп . 3. Д. 208, Л. 131 (июнь 1928).

754

Там же. Оп. 18. Д. 100. Л. 63.

755

Там же. Ф. 3316. Оп. 39. Д. 97.

756

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 30 (май 1936).

757

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 384.

758

ГОПАНО. Ф. 30. Оп . 1. Д. 1292. Л. 30.

759

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 304. Л. 239–241 (апрель 1933).

760

Там же. Ф. 4569. Оп. 1. Д. 2748. Л. 76 (об.).

761

ГА РФ. Ф. 3316. Оп . 39. Д. 107.

762

Там же. Оп . 37. Д. 69.

763

ГАНО. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 411. Л. 125.

764

Г. Алексопулос изучал обращения о восстановлении в правах, направленные заключенными лагерей, лишенными гражданских прав. См.: Alexopoulos G. Stalin's Outcasts… P. 9.

765

ГА РФ. Ф. 8131. Оп . 37. Д. 112. Л. 59 и далее.

766

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4036. Л. 152.

767

Там же. Л. 152.

768

Там же. Ф. 5446. Оп. 81а. Д. 180.

769

Королев С.А. Донос в России… С. 30. Автор повторяет мысль, высказанную Львом Разгоном.

770

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 78. Л. 8 и далее. (1929 год — предположительно, письмо не датировано.)

771

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 65. Л. 168.

772

Там же. Л. 166.

773

РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 512.

774

Boltanski L., Darre Y., Schiltz M.-A. La dénonciation. P. 3.

775

Burrin P. La France à l'heure allemande (1940–1944). Paris, 1995. P. 214–215.

776

Jouhaud С. Écriture et action au X Vile siècle. Sur un corpus de mazarinades // Annales ESC. T. XXXVIII. Janvier-février 1983. № 1. P. 53.

777

Там же. Р. 54.

778

ГАНО. Ф. 5944. Оп . 1. Д. 125. Л. 334.

779

РГАЭ. Ф. 396. Оп . 10. Д. 143. Л. 70–71.

780

ГА РФ. Ф. 374. Оп . 28. Д. 3502. Л. 30.

781

Там же. Д. 2721. Л. 115.

782

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1566. Л. 43.

783

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 261–263.

784

Там же. Д. 65. Л. 35.

785

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 319. Л. 10.

786

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 104 (июнь 1928 г.).

787

Там же. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 180. Л. 193.

788

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66.

789

Там же. Ф. 5451. Оп. 43. Д. 37. Л. 24.

790

Там же. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3501. Л. 12–15 (июль 1928 г.).

791

Там же. Д. 2658. Л. 379 (май 1929г.).

792

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 211.

793

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 219. Л. 131.

794

ГАСО. Ф. 616. Оп. 1. Д. 221. Л. 3.

795

ГАСО. Ф. 616. Оп. 1. Д. 237. Л. 7.

796

Письмо от 8 июля 1937 г. // ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 39. Д. 92. Л. 1.

797

Там же. Оп . 37. Д. 69.

798

Там же. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2994.

799

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 48.

800

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 300. Л. 42.

801

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2999. Л. 44.

802

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 145. Л. 21.

803

Там же. Д. 300. Л. 8–8 (об.).

804

См., например, типологию, принятую В. Козловым. В кн: Accusatory practices… / Sh. Fitzpatrick, R. Gellately (eds.). P. 126–136.

805

ГА РФ. Ф. 3316. Оп . 39. Д. 81. Л. 3.

806

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 42.

807

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 43.

808

Партийный архив Новосибирского обкома КПСС (ПАНО). Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 97. Цит. по: Accusatory practises… P. 93.

809

ГОПАНО. Ф. 2. Оп . 1. Д. 3364. Л. 125–126.

810

На это обстоятельство обращает внимание также и О. Хархордин. См.: Kharkhordin О. The Collective and the Individual… P. 156 и далее. Он перечисляет целый ряд редакционных статей в «Правде» в феврале и марте 1937 года, в которых снова используется это выражение.

811

Поспелов И. Большевистская самокритика — основа партийного действия. М., Партиздат ЦК ВКП(б), 1937. Цена книги невысока — 15 копеек.

812

Там же. С. 6.

813

Jouhaud С. Mazarinades: la Fronde des mots. P. 54.

814

ЦХДНИСО. Ф. 2863. Оп . 3. Д. 38. Л. 95.

815

Правда. 19 января 1938.

816

ЦХДНИСО. Ф. 2863. Оп . 3. Д. 38. Л. 91.

817

Kotkin S. Magnetic Mountain, Stalinism as a civilization. Berkeley, 1995. P. 198–237.

818

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. 2-е изд. Т. 1–4. Санкт-Петербург — Москва, 1880–1882.

819

Ушаков Д.Н. Толковый словарь русского языка. М., 1935–1940.

820

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 331.

821

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 334.

822

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 3627. Л. 13 (март 1930).

823

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56. Л. 263 (декабрь 1937).

824

РГАЛИ.Ф. 457. Оп. 3. Д. 42. Л. 1.

825

См., например: Halimi A. La Délation sous l'Occupation. Paris, 1983.

826

Franzinelli M. Delatori…

827

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1236. Л. 125.

828

РГАСПИ. Ф. 17. Оп . 120. Д. 289. Л. 29.

829

ТОПАНО. Ф. 1. Оп . 1. Д. 5809. Л. 115.

830

ЦХДМО. Ф. 1. Оп . 23. Д. 1299. Л. 11.

831

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1236. Л. 79–81 (об.).

832

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 37. Д. 55 (август 1935).

833

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 56 (август 1937).

834

Там же. Д. 66. Л. 122 (апрель 1938).

835

ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 23. Д. 1256. Л. 66 (26 июня 1937).

836

Там же. Л. 67–70 (28 июня 1937).

837

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 22. Л. 165 (сентября 1928).

838

Там же. Ф. 4570. Оп. 1. Д. 772. Л. 137.

839

Там же. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 304. Л. 259.

840

Там же. Д. 300.Л.85.

841

Там же. Д. 125. Л. 11.

842

ГАНО. Ф. 1187. Оп. 1. Д. 68. Л. 47.

843

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 26 (август 1936).

844

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 592. Л. 13. Без даты, вероятно, 1937.

845

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 39. Д. 107 (сентябрь 1937).

846

Там же. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 65. Л. 218 (февраль 1938).

847

См., например: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3364. Л. 63–63 (об.) или ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 4–4 (об.).

848

ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5809. Л. 103 (сентябрь 1928).

849

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 828. Л. 176 (июль 1931).

850

РГАЭ. Ф. 8043. Оп. 11. Д. 16. Л. 58–59. Письмо рабочего Н.Д. Богомолова, бывшего в 1933 году членом бригады по хлебозаготовкам в Центрально-Черноземной области. Письмо адресовано Сталину. Отрывок опубликован в кн.: Осокина Е.А. За фасадом сталинского изобилия. С. 116–117.

851

Levi G. Le Pouvoir au village. Histoire d'un exorciste dans le Piémont du XVII siècle. Paris, 1989. P. 3.

852

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 23. Л. 254 (об.).

853

Там же. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 143. Л. 31–32.

854

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 59.

855

ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 39. Д. 92

856

Например, РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 45 или Д. 43.

857

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 42.

858

Accusatory practices… P. 113.

859

ГАНО. Ф. 4570. Оп . 1. Д. 411. Л. 120.

860

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 2. Д. 46. Л. 87.

861

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 56.

862

Например: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4000. Л. 38.

863

Там же. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1084. Л. 18–21 (указывается, что давление, о котором идет речь в письме, прекратилось); ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 2995. Л. 11–13 (инспекторы, проводившие расследование, упрекают автора письма в том, что он сделал то, что должен был, с большим опозданием); или: РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 64. Л. 51–62 (информация устарела, меры уже приняты!).

864

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 42.

865

Например: ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 3364. Л. 72–73

866

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2777. Л. 14–15 (письмо). Л. 16 (выводы расследования).

867

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 36. Л. 3.

868

См. также: ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66. Л. 298.

869

Там же. Л.42.

870

Там же. Оп. 81а. Д. 94. Л. 506.

871

РГАЭ. Ф. 396. Оп. 10. Д. 142. Л. 287–288 (март 1938).

872

ГОПАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5809. Л. 112.

873

Там же. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 88.

874

Там же. Л. 91.

875

Г. Алексоиулос особенно настаивает на этой «опасности», которой подвергается автор. См.: Alexopoulos G. Exposing Illegality and Oneself: Complaint and Risk in Stalin's Russia // Reforming Justice in Russia, 1864–1996: Power, Culture, and the Limits of Legal Order / P. H. Solomon (éd.). Armonk (NY), 1997. P. 179–183.

876

ГАНО. Ф. 616. Оп . 1.Д.259.

877

ГА РФ. Ф. 5446. Оп . 82. Д. 56. Л. 160–163.

878

РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 42.

879

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 450.

880

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1566. Л. 26–29 об. См. также: Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2421. Л. 56–58 (письмо адресовано Сталину).

881

Там же. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 163.

882

Дело хранится в: ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1566. Л. 67–82.

883

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 283.

884

См.: ГА РФ. Ф. 7511. Оп. 1. Д. 58, 64, 68, 69, 73, 75, 78, 81, 90, 95, 117, 118, 143, 145, 152, 157, 171, 173.

885

См. выше, глава VII и статью М. Ульяновой «Больше…», С. 46 и далее.

886

ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 42. Д.178. Л. 45–46.

887

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2777. Л. 33–35.

888

Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 5809. Л. 102 (об.).

889

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2777. Л. 96.

890

Там же. Л. 95.

891

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 115. Л. 56.

892

Там же. Л. 59.

893

ГОПАНО. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 22.

894

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2420, 2421 и 2422.

895

ГА РФ. Ф. 374. Оп. 27. Д. 1415. Л. 162.

896

Там же. Оп. 28. Д. 2998. Л. 58.

897

Там же. Д.4040.Л.37–41.

898

ГАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 262 (сентябрь 1933).

899

Там же. Оп. 3. Д. 300, Л. 225–229.

900

Там же. Л. 254.

901

Там же. Ф. 5944. Оп. 3. Д. 76. Л. 1–11.

902

ГОПАНО. Ф. 2. Оп.1. Д. 3364. Л. 89.

903

Там же. Л. 88 и 93.

904

ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 82. Д. 66, например.

905

Conquest R. The Great Terror… P. 378.

906

См., например, многочисленные дела, хранящиеся в ГОПАНО. Ф. 30 (Горьковский городской комитет). О том, каким был сигнал после войны, см. Mommsen M. Hilf Mir, Mein Rechtzu Finden: Russische Bittschriften Von Ivan dem Schrecklichen bis Gorbatchev. Berlin, 1987; Lampert N. Whistleblowing in the Soviet Union: Complaints and Abuses under State Socialism. London, 1985.

907

Farge A. Le Goût de l'archive. Paris, 1989.

908

ГОПАНО. Ф. 1. Оп . 1. Д. 5809. Л. 129–129 (об.). Рукопись. Подлинник.

909

Fitzpatrick Sh. L'usage bolchevique… P. 73.

910

ГОПАНО. Ф. 1. Оп . 1. Д. 5809. Л. 123–128.

911

ЦАНО. Ф. 5944. Оп . 3. Д. 145. Л. 31. Рукопись. Подлинник.

912

Там же. Д. 300. Л. 304 и далее. Рукопись. Подлинник.

913

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2421. Л. 56 и далее. Рукопись. Подлинник.

914

Там же. Л. 47–53.

915

ЦАНО. Ф. 5944. Оп.З.Д. 304. Л. 239–241. Рукопись. Подлинник. Опубликовано в: Общество и власть… Т. 1.

916

ЦАНО. Ф. 5944. Оп. 1. Д. 125. Л. 4 Рукопись. Подлинник.

917

Там же. Л. 2,3,5–7.

918

Там же. Л. 159–159 (об.). Рукопись. Подлинник. Опубликовано в: Общество и власть… Т. 1.

919

ГОПАНО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 2777. Л. 22–22 (об.). Рукопись. Подлинник.

920

Там же. Д. 3364. Л. 89. Рукопись. Подлинник.

921

Там же. Л.86–93.

922

Там же. Д. 3364. Л. 107. Рукопись. Подлинник. Имеется машинописная копия.

923

Там же. Ф. 30. Оп. 1. Д. 1292. Л. 46. Рукопись. Подлинник.

924

Там же. Ф.30. Оп. 1. Д. 966. Л. 9–9 (об.). Машинопись. Подлинник. Опубликована в: Общество и власть… Т. 1.

925

Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. Т. 2 / В.П. Данилов (ред.). С. 788.

926

Источник: Библиотека Саратовского университета, январь 1930 года. 24 номера.

927

РГАЭ. Ф. 7486. с.2. Оп. 37. Д. 102.

928

Совет Народных Комиссаров, Совет Министров, Кабинет Министров СССР 1923–1991. Энциклопедический справочник. Гарнюк С.Д. (сост.). Москва, 1999.

929

ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 66а. Д. 80. Л. 86. Сохранен порядок рубрик оригинала.

930

ГАНО. Ф. 1197. Оп. 1. Д. 68. Л. 47.

931

Словарь под ред. Е.Г. Коваленко: Новый словарь сокращений русского языка. М., 1995 представляет с этой точки зрения необходимый для работы справочник.

Content

Франсуа-Ксавье Нерар
ПЯТЬ ПРОЦЕНТОВ ПРАВДЫ
Разоблачение и доносительство в сталинском СССР
(1928-1941)

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I. ПРОТЕСТ ПРИ СТАЛИНЕ

ГЛАВА 1. Доводить до сведения властей: родословная доносительства

Жалобы населения

Жаловаться царю или государству

XIX век: между традицией и современностью

Обязанность доносить

Средневековые традиции

Расширение практики

ГЛАВА 2. Зондирование настроения граждан: история создания сети (1917–1928)

Активное наблюдение: политическая полиция

Почтовая цензура

Активная разведка

Сбор жалоб и сигналов

Государственный контроль: РКИ

Власть и народ: места встречи…

ГЛАВА 3. Подавление несогласия в обществе (1928–1941)

Нейтрализация забастовок

Подмена сути забастовок

Борьба с забастовками

Способы выражения протеста: смешение форм

Демонстрация: переосмысление и подавление протеста

Коллективизация

Установление контроля над собраниями и подавление городских восстаний

Разгром политической оппозиции

ЧАСТЬ II. ЖАЛОБЫ: ПРАКТИКА, ПООЩРЯЕМАЯ ВЛАСТЬЮ

ГЛАВА 4. Укоренение практики: кампания «самокритики» (1928)

Официальное начало кампании: обращение 3 июня

Между недоверием и враждебностью

Внедрение самокритики

Время сомнений (лето 1928 года)

Дальнейший ход кампании

ГЛАВА 5. Сигналы

Разоблачать

История одного исчезновения

Кто должен доносить?

Куда доносить?

О чем сигнализировать?

Можно ли говорить все?

«Конкретные носители зла»

ГЛАВА 6. Как внедряется практика

Как склонить к доносительству?

Призывы сигнализировать

Обращение к статьям закона

Практические мероприятия

Власть слушает народ: знаки и образы

Доносительство, выставленное напоказ

Роль прессы

Другие средства массовой информации

Работа с письмами на собраниях

Живой опыт доносительства

ГЛАВА 7. Задачи режима

Для широких масс: совершенствовать, лечить, защищать

Реформировать государство

Защищать государство от врагов

Для служебного пользования: контролировать общество

Наблюдать за всем

Держать все под контролем

ЧАСТЬ III. КАЖДОДНЕВНАЯ РАБОТА СИСТЕМЫ

ГЛАВА 8. Работа с сигналами

Размах явления

«Писание во власть» приобретает устойчивый характер (с 1928 года до середины тридцатых годов)

Расцвет системы (вторая половина тридцатых годов)

Сбои в работе: присутствие в официальном дискурсе

Резкая критика

Строгие правила

Учет и регистрация обращений

«Подъемно-спускной» механизм

Несколько правил, множество исключений

Рассмотрение жалоб

Помехи на нижних уровнях

Как ведется расследование

ГЛАВА 9. Работа с заявлениями

Образцовые послужные списки

Наркомат в Москве

Районные контролеры

Шаткая структура

На периферии

В центре

Скудные средства

Внештатные сотрудники

Место внештатных сотрудников в системе РКИ

ГЛАВА 10. Письма читателей «Правды»: разоблачения и доносы в конце тридцатых годов

Работа с письмами в «Правде» и ее трудности

Порядок работы

Реальная практика

Разоблачители-профессионалы

Дело Хайкиной

Отдел писем и доносительство

Доносы: поймать удачный момент

Письма, поступившие в комиссию

Методы работы комиссии Жданова

ЧАСТЬ IV. СИГНАЛЫ НАСЕЛЕНИЯ

ГЛАВА 11. Какие письма пишут во власть?

Атака на власть: критика политики

Доносы: выявление темных мест

Сигнал: вскрыть непорядочность ответственных работников режима

ГЛАВА 12. Портреты доносителей

Отношение к доносительству: перейти черту?

Доносители, кто они (статистика)?

Автопортреты

Доносители в советском обществе: распространение практики

ГЛАВА 13. Донос: «воплощение в тексте»,

Подстроиться под адресата

Обосновать свою просьбу

Донос как выбор

ГЛАВА 14. Зачем доносительство нужно населению?

Сводить счеты

Защитить себя

Защитить свои права

Разоблачают «гости»

ГЛАВА 15. Какие «результаты»?

Решения нет: поражение писавшего

Улучшить повседневную жизнь?

Наказание, санкции, насилие

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПИСЬМА

1. Анонимное письмо первому секретарю Нижегородского областного комитета ВКП(б)

2. Письмо горьковского рабочего в городскую РКИ 10 октября 1932 года

3. Письмо Канавинского рабочего в Горьковское бюро жалоб 20 марта 1933 года

4. Письмо Сталину от студента из Горьковской области 20 апреля 1933 года

5. Письмо жительницы Горького в городскую РКИ 29 апреля 1933 года

6. Письмо студента-коммуниста в Горьковскую краевую контрольную комиссию до 13 августа 1933

7. Письмо жителей одного из домов города Горького в краевую контрольную комиссию. Сентябрь 1933

8. Анонимное письмо в «Крестьянскую газету» . До 5 мая 1934 года

9. Анонимное письмо Э.К. Прамнэку, первому секретарю Горьковского краевого комитета ВКП(б). 7 января 1935

10. Письмо Э.К. Прамнэку из Горьковского краевого комитета ВКП(б) от колхозников колхоза «Путь к социализму». 3 июня 1935 года

11. Письмо первому секретарю Горьковского городского комитета партии Пиндюру. 9 ноября 1936

12. Письмо заведующей деточагом в Горьковский городской комитет партии. 11 января 1936

ПРИЛОЖЕНИЕ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ И СОКРАЩЕНИЙ

ИСТОЧНИКИ И БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания

Ссылки