I

А Староста все говорил и говорил…

Заседание совета началось в семь, а сейчас часы уже показывали десять.

Староста говорил:

— Сказки все это. Никто не знает, что произошло там, наверху; двадцать лет прошло, дело давнее. Я знаю одно: двадцать лет, целых двадцать лет пропадает прекрасная трава, которой все лето можно кормить семьдесят коров, семьдесят! Если вы думаете, что наша коммуна достаточно богата, чтобы позволить себе такую роскошь, скажите прямо; но у меня другое мнение, а именно я отвечаю за…

Морис Пралон, наш Староста, был избран молодежью, и молодежь его поддерживала, а старики, те были против.

— Вот именно, ты слишком молод, — возразил Мюнье. — Двадцать лет… Вы этого помнить не можете… А мы помним.

И снова, уж в который раз, он повторил историю, случившуюся двадцать лет назад на пастбище, называемом Сасснейр, а потом сказал:

— Трава нам дорога не меньше вашего, и о деньгах мы тоже думаем; но что значат деньги по сравнению с жизнью? Ведь речь идет о жизни…

Раздались смешки, но он продолжал:

— Да-да, о жизни, я это говорил, говорю, и всегда буду говорить…

— Ну, хватит уже! — сказал Староста.

Молодые его поддержали, но старики протестующе зашумели, и Мюнье продолжал:

— Я говорю про жизнь, про жизнь животных, жизнь людей…

— Да будет вам, хватит уже, — перебил Староста, — сказки все это… А Криттен, мой свояк, — он человек серьезный, с ним мы могли бы ни о чем не беспокоиться. И мы могли бы пристроить на все лето семьдесят коров, не меньше, а то здесь, внизу, их нечем кормить, потому что наверху вся трава пропадает даром, зеленеет, растет, наливается соками, потом вянет, и никто ею не пользуется… А еще мы сможем получить несколько сот франков арендной платы… Вам надо только сказать «да»…

Мюнье покачал головой:

— Я говорю «нет».

Многие старики тоже сказали «нет».

Мюнье снова встал:

— Если нам будут давать пять, десять, пятнадцать, пятьдесят тысяч франков — я все равно скажу «нет». Потому что разговор о жизни людей, их жизни не только на этом свете, но и на том, а она — та жизнь — дороже золота, дороже целой горы золота…

Но молодежь закричала: «Довольно!»

Они говорили: «Все, хватит, надо голосовать!»

Кто-то достал часы:

— Мы обсуждаем все это уже три часа!.. Кто «за»? Кто «против»?

Сначала проголосовали за то, чтобы голосовать поднятием рук; потом стали голосовать «за» и «против».

— Кто «за» — поднимите руки, — сказал Староста.

Поднялось 58 рук, не поднялись только 33 руки.

II

Начали переговоры с Пьером Криттеном, арендатором из долины.

В долине думают по-другому, не так, как у нас, потому что живут около железной дороги. Пьер Криттен был родственником нашего Старосты по линии жены, и вся эта история началась зимой с разговора Старосты со свояком, который удивлялся, почему этой горой никто не пользуется. Староста рассказал. Криттен рассмеялся; Криттен рассмеялся, потому что жил в долине. Он сказал Старосте:

— Я возьму эту гору, только скажи.

— Дело не только во мне… — ответил Староста.

— Послушай, — сказал Криттен, — следующим летом я откажусь от Шеналет; с меня берут за нее слишком много, и я ищу что-нибудь вместо нее… И я возьму Сасснейр, только скажи… Предложи это совету; я очень удивлюсь, если кто-то будет против, потому что эта твоя история — дело давнее; ты и сам в нее не веришь, или веришь?

— Да нет же, честное слово!

— Ну, тогда…

Криттен поднял свой бокал:

— Твое здоровье… — и продолжал:

— Конечно, в первый год я не смогу заплатить вам много, потому что там надо будет все привести в порядок; но когда знаешь, как взяться за дело… Это очень интересно: заброшенная гора, на которую надо снова подняться, которую надо, так сказать, поднять… Мне это будет интересно, а тебе выгодно. Представляешь, как вырастет твой авторитет, если удастся поправить денежные дела; ведь они, как я слышал, не очень хороши…

— Не очень…

— Вот видишь.

Они выпили еще по стаканчику муската, потом еще по стаканчику…

— А знаешь, я согласен; я и сам давно думал об этом, дело было за арендатором. Но теперь мне надо все обсудить и решить вопрос на совете, но сначала разведать, кто и что об этом думает… Да, именно так, подготовить народ. Я дам тебе знать…

— Договорились.

И они опять выпили.

— Я-то, — говорил Криттен, — ничуть не сомневаюсь, что дело сладится, если только правильно за него взяться, потому что никто уже не верит в эти истории; кроме двух-трех стариков… Тебе надо действовать решительно, по-моему, это только усилит твои позиции, вот увидишь, потому что за тобой молодежь… Твое здоровье!..

— Твое!..

— Надо будет еще договориться об условиях, но мы точно договоримся; я возьму с собой Модеста, моего племянника, у меня есть котел, есть все, что нужно… Ремонт можно будет начать в середине мая… И к концу июня все будет готово…

Все началось с разговора Старосты со свояком в деревенском погребке на Рождество; а сопротивление и в самом деле оказалось не таким сильным, как опасался Староста, который был человеком робким. Все, кому было меньше сорока, сказали:

— Да, если б только нашелся кто-нибудь!.. Мы тоже об этом думали, но у нас никого не было на примете. Понимаете, тот случай… В свое время он наделал много шума… Но если у вас есть надежный человек, кто-то верный, то мы согласны, мы «за»…

Прошел месяц, потом два; Староста осторожно рассказывал о своем плане всем, кто случайно попадался ему на пути; кто-то качал головой, но большинство не возражало; люди думали, что об этих историях двадцатилетней давности давно пора забыть, и Старосте оставалось только считать: этот — за, этот — за, а вот этот — против; так он подсчитал голоса с одной и с другой стороны, сначала в уме, потом на бумажке; получил две цифры, и только тогда созвал Совет.

Состоялось одно заседание Совета Коммуны, потом второе; подсчеты Старосты, как мы уже видели, оказались верны: 58 — за, 33 — против, явное большинство, но старики были недовольны, и многие после голосования ушли; но остальным было на это наплевать, потому что голосование состоялось, и Староста думал: «Главное, я подстраховался». На следующее утро он написал свояку, потому что надо было еще оговорить условия, а это уже было дело Муниципалитета, в который входило четыре человека (всем четверым не было и пятидесяти, и выбраны они были тогда же, когда Пралон был избран Старостой). Да, молодые выходят вперед, и выдвигают людей, разделяющих их взгляды; а их «взгляды» — это уверенность в том, что только они во всем разбираются, потому что получили образование, а старики едва умеют читать и писать. Молодые победили, и приехал Пьер Криттен; без особого труда договорились об условиях; решили, что прежде, чем заключать сделку, поднимутся посмотреть на месте, как обстоят дела.

Пришлось ждать, пока растает снег; к счастью, зима была холодной, но сухой, и весна настала рано. Пастбище Сасснейр находилось на высоте две тысячи триста метров; намного выше остальных, выше всех, которыми владела коммуна, то есть выше остальных трех, но эти три располагались на склонах со стороны долины, тогда как то, которое называли Сасснейр, лежало в глубине, у подножия ледника. На такой высоте даже в июне, в тени, иногда остается снег в два или даже три фута глубиной. К счастью для Криттена, в этом году снег был не таким глубоким, как обычно, и быстро растаял, был съеден солнцем, начавшим пригревать уже в марте. На второй неделе мая решили подниматься, пошли впятером: Староста, Криттен с племянником, Компондю и сельский сторож. Они вышли в четыре утра с фонарями и провизией, не забыв прихватить с собой пару фляг муската (маленьких плоских бочонков из лиственницы объемом в две пинты, то есть литра полтора). Все были обуты в подбитые гвоздями башмаки, у обоих Криттенов — кожаные краги, у остальных — суконные гетры, застегивающиеся сбоку на пуговицы. Сначала пошли по левому берегу горной реки, текущей по узкому руслу между широких песчаных отмелей, обнажавшихся, когда спадала вода; но сейчас ни песчаных отмелей, ни берегов видно не было. Только словно застывшая неподвижно река вздымала средь полей свою белую спину. Это было прекрасное место, покрытое высокой травой, пестревшей цветами; хорошее место, где тихая река спокойно паслась на зеленой траве. Мужчины шли двумя группами: Староста и Криттен впереди. Староста нес фонарь; у сторожа тоже был фонарь. Начался подъем. По левую руку они оставили поток, падавший с горы, как канат, и двинулись вверх, то поднимаясь, то спускаясь по пригоркам и выступам, попадавшимся им на пути. Прошли мимо сенных сараев, которые сначала наблюдают за вами, смотрят, как вы подходите, а потом собираются в кучку, словно торопятся о чем-то рассказать друг другу. Здесь было еще светло, потому что видно было звезды и широкое небо. Но вот склоны, возвышавшиеся над долиной, начали смыкаться, и навстречу вам из-под одной тьмы двинулась другая, много чернее первой, стремясь помешать вам, не дать пройти. Староста поднял фонарь, фонарь с квадратными стеклами, изливавший полосы света вперед и по сторонам; полосы удлинялись, вытягивались: та, что шла перед ними, уперлась в крутой склон, испещренный тенями от торчащих камней; в лучах других — справа и слева — выступили красные стволы сосен, похожие на обломанные ветром на небольшой высоте от земли колонны. Они двинулись между обломками этих колонн, как по тоннелю, который прорыл свет фонаря, как по коридору, который прокладывал, пробивал перед вами фонарь по мере того, как вы продвигались вперед. Потом полоса света вдруг исчезала, а с ней исчезал и коридор, и на вас обрушивалась темнота. Она охватывала вас со всех сторон, давила на спину, на голову, на ноги, обволакивала руки, плечи, мешала двигаться, лезла в рот; вы жевали ее, выплевывали и снова жевали, и снова выплевывали, как лесную землю. Так они барахтались, словно погребенные заживо, пока луч фонаря не возвращал их к жизни. Пятеро мужчин взбирались вверх по склону, и шум потревоженных ими камней, устремлявшихся вниз, сливался с шумом их шагов. Кто-то курил, но в такой темноте что кури, что не кури — все едино.

Нет смысла сосать мундштук трубки и вдыхать в себя дым: когда его не видно, он словно и не существует. Их трубки погасли, и они спрятали их в карман. Они спрятали трубки, и слышен был только слабый шорох их шагов; кто-то что-то говорил, но слова, как и трубки, лишены вкуса, если их нельзя увидеть. В конце концов, мужчины замолчали; поэтому они сразу услышали реку, шум которой сначала был едва различим, а потом, за очередным поворотом, обрушился на них всей своей мощью: они вошли в ущелье. Можно было кричать во все горло — никто бы не услышал. Можно было стрелять из ружья: звуку выстрела не было места среди гула и рокота; им казалось, что неведомая сила подхватила их под руки и понесла над землей. Они остановились. Потом увидели, как фонарь Старосты, который неизвестно кто непонятно как держал на неизвестно какой высоте от земли, приподнялся и описал в воздухе дугу. Фонарь как будто самостоятельно описал в воздухе два круга; полосы света наткнулись слева на частокол деревьев, а справа — на каменистый склон, тогда как впереди снова показалась тропа, по которой можно было пройти только по одному; люди выстроились в цепочку. Проход был проделан прямо в скале, пробит взрывом. Слева от вас — отвесная стена, так что грохот бьет вам прямо в челюсть, в одно ухо, в одну только половину лица. Потом стало совсем тихо, такая пустая тишина, что захотелось вернуться туда, где шумно: они спустились в котловину.

Они поднимаются, проваливаются вниз, снова поднимаются; путь до хижины — долгий путь, потому что сначала надо пройти все ущелье от начала и до конца. В обычное время подъем занимает четыре часа, а спуск — в обычное время — часа три, но начало мая — время не очень благоприятное, так что шли они гораздо дольше. А между тем ряды сосен, наконец, поредели, и в тонкой пыли дневного света, похожей на ту, что клубится вдоль дорог, стали видны их вершины. Из серого мрака выступили черные стволы, а наверху, над деревьями, обозначились просветы, похожие на окна с немытыми стеклами. Какое-то время мужчины шли, раздвигая перед собой последние завесы тьмы, а потом вышли из леса и вошли в свет, и их фонари превратились в бесполезные цветные точки; тогда они их погасили. Теперь надо было двигаться осторожно: тут еще лежал снег. Криттен шел впереди, помогая себе палкой с железным наконечником; сначала он прорывал ногой дыру, в которую проваливался по колено, потом делал шаг; остальные — гуськом — шли по следам Криттена. Так они продвигались вперед, медленно, толчками, маленькими скачками; пять точек, пять маленьких черных точек на белом. Они шли по снегу, шли по каменистым осыпям; перед ними и вокруг вырастали высокие стены, они, петляя, поднимались к этим стенам, а те спускались им навстречу и становились все круче, превращались в гладкие откосы, все более и более гладкие. Здесь уже не было деревьев; не было и травы: только серое и белое, серое и белое, ничего, кроме серого и белого. А люди там, наверху, казались совсем маленькими, становились все меньше и меньше, а серые склоны все росли и росли. Сначала темно-серые, потом розовые, обманчиво розовые, потому что этот цвет держится недолго. Горы были похожи на розовые цветы, но цвет этот обманчив, он быстро исчезает, потому что здесь нет цветов и никакой другой жизни. Место, куда они пришли, — плохое место, уродливое, страшное. Оно лежит над цветами, над жарой, над травой, над всем добрым и милым. Здесь не слышно птичьего пения, потому что здесь живут птицы, которые не умеют петь, а только кричат: снежная ворона, красноклювая галка; черные и серые птицы, которые могут здесь жить, но не могут петь; кроме них здесь нет никого и ничего, потому что это место находится над жизнью, над нормальной жизнью, над людьми; — тут слева от них встало солнце и осветило всех пятерых; а год здесь длится два месяца, самое большее — три.

Но сюда приходится подниматься ради того, чтобы прокормиться, здесь можно найти, чем прокормиться, и люди продолжали идти вверх, и солнце освещало их с левой стороны, а потом оно осветило их целиком. Их слепил снег, снежные поляны, через которые им приходилось идти; а в горах сходили лавины.

Они снова увидели реку: она срывалась с утесов, возвышавшихся прямо перед ними.

Они петляли, двигались вверх, петляя, упорно продвигались к вершине последнего препятствия; — поздним утром они, наконец, поднялись на плато: сначала над его краем показались их шляпы, потом головы, потом плечи, а потом перед ними раскинулось все пастбище. В глубине пастбища виднелся нависавший над ним ледник, окрашенный в великолепные цвета, как и вся долина; они оказались лицом к лицу с этой красотой, но не обратили на нее внимания: их интересовало другое.

Пралон только и сказал, обращаясь к свояку:

— Видишь, тут места хватит.

А Криттен ответил:

— Да, места хватит…

Потом они молча двинулись дальше; прошли между тонувшими в сугробах скалами, высокими, как дома. Они прошли между этими глыбами, словно по засыпанным снегом улицам, и оказались на каменной россыпи, миновав которую ступили на склон, покрытый похожей на войлок травой, влажной и пружинящей под тяжестью шагов, потому что снег тут растаял совсем недавно. Мужчины продолжили подъем и подошли к подножью скалы.

Там притаилась хижина. Поначалу ее нельзя было отличить от скалы, к которой она прислонилась, из которой вырастали балки ее односкатной крыши, прямо из утеса. Только подойдя ближе можно было заметить, что дверь соскочила с петель, а из стен выпали камни; но они не удивились: они были к этому готовы. Хорошенько все осмотрев, Криттен сел и стал записывать в свой блокнот какие-то цифры. Они открыли фляги, вытащили деревянные пробки, и пробки повисли на веревочках, которыми были привязаны к горлышку; они поели, передавая друг другу фляги, обошли пастбище; вернулись, выпили еще, поели; а потом Криттен ответил Старосте (все это время они продолжали свой разговор):

— Ладно, на таких условиях я согласен…

III

Итак, все уладилось, бумаги были подписаны; как только стало можно, наверх отправили бригаду рабочих, которые так бойко взялись за дело, что через две недели ремонт был закончен.

Затем наверх подняли тюфяки, которые положили на нары; благополучно втащили котел для варки сыра, что было уже совсем не так просто.

Оставалось нанять людей, которые должны были пасти стадо.

Старосту это, надо сказать, немного тревожило.

Желающие долго не объявлялись; а потом пришел Клу, и в душу Старосты закралось дурное предчувствие, дурное предчувствие, появившееся от того, что первым пришел Клу.

Клу покашливал, склонив голову на бок.

— Кажется, — говорил он, — насчет работы на пастбище надо обращаться к вам…

Он пристально смотрел на Старосту из-под полуопущенного века единственного глаза, из-под того века, которое еще могло ему служить, потому что второе навсегда замерло над пустой глазницей; у него был кривой нос и левая сторона лица была меньше правой; он стоял, засунув руки в карманы, наклонив голову на бок.

Он смотрел на Старосту своим единственным глазом, правым глазом; и невозможно было понять, смотрит он на вас, или нет.

Ему нельзя было доверять, и Староста оказался в трудном положении. Староста был в трудном положении, потому что, с одной стороны, ему до сих пор не удалось никого нанять, а с другой стороны, он предпочел бы не иметь дела с людьми такого сорта; с человеком, которого давно никто не нанимал; неизвестно, на что тот жил, он охотился без разрешения, рыбачил без разрешения, искал в горах разные растения, искал камни и, поговаривали, что и золото тоже; о нем еще много чего говорили, но шепотом и по секрету.

— Понимаешь, — говорил Староста, — все зависит от свояка; я ему передам…

— Мне, — говорил Клу, — будет удобно этим летом, потому что наверху мне будет недалеко до…

Был вечер субботы, начинало темнеть. Они были вдвоем. В который уж раз они вдвоем поднялись вверх по тропинке за деревней, пока Клу разговаривал со Старостой. Они поднялись по тропинке и повернули вместе с ней. Чуть дальше находилось местечко, куда они всегда приходили, чтобы посидеть, повернувшись спиной к закату. Там в живой изгороди была дыра; он нырял в нее первым, потом оборачивался и протягивал руку Викторин. Он брал ее за руку и говорил:

— Подбери юбку.

Она тоже пролезала, согнувшись; сначала с другой стороны изгороди показывалась ее головка, и он выпрямлялся, продолжая держать ее за руку; она делала еще шаг-другой, выходила на свет и поднимала к нему смуглое личико; черный локон, выбившийся из-под гребня, падал ей на лицо, щекотал кончик носа. Она выпрямлялась, заправляя прядь за ухо. Потом широко улыбалась ему, и ее зубки сверкали белой полоской на смуглом лице…

— Как скажете, — говорил Клу… Мне не к спеху, решайте, только дайте знать…

Позади них горел закат, позади них была изгородь, они садились на траву.

Им было хорошо, когда за спиной была изгородь; и закат.

Перед ними лежали покрытые лугами склоны, по которым древня съехала вниз, как съезжают с горки мальчишки.

На плато у реки деревня остановилась, и крыши домов жались друг к другу, жались друг к другу в синем дыме топящихся печей.

Сквозь синеву этих дымков можно было различить цвет черепицы, цвет дерева; серая черепица; и стены, сложенные из старых бревен: красных, коричневых, или черных, — на фундаментах, побеленных известкой. Видно было, что крыши стараются держаться вместе, собрались вместе, что им нравится быть вместе, ласково прижимаясь друг к другу; — а Клу говорил, что ему не к спеху; — а за заборами зеленели сады, расцветавшие желтыми, голубыми и красными пятнами.

Им было хорошо позади изгороди, потому что она защищала их от нескромных взглядов. Перед ними не было ничего, только розовеющие горы. Слышно было, как разговаривают люди, как скрипят ржавые петли закрывавшихся на ночь дверей, как задвигают засов на свинарнике, и он визжит, как животные, которых он держит взаперти…

А в это самое время Клу, не вынимая рук из карманов, повернулся к Старосте спиной и сказал:

— Мне было бы удобно… Ну, думайте…

Он знал, что его боятся, и пользовался этим; — а горы из розовых стали желтыми.

Стучал молоток, кто-то пилил дрова.

Был вечер, начало июня; уже давно пора было нанять людей для работы в хижине, но желающих не было, кроме Клу, как мы только что видели, — а эти двое опять, в который уж раз сидели там, за изгородью. Они долго молчали. Горы перед ними стали совсем серыми; даже самые высокие вершины скинули свой цветной наряд.

Они продолжали молчать. Она ждала, что он заговорит первым. Потом удивленно повернулась к нему, взглянула на него раз, другой, словно спрашивая: «Что случилось?»

Был час, когда горы стали совсем серыми, серыми, как зола под углями.

Щелкнули кнуты; показались коровы, идущие к колодцу на водопой; они были похожи на темные тени, потому что здешняя порода — это маленькие черные животные.

В деревне еще слышались разговоры; — а кривобокий Клу — правое плечо выше левого — ушел, и Викторин снова взглянула на Жозефа.

Он продолжал молчать; он вдруг понял, что не может больше молчать. Они сидели под изгородью, где так часто бывали вдвоем. И он сказал:

— Послушай, Викторин…

Он нарушил повисшее между ними молчание, но молчание теперь разлилось повсюду: продолжала течь вода, шелестели листья, позванивал бубенчик на шее у козы, когда та встряхивала головой, но людской шум умолк, люди умолкли, они разошлись по домам, сели ужинать.

Жозеф словно нарочно ждал этого момента, чтобы она лучше услышала то, что он собирался ей сказать:

— Знаешь, я тут кое-что подсчитал… Чтобы пожениться осенью, нам не хватает двухсот франков… Или ты уже не хочешь?

Он искоса взглянул на нее, увидел, что она подняла к нему лицо, потом снова опустила голову; он переспросил:

— Так ты все еще хочешь?..

Смеясь, она покачала головой: нет; тогда он еще раз спросил:

— Если ты хочешь…

Потом снова замолчал.

Помолчал еще немного.

— Послушай, Викторин, малышка, надо трезво смотреть на вещи… Я тут подумал… Эти двести франков… Послушай, я решил пойти на Сасснейр. Они набирают людей. Мать справится одна, потому что мы отправим двух коров со мной в горы. Мне надо только поговорить со Старостой… Вот они, недостающие двести франков, ведь мы не богаты; можно будет купить кровать, белье и все, чего нам еще не хватает, можно будет до зимы отремонтировать спальню; и все будет готово к ноябрю, ведь мы с тобой говорили о ноябре… Конечно, если ты не передумала; в таком случае мы можем подождать еще, но я не хочу, мне не хочется ждать… А тебе?

Он произнес все это на одном дыхании, но в какой-то момент ему-таки пришлось замолчать, хотя он совсем этого не хотел, потому что заметил, что девушка опустила голову, сложив ладони, зажала их между коленями и съежилась, словно от холода.

Звон бубенчика приблизился, короткое позвякивание — динь-динь-динь — нарушило тишину; потом снова заговорила река, и теперь уже ее речь будет литься, не умолкая, до самого утра. Жозеф слушал воду, повторявшую вполголоса одну и ту же фразу, и ждал, что скажет девушка, а девушка молчала.

— Викторин? Ты обиделась?… Но ведь это только на три месяца, Викторин; конечно, если ты не хочешь, я еще что-нибудь придумаю… Почему ты молчишь, Викторин?

Он хотел взять ее за руку, но она не позволила.

— Викторин, ты сердишься?

Он сел к ней поближе — она отодвинулась.

— Так ты и правда рассердилась?.. Ну что ж, придется отложить свадьбу. Знаешь, тут негде быстро заработать; честное слово, я хорошо подумал; мне тоже не очень хочется лезть наверх, но это ради тебя, я хочу сказать, ради нас обоих… Понимаешь, когда я говорю о тебе, я говорю и о себе тоже; а когда я говорю о себе, значит, говорю о тебе; ведь мы теперь одно целое, или как? Викторин, мы с тобой…

— Да, — сказала она. — Да… Но… Ох!

Трава была мокрая, совсем мокрая, и ее голос задрожал:

— Только не туда, потому что…

Ее голос сорвался, словно оборвалась истончившаяся нить.

— Почему?

— Сам знаешь.

— Викторин, замолчи…

Пришла его очередь рассердиться:

— Сказки все это! Никто больше в это не верит…

Он положил руку ей на плечо; ласково притянул к себе; сказал:

— Ну же, будь умницей…

В темноте он вытянул руку, положил ее на кофту, на кофту из хлопковой ткани, почувствовал под тканью что-то округлое. Он почувствовал под тканью что-то округлое и теплое, казавшееся еще теплее оттого, что воздух был прохладным, и становился все прохладнее; над горами зажглась первая, пока единственная звезда.

В его руке лежало что-то теплое и округлое; и это теплое и округлое вздрогнуло под его рукой, а потом затихло, а он все говорил:

— Понимаешь, Викторин, надо выбирать, бедная моя малышка… Когда ты не богат, ты не можешь делать только то, что хочется… Я подумал об этом потому, что люблю тебя… А ты меня любишь?… Скажи, что ты тоже хочешь…

Первая звезда появилась, как только стемнело, она была похожа на те желтенькие цветочки, что распускаются в траве, как только сходит снег…

— На другие пастбища работников уже набрали, поэтому я пойду с Криттеном. И у нас будет красивая спальня, новая кровать, дюжина простыней из хорошего полотна, я куплю тебе платье, я посчитал, мне хватит… И потом, ведь это только три месяца, и мы будем видеться иногда, по воскресеньям.

Он говорил, а на небе зажглась вторая звезда, третья, четвертая:

— Все остальное — чепуха, ведь никто не знает, что там случилось на самом деле, потому что все, кто был наверху, рассказывали разное… К тому же все это было давно, двадцать лет назад… Меня тогда еще на свете не было, да и тебя тоже…

Он рассмеялся.

— Ну… правда… смешно же… Скажи… Викторин… Завтра я пойду к Старосте… Викторин, я пойду к Старосте. Завтра. К Старосте. Да или нет? Молчание — знак согласия…

— Один…

Она не ответила. Он минутку помолчал.

— Два…

Помолчал еще.

— Три…

Она так ничего и не сказала.

Тогда он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом прошептал:

— Иди ко мне, Викторин.

Он ласково потянул ее за плечо, на котором все еще лежала его рука; на небе появлялись новые и новые звезды, выстраиваясь в квадраты, треугольники и линии; наконец они высыпали все; и если бы кто-нибудь смог их сосчитать, то убедился бы, что все они на месте, на месте все до одной.

Больше они не разговаривали, больше никто не разговаривал, только коза звенела своим бубенчиком.

Только звон. Только низкий, густой шум воды, продолжавшей свой бесконечный монолог; только вода говорила здесь все ночи напролет, всю ночь напролет.

С восьми вечера до пяти утра, до пяти утра, когда открываются двери, и их ржавые петли визжат, как визжат скандалящие женщины.

IV

Казалось, приход Жозефа и решил все дело: в тот же день к Старосте обратилась мать маленького Эрнеста и попросила нанять ее сына, хотя тому едва исполнилось тринадцать (но в горах бывает нужен работник, которого так и зовут — «мальчик», человек для мелких работ, с которыми вполне справится ребенок этого возраста); а потом, после ужина, пришел старый Бартелеми, который тоже вынужден был согласиться.

— Если я вам нужен, то я готов вернуться на Сасснейр. Я был там тогда, двадцать лет назад.

— Вот как! — сказал Староста. — Вы там были?

— Само собой…

Слова шли из глубины короткой бороды цвета сухого мха, из-под волос, свисавших на лоб между полями фетровой шляпы и лбом:

— Разумеется… И, как видите, я оттуда возвратился; и готов, если пожелаете, снова пойти туда.

— Вот как, — сказал Староста, — а как же та история…

— Вот так, — ответил Бартелеми.

Потом продолжил, уже другим тоном:

— Теперь у меня есть защита.

И вынув трубку изо рта, он залез кончиками пальцев под рубаху и достал почерневший от долгой носки засаленный шнурок, висевший у него на шее; он ухватил пальцами что-то вроде маленького мешочка и сказал:

— Это там, внутри. Записка.

Он сказал:

— С этим ничем не рискуешь. Ведь тогда, в тот раз, они сверху вернулись не все, да, не все… Но теперь у меня есть записка…

Староста рассмеялся:

— Ну, раз у вас есть записка…

Назавтра все устроилось, потому что Криттены, дядюшка и племянник, — это уже двое, Жозеф — третий, мальчишка Эрнест — четвертый, и пятый — старик Бартелеми. К тому же заявился еще один тип по имени Ромен Ренье, здоровый малый лет восемнадцати, который тоже захотел отправиться с ними, — и это уже шестеро; оставалось незанятым одно место, на которое претендовал Клу; и перед Старостой снова встал вопрос: нанимать его или нет; он предпочел бы этого не делать, но подумал: «Если его не взять, нам придется, как это не раз бывало, дорого за это заплатить…».

В конце концов, Староста подумал: «Лучше пусть он будет там, чем здесь, потому что наверху будут надежные люди, они сумеют заставить его сидеть смирно».

И он объявил Клу, что его берут.

Клу тотчас же отправился в пивную и заказал себе триста граммов водки; и начал пить, пил в кредит, в счет денег, которые должен был получить в конце сезона.

Он сидел в углу питейного зала перед маленькой рюмочкой белого стекла, самой маленькой рюмкой из тех, что не предназначены для вина, в которой плескалось что-то белое, а не желтое, как у порядочных людей.

Он смотрел в окно на прохожих, усевшись за стол гораздо раньше того времени, когда принято приходить выпить, так что в течение нескольких часов он сидел в углу один и смотрел на улицу, нарочно усевшись так, чтобы его зрячий глаз был обращен к окну.

Он смотрел в окно и курил трубку.

Время от времени он стучал по столу опустевшим графинчиком.

Появлялась толстуха Аполлина.

Он говорил толстухе Аполлине..: «Еще…».

Он говорил толстухе Аполлине:

— Как поживаешь? Все хорошо?

Просить ее не было необходимости: хватило бы и взгляда; просто это был способ завести разговор.

И правда, было слышно, как толстуха Аполлина говорила Клу:

— Он уже приходил к вам со своей бумажкой?

— Кто это?

— Бартелеми.

— Нет.

— Так вы не знаете?

— Нет.

— Он говорит, что для того, чтобы отправиться наверх, нужна записка. Записка святому Маврикию, как он говорит. Что-то пишут на бумажке, обмакивают ее в чашу со святой водой в церкви святого Маврикия, что на Озере, потом зашивают эту записочку в мешочек и вешают мешочек на шею…

Клу сказал:

— Это ж надо! А мне записки не нужны.

Аполлина была простовата, она сказала:

— И Жозеф так считает, и Ромен; а Криттены только посмеялись, посмеялись над Бартелеми, когда он рассказал им свою историю; ну а я сама не знаю, что об этом думать…

— Думай, как они, или думай, как я… — сказал Клу, думай, что хочешь.

Он еще крепче закрыл свой закрытый глаз, чтобы шире открыть другой, и, подняв к Аполлине маленькую половину лица и другую, ту, что побольше, и усы, которые были с одной стороны короче, чем с другой, продолжал:

— Я философ… Понимаешь, что это значит? Это значит, что я знаю, что делать, но никому не говорю.

Вдруг он замолчал, потому что в пивную кто-то вошел.

Зазвонили к вечерней молитве, молитве Пресвятой Деве, и звон колоколов заглушил звук отодвигаемых скамеек, а трое вошедших приподняли шляпы, повернувшись к Клу спиной, так что они не заметили, приподнял он свою шляпу или нет.

Послышался перезвон, потом удары колокола; а потом снова задвигались скамейки.

И в деревне, за окном, снова стало шумно, как всегда, и трое подошли к Клу: это был Староста и Криттены, оба Криттена.

Восхождение было назначено на послезавтра, на 25 июня, на Иванов день; и Староста хотел, чтобы оно было обставлено в соответствии со старинными обычаями, то есть, чтобы был большой праздник, как было заведено в этих краях. По этому вопросу мнения в деревне разделились. Многие говорили: «Поглядим… Если в этом году все обойдется, в следующем устроим праздник»; но Староста продолжал носиться со своей идеей. Уже несколько дней он интриговал и оплачивал выпивку тем, к чьему мнению прислушивались; вот и сегодня вечером он назначил встречу, рассчитывая, что поддержка Криттенов подействует на людей. Вот уже несколько дней Староста с утра до вечера говорил одно и то же, приводил одни и те же доводы, хотя старики были против, и Бартелеми был против, а уж он-то лучше знал… Бартелеми говорил: «В этот раз не надо шуметь, не надо созывать народ». Староста только пожимал плечами. Он говорил: «С вами все ясно. Это вроде вашей записки!…» И смеялся. А потом снова приводил свои доводы, напоминал о понесенных тратах, о том, что отремонтировали хижину, починили дорогу, обо всех трудностях, которые пришлось преодолеть; говорил, что будет жалко и нелогично не отпраздновать восхождение; и несправедливо по отношению к Криттенам (которые тогда еще не приехали), что это их обидит, тогда как в общих интересах было бы принять их как можно лучше, потому что на следующий год они могут быть уже не такими сговорчивыми.

Все было розовым. Небо на западе было розовым. Если стоять у подножья церкви, то ее железный крест на фоне розового неба казался черным.

На верхушке высокой каменной колокольни был железный крест; сначала он был черным на розовом, и его было хорошо видно, а потом он начал спускаться.

Видно было, как крест спускается все ниже по мере того, как они поднимались; сначала он вырисовывался на фоне скал, по которым скользил сверху вниз; потом оказался на фоне леса, черного, как и он сам, и его совсем не стало видно.

Они снова были вдвоем; они снова сидели у изгороди. Маленькие красные и черные улитки выползли из своих укрытий на траву, и он говорил:

— Спасибо, Викторин, ты такая милая; я сделаю тебе подарок.

— Я сделаю тебе еще один подарок, — говорил он; — и потом, я спущусь разок, ты разок поднимешься ко мне; мы разделим эти три месяца на части, так они пройдут быстрее.

Этим вечером в пивной было много народа; — и Жозеф этим вечером много говорил:

— А послезавтра ты пойдешь с нами, решено, мы поднимемся вместе. Какое платье ты наденешь?

До этой минуты она была грустна, но при этих словах ее настроение изменилось.

Она сказала:

— А какое тебе больше нравится?

Все они такие; она говорила:

— Хочешь, я надену голубое?

— Да, голубое. И косыночку, знаешь, ту, розовую с зеленым.

Она сказала:

— Как хочешь.

— И шляпку, которую я тебе подарил, и цепочку, и крестик.

Она сказала:

— Послушай, я сплету венки вашим двум коровам, и нашим тоже; когда мы завтра выходим?..

А потом:

— Только обещай, что спустишься разок.

Он ответил.

А она:

— Я нарву цветов и положу их в воду, чтобы не завяли; жаль, что в саду пока цветов мало, придется идти за ними на луг.

Он сказал: «Я пойду с тобой».

— Или лучше сначала сплести венки, а потом положить их в воду… Большая миска с цветами: думаешь, будет хорошо?

Рано утром зазвонили к обедне, на которой они были вместе, он и она, потом они пошли за венками и веревкой. Староста в конце концов убедил людей, и они пришли почти все. Девушки плетут венки, которые привязывают к рогам коров, а Викторин сплела целых четыре, это были самые красивые венки, венки из полевых и первых садовых цветов.

Была хорошая погода, и это был добрый знак.

Солнце появилось рано, несмотря на высокие горы вокруг; это был один из самых долгих дней в году.

Была очень хорошая погода, было солнце, и было три мула.

Было стадо в семьдесят голов, в основном молодые животные. Впереди шел Криттен с племянником, они шли впереди всех.

У Криттена за плечами была корзина, у его племянника тоже, а у первого мула на спине возвышалось что-то вроде башни из деревянной утвари и инструментов.

Коровы с венками на рогах, мужчины в воскресных костюмах, девушки в своих самых нарядных платьях с шелковыми косынками, треугольником свисавших им на спины.

По дороге рядом с первым мулом шагал Ромен; за ним двигалось стадо, группами по две-три коровы; и солнечный свет играл на их пятнистых шкурах, на их черных, черно-белых, бурых и рыжих шкурах, а люди шли по обочинам.

Молодые люди шли вместе с девушками; потом шел второй мул, его вел Бартелеми.

На спине второго мула громоздились одеяла, соломенные тюфяки, мешок с солью для коров, чтобы коровы ее лизали, и маленькая девочка, которую посадили между тюфяком и мешком, с этого мешка свешивались ее ноги в чулках из грубой шерсти цвета граната и ботинках с обитым медью мыском.

Было тепло и светло, было почти жарко, несмотря на то, что на такой высоте по утрам обычно довольно прохладно. Первые мухи трубно жужжали в ушах. Было тепло, было хорошо; у каждой коровы на шее висел колокольчик или большой кованый бубенец. За коровами шел третий мул, груженный провизией, то есть сыром, вяленым мясом и хлебом на три недели; с третьим мулом шел Жозеф, а рядом с Жозефом шла Викторин. Они замыкали процессию, потому что Жозеф сказал: «Так нам будет спокойнее», а потом он сказал: «Садись на него, он крепкий». Это был рыжий четырехлетний мул. Она сказала: «Ты знаешь, сколько я вешу?» — «Неважно, садись…»

Она села на мула, и они немного отстали от всех, так что между ними и колонной образовалось свободное пространство; то есть между ними и стадом был кусок дороги, на котором не было никого, а потом шли они и рыжий мул, они замыкали шествие. Стадо вошло в лес. Там постепенно животные и люди выстроились друг за другом в цепочку, в длинную цепочку, вившуюся между сосновыми стволами. Снова стал слышен шум реки. Они дошли до места, где казалось, что у коров на шее висят колокольцы без языка, процессия пошла медленнее. Шедший впереди арендатор первым замедлил ход, задавая темп остальным. Уже нельзя было идти рядом, даже по двое, и юноши шли впереди и подавали руку девушкам, чтобы помочь тем перешагивать через камни и взбираться по уступам, как ступени выраставшим поперек дороги. Жозеф и Викторин и тут держались чуть позади: она слезла с мула, но по-прежнему пользовалась его силой, потому что Жозеф одной рукой держался за хвост животного, а другой тянул Викторин. Она была ленива, а их путь, путь наверх, был длинным.

Они проделали долгий путь, долгий путь по горам; сначала шли по траве, усеянной цветами, большими пятнами цветов; потом среди сосен, по ковру из хвои, покрытому круглыми шитыми золотом пятнами; луга, лес, солнце, солнце и тень; потом длинное ущелье и тень, только тень; потом началось каменистое нагорье, осыпи и снова показалось солнце; — и там, наверху, было видно, как вьется по громадному серому склону длинная цепочка людей, которая снизу смотрится совсем маленькой; цепочка, которая совсем не движется. Если ненадолго отвести от нее взгляд, а потом посмотреть снова, то покажется, что она стоит на месте: но если прислушаться, ухо уловит едва различимый шум, похожий на журчанье ручейка на перекате или на шорох листьев на живой изгороди, которые колышет легкий ветерок…

Это был хороший денек. Все мужчины, поднявшиеся наверх, согласились, что трава хороша. Они нашли, что пастбище богато травой, чему в этот год способствовало необычно жаркое солнце, что было большой удачей, потому что со всех склонов, окружавших пастбище, стекала вода.

Воды хватало, хватало и вина, привезенного в двух бочонках на муле с провизией. Сначала все немного отдохнули, поели, попили, а коровы тотчас же стали щипать траву; потом мужчины группками пошли посмотреть, как отремонтировали сыроварню и комнату для ночлега; потом осмотрели укрытие для скота, укрытие, где скот будет спасаться от непогоды; все было сделано, как надо; придраться было не к чему, это снова была крепкая хорошая хижина, очень хорошая; потом одни пошли осматривать пастбище, а другие принялись разгружать мулов и раскладывать по местам инвентарь.

Парни и девушки сидели группами на траве; еще выпили, потом начали танцевать. Танцевали, пили между танцами; парни и девушки танцевали и пили, мужчины просто пили. Жозеф и Викторин тоже пили и танцевали, все танцы танцевали вместе. Пили и танцевали дольше, чем надо, забыв о благоразумии. И не заметили, как большое круглое солнце закатилось за гору, а маленькая стрелка часов подползла к пяти; маленькая стрелка давно показывала пять, а никто так и не вытащил часы из кармана, чтобы на них взглянуть. Поэтому пришлось спешить. Жозеф проводил Викторин до первого поворота дороги; там он сел, следя за ней глазами, а она торопилась спуститься, поднимая к нему лицо на каждом витке.

Она тоже искала его глазами: каждый раз ему приходилось опускать глаза немного ниже, а ей поднимать голову все выше.

Она спускалась, а он все сидел, она сбегала вниз, потом останавливалась, поворачивалась к нему и махала платком.

Она становилась все меньше и меньше, а потом дошла до места, где дорога становится прямой и устремляется вниз по склону; там он увидел ее еще раз, и больше не видел.

Там он увидел ее в последний раз; там она в последний раз обернулась; а потом ее стало видно только до пояса, потом остались только плечи; потом поднятая рука и голова, а потом одна ладонь.

А потом и ладонь превратилась в маленькое белое пятнышко…

Напрасно он продолжал смотреть: там, где только что была она, ничего больше не было. Как это так?

Он сидел неподвижно и думал: «Где она?». Как будто, исчезнув из виду, она исчезла и из жизни тоже.

Он не мог удержаться и все искал ее глазами, высматривал внизу, под собой; но видел только, как подступает тьма, одна только тьма виднелась там, где только что была она, серая полоска над пустотой. Потому что ее больше не было, ничего больше не было. Все было пусто, пустынно, холодно и тихо.

Высоко вверху еще кружили на фоне отвесных скал несколько ворон, собираясь забиться на ночь в расселины, где они свили себе гнезда; наверное, они кричали, но кричали недостаточно громко для того, чтобы их крики могли долететь до того места, где он стоял, долететь до нас. Слышен был только шум воды — но он не в счет, а вокруг Жозефа была одна глубокая тишина, глубокая пустота. И Жозеф, наконец, поднялся, потому что замерз.

Он шел широким шагом, застегнул куртку, а пастбище вокруг него сжималось, исчезало в темноте. Видны были только окружавшие его скалы, окружавшие его скалы, покрытые черными пятнами.

Жозеф не хотел оборачиваться назад, но все равно оборачивался, а потом переводил взгляд на горные склоны. Было по-прежнему тихо, а потом упал камень.

И еще один камень сорвался, скатился с ледника. Тогда Жозеф поднял голову и увидел ледник прямо перед собой, розовый ледник на вершине, и этот розовый свет погас в тот самый момент, когда Жозеф взглянул на него.

Когда Жозеф поднял голову, розовый свет погас на леднике, и ледник стал тусклым, совсем тусклым, и казалось, что он движется вам навстречу.

Казалось, он движется вам навстречу, мрачный, тусклый, зеленоватый; Жозеф больше не решался на него смотреть, пошел быстрее, низко опустив голову; к счастью вскоре показался свет, добрый желтый свет очага возник перед ним в дверном проеме; и Жозеф шел вперед, не сводя глаз с огня.

V

Люди на горе тотчас же зажили той жизнью, которую собирались вести ближайшие три месяца.

Утром — еще до пяти — доили коров; это они делали все вместе. Потом хозяин с племянником разводили огонь под большим медным котлом, подвешенным на подвижном кронштейне, а Жозеф, Ромен и мальчишка втроем уходили со стадом, погоняя животных длинными палками.

Хозяин с племянником оставались в хижине и занимались хозяйством, а эти трое уходили с коровами, потому что коровам нельзя давать пастись там, где им вздумается, на их собственное усмотрение; надо каждый день менять место, чтобы использовать всю имеющуюся траву. Так и повелось: двое оставались в доме, трое уходили со стадом; а Бартелеми с Клу находили себе дело рядом с хижиной. В то утро Бартелеми сновал взад-вперед с тачкой, а Клу, взяв инструмент, расположился чуть ниже по склону. Там было место, где стекавшая со скалы вода застаивалась на лугу и портила траву; надо было прокопать ей путь, чтобы она уходила вниз, туда, где ее не хватало. В горах очень много мелких дел; более, чем достаточно для того, чтобы занять вас в течение всего дня, если, конечно, делать все как следует; но Клу не делал ничего. Небольшой пригорок скрывал его от посторонних глаз, поэтому он спокойно сел, раскурил трубку и стал пристально вглядываться в скалы напротив, пробегая их взглядом от одного края до другого в поисках тайных сокровищ, которые там, без сомнения, были. Но сначала надо было понять, где их искать. Так он сидел и смотрел, сидел и смотрел, пока Бартелеми суетился подле хижины, а хозяин с племянником варили сыр.

Прошло немного времени. Это случилось чуть позже, правда, хозяин с племянником все еще стояли возле очага. Они все еще стояли у котла, как вдруг им показалось, что в комнате стало меньше света, словно кто-то стоял в дверном проеме; в дверном проеме и в самом деле кто-то стоял, но они даже не обернулись.

Услышав голос у себя за спиной они поняли, что это Бартелеми, они узнали Бартелеми по голосу.

Он спросил:

— Вы ничего не слышали сегодня ночью?

Хозяин молча продолжал размешивать деревянной лопаткой творожную массу, и, помедлив, ответил:

— Нет.

Было непонятно, к кому обращался Бартелеми, но хозяин ответил, потому что был старшим:

— Нет, не слышали.

Он так и не обернулся, а Бартелеми сказал: «Ну и ладно… Раз вы ничего не слышали…»

Его плечи и бороду освещал дневной свет; а лицо — огонь; он стоял в дверном проеме и говорил:

— Просто в тот раз все именно так и началось… Поэтому я подумал, не слышали ли вы, как кто-то ходил этой ночью, потому что в тот раз мы слышали, как кто-то ходил, но вы ничего не слышали, может, мне показалось…

Он тихо бормотал все это себе в бороду, но терпение мастера иссякло, и он спросил, обернувшись к Бартелеми:

— У вас же есть эта ваша записка?

— Есть.

— И вы сами говорили, что с этой бумажкой вам ничего не грозит?

— Мне — нет.

— Ну, так оставьте нас в покое…

Хозяин говорил раздраженно, потому что ему надо было следить за котлом, что было делом тонким и требующим внимания:

— Мы как-нибудь сами разберемся.

Он пожал плечами; Бартелеми не стал настаивать и вернулся к своей тачке; время шло своим чередом, и солнце уже добралось до середины той полоски неба, которая только и была видна над узким коридором ущелья, в котором мы должны были провести три месяца, не видя никого, не видя ничего, кроме солнца, проходящего каждый день над нами по одному и тому же пути, по прямой линии, словно по канату.

Этот первый день оказался коротким, потому что солнце быстро от нас спряталось. Еще не было пяти, когда мы увидели, как что-то набросилось на него, стало вгрызаться в него снизу. В тот день это был рог, венчавший один из хребтов; этот рог вонзился в нижнюю часть солнечного диска, как клин, которым раскалывают деревянный чурбан.

Солнце действительно разрубили пополам, от нижнего края и до верхнего; и эти половины там, наверху, расходились друг от друга все дальше, а потом упали вниз, каждая в свою сторону, и покатились прямо на вас. В небе остались висеть две большие темно-красные головешки, быстро уменьшавшиеся в размерах. А потом рог и удерживающий его откос стали наклоняться, наклоняться все ниже и сбросили с себя свою тень, словно одежду. Солнца больше не было. Осталась только большая тень, лежавшая на нас; потом мы увидели, как она побежала позади нас, быстро взбираясь сначала по травянистым склонам, потом, чуть замедлив свой бег, по первым скалам; а в это время все вокруг меняло свой вид, меняло цвет, и даже погода изменилась.

В один миг вы переместились из одного времени года в другое, из середины лета в конец осени, переместились внезапно, без подготовки, едва только день сменился ночью. День здесь заканчивается, когда заходит солнце: вот почему дни здесь такие короткие.

Жозеф и Ромен стали собираться идти за стадом.

Никто не знал, где Клу, никто никогда не знал, где он. Старый Бартелеми все еще сновал туда-сюда со своей тачкой.

Хозяин с племянником присели у сухой каменной стены хижины, еще хранившей солнечное тепло, которое грело спину, потому что стена была теплой, как протопленная печь.

Они сидели и ждали возвращения стада и встали, когда все пришли, потому что надо было снова доить коров, чем и занялись все семеро. Теперь казалось, что ночь не наступит никогда, потому что вокруг вас царил неизменный полумрак, освещенный розовыми лампами, горящими на снегах, на самых высоких пиках, на самой вершине ледника.

Подоили, закончили доить, а лампы все еще горели там, наверху.

Ромен уже начал варить суп, а они все горели и горели.

Прошло еще немного времени прежде, чем первая лампа начала бледнеть, и, наконец, погасла; угли покраснели и покрылись тонким слоем серой золы, сквозь которую пытались еще светить, но не могли; тогда мужчины вернулись в дом, один за другим, шаркая ногами, вошли в хижину и закрыли за собой дверь.

Все случилось чуть позже, у огня: они ведь все сидели вокруг огня. Они сидели кружком. Рядом с хозяином сидел его племянник, потом Жозеф, дальше Бартелеми. Бартелеми сидел лицом к дальней стене, а стена эта была не такой, как стены в обычных домах, сделанные руками человека из поставленных друг на друга камней: это был горный склон, то есть творение природы, не человеческое творение, но Божье. Это было основание большого горного хребта, основание природной стены из природного камня; на ней видны были большие влажные пятна, блестевшие в свете очага. Была эта стена; напротив стены — освещенное огнем лицо Бартелеми. По лицу скользили тени, потому что огонь то разгорался, то угасал, пламя описывало круги и заставляло двигаться и меняться местами предметы в комнате. Морщинистое лицо, лицо цвета копченой свиной кожи; борода, похожая на пучок сухой травы, в ширину была больше, чем в длину, маленький нос, рот, который никто никогда не видел (но место которого можно было определить по направлению мундштука трубки, воткнутого куда-то под усы). Бартелеми сидел лицом к стене, положив руки на колени и наклонив голову вперед, он сидел между Жозефом и Роменом, справа от которого сидели Клу и мальчишка, а хозяин с племянником сидели слева. Бартелеми сидел лицом к стене, и когда они смотрели на Бартелеми, то видели, как двигается его пышная борода, но он ничего не говорил. Остальные тоже молчали, потому что наступил момент, когда, набив после еды трубку, дают желудку время выполнить свою работу. Снаружи было совсем темно, и может быть, светили звезды, а может, их и не было, кто знает? Стояла тишина. Напрасно они прислушивались — они ничего не могли услышать, потому что все вокруг было так, как в начале мира, прежде еще, чем появились люди; или так, как будет в конце мира, когда людей уберут с лица земли: нигде нет никакого движения и нет никого; только воздух, камень и вода: то, что не чувствует, то, что не думает, то, что не говорит. Они прислушивались и ждали, но ничего не происходило; это была тихая ночь без ветра; послушали еще, но ничего не случилось. И треск огня в хижине, звук передвигаемой ноги, покашливания и плевки — по контрасту — казались им шумом. И тихий голос Бартелеми показался им неожиданно громким: «Да, да», — а потом Бартелеми снова покачал головой и пробормотал себе в бороду: «Да, да», — словно продолжая свой внутренний разговор с самим собою. Мужчины повернулись в его сторону. Тогда он еще раз качнул головой, выставил вперед руки и бороду, а хозяин спросил:

— Ну, что там еще? Вас это все еще беспокоит?

Голос хозяина прозвучал неожиданно, он напугал, но в то же время и успокоил. Он вернул в хижину жизнь. Все зашевелились, переменили позу, задвигали коленями, локтями, руками, нарушив неподвижность своих тел; огонь стал гореть ярче, и пламя снова осветило их, а на земляном полу рядом с предметами бежали их тени, и показалось, что лицо Бартелеми выдвинулось вперед.

Он сказал:

— Я там был.

Его лицо увеличилось, и весь он словно вырос, но вдруг подался назад.

Круг света уменьшился, почти совсем исчез, а тени вернулись в предметы, которые их отбрасывали: осталась только темнота, и голос в темноте:

— Да… Я там был.

Хозяин рассмеялся:

— Ну же, Бартелеми, давайте, вперед; увидите, вам полегчает. Вы ведь давно носитесь с вашей историей.

При этих словах он вытащил из кучи хвороста ветку и бросил ее в огонь, а разговор продолжился, когда толстая сосновая ветка с иголками занялась пламенем, так что Бартелеми снова выдвинулся вперед, и все увидели, что его рот движется все заметнее и все быстрее:

— Вы мне не верите, я ж вижу… Мне все равно, ведь это правда… И потом, я там был, — продолжал он. — Тогда все было, как сейчас, нас было семеро, как теперь, и Шамозон старший был, помните его? Нет, вы не можете его помнить, слишком молоды. А он был мужчина сильный, шести футов ростом, таких теперь не делают…

Бартелеми затянулся своей трубкой, особой трубкой с крышкой в дырочку, и голубые дымки, поднимавшиеся из каждой дырочки, переплетаясь в воздухе, словно нити, соединялись в одну толстую струю:

— Все началось с пустяка, с занозы в пальце…, — сказал Бартелеми. — Он от нее умер.

Бартелеми посмотрел на каждого по очереди, и повторил:

— Он от нее умер…

И еще раз:

— Умер…

Теперь он отодвинулся в тень, подался назад, словно желая сохранить тайну; но все равно продолжил свой рассказ:

— Мы даже не успели спустить его вниз, потому что он весь распух, почернел и распух… Он сгнил прежде, чем умер.

Ему не ответили, нечего было отвечать. Бартелеми продолжал:

— Это был первый. Вторым стал хозяин. Он сидел как раз на том же месте, что и вы сейчас, хозяин; мы сидели тогда, как сидим сегодня, только нас оставалось шестеро; а я тогда им сказал: «Я слышал, как кто-то снова ходил ночью по крыше, это плохо кончится…» Они рассмеялись, вот точно как вы сейчас. Я сказал: «Часа в два ночи, меня что-то разбудило…» Они ответили: «А нас нет…». Я сказал: «Тем хуже для вас!» А хозяин собирался на следующий день на охоту; я думал, что ему лучше не ходить, я так ему и сказал, но он и слушать не захотел. Ну вот, назавтра его нашли мертвым среди скал. Пришлось обернуть ему голову простыней, потому что мозги вытекли наружу… Умер…

Теперь Бартелеми говорил, не умолкая, говорил короткими фразами, выскакивающими откуда-то из недр его густой бороды:

— Пришлось спускать его в деревню на носилках, а нас осталось трое. Нас в хижине оставалось только трое; и я сказал: «Надо запереть дверь», — но замка не было. Не было замка, вот как сейчас, ни замка, ни ключа, ни засова. Я сказал: «Надо привязать ее веревкой». Я пошел за веревкой, но двое остальных поднялись, потому что разозлились, почему они разозлились, не знаю, но они разозлились. Они сказали мне: «Не надо!» Я сказал: «Как хотите». Но это был последний вечер, что мы провели здесь тогда; очень скоро они увидели, кто был прав. Им надо было меня послушаться. Они сели на нары, потом легли, повернувшись к стене, закрыв голову одеялом; они стали совсем маленькими, свернулись калачиком под одеялом на набитых соломой матрасах; а я слушал. По крыше кто-то ходил. Я спросил: «Ну, что, иду за веревкой?» Но в этот момент кто-то спрыгнул с крыши. Я подбежал к двери в тот самый момент, когда этот кто-то собрался войти. Я едва успел подпереть открывающуюся дверь плечом, а потом прижал ее снизу ногой, и мне пришлось стоять так до утра, я один держал ее до самого утра; а утром все снова было спокойно, но никакие сокровища мира не могли заставить нас остаться здесь хоть на час. В тот же день мы со всем стадом спустились вниз. А немного погодя умерли и двое других…

Он снова подался веред; он сказал:

— Умерли. На следующий год мы не стали подниматься, ни через год, ни через два года, ни через двадцать лет, вы уже знаете, двадцать лет вот до этого самого года. Со временем в это перестали верить, но я там был, я сам там был, и я говорю правду… Да… Да…

Он снова начал что-то бормотать себе под нос, качая головой; слов слышно не было, и снова воцарилось молчание.

Время от времени снаружи доносился какой-то тихий звук: по крыше катился камешек, капала вода.

Мастер спросил у Бартелеми:

— Так почему же вы пошли в этом году?

— Теперь у меня есть записка.

Он засунул руку под рубаху. История с запиской принесла всем облегчение, потому что рассмешила и помогла забыть первую часть рассказа старика. Мастер спросил:

— А кто вам ее дал?

— Соже…

Мастер спросил:

— А кто это?

— Вы его тоже не знаете, потому он уже тогда был очень стар, но лучше всех во всем этом разбирался; он был человеком мудрым и ученым, много чего прочел в своих книгах, и он мне сказал: «С этой запиской тебе бояться нечего; только обмакни ее три раза прежде, чем идти в горы…»

Он встал и, вставая, произнес:

— Три раза в чашу со святой водой в церкви святого Маврикия, что на Озере. В первое воскресенье после дня святого Маврикия. Я так и сделал.

Бартелеми встал, а мастер спросил:

— А может быть, эта записка нам тоже поможет?

Но старик его уже не слушал, он повернулся ко всем спиной; в последний раз огонь осветил его спину, и он шагнул в темноту; они видели, как он прошел в низкую дверь, ведущую в комнату, где все спали, потом зашуршала солома, и все стихло.

А они еще немного посидели у огня. Они смеялись. Никто не помнил, говорил ли что-нибудь Клу.

Помнили только, что они тогда сидели у огня дольше, чем обычно.

В комнате, где они спали, на гвозде висел ветрозащитный фонарь.

Они спали на трех широких сосновых помостах, занимавших три стороны комнаты, а в четвертой стене было прорублено окно; три широких помоста, одна сторона которых была вмурована в стену, а противоположную подпирали толстые деревянные ножки. Они легли. Последний задул фонарь.

Должно быть, прошло много времени. Вдруг Жозеф услышал, что кто-то что-то говорит. Говорил мальчишка.

Встала луна и через маленькое окошко осветила нары, находившиеся в левой части комнаты; Жозеф увидел, что старик Бартелеми сидит на краю койки и шевелит бородой; может быть, он молился.

Рядом с ним, лицом к стене, повернувшись ко всем спиной, лежал Клу и притворялся спящим.

Жозеф лежал в темноте, поэтому не мог видеть мальчика, но чувствовал, как тот дрожит: «Пожалуйста, можно мне к вам? — говорил мальчик, — я боюсь».

— Чего боишься?

А мальчик твердил:

— Боюсь, боюсь.

Он дрожал, а Бартелеми, по-прежнему сидевший на краю кровати, казалось, ничего не замечал. Тогда Жозеф сказал:

— Ладно, иди, места хватит.

Он уложил мальчишку рядом с собой и, должно быть, снова заснул. Когда Жозеф проснулся, луны уже не было, но он чувствовал, как дрожит прижавшийся к нему мальчик.

VI

А в это самое время жизнь внизу текла себе потихоньку и текла своим чередом. Через несколько дней старик Мюнье взял сани и отправился в лес за хворостом.

Сани — это то, чем пользуются в деревнях, потому что дороги там такие, что ни одна машина и вообще ни одно транспортное средство на колесах проехать по ним не может. Чтобы чем-то заменить колеса, придумали сани с широкими полозьями, которые делали из толстых грубо оструганных деревяшек, соединяя их между собой не гвоздями, а ивовыми прутьями, придававшими креплению гибкость. Вот такими и были сани Мюнье, в которые он запряг свою корову.

Он уже спускался вниз с запасом хвороста и как раз добрался до вершины пригорка, с которого крутая тропа спускалась прямо на дорогу, ведущую к Сасснейр.

Корова с трудом волокла груженые сани, и Мюнье, чтобы ей помочь, шел впереди и тянул ее за узду; а потом корова присела на задние ноги, уперлась, стараясь удержаться на склоне, а Мюнье продолжал изо всех сил тянуть ее вперед, ухватившись за повод обеими руками…

Оглобли саней выдвинулись вперед, царапая бока животного, передок саней вздыбился вверх так, что стало видно их дно, потом вся эта тяжесть обрушилась корове на круп, и она заскользила вниз, оставляя за собой две блестящих полосы и стирая копытами камни в пыль, которая клубилась вокруг полозьев так, что казалось, что сани задымились.

К счастью и на этих склонах встречаются плоские участки, и на этих склонах есть, где перевести дух. Одной такой площадкой и воспользовался Мюнье, чтобы дать передохнуть животине и отдышаться самому.

Все, о чем пойдет речь дальше, случилось, когда Мюнье стоял на этой площадке. Он стоял и смотрел на дорогу, ведущую на гору.

Мюнье очень удивился, когда увидел, что по этой дороге кто-то идет, его удивил и рост человека и, главное, способ, которым он передвигался, потому что этот кто-то двигался головой вперед, то бежал, то останавливался, делал два-три шага и останавливался снова.

Мюнье недоуменно смотрел на бегущего, Мюнье, который голосовал против на собрании коммуны, никак не мог понять, в чем дело; а потом он подумал: «Не может быть?!». Присмотрелся: «Да, это он». Посмотрел еще: «Что это с ним?», и потянул за узду корову, в зад которой снова всем своим весом уперлись сани.

Да, это бежал мальчишка. На нем был воскресный костюм, а повседневное платье болталось в маленьком холщовом мешке за спиной. Он выставил голову вперед и смотрел себе под ноги так, что не было видно его лица. Мюнье перегородил санями дорогу, и мальчишке пришлось-таки остановиться. Головы он так и не поднял и продолжал прятать лицо в сгибе локтя. Его черная фетровая шапочка окрасилась в красный цвет. Мюнье заговорил с ним, спросил: «Откуда ты?», но мальчишка молчал, закрыв лицо.

— Ты откуда? — снова спросил Мюнье.

Тогда, не поднимая головы, мальчик махнул рукой в сторону горы, и плечи его под слишком большой для него курткой задрожали, несмотря на стоявшую жару.

— Почему ты спустился? — продолжал расспрашивать Мюнье.

Но мальчишка задрожал еще сильнее. Теперь он дрожал всем телом: дрожали руки в рукавах, дрожали ноги в штанинах брюк, доходивших ему до колена, на котором красовалась огромная шишка, ноги в брюках еще не вполне мужских, но уже и не детских, то ли слишком длинных, то ли слишком коротких, это как посмотреть.

— Там что-то не так?

Эрнест кивнул.

— Ага! Что-то не так; а что не так?

— Я бо… Я боялся…

— Чего боялся?

— Кто-то ходил.

— Что?

— Кто-то… ходил…

— Что?

— Тогда хозяин сказал: «Поди прочь!»

А потом:

— Мне холодно… У меня голова болит…

— Пошли, — сказал Мюнье, — спустимся вместе.

Ничего не ответив, Эрнест зашагал рядом с Мюнье, а корова потянула воз, однако дорога теперь была хорошая, так что заниматься ею больше не было необходимости; теперь Мюнье был занят другим, он расспрашивал Эрнеста.

На лужайках вдоль дороги мужчины косили траву; они выпрямились, скрестив руки, оперлись на косы.

Вдали показалась деревня, но Мюнье уже собрал всех, кого встретил по дороге, и по улице к дому Эрнеста шла толпа, к которой присоединялись все новые и новые люди. Кто-то побежал вперед предупредить мать мальчика…

Этим вечером Викторин писала, а времени было уже часов десять; она сидела в своей спальне и писала письмо Жозефу, когда услышала на улице шум.

Она встала открыть окно. На верхнем конце улицы какая-то женщина вышла из дома, а остальные стояли на крылечках у дверей.

Викторин узнала мать маленького Эрнеста; мать маленького Эрнеста сказала:

— Не понимаю, что это с ним; он все время дрожит…

На крылечках лежали полосы света, выбивавшиеся из полуоткрытых дверей; женщины наклонялись и что-то говорили, а снизу отвечали:

— Конечно, я все перепробовала…. Я давала ему пить горячий чай, почти кипяток, подкладывала бутылки с горячей водой… Все без толку, что еще можно сделать?..

— Подождите…

Женщины спустились по ступенькам и присоединились к матери Эрнеста.

Надо сказать, что этим вечером Викторин ни о чем таком не подумала; закрыв окно, она продолжила писать. Ромен с мулом должен был спуститься в ближайшую субботу. Для нее, таким образом, самым важным делом было письмо, которое она хотела с ним передать. До субботы ничего особенного в деревне не произошло; письмо Викторин было готово уже дня два или три назад, это было длинное письмо, в котором она оставила свободное местечко, надеясь заполнить его в последний момент.

В субботу в половине восьмого она уже была в лавке. Увидев ее, Ромайе, стоявший за стойкой, весело рассмеялся.

— Эй, ты уже встала!

Он смеялся в свою черную бороду, засунув руки в карманы, стоя перед штабелями мыла и рулонов ткани, заполнявшими полки позади него.

— Послушай, — сказал Ромайе, — они никак не могут появиться здесь раньше десяти…

Он говорил о Ромене и о муле, потому что она уже начала волноваться; он говорил о Ромене и о муле во множественном числе, потому что они должны были прийти вместе:

— Приходи после десяти… Или ты хочешь его здесь подождать?..

Теперь он говорил только о Ромене.

— Вот стул, сядь вон туда…

Но она слишком волновалась, чтобы ждать. Она приходила в десять, в половине одиннадцатого, в одиннадцать, в половине двенадцатого, в полдень: Ромена не было.

Нет, ничего страшного с ним не произошло, просто он стащил у отца старое охотничье ружье и спрятал его, когда поднимался на пастбище, под сухой листвой недалеко от дороги, рассчитывая забрать его, если представится случай; и случай представился… Ромен осторожничал и собирался использовать ружье только на обратном пути, но соблазн был слишком велик, и он потерял на спуске около трех часов, потому что в лесу встречались белки, а иногда и зайцы, если зайцев не было, оставались белки, сойки, голуби. Он привязал осла за уздечку к стволу лиственницы: «Ты останешься здесь», пошел порыться в сухой листве в расселине, где лежало ружье, пороховница, дробь и патроны в жестяной коробке: это было старое курковое ружье, но для него это не имело значения; потом он бесшумно заскользил от одного дерева к другому, поднимая голову вверх, глядя в уходящие ввысь колодцы, в колодцы, уходящее ввысь между стволами деревьев и закрытые сверху воздушной крышкой, красивой крышкой из голубого воздуха.

Ромен целился, стрелял, промахивался.

Из ружейного ствола вырывался второй ствол, ствол дыма, а приклад ударял стрелявшему в плечо; потом Ромен поднимал ружье и ждал, что белка упадет, но белка все не падала.

Но тут начинала кричать сойка, и Ромен бросался за сойкой.

Так уж он был устроен, такова была его натура, и, уступая ей, он бегал среди стволов и по каменным осыпям, спускаясь и подымаясь по крутым склонам, устланным скользкими иголками, и по каменистым уступам; в конце концов, он очутился там, где уже не было деревьев, в месте, с которого он мог видеть верхушки елей, росших ниже по склону, на эти верхушки сели голуби; он выстрелил по голубям, голуби испугались и полетели прямо, на другой склон ущелья, за несколько секунд совершив путь, на который человеку понадобится несколько часов. Бедный Ромен, ему придется спуститься, а потом подняться, преодолев тысячи мелких препятствий, тогда как они могут просто лететь по своей дороге, прекрасной ровной воздушной дороге…

Ромен бегал за голубями и за сойками, не раз рискуя сломать себе шею; было уже за полдень, а мул все ждал его у тропы. Короче, в лавке Ромен появился только после двух.

В ответ на все вопросы он рассказывал историю, которую сочинил по пути, на что времени у него было достаточно: «Да вот, телка убежала, пришлось ловить». Потом ему захотелось поесть и выпить, особенно выпить.

Он ел и пил; а она пришла туда первой (в шестой или седьмой уж раз); увидев Ромена, спокойно сидящего за столом с бутылкой, она от радости изменилась в лице; от радости кровь сначала прилила к сердцу, а оно вытолкнуло ее вверх, отчего у девушки налились вены на шее и начали гореть уши.

Она подошла прямо к Ромену:

— Господи, Ромен, что случилось?

А он:

— Да ничего.

И в который уж раз принялся рассказывать свою историю:

— Убежала телка, мы побежали за ней, поэтому и задержались.

Он опорожнил стакан, а ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Она спросила:

— У тебя для меня что-нибудь есть?

Она, наконец, вспомнила о письме, которое Ромен должен был ей принести, а он, разумеется, о нем совсем позабыл; он полез в карман куртки и протянул письмо Викторин, которая выбежала из лавки как раз тогда, когда туда вошел Староста…

Староста тоже стал расспрашивать Ромена; он был доволен, что ничего страшного не произошло.

— Так я и знал, — говорил Староста. — Это вроде истории с мальчишкой…

— Ах, да! — сказал Ромен, имея в виду мальчишку, — что вы хотите? Ему было скучно… Он все время плакал; хозяин сказал ему: «Если хочешь плакать, иди домой…» Плевать!

Староста заплатил за выпивку Ромена:

— Я сразу понял, что Мюнье раздул это дело, чтобы навредить мне; и я не против, чтобы твой рассказ послушали все.

Многие из тех, кто был на стороне Мюнье, пришли, как бы невзначай, узнать новости; другие зашли просто из любопытства; лавка была так набита, что многим пришлось остаться снаружи; в глубине пивного зала сидел Ромен и пил, снова пил и снова рассказывал; а она быстро заполняла оставшееся свободным местечко: «Я очень счастлива, потому что очень волновалась после того, как вы ушли, но ты пишешь, что у вас наверху все в порядке, и я тебе верю. Я тут пишу, что у нас тоже все хорошо, прощай. У меня осталось время только на то, чтобы запечатать письмо, спасибо тебе за твое, но когда ты сам придешь? Ты ведь постараешься, правда? Приходи через неделю, а потом я сама поднимусь к тебе…»

Она никак могла остановиться, но на листке было совсем мало места, и она начала писать сверху: «Я тебя люблю, целую крепко…»

Ромен двинулся в обратный путь только около шести; и если бы он имел голову на плечах, ничего бы не случилось, и он мог бы успеть миновать опасные участки еще до наступления темноты; но именно головы на плечах у него уже не было.

Едва он дошел до леса, как воспоминание о бессмысленной утренней охоте вернулось в его отуманенный винными парами мозг, и он почувствовал себя униженным; он снова привязал мула к дереву, сказав ему, как и в тот раз: «Жди здесь»; потом снова взялся за ружье, хотя в двадцати шагах уже ничего и видно не было…

По крайней мере, только так можно разумно объяснить все, что случилось потом, потому что сам Ромен вернулся в деревню незадолго до полуночи, и никто никогда не узнал, что там произошло на самом деле. Около полуночи кто-то окликнул Старосту с улицы. Староста, мирно спавший рядом с женой, тотчас же проснулся. Это Ромен звал Старосту, стоя у него под окном: «Эй, там, наверху!» — кричал он во все горло, потому что винные пары еще не улетучились, а они, винные пары, не располагают к осторожности.

— Что там еще? — спросил Староста.

— Мул со скалы сорвался…

— Что?

И чуть тише:

— Заходи скорее… Я открою…

Но Ромен продолжал кричать:

— В ущелье, говорю… На него камень упал.

Староста в одной рубахе бросился открывать дверь; но бежал он недостаточно быстро, так что соседи успели все услышать, и Ромен успел всем рассказать о своем приключении:

— Да, камень, и он сорвался не сам… Уж очень хорошо было выбрано место.

Старосте пришлось выйти, схватить Ромена за плечо, втолкнуть в кухню и запереть дверь на ключ; а потом он запер на ключ дверь спальни, потому что его жена встала, оделась и тоже захотела послушать; представляете, он запер жену в спальне.

— Молчи, несчастный!… Говори тише. Ты же знаешь, у меня полно врагов.

Но что делать, если о несчастье стало известно всем? — Только идти посмотреть…

Все произошло в одном из тех мест, где скалы нависают над тропой.

Они пошли большой группой, взяв с собой фонари, веревки и крючья, и каждый фонарь отбрасывал круглое пятно на камни впереди и на землю сзади, как тогда, когда такой же отряд двигался на разведку в горы. Но они ничего не нашли. Они не нашли ни мула, ни поклажи, не нашли ничего даже утром, когда одного из них спустили на веревке в ущелье.

Смельчака обвязали веревкой под мышками; он говорил: «Обождите… Так хорошо… Готовы?… Ну, давайте…», — и его опустили на несколько метров вниз. Потом еще на несколько метров, потом еще, от одного выступа скалы к другому, пока он не добрался до последнего, нависавшего прямо над рекой; оттуда он все видел, то есть, не увидел ничего.

Внизу не было ничего, кроме зеленой воды, воды скользкой и глубокой, мертвой воды, от одного вида которой становится холодно; она медленно вращалась в складках скал, вздымаясь и пузырясь, словно варево в закипающем котелке.

Человек на конце веревки смотрел вниз, а сверху кричали: «Видишь что-нибудь?» — «Нет, ничего». — «Можешь спуститься пониже?» — «Не могу!» В конце концов, его подняли обратно.

Тогда Староста сказал Ромену:

— Не стоит поднимать шума. Возьми моего мула. Потом разберемся… Проведем расследование, узнаем, кто виноват. А сейчас поторопись: они там, наверное, волнуются…

VII

Ромен не торопясь шел в гору. Стояло воскресное утро, и ружье на этот раз осталось лежать в тайнике. За собой Ромен вел мула Старосты, груженного провизией: солью, хлебом, кукурузой и сыром, — купленными на деньги Старосты. Медленно поднимаясь вверх, он воображал, как предстанет перед судьей и будет сидеть, опустив голову, в зале суда за черным сосновым столом, он представлял себе все это, бредя среди каменных осыпей, ведь он уже поднялся высоко, до самых каменных осыпей. Да и прием, который, как он думал, ждал его наверху, не внушал ни малейшего желания ускорить шаг.

Но все пошло совсем не так, как он думал. До пастбища он добрался вскоре после полудня. Он медленно поднимался на плато. Сначала над его краем показалась голова в шляпе, Ромен взглянул вперед, взглянул и увидел, что возле хижины никого не было, никого не было и вокруг нее.

Вслед за головой Ромена показалась голова мула, а сам Ромен был уже виден во весь рост; дверь хижины была открыта настежь, но на пороге по-прежнему никто не появился, никто не появился и перед дверью, да и на пастбище тоже никого не было.

Ромен продолжал идти вперед. Он шел и шел, и только когда до хижины оставалось не больше сотни метров, увидел, как из загона для скота выбежал Жозеф с ведром, наполнил его водой из родника и бегом вернулся обратно, не повернув головы в сторону пришедших.

Больше никто не появился. Ромен поднялся еще выше. Перед последним подъемом тропа делала поворот и устремлялась вверх, так что идущий по ней оказывался прямо напротив двери хижины; и только тогда Ромен увидел в загоне для скота хозяина, Жозефа, племянника хозяина, и Бартелеми, увидел их всех вместе. Они были все вместе в загоне и по очереди наклонялись над чем-то, чего Ромен видеть не мог, а вместе с ними в загоне, против обыкновения, оставалось несколько коров.

Ромен начал понимать, он уже сам почти все понял, но тут хозяин сделал шаг в сторону и Ромен увидел стоявшее на земле ведро; Жозеф придерживал ведро, а хозяин взялся за коровью ногу, и теперь Ромен понял все…

— Зараза!

Слово внезапно отпечаталось в мозгу Ромена, он мысленно прочел его и остановился, как вкопанный, как раз в тот момент, когда хозяин, наконец, заметил его и крикнул: «Стой!». Хозяин стоял, нагнувшись, только голову повернул.

— Стой, где стоишь… Не двигайся… Оставь мула…

Кажется, он даже не заметил, что это не его мул, что его мула подменили (размер, окрас — все было другим), а остальные только рассеянно подняли головы и снова их опустили.

— Ты сейчас же пойдешь обратно вниз и скажешь… Скажешь, чтобы сюда поднялся Пон. Предупреди всех, чтобы никто сюда не приходил прежде, чем придет Пон… Какое горе!.. Если это она…. Но пусть Пон посмотрит; иди, иди скорей…

Он повернул к Ромену осунувшееся лицо и добавил, качая головой:

— Мы будем ждать его завтра утром.

Однако Ромен его не услышал, потому что уже отправился в обратный путь, он шел по этой дороге в пятый или в шестой раз, но не чувствовал усталости, настолько важна была новость, которую он нес. К тому же, так уж вышло, что это происшествие было ему на руку.

Должно быть, наступил полдень. Небо жило своей жизнью, не обращая на нас никакого внимания. Оставшиеся в хижине люди предприняли еще одну попытку заглянуть в пасть захворавшим животным. Одной рукой они сжимали розовые коровьи носы, а другой старались разжать зубы недовольно мычавшей скотины; а небо в вышине жило своей жизнью. Оно хмурилось, серело, покрывалось маленькими облаками, расположившимися по бокам ложбины на равном расстоянии друг от друга, облака эти, словно ночные колпаки, окутывали вершины и лежали на горных хребтах. Ветра не было совсем. Небо наверху, не торопясь, жило своей жизнью; видно было, как понемногу спускаются вниз белые облака. Оттуда, сверху, хижину уже нельзя было рассмотреть, не было видно ни ее каменной крыши, сливавшейся с окружающими камнями, ни коров, тихо лежавших на траве. Осталось только небо, тихо проходившее мимо нас, потому что для неба, смотрящего вниз с горных высот, мы слишком малы, чтобы обращать на нас внимание, мы слишком малы, чтобы думать о нашем существовании. Облака незаметно скользили по склонам, подобно сухой лавине, несущей снег, похожий на пыль. Маленькие белые облака спускались все ниже, а Жозеф вышел из загона и пошел на пастбище, но кто мог его видеть? Разве до него кому-то было дело? Он пробирался между каменных глыб и был меньше точки: незаметный, неслышимый, никем не увиденный, никем не услышанный; иногда даже несуществующий, исчезавший в узких проходах между утесами. Он шел вдоль реки, по берегам которой лежали огромные куски скал, скатившиеся (и продолжавшие скатываться) со склонов; скалы, похожие на дома, дома без окон и без дверей; между этими домами вились узкие кривые улочки, и все это вместе напомнило ему небольшую деревеньку. Но в этой странной деревне не было ни детей, ни женщин, ни мужчин, ни звуков голосов, ни звуков пилы, ни звуков косы, ни квохтанья кур, ни стука молотка о гвоздь, ни шороха рубанка по доске; глядя вокруг, Жозеф до боли в глазах всматривался в камни, но не видел ничего, кроме камней; и никого, ни движения, ни звука. Только камни и местами немного травы, какие-то кустики и длинные стебли горечавки; только камни и змеящаяся вода, то появляющаяся, то исчезающая и возникающая вновь. Он шел, не очень понимая, куда идет. Он думал: «Я не смогу спуститься, а она не сможет подняться сюда, мы будем разлучены друг с другом, разлучены надолго…»

Он прошел между двумя глыбами камня, вышел из-за них, и рядом с ним снова показалась выгибавшая спину вода: «Одному только Богу известно, как долго мы будем разлучены…»

Он почувствовал себя маленьким и несчастным, отовсюду ему грозила беда, она таилась вокруг него в этих крутых склонах, в нагромождениях камней наверху, в огромных башнях, скалах и ступенчатых уступах, в самом этом враждебном месте, и он подумал: «Зачем я пошел сюда? Она не хотела, чтобы я шел в горы. Если б я ее послушался», и он продолжал идти, сам не зная, куда. «Они видят дальше, чем мы, они умеют предвидеть… Где ты теперь, малышка? Где ты? И почему я тебя не послушался?»

Он шел, низко опустив голову, и мысли эти грустью отдавались в его душе: «Если бы я тебя послушал, мы сегодня были бы вместе, гуляли бы вместе; а теперь возвращались бы домой, потому что ты бы сказала, что собирается дождь».

Он думал: «Где ты? Ты сейчас одна?..» Скоро в деревню придет этот дурень Ромен, я отсюда слышу его голос: «Как, вы еще не знаете? У них там зараза!» Жозеф слышал, как Ромен во всю глотку выкрикивает свою новость. Она хлопочет на кухне; ее отец сидит на скамейке перед домом; она высовывается из окна и спрашивает: «Что он сказал?»

Он хорошо видит ее отсюда, видит, как она высовывается из окна, видит ее старого отца, который сидит на скамейке в воскресном костюме, потом встает и выходит на середину улицы. Оттуда, где он сейчас находится, ему хорошо виден конец улицы, испуганная курица спасается со всех ног, хлопая крыльями, потому что по дороге бежит женщина, поднимается на крыльцо и кричит: «Морис!»; она зовет мужа, он выходит из дома на ее крик:

— Они просили Пона подняться… Это зараза.

— Невероятно!

Он все это видит и ждет, что скажет она. Он ищет ее взглядом, но не находит. Тут перед ним предстала странная картина: как будто перед деревенской скамейкой возник большой камень, и скамейка исчезла. Люди и лица стерлись, стали серыми, размытыми и тусклыми, как застиранное белье; Жозеф понял, что находится в таком месте, где кроме него никого нет; он снова почувствовал, как далек он от нее и от всего, что осталось там, внизу. Он брел среди камней, которых становилось все больше; камни громоздились друг на друга справа и слева от него; а потом что-то впереди заставило его остановиться. Он увидел, что дошел до дальнего конца пастбища; дальше идти было некуда. Оставалось только запрокинуть вверх голову и смотреть.

Там, наверху, глаза могли различить нечто, напоминающее белесый туман, сливавшийся с небом, похожим на влажную землю; потом, чуть ниже, был виден ледник, верхнюю часть которого скрывали облака; верхняя его часть была закрыта облаками, а нижняя была свободна и светилась местами зеленым, местами голубым светом. Повсюду, где еще лежал снег, ледник светился зеленым; а голый лед был такого цвета, какой бывает, когда смотришь сквозь осколок синего стекла. Ледник возвышался над ним и катился вниз, оставаясь неподвижным: тысячеметровый водопад, превратившийся в камень, застывшие водовороты, потоки, кипение, брызги, и спокойные струи, — застывший поток, продолжавший внизу свой бег в виде горной реки, извергавшейся из последней расселины между двух широких белых когтей в черной окантовке.

Ледник преграждал Жозефу путь и возвышался перед ним во всем своем великолепии. Жозеф запрокинул голову вверх, потом опустил и снова поднял. Перед ним высилось нечто невероятное, невозможное и непонятное, ни на что не годное и ничего не рождающее, словно ты стоял на краю жизни, на краю мирозданья, на краю жизни и мирозданья.

Жозеф снова скользнул взглядом вверх, потом вниз: ему казалось, что если он повернется к леднику спиной, тот снова придет в движение и набросится на него сзади. Он не мог идти вперед, но и не смел повернуть назад. Освещение снова изменилось, свет поблек, послышался шум падающих камней. Иногда раздавался скрип, так скрипит сетка кровати, когда на ней ворочается спящий. Потом снова покатились камни, покатились слева от Жозефа, покатились именно тогда, когда он совсем было собрался уйти, но не мог решиться; он не хотел уходить, но в то же время очень этого хотел; как раз тогда и покатились камни.

Он взглянул вверх: может быть, это серна, или какое-нибудь другое животное (в горах иногда можно встретить сурка, лису или зайца, горного белого зайца), остатки жизни, которые принесли бы ему радость, принесли радость среди этого мертвого безмолвия. Он стоял, не двигаясь, и только поворачивал голову, поворачивал голову, но не двигался с места; и тогда справа от себя он увидел человека, это был именно человек, человек цвета камня; и этот человек пробирался среди камней, прятался за каменной глыбой, а потом вышел из-за нее, отделился от нее, и мелкие камни, похожие на те, что дробят кувалдой дорожные рабочие, покатились вниз у него из-под ног. Кто-то в одежде, кажется человек, но человек цвета камня, человек, похожий на большой камень, большой катящийся вниз по склону камень; Жозеф пригляделся, присмотрелся внимательней, хотя ему очень хотелось убежать, но бежать он не мог; он присмотрелся, узнал, кто это, но подумал: «Не может быть!» Подумал: «Невероятно! Как он тут очутился?… Но это и вправду он».

Жозеф убедился, что это Клу, потому что в этот самый момент тот окликнул его:

— Жозеф, это ты? Подожди меня.

Клу просил его подождать, хотя Жозеф и так стоял на месте, когда к нему подходил Клу; теперь он видел его куртку с большими, набитыми чем-то карманами:

— Жозеф, а ты что тут делаешь?

На нем была толстая серая куртка с широкими плечами, похожая на окружающие скалы, на скалы, из-за которых он появился, того же цвета, что и эти скалы; казалось, он катится к нам, как один из тех камней, что он потревожил при спуске.

Потом он остановился.

— Понимаешь, это мое ремесло… Да, ремесло.

И он продолжал:

— А что ты?

Но ответа не получил.

Он снова начал спускаться:

— Или тебе тоже стало интересно?

Было слышно, как он рассмеялся, стало слышно, потому что он снова остановился, и камушки, сыпавшиеся у него из-под ног, сталкивались и терлись друг о друга и, казалось, смеялись вместе с ним.

Жозеф по-прежнему не двигался, а Клу снова стал спускаться; Клу был уже близко, чуть выше Жозефа, и свет падал на него с левой стороны. Меньшая половина его лица, та, на которой не было глаза, была освещена зеленым светом, а другая половина оставалась в тени, так что было непонятно, смотрит он на вас или нет. Он подошел и спросил:

— Слышишь, что я говорю?

Он похлопал себя по карманам, по большим карманам, оттягивавшим полы куртки, натягивавшим ткань на плечах, тянувшим вперед все его большое туловище и длинную худую шею; он похлопал себя по карманам, в которых что-то загремело:

— Правда? Как это тебе? Знаешь, у меня есть…

Он рассмеялся.

— Ты прав; мы все разделим.

Он понизил голос.

— В хижине все кончено… Они пропали… Это зараза. Меня это вполне устраивает, но что теперь делать тебе?

Он сделал еще шаг, огляделся вокруг, словно кто-то мог его услышать; и заговорил еще тише:

— Знаешь что? Пойдем со мной… Ты мне поможешь. Есть места, где нужны двое. Надо, чтобы меня туда кто-то спустил, вот ты и будешь держать веревку; надо копать… Потому что они там есть, понимаешь…

Он снова посмотрел вокруг, направо, налево, вверх и вниз; сунул руку в карман и снова вытащил: в руке у него было что-то зажато. Рука эта находилась с освещенной стороны, она была освещена, и то, что было в ней, тоже было освещено: оно блеснуло перед Жозефом, блеснуло в большой черной ладони, блеснуло белыми, зелеными, фиолетовыми огнями:

— Видишь… И это еще не все… Там есть золото… Я знаю места… Ну же, Жозеф…

Он подошел к Жозефу ближе, но тот отступил назад; едва Клу делал шаг вперед, Жозеф делал шаг назад:

— А как только мы наберем столько, сколько будет нужно, мы уйдем. Пройдем по перевалам. Оставим их тут подыхать. Оставим подыхать вместе с их коровами; а мы пройдем по перевалам с нашей добычей, которую можно за дорого продать в городе. Продадим и разделим выручку… У тебя есть невеста; с деньгами все возможно. Ты ей напишешь, и она приедет к тебе.

Он двигался вперед, и камни хрустели у него под ногами, но Жозеф уже ушел.

Он повернулся спиной, и Клу говорил ему в спину:

— Не хочешь? Ну, как хочешь. У тебя будет время подумать…

Он продолжал смеяться.

— Много времени, чтобы подумать, больше, чем нужно… Тебе надо будет просто сказать мне…

Он рассмеялся еще громче.

— Куда торопишься?… Подожди меня… Нам по пути, вернемся вместе.

А Жозеф все бежал и бежал. Он бежал, потом остановился, оглянулся и снова бросился бежать.

Он опять остановился, оглянулся, но сзади уже никого не было, только небо, которое стало еще ниже и закрывало ледник до самой его середины. Тут Жозеф вспомнил о стаде, которое надо загнать в укрытие, подумал, что загонять его туда нельзя, потому что там больные коровы. Он думал об этом, идя на звон бубенчиков, время от времени слышавшийся впереди, звякнул один, потом второй, потом третий…

Тут он увидел хозяина с племянником, шедших ему навстречу; хозяин сказал:

— Ты где был? Я тебя обыскался.

И продолжал:

— Что делать? Погода портится.

Они едва различали друг друга в сгущавшейся темноте, в наступившей средь бела дня ночи, в ночи, наступившей раньше ночи настоящей.

— Господи, что же нам делать?

Они погнали стадо в сторону хижины, и хозяин сказал:

— Тем хуже, оставим их снаружи под скалой.

Он сказал племяннику:

— Беги вперед. Загороди вход в загон досками, чтобы коровы оттуда не выбрались.

Этим вечером хозяин и Клу поругались; это произошло чуть позже, когда вернулся Клу.

Сначала Клу молча сидел у себя на кровати; было слышно, как он пересыпает содержимое своих карманов в мешок.

Он пересыпал камни в мешок, сидя на кровати, на которой хватало места для всех камней и для всех мешков, потому что мальчишки больше не было, и Ромена не было тоже; поэтому Клу, не церемонясь, с грохотом выкладывал все из карманов.

Через некоторое время он уселся у огня. Их было всего пятеро, включая его. Они сидели вокруг очага. Хозяин сжимал голову руками. Он поднял ее, когда вошел Клу; посмотрел на Клу, и изменился в лице; он сказал:

— Вы что, издеваетесь надо мной?

Его лицо изменилось и осунулось, так что казалось, что усы на нем еле держатся и вот-вот упадут.

— Если вы думаете, что вам платят за то, что вы тут гуляете… когда нас осталось только пятеро… Пятеро, и три больных коровы…

Но под пристальным взглядом Клу он внезапно замолчал.

Клу уселся на свое обычное место на другом конце очага, напротив хозяина; — плюхнулся на скамейку, со вздохом вытянув ноги, поднял голову и просто взглянул; а хозяин отвел глаза и замолчал…

Шел крупный дождь; вода пробила себе дорогу между плоских камней, покрывавших крышу, и капала сверху на утоптанный земляной пол.

Казалось, что по крыше кто-то ходит, а внутри хижины раздавался звук, похожий на тихий разговор.

Поднялся ветер.

Между порывами ветра слышно было, как мычат коровы в загоне.

Клу спросил:

— Скажите, Бартелеми, ваша записка еще у вас?..

Тут хозяин встал, пошел в спальню за фонарем; вернулся с фонарем в руке.

— Мне кажется, — продолжал Клу, — она нам скоро понадобится…

— Она у меня, — ответил Бартелеми, засунув руку под рубаху.

— Это хорошо, — сказал Клу, и засмеялся…

Хозяин зажег ветрозащитный фонарь и пошел к входной двери с фонарем в руке. Подошел к двери, протянул руку, чтобы ее открыть. Дул ветер.

Хозяин протянул руку, чтобы открыть дверь, но не стал ее открывать и повернулся к племяннику:

— Пойдем со мной. Надо посмотреть, как там коровы.

Клу рассмеялся, глядя, как не хочется племяннику выполнять просьбу дяди; но ему пришлось-таки подчиниться, потому что Жозеф тоже встал… Ворвавшийся внутрь ветер поднял вверх золу из очага, она закружилась в воздухе, как снежные хлопья, образовав белое облако на фоне влажно блестящей черной скалы. Высокое пламя наклонилось к задней стене, и у сидящего напротив нее Бартелеми исчезло лицо.

Как только мастер с племянником и Жозеф вышли, Клу продолжил:

— Ты уверен, что не потерял ее? Шнурок крепкий? У тебя есть запасной?..

Огонь выпрямился, снова стало видно лицо Бартелеми, удивленно качавшего головой:

— Нет…

VIII

Так вот, на следующее утро Пон с деревенским сторожем отправились в горы. В ранец Пон положил литровую бутыль крепкой водки; туда же, в ранец, он положил черную кисею, старую блузу, холщовые штаны, чтобы надеть поверх собственных, и обувь на смену. Этот самый Пон здорово разбирался во всех звериных болезнях, а в этой заразе особенно. С собой он взял деревенского сторожа, вместе с ними должен был пойти Ромен, его искали-искали, но так нигде и не нашли.

Само собой, он прятался, потому что знал, что будет, если он пойдет, то есть, знал, что не сможет потом спуститься обратно.

Понимаете, в этих местах скот — единственное средство существования. Виноградников здесь нет; здесь живут за счет коров; здесь не сеют зерно, то есть сеют рожь, но самую малость, ровно столько, сколько надо, чтобы испечь хлеб; немного овощей и фруктов, совсем чуть-чуть: питаются молоком, сывороткой, нежирным сыром и маслом. И те гроши, что водятся в карманах деревенских жителей, тоже дает скот. А эта зараза — зараза страшная, от нее нет лекарства. Сначала она заводится на копытах коров и у них во рту, потом у коров поднимается температура, они худеют, перестают доиться и быстро умирают, если люди не забьют их раньше. Есть приказ забивать животных при первых признаках болезни, и есть правила, как их следует зарывать: их надо зарывать в ямы не меньше двух метров глубиной. Так люди пытаются уменьшить опасность заражения, или, если повезет, и вовсе ее исключить. Да, теряют много, но лучше потерять часть, чем лишиться всего. Есть и другие меры предосторожности, они касаются людей, потому что зародыш этой таинственной болезни самым таинственным образом разносится на подошвах по всей округе, если давать людям свободно передвигаться, но им свободно передвигаться не разрешают. Их запирают вместе с животными. Там, где болеют животные, люди сидят, как в тюрьме; сидят до тех пор, пока болезнь не отступит; они словно перестают существовать. Вот поэтому, едва Ромен сообщил свою новость, на подходе к деревне выставили караул на случай, если кто-нибудь из оставшихся хижине поддастся соблазну и попробует сбежать и вернуться домой. Они выставили караул из четырех вооруженных мужчин, которые расположились в сенном сарае у края дороги, к счастью, единственной проезжей дороги, ведущей в горы. Запрещалось не только спускаться, но и подниматься в хижину, и запрет этот распространялся и на людей, и на животных, даже на кошек и собак (да-да, караульные часто стреляли и в собак, и в кошек)…

Весь вечер, несмотря на плохую погоду, пивная была набита битком. Никто не обращал внимания ни на ветер, ни на дождь; люди подходили, входили внутрь, снова подходили и снова входили. Маленькому Эрнесту лучше не становилось, он лежал в постели, и его никак не удавалось согреть. Мужчины шли в пивную, несмотря на ветер и дождь, а Эрнест был болен, болен какой-то странной болезнью. Сначала захворал мальчик, а теперь вот и скот, как во времена описанных в Библии казней египетских; казней было десять, и падеж скота — пятая из них. Люди вглядывались в темноту, силясь понять, не изменила ли свой цвет вода в реке, что стало бы первой библейской казнью, а потом рассаживались вокруг большого стола, стоявшего в центре пивной, или за маленькими столиками вдоль стен. Они сидели в дыму, который становился все гуще от их трубок; когда они поднимали руку, дым повисал у них на пальцах, когда наклоняли голову, то рассекали дымовую завесу носом. Не столько пили, сколько разговаривали. Мускат, благородный, чудесного оттенка мускат оставался нетронутым и плескался в стаканах, и наклонялся от ударов кулаков по столу, и весь стол наклонялся, словно в корабельной каюте во время качки. За окнами ревел ветер, и если кто-то хотел, чтобы его услышали, он должен был кричать, должен был кричать, но иногда внезапно наступала тишина, и тогда кричать было не надо. В одну из таких минут, среди наступившей тишины раздался голос Мюнье:

— Просто ты, Староста, решил тягаться с тем, кто сильнее тебя…

Эта фраза, без сомнения, завершала длинную речь, которую никто не расслышал из-за дыма, ветра, гула голосов и шума дождя, — а потом все вдруг замолчали, и услышали слова Мюнье:

— … с тем, кто сильнее тебя… Они могут быть очень злыми, если надумают вмешаться…

Разумеется, он говорил о горах:

— Есть места, которые они берегут для себя, места, куда они ходить не разрешают…

На этот раз молчание затянулось.

— У нас есть опыт… Но ты, Староста, соображаешь туго, и твоя душа закрыта. Слушать нас ты не захотел, а теперь уже слишком поздно… Случилось то, что случилось, и это твоя вина, Староста.

Он поднял взгляд на Старосту, и все замолчали, чтобы посмотреть, что тот ответит; и Староста заговорил:

— Неужели? Мы же голосовали! И еще не известно, зараза это или нет. Неужели нельзя подождать, что скажет Пон?.. Но если предположить, что это зараза, так ведь не в первый же раз… Разве не болели недавно животные в Шабле, и в Антремоне и Эвенейре прошлой зимой? Что, разве не так?

Староста понимал, что проигрывает.

— А в Шардонн?.. (в пивной снова стало шумно, очень шумно, но он продолжал говорить). — Поэтому я и предложил: «Проголосуем». И вы проголосовали, разве нет? И большинство было «за», ведь так?

Многие кивали, потому что у Старосты еще оставались сторонники, но их стало гораздо меньше:

— Все, что я делал, я делал потому, что хотел, как лучше…

В наступившей тишине громко раздавался шум дождя и ветра, дождь стучал по крыше, ветер свистел за окнами, и все думали: «Как они там, бедняги?», но Староста продолжал:

— Я видел, что двадцать лет пропадала зря прекрасная трава, а наши коровы голодали, и коммуна становилась все бедней и бедней… Я хотел сделать как лучше. Случай представился, и я вам сказал: «Вы вольны, вольны решать. Если нет, скажите — нет, если да, скажите — да…» Не я виноват в том, что вы сказали «да».

Компондю сказал: «Он прав», — но Мюнье отрицательно качал головой. И снова шум помешал им расслышать, что говорил Староста.

Они вдруг заговорили все разом; заходили туда-сюда по залу. Поднимали кулаки, с грохотом опускали их на столы. Вино перекатывалось в стаканах, вино наклонялось, наклонялся стол, и казалось, что стены зала, да и весь зал качается в дыму, сквозь который глядели две медные керосиновые лампы под круглым стеклянным колпаком, похожие на два желтых прищуренных глаза. Все наклонялось и выпрямлялось, как в каюте корабля. Они касались друг друга плечами, сидя за столом, плотно прижавшись друг к другу, а когда кто-нибудь протягивал руку за стаканом, все наклонялось снова. Толстуха Аполлина то появлялась между столиками, то куда-то исчезала, ее окликали, и она приходила и уходила, протискивалась, как могла; но не стоило тешить себя надеждой. Потому что все знают, хорошо знают, что если уж оно началось… Кто-то вошел. Разговор прервался, потому что кто-то вошел. У вошедших по лицу текла вода, переливаясь через поля шляпы, ее было много на полях, и она стекала вниз тонкими ручейками, когда вошедшие наклоняли голову. Вошли четверо с ружьями; это были караульные, которых только что сменили, и от их грубошерстной одежды шел пар, и этот пар смешивался с дымом… Известно, беда не приходит одна… А мул?… Дверь открылась и снова закрылась. Дверь открывается и закрывается: кажется, что эта жуткая ночь тоже хочет войти внутрь; кто-то сказал: «Закройте дверь!»

— А мул? Это что, нормально? Ты видел Ромена?

— Нет.

— А я видел… Закройте дверь!

И сквозь шум:

— Пришла беда — отворяй ворота.

— Я его видел; он мне все рассказал. Знаешь, этот камень… Это место тебе известно не хуже, чем мне; послушай, его ведь выбрали специально?.. И кто-то этот камень…

Потому что беда никогда не приходит одна; беды женятся, рожают детей, как в Писании.

— Сначала кровь… Потом, в середине, скот… А потом наступит тьма.

И среди громкого шума:

— Если бы они сделали так, как говорил Бартелеми, если бы у них у всех были такие записки…

Они то говорили все разом, то по очереди, и в пивной, и под дождем, вместе выходя за дверь, собираясь на улицах и перед домами, на лестнице и на крыльце под дождем; в эту ночь сон к нам не пришел, его не было с нами в эту ночь, в одну из самых коротких ночей в году, в одну из тех ночей начала июля, которые заканчиваются, едва начавшись.

И вот уже пора было идти обихаживать оставшихся в деревне коров; да и Пон собирался уходить. Видели, как он закидывал за спину набитый ранец, прислонив к скамье посох с железным наконечником.

Он взял посох. Было видно, как натянулась, выпятилась посередине крышка ранца из коровьей шкуры, как топорщится на ней шерсть. У сторожа за плечами висела корзина.

Стоял густой туман, но дождя не было.

Пон со сторожем двинулись по мокрой улице; они дошли до двух последних домов, и там их еще было видно; но Пон раздвинул рукой завесу тумана, которая тотчас же сомкнулась за ними.

Завеса тумана сомкнулась за Поном, и они со сторожем скрылись из глаз; и ее тоже никто не мог видеть, потому что она караулила Пона за деревней, дальше на дороге, встав с постели раньше остальных; потом она пошла навстречу Пону, вышла из-за куста, за которым пряталась.

— Ну, пожалуйста… Пожалуйста…

Но он и слышать не хотел:

— Ничего не возьму.

Она протягивала ему письмо, зная, что то, которое она отправила с Роменом, не дошло по назначению; но Пон сказал:

— У меня нет времени на ваши забавы… Да еще сегодня…

Он сурово выговаривал Викторин:

— Не понимаю, взрослая девушка, а…

Она осталась стоять со своим письмом, а он прошел мимо, он прошел мимо, даже не остановившись; он быстро шел по дороге и, должно быть, отошел уже далеко, потому что его силуэт стал размытым, линялым, контуры его фигуры расплылись, и контуры фигуры сторожа расплылись тоже… Там, выше по склону, стоял караул.

Люди снова шли в горы, но этим утром они ничего вокруг себя не видели, долгое время не видели ни вершин, ни скал, ни каменных осыпей, ни леса, только несколько стволов, словно обозначавших его присутствие, с одной стороны и верхний край ущелья с другой, а все остальное тонуло в мутной тине.

Снова люди поднимались по горной дороге, но сейчас они шли, словно в пустоте. Но все же Пон со сторожем понемногу продвигались вверх и, наконец, вышли из леса: тут их голова и плечи освободились от тумана, от его пелены. Подул ветерок и понес с вершин легкий пар, словно сухой снег по склону. Все время, пока они шли по извилистой дороге, горы окуривали их туманом; потом тяжелые тучи начали трескаться, двигаться, раскачиваться в воздухе, который становился все теплее. Они все еще поднимались по извилистой дороге, как вдруг туман перед ними стал подниматься вверх, поплыл по воздуху, как воздушные шары. Когда Пон и сторож добрались до гребня, за которым находилось пастбище, тумана вокруг них уже не было, да и само пастбище за гребнем хорошо просматривалось от края и до края. Пон со сторожем увидели все, и их увидели тоже, увидели сразу, потому что ждали. Перед хижиной стояли трое, а двое — хозяин с племянником — тотчас же вышли из двери; хозяин приветственно поднял руку и двинулся им на встречу.

И только тут стала видна перемена, та преграда, которая была теперь между теми, кто наверху, и нами, потому что Пон остановился; он остановился, как вкопанный, и сделал жест рукой. Он протянул вперед руку, словно говоря хозяину и остальным: «Стой, где стоишь, стойте, где стоите, или я уйду». Простой жест, но хозяин понял.

И не сделал больше ни шагу.

Только тогда Пон двинулся вперед, а хозяин с остальными остались стоять там, где стояли. Пон идет вперед, а люди у хижины ждут его и не двигаются с места.

Пон прошел еще немного, потом сел. Подойдя чуть ближе к хижине, Пон сел, снял башмаки. Сторож вынул из своей корзины пару старых башмаков.

Люди у хижины стоят и смотрят, они смотрят, как Пон вынимает из ранца штопаные-перештопанные холщовые штаны и натягивает поверх своих собственных; потом обувает башмаки, которые дал ему сторож.

А они все смотрят: Пон встал, Пон встал и надел поверх куртки блузу. И это еще не все. Минуту назад у него на голове ничего не было, а теперь… Теперь у обитателей хижины от страха кровь отлила от лица и посерела загорелая кожа.

Пон снова шел к ним, а они едва удерживались от того, чтобы не убежать, потому что вместо шляпы Пон набросил на себя черное покрывало, завязав его под подбородком и на спине; покрывало закрывало его целиком, так что видны были только руки в толстых кожаных рукавицах.

Это было покрывало из черной кисеи, вроде тех, что надевают пасечники, когда забирают у пчел их мед; Пон накинул покрывало и теперь мог подойти, и он подходил все ближе; потом стало видно, как открылся под покрывалом его рот. Как раз в это время больные животные протяжно замычали в загоне, и стало видно, как открылся под покрывалом рот подходившего к хижине Пона:

— Надеюсь, вы их не смешивали с остальными?.. Хорошо!

У него были белые глаза, то есть, видны были только белки глаз.

Пока Пон приближался к ним, пока приближалось его лицо, они едва сдерживались, чтобы не убежать; им удалось остаться на месте, и теперь Пон их расспрашивал, люди его не интересовали, его интересовала скотина, только скотина: сколько животных заболело? когда они заметили неладное? Он подошел и первым двинулся к воротам загона, за ним шел хозяин, а за хозяином все остальные.

Потом долго никого не было, очень долго не было никого, кроме сторожа, сидевшего поодаль рядом с корзиной; а небо между горными хребтами быстро бежало справа налево…

Первым вышел Пон, оглянулся:

— Забейте всех трех, понятно?

Он сделал несколько шагов по дороге, начал спускаться, снова оглянулся:

— Продукты вам будут оставлять раз в две недели под Красным Утесом…

Небо в вышине уносило в своем беге маленькие облачка, двигавшиеся в одном направлении с одинаковой скоростью, как бывает, когда убирают снег и лопатой сбрасывают его в ручей.

— Все поняли? — спросил Пон.

Он продолжал идти прочь, покрытый покрывалом, а они стояли рядом и смотрели; они тоже вышли из загона и, опустив руки, смотрели, как Пон подходит к сторожу, садится, снимает башмаки и отбрасывает их в сторону, потом снимает холщовые штаны и бросает их к башмакам; снимает рукавицы.

Пока Пон снимал покрывало и блузу, сторож вынул из ранца бутыль с бесцветной жидкостью и плеснул ему на руки; Пон долго и тщательно растирал этой жидкостью пальцы, ладони и запястья; потом вымыл ею лицо и усы, прополоскал рот.

Потом он встал, взял свой ранец, а сторож свою заплечную корзину, и они ушли.

На пастбище под высоким небом не осталось ничего, кроме кучки одежды, башмаков и покрывала, оставленных у дороги; уходившие мужчины все уменьшались и скоро стали совсем маленькими, но тут снова раздался голос Пона:

— Да, чуть не забыл… Сожгите все это, — крикнул он, показывая на вещи.

Они взяли топоры с длинными топорищами, топоры для рубки дров, и обухом ударяли между рогов.

Потом они вытащили коров из загона и положили всех трех перед входом; животные еще продолжали слабо двигаться: то дрогнет задняя нога, то ухо, то покроется рябью шкура на боку, словно сгоняя мух. Но они обвязали коров спереди веревкой и потащили, потащили к тому месту, где, как им казалось, было больше земли, потому что повсюду на поверхность выступали камни. Они с трудом по очереди перетащили их всех, потому что теперь это стало их единственным занятием; они работали без остановки, прерываясь только для того, чтобы вытереть рукавом лоб, с которого неиссякаемым ручьем лился пот. Они взялись за кирку и лопаты. Вырыли одну большую квадратную яму, вырыли так глубоко, как смогли, потому что земли почти не было и кирка почти сразу начала высекать искры из камней. Пришлось высекать яму в скале, разбивая камни, и отбивать от них куски, засовывая кирку в образовавшиеся трещины.

Так они продолжали, пока хватало сил (ведь это стало теперь их единственным занятием); потом остановились, чтобы перевести дух; и случайно повернувшись к хижине, увидели, как из нее вышел Клу.

Клу вышел из хижины в своей куртке с глубокими карманами и помахал им рукой: «До свиданья», — помахал так, словно отправлялся на прогулку.

А Пон спускался вниз. Он дошел до караульных; его остановили.

Уже издали было видно, как он качает головой, и все поняли, что «так и есть», как они тут говорят, и пока Пон спускался, весть неслась впереди него.

Словно заработал какой-то механизм: детский плач, квохтанье кур, стук подбитых гвоздями башмаков, голоса и надо всем этим:

— Зараза!

Это слово повторялось и летело от одной двери к другой, с улицы на крыльцо и с одного крыльца на другое:

— Зараза! Зараза!

От окна к окну, с улицы на улицу, с одного конца деревни до другого, а Староста шел навстречу Пону, понуро опустив голову…

Весь день и весь вечер народ ходил мимо окон Викторин. Ее спальня, маленькая комнатка под крышей, окнами выходила на улицу, и она сидела у себя в спальне, а люди ходили туда-сюда у нее под окном. Наступил вечер, в домах зажглись лампы, и она тоже зажгла свою, а на сосновом столике лежал лист бумаги в клеточку, красная лаковая вставочка, перо и флакон фиолетовых чернил; там же лежал конверт, на котором было написано имя.

Люди на улице говорили:

— Страшно то, что на двух других пастбищах все в порядке, все-таки Мюнье был прав…

Конечно, они узнали, как обстоят дела в двух других хижинах, принадлежавших коммуне, но там все было, как всегда.

Под окном говорили:

— Если бы зараза появилась еще где-нибудь, то это можно было бы объяснить. Но она появилась только на Сасснейр… Это противоестественно.

Потому что зараза сама по себе не так уж страшна, но эта зараза была знаком, как они думали, только началом; они боялись того, что должно случиться потом, хотя и не решались произнести это вслух.

— Они могут взять да и спуститься, — доносилось с улицы, — надо следить, чтобы они не завалились к нам сюда вместе со стадом и этой заразой…

Она слушала, что говорили под окнами, потом одни люди уходили, и через минуту подходили другие:

— Он хотел подать в отставку.

Это говорили о Старосте.

— Но ему сказали: «Ловко устроился. Вы эту кашу заварили, вам ее и расхлебывать»…

Викторин слышала, как пришли ее братья; они разговаривали с отцом в комнате на первом этаже; два ее женатых старших брата; потом кто-то поднялся на крыльцо, толкнул дверь; это была женщина.

— Вы видели Пона? Пон его видел?

— Конечно.

— Он здоров?

— Думаю, да.

— Вы ничего больше не знаете?

Мать Жозефа пришла узнать новости; Викторин слышала, как отец ответил:

— Что мы должны знать? Все, что можно, уже сделано. Остается только ждать.

— А как Викторин?

— Уже легла.

— О, Господи!.. Ну, спокойной ночи!..

— Спокойной ночи…

Викторин не спустилась вниз, потому что все время думала об одном и том же, думала об одном и том же, сидя перед листом бумаги, пером и чернильницей.

Снова открылась дверь. На другом конце улицы, за сеновалами громко спорят мужчины, но слов разобрать невозможно. «Что делать, — думает она, — что делать? Я собиралась отдать письмо Пону, но он не захотел его брать. Я ничего не буду знать о нем, а он ничего не будет знать обо мне…»

«Как долго?»

«За это время наверху может случиться всякое».

Тут она услышала, что братья вышли на крыльцо и один из них произнес, заканчивая ранее начатую фразу: «Думаю, все пропало…»

— Будем считать, что все пропало, — сказал он, стоя на крыльце, — так будет разумнее (он, конечно, говорил о стаде); хорошо будет, если люди спасутся, если, конечно, мы не поднимемся туда, чтобы покончить со всем этим…

Все это братья говорили, спускаясь с крыльца, и она все это слышала; потом они пожелали отцу спокойной ночи и ушли; отец повернул в замке большой ключ; но как теперь заснуть, как спать в эту ночь и во все остальные?

«Если он страдает, я тоже хочу страдать… Если он умрет, я тоже хочу умереть».

Где-то в деревне кого-то громко зовет женщина, но Викторин больше ничего не слышит. Ее уже здесь нет. Она задумчиво идет вверх по дороге, останавливаясь, временами замедляя шаг, из-под ног у нее осыпаются камни, бесконечные склоны, усталость, все это нужно для того, чтобы все было, как по настоящему, она поднялась наверх, но он не видит меня, — думает она, — он не знает, что я здесь.

Она стремится к нему; но наталкивается на мрак и молчание, то находит его, то теряет; вот он сидит у огня, потом на кровати, а теперь его там больше нет; он спит, проснулся, она видит, как он садится на солому; он один, нет, уже не один; она не знает. Мысли не в счет!

«А если я и правда решу туда пойти, я пройду?»

Они не смогут отослать меня обратно; и мы будем вместе, из-за этой болезни, из-за этой заразы они не смогут меня прогнать.

Им, наверное, нужна женщина. Я буду подметать пол, варить суп, мыть посуду. Он будет обнимать меня, нам не будет страшно, потому что мы будем вместе…

Она задумалась. Пробило одиннадцать. Потом полночь.

IX

Тем же вечером (то есть, вечером того дня, когда Пон поднимался на гору) племянник сказал:

— Надо привязать веревку.

Хозяин пожал плечами, но было видно, что сделал он это просто так, по привычке, потому что когда его племянник и Бартелеми встали, он ничего не сказал; и в этот вечер дверь была тщательно привязана.

Потом все уселись у огня, даже не заметив, что Клу не вернулся.

Огонь горел ярко и сильно. Клу не вернулся, но их это не встревожило. Их было четверо, и они молчали. Они молчали долго, и первым, как и в прошлый раз, заговорил Бартелеми, пожевав в тишине свою густую бороду.

Он качал головой:

— Будет так, как двадцать лет назад… Он, должно быть, уже недалеко…

— Да замолчите же! — сказал хозяин.

Он схватил охапку хвороста и бросил в огонь, потом еще одну, и яркое пламя взметнулось над очагом на высоту не меньше метра, так что кончик его загнулся вниз у самого потолка; огонь разожгли не ради тепла, но ради света, потому что считается, что Он света не любит.

Хозяин быстро оглядел комнату, и убедился, что Его здесь не было.

В комнате находились только они четверо, и больше никого. В этот момент Бартелеми опять покачал головой:

— И все-таки, это правда… — начал он…

Тогда, чтобы заставить его замолчать, племянник вытащил из кармана губную гармошку, он вытащил из кармана губную гармошку, а хозяин поддерживал яркий огонь; в это время на улице наступила ночь и вернулась тишина, и никто больше не хотел слушать эту тишину, всем хотелось отвлечься от нее (и не слышать, как бывает, когда на земле больше ничего нет, когда все вокруг так, как было, когда людей еще не было, и как будет, когда их не станет); хотелось развлечься музыкой, танцем, несколькими дрожащими неверными нотами (какой-то марш, потом вальс, потом полька); все это время Жозеф был там, сидел, опершись локтями о колени, а потом вдруг оказалось, что он уже где-то совсем в другом месте.

Он ушел, настала его очередь отправиться в путь, отправиться в путь, пока играла музыка, но для него она теперь звучала из-за сосен, тихонько скользила промеж их красных стволов, скользила по земле, красной от опавшей хвои, хвои, на которой оскальзывалась Викторин.

Пока слышалась музыка, а музыка слышалась откуда-то сверху, лилась им навстречу между соснами, Викторин оскальзывалась на хвое, потому что была обута в туфельки, не подбитые гвоздями. Она обувала туфельки без гвоздей по воскресеньям, когда шла на танцы; по воскресеньям после полудня, когда они ходили танцевать в сараи на горе за лесом; и она оскальзывалась на хвое, и сердилась, и смеялась, и чуть не плакала.

Он брал ее за руку, притягивал к себе; но она снова начинала сердиться и говорила, что так он порвет ее кофту из тонкой пушистой шерсти, и в самом деле, очень тоненькую и блестящую, блестевшую, как кусочек неба под деревьями, а между деревьями, чуть выше, сияли другие кусочки неба.

— Не тяни так, порвешь…

Да, с ней бывало нелегко, но всегда можно было приноровиться.

Она завивала черные локоны сладкой водой, кусала губы, чтобы они стали краснее. Они смотрели на белку, смотрели, как сорока качает своим длинным хвостом. Смотрели на сороку, а потом садились и снова смотрели, как она раскачивается на верхушке ели, потому что у них было много времени и они никуда не спешили. Они сидели и смотрели, пока остальные кружились в танце там, наверху, потом они переставали кружиться, а потом принимались кружиться снова; они знали, что делают остальные, потому что слышали музыку, музыку, которая звучала, умолкала и снова начинала играть. Вдруг он сказал:

— Давай потанцуем здесь, вдвоем, только ты и я?

Она согласилась, ей было приятно. Они нашли более-менее плоское, ровное местечко, такое, на котором можно было танцевать. Он привлек ее к себе, обнял ее горячее тело под мохеровой кофтой; они начали кружиться, но Жозефу показалось, что свет померк, словно облако пробежало между ними и солнцем.

Жозеф поднял голову: деревья и красный склон исчезли…

Пламя и в самом деле ослабело, а племянник засунул губную гармошку в карман.

Жозеф видел, как затухает пламя, как встал хозяин, как встали Бартелеми и племянник хозяина, встали молча, опустив головы, а потом посмотрели на огонь фонаря, который хозяин повесил на гвоздь, вбитый в спинку одной из кроватей, повесил после того, как Бартелеми сходил проверить, хорошо ли закрыта дверь; потом они бросились на соломенные матрасы, завернулись в одеяла, не раздеваясь и даже не дав себе труда снять башмаки; этим вечером они даже не сняли башмаки, которые всегда снимали и привязывали шнурками к щиколоткам, чтобы уберечь их от крыс.

Невозможно было понять, спят они, или нет. Не меньше часа они тихо лежали в своих постелях; светила луна. Они не шевелились. Послышался шум шагов. Шаги все приближались и приближались.

Было непонятно, спят они, или нет, но Жозеф точно не спал; никто из них даже не вспомнил о Клу, настолько они жили теперь каждый для себя.

Жозеф слышал, как кто-то подходит, слышал, как кто-то пытается открыть дверь. До сегодняшнего дня ее просто прикрывали, не запирая, и за дверью удивились, затихли, замешкались, потом постучали. В дверь постучали три раза, и Жозеф сел в постели.

Сначала Жозеф подумал: «Это Клу», но за дверью молчали, никто их не окликнул, только снова постучали (те же три удара), и Жозеф вместо того, чтобы пойти открывать, остался сидеть, чувствуя, как волосы у него на теле встали дыбом.

В дверь постучали третий раз.

Он сказал: «Эй, вы слышите?» Но все делали вид, что спят. Жозеф окликнул их еще раз: тут лунный свет осветил комнату и он увидел, как племянник крепко прижимается к дяде.

Жозеф встал. Ему было ужасно стыдно, но он растолкал Бартелеми, потряс его за плечо:

— Эй, Бартелеми, — сказал он, пойдемте со мной. Это, наверное, Клу.

— Ты уверен? — спросил Бартелеми… — А вдруг это Он…

Но все же сел и сказал:

— Ладно, я готов; мне не страшно, а вот тебе…

Он пошарил у себя под рубахой, нащупал записку и, крепко сжав ее в кулаке, пошел к двери вместе с Жозефом.

Отвязав веревку, они чуть-чуть приоткрыли дверь, и луна тонкой голубой полосой легла на земляной пол у них под ногами. Сначала луна была треугольной, потом превратилась в сияющую дорожку, приглашавшую войти, потому что они узнали Клу; но Клу не входил.

Он продолжал стоять в лунном свете:

— Что-то вы не торопитесь открывать… Что это с вами? Вы стали запираться?

Он стоял перед ними и смеялся; лунный свет струился по его плечам, стекая откуда-то сверху, из-за его головы, с горы, что находилась позади него; и получалось, что плечи и полы его куртки были освещены, а лица не было видно, или почти не было; а Клу опять рассмеялся и спросил:

— И долго вы собираетесь заставлять меня ждать?

Полы его куртки висели перпендикулярно земле, потому что карманы были полны.

Вдруг Жозефу снова стало страшно, он рассердился, но ему было страшно:

— Входите скорее, — сказал он. — Или я закрываю…

Но Клу продолжал смеяться.

— Войду, когда захочу… Просто оставляйте дверь открытой. На улице хорошо, светло, луна…

Он не спешил входить, а у Жозефа по спине пробегала дрожь (наверное, оттого, что ночь была холодной?)…

Наутро (несмотря на то, что они постарались уберечь стадо и на ночь загнали его под скалу), наутро заболели еще две коровы, и им снова пришлось браться за топоры с длинными топорищами; и снова пришлось копать.

Копать под чистым небом в ясную погоду; дело в том, что последние две недели стояла прекрасная погода, и только по утрам холодок струился по склонам в тени и исчезал вместе с тенью, уступая место жаре, полной мух и слепней.

И все две недели на них смотрела с высоты полоска чистого синего неба; только она одна, все эти две недели. И по ее краю каждое утро, с восходом солнца, вырастал стройный ряд горных пиков и скалистых башен, шпилей, обелисков и зубцов.

Там, наверху, стояла ясная погода, там природа жила в своем собственном ритме и ей до вас не было никакого дела; разве оттуда можно разглядеть человечков внизу? Разве они что-нибудь значат? Четыре точки рядом и пятая в стороне? И больше ничего живого ни в огромном ущелье, ни за дорогой, среди осыпей и камней; только медленно скользящие тени, качающиеся ветки дерева, какая-нибудь галка, ворона или неподвижно парящий в воздухе орел, словно висящий на невидимой нити.

Четыре человека держатся вместе, а пятый удаляется от них, идет в сторону ледника; иногда, ближе к вечеру, один из четверых тоже уходит, но он идет в противоположном направлении, туда, где начинается горный проход, ведущий в долину.

Жозеф приходит туда и выбирает взглядом точку на небе.

Он выбирал на небе точку, которая находилась прямо над деревней, и ему оставалось только упасть с высоты, упасть вертикально вниз.

X

Все это время деревенские продолжали менять караулы; поскольку караул состоял из четырех человек, которых надо было сменять каждые четыре часа, это создавало им большие неудобства. Четыре человека по шесть раз в сутки, то есть, двадцать четыре человека в сутки, и это тогда, когда в деревне, как всегда в это время года, оставалось не больше сотни мужчин, почему каждому и приходилось дежурить по очереди раза два в неделю, и часто дежурить по ночам. Очередность была записана на бумаге, и вас могли разбудить в два часа ночи, кричали у вас под окнами. Это создавало для них большие неудобства, но скоро они убедились, что все эти неудобства они терпели напрасно.

На исходе одной из ночей, незадолго до рассвета, в ущелье раздался выстрел; раздался выстрел, и новая беда устремилась к ним с гор.

Сначала эти, которые в карауле, не поняли, что случилось; они просто увидели приближавшегося к ним человека, выбежали из сарая с ружьями наперевес, чтобы не дать ему пройти; кричали: «Стой!», а потом узнали:

— Да это Ромен!..

Это действительно был Ромен.

Случилось так, что Ромен, продолжая скрываться ото всех, не смог усидеть смирно. Его захватила прежняя страсть. Он снова начал думать о своем ружье, о расселине, где под опавшей листвой лежало ружье, пороховница, дробь и патроны в жестяной коробке, потому что это было старинное курковое ружье, но это неважно, скорее наоборот… Его преследовала мысль о ружье, которое лежало без дела, пока у него была масса времени, чтобы им воспользоваться, масса времени, которое он не знал, куда девать. И он не выдержал, и подумал: «А не пойти ли мне?»

Как следует разведав все в округе, он быстро выяснил, что надо делать, чтобы его не заметили караульные, и это оказалось не так уж трудно. Как-то ночью он ушел, стараясь двигаться пригнувшись, вдоль русла реки. Это совсем не трудно, думал он, идя за ружьем на рассвете, когда начинался новый день, высвечивая между деревьями ромбики, квадраты и треугольники цвета пыли, а птицы запевали первые песни.

Вставало солнце, раздавался первый птичий крик, и ветка сгибалась под тяжестью дятла, сгибалась ветка под тяжестью маленького мешочка перьев, словно под тяжестью плода. Птица улетела, и ветка распрямилась, качаясь; а вот рыжая белка, слившись на мгновение с сосновым стволом, крепко вцепившись в него коготками, зашевелилась и снова стала видна. Ромен идет с ружьем на плече, снимает ружье с плеча… Все остальное забыто, он снова забыл обо всем, кроме той палки, что держит в руках… Он опять заряжает ружье, засыпает в ствол большую порцию пороха и дроби, вставляет пыж; должно быть, пыж оказался велик…

Он побежал за сорокой. Капсюль был на месте, курок взведен; но тут поодаль, на откос, откуда был виден противоположный, все еще черный склон ущелья, сел самец сойки с синими перышками на крыльях, призывавший самку.

Ромен побежал за сойкой, но сойка улетела; и тут караульные услышали звук выстрела, который эхом катился вверх, словно по ущелью мчалась тяжело груженная повозка.

Ромен целился в сойку, которую взял на мушку, но сойка исчезла, а Ромен спустил курок; из ружья пошел густой дым, Ромена развернуло на месте, он чихал и кашлял от запаха пороха, а потом навзничь упал на мох.

Сначала он непонимающе посмотрел на свою руку, не чувствуя боли; а потом зарыдал, как ребенок.

Он зажал рану ладонью правой руки, пытаясь остановить кровь, но кровь брызгала из-под ладони. Кровь брызгала между лоскутами кожи, которые были всем, что осталось от пальцев его левой руки; было слышно, как она стекает крупными каплями. Ромен рассердился и резко тряхнул рукой. Он несколько раз тряхнул рукой, словно желая вытрясти из нее кровь, но только забрызгал себе лицо. Он чувствовал на лице теплую кровь, теплую кровь на холодной коже, холодной от утреннего воздуха; пахло кровью, от крови в холодном воздухе шел пар; он закричал: «Помогите!», он звал на помощь изо всех сил; а потом посмотрел на брюки и увидел, что они красные, посмотрел на рукав, и увидел, что он тоже красный, красный от той же вязкой жидкости, что липла к рукам, склеивая покрывавшие их волоски…

Наверное, он на мгновение лишился чувств; придя в себя, он оторвал половину рубахи и, как мог, обернул вокруг раненой руки; а потом появился на дороге перед караульными, которые не сразу поняли, что это с ним случилось.

Они только крикнули: «Стой!..», они крикнули: «Стой! Стрелять будем!», а потом узнали Ромена. Они опустили ружья и закричали: «Что случилось, Ромен? Ты откуда?»

Он им не ответил. Он продолжал идти. Тогда они увидели его голое плечо. Они увидели, что он весь красный: грудь, щеки, лоб, ноги, брюки, и даже башмаки, — все было красным; потом они увидели руку, которую он поднял вверх, поддерживая другой рукой, которую нес перед собой, как фонарь.

Его усадили в караулке; Компондю сказал:

— Нужна паутина, нет ничего лучше, чтобы остановить кровь…

Но Ромен не хотел, чтобы его трогали. Он сказал: «Нет, нет! Оставьте меня в покое!» Он не разрешал дотрагиваться до повязки; едва об этом заходила речь, он начинал плакать. Им только удалось его напоить; во фляге у них была молодая вишневая водка, молодая, то есть очень крепкая; ему принесли флягу, спросили:

— Так лучше?

Он по-прежнему держал перед собой поднятую вверх руку, ему вставили между зубов горлышко фляги:

— Еще глоточек? Так лучше?

Чтобы проглотить то, что налили ему в рот, он выдвинул вперед подбородок, а потом снова затряс головой, потому что у него спросили: «Что случилось? Расскажи!»

Все узнали всё гораздо позднее, а пока его увели, двое караульных повели его в деревню, поддерживая под руки. Так к нам спустилось новое несчастье.

Ромен по-прежнему держал руку поднятой; кровь засохла, кровь затвердела на воздухе; и теперь он нес перед собой черную руку; и когда он появился перед нами, мы сначала увидели эту руку, увидели в ней дурной знак.

Окна смотрели на Ромена — одно, второе; сначала те, из которых были видны горы, потом окна, выходившие на улицу, — все смотрели на то, как Ромена вели к Пону.

Потом собрался народ, пришла Викторин; но она услышала только то, что сказал старик Мюнье:

— Видите, он побывал там, наверху… Вот так оно все и начнется.

Это было единственное, что она смогла расслышать из того, что говорили, кашляли и рыдали; и единственное, что она из всего этого поняла, так это то, что она сможет пройти, потому что прошел Ромен.

XI

На следующий день ей надо было только сходить в горы, чуть выше того места, где стояла охрана. Ее отец владел там клочком пастбища, и ей достаточно было притвориться, что она идет посмотреть, как там трава. Караульные ни о чем не догадались. Там, наверху, стояла чудесная погода, небо было темно-синее, темно-синее от одного конца долины до другого, оно лежало между двумя зелеными склонами; она просто пошла гулять по хорошей погоде. Рядом с ней текла река. Вода за неделю сильно спала, потому что на вершинах снег уже стаял. Вода изменила цвет: раньше она была белой и мутной, а теперь стала прозрачно-зеленой, как бутылочное стекло, и сквозь нее видны были большие валуны, лежащие на дне. Иногда над валунами быстро проплывала форель, потом рыба замирала под берегом, повернув голову против течения, и раскачивалась на месте в движущейся воде. Викторин остановилась, будто разглядывала форель, но на самом деле она оценивала высоту берега, который теперь возвышался над уровнем воды больше, чем на метр. Сверху над водой нависал толстый слой дерна, в котором можно было различить пучки корневищ пырея; потом шел слой песка, потом слой камней; а затем полого спускались к воде отмели, покрытые галькой и тиной, которые принесла река и, уходя, оставила лежать на суше. Ей надо было просто подняться вдоль русла; наверное, так поступил и Ромен.

Она поняла, что это совсем просто. Местами большие куски скал громоздились вдоль берега и позволяли подняться во весь рост и немного передохнуть. Какое-то время река, в верхнем своем течении, еще текла свободно; потом ее крутые берега смыкались, и деревья прятали вас от посторонних глаз; а дальше, думала она, все как-нибудь само образуется.

Она все хорошо рассчитала, по крайней мере, начало пути, который ей предстояло пройти; прошло еще два дня, маленькому Эрнесту было по-прежнему плохо, а рука Ромена начала гноиться.

Итак, прошло два дня; на третий день она, как обычно, прибралась в доме и сказала отцу, молча сидевшему на кухне, что пойдет к подруге.

Он ничего не ответил; только кивнул головой из своего угла.

Он чувствовал, как давит на него груз прожитых лет, лишавший его сил, и больше не выходил из дома, не выходил даже тогда, когда казалось, что в деревне никто не спит; в этот вечер казалось, что в деревне никто не спит, потому что споры на улицах и в пивной, сквозь открытые окна которой до вас долетал шум голосов и стук кулаков по столу, разгорелись еще сильнее, чем днем. Это создавало Викторин дополнительные трудности, и первая из них — как перейти улицу, потому что сенной сарай, в котором она спрятала свою корзинку, находился на противоположной ее стороне. Но как только она положила ключ от дома под порог, она поняла, что главное — ни на кого не обращать внимания; так она и сделала, не спеша, в открытую, перейдя через улицу. Дверь сарая выходила в переулок, застроенный такими же сараями, то есть, на улицу, где никто не жил, так что и здесь ее никто не увидел. Эти сараи, в которых хранили сено, стояли довольно высоко над землей на четырех столбах, чтобы защититься от мышей; она подобрала юбку, высоко задрала ногу, ухватившись обеими руками за косяк двери. Потом она сидела на сене и рассматривала бревна, целые стволы лиственницы, из которых был сложен сарай; сарай был сложен из неплотно пригнанных бревен, и сквозь щели ей виден был дом и кухонное окно; потом в кухне погасили свет. Она взяла корзинку; корзинка была тяжелой. Это потому, что она подумала, что им там больше нечего есть, кроме черствого хлеба и старого сыра; и тайком взяла из дома все самое вкусное: большой кусок окорока, сосиски, и из погреба — тоже все самое лучшее; и буханку свежего хлеба.

Она сидела там с корзиной на коленях, чтобы быть готовой, когда придет время, она сидела на сене; время от времени, когда мимо сарая проходили люди, она наклонялась вперед и смотрела в щель; так она увидела, что в кухне погасла лампа, и отец лег спать; но по улице продолжали ходить, и ей пришлось ждать, когда пробьет одиннадцать, потому что по будням пивная закрывалась в одиннадцать; потом еще долго по всей деревне слышались громкие голоса выходящих из пивной мужчин, стук закрываемых дверей, скрежет ключей в замочных скважинах.

Она подождала еще; было уже около полуночи. Она думала: «Я приду утром». Она высунула голову из двери сарая, посмотрела направо, посмотрела налево, села на пороге двери, спрыгнула на землю; потом достала корзину и прикрыла решетчатую дверь.

Ей повезло, и она никого не встретила по дороге. Она обогнула деревню; и никто ее не увидел, не увидел даже тогда, когда она переходила через поляну за околицей. Она вышла на берег реки и пошла вверх по течению. Вода двигалась ей навстречу; вода текла ей навстречу непрестанно, вздымаясь волнами и продолжая свой бег; все шло хорошо, хотя временами Викторин и не могла понять, продвигается она вперед, или нет, и есть ли еще рядом берег. Тогда она тесно вжималась в него, стараясь идти, наклонившись вперед, наклоняясь все ниже и ниже по мере того, как подходила к тому месту, где стоял караул; она шла, окруженная светлой пылью, той пылью, что стряхивают на нас звезды, и в этой пыли ее заметили бы обязательно, заметили бы издалека, если б только она показалась из-за обрыва; но она вжималась в берег, стараясь слиться с ним и скрыться под нависавшими над водой корнями.

И она прошла.

Она увидела, как к ней приблизился крутой склон, спускавшийся к реке под покровом более темной ночи: это была опушка леса; она дошла уже до самой опушки, а ее так никто не окликнул, все замерло в неподвижности; и тогда она оставила прикрывавший ее берег, ставший скалистым и крутым, и вошла под сень сосен.

Считают, что там она немного отдохнула…

«Нашли место, — рассказывали люди, — где лесная поросль была примята, словно кто-то сидел. Должно быть, она присела отдохнуть, и в этот момент для нее все еще складывалось удачно. Говорят, что только потом, дальше… Надо думать, она плохо знала здешние проходы и не отдавала себе отчет в том, какие трудности ей предстоят. Должно быть, она упала, упала в первый раз; ее корзина откатилась в кусты, где ее потом и нашли. Да, люди говорят, что можно было все прочесть, прочесть все, что с ней случилось, как будто она написала это специально для нас. Надо понимать, что ночью в этой глуши нельзя разглядеть даже собственных рук и ног, и приходится искать дорогу кончиками пальцев, на ощупь, как слепым. Приходится искать дорогу на ощупь ночью, среди этих скалистых уступов, поросших низенькими сосенками, которые путаются у вас под ногами, уступов, покрытых скользкой землей; но ее это не остановило, и она шла, пока могла. Да! Можно было прочесть все, как если бы мы шли вместе с ней, увидеть, как она упала в первый раз, встала и снова упала. Вероятно, она звала на помощь, но, что вы хотите, как мог ее тоненький голосок тягаться с ревом горного потока. Должно быть, она заблудилась и долго ходила кругами, а потом решила взобраться прямо по склону; к несчастью, в этом месте никто не решается подниматься даже днем. Должно быть, она опрокинулась навзничь. Падая, зацепилась за сосенку, сосенка не выдержала и вывернулась с корнем; а потом — одно движение, и все… Да, говорят люди, можно было прочесть все, вся ее история была описана, как в книге, фраза за фразой, вплоть до самой последней, то есть до края одного их тех нависавших над пропастью карнизов, под которые невозможно спуститься, чтобы хотя бы попытаться ее найти, и там ее история закончилась… Также, как история с мулом… Также, как история с мулом, говорили люди; наутро мы начали ее искать, потому что сразу поняли, куда она могла пойти. Караульные ее не видели и говорили: „Вы что, думаете, что мы бы ее пропустили?“ Тогда решили: ее отец, оба брата, дядя все мы остальные, — решили осмотреть берег реки и нашли ее следы на песке, и узнали начало истории, которую нам оставалось только дочитать до конца… До одного из тех нависающих над пропастью карнизов, после которого ничего больше не было. Вода оставила ее себе…»

Рассказывали:

«Вода держала ее всю среду, весь четверг, всю пятницу и утро субботы, хотя ее искали, ощупывали дно шестами и крючьями, но ничего не нашли, потому что она, должно быть, кружила на месте или зацепилась за корень где-нибудь у берега, под выступом скалы; если так, то она все это время качалась на волнах, качалась там на волнах, пока ее держали волосы, или юбка? Значит, это случилось утром в субботу, вскоре после того, как в хижину отправили мула с припасами, не в саму хижину, куда ходить было запрещено, а к Красному Утесу, где они должны были оставить провизию. Тотчас же встал вопрос: „Надо ли говорить Жозефу?“, — но все решили, что ни в коем случае не надо, потому что тогда он захочет спуститься… Говорят, что мул вышел в восемь; старик Теодюль был на своем пастбище, он проводил там целый день, целые дни; он провел там все три дня и смотрел, не появится ли она. Но она все не появлялась. А потом появилась, словно, наконец, сжалилась над ним…»

«Старик Теодюль был на своем пастбище, — говорили люди, — и вдруг увидел, как появилась она. Она летела к нему, как на качелях; на мгновение замерла перед ним… Он шагнул вперед, но она двинулась дальше; тогда он пошел рядом с ней, и спускался вниз вместе с ней… Ее вынесло на середину реки, и она плыла свободно, подняв лицо к небу. Вода надежно держала ее, и она, послушная ее воле, поднималась и опускалась, как на качелях, а ее надувшаяся юбка с повязанным поверх фартуком топорщилась над водой… Оставалось только дать ей доплыть до моста… Сначала Эрнест, потом мул, потом этот случай с Роменом. А еще эта зараза там, наверху…»

XII

А наверху зарыли десятую корову. И едва держались на ногах.

Они рухнули к подножью сухой каменной стены, сидели на жаре среди мух. Друг с другом они больше не разговаривали. Клу по утрам куда-то уходил, не обращая ни на кого внимания, и днем их оставалось четверо: закапывали коров, садились, вставали и снова садились.

Сыр они больше не варили, только ставили маслобойку под желобок, с которого родниковая вода стекала на лопасти колеса, и маслобойка вращалась сама.

Маслобойка вращалась сама; а они сидели у стены, свесив головы на грудь, небритые, нестриженные; а там, над ними, на ясном небе вырисовывались горные хребты: обелиски, башни, пики, шпили и зубцы, которые солнце окрашивало в розовый, в золотистый и снова в розовый.

В тот вечер они снова ярко разожгли огонь, хотя дрова кончались и они знали, что у них не будет сил пополнить их запас, потому что для этого пришлось бы спуститься в лес; они знали, что скоро, в одну из ближайших ночей, пламя больше не сможет их защитить; но сейчас оно их защищало, а вперед они не загадывали.

В тот вечер, в один из последних своих вечеров, они сидели вокруг очага, освещенные пламенем: двухнедельная щетина, отросшие волосы, слишком большие глаза на лицах, обтянутых кожей цвета сухой земли, давно не видевшей дождя.

Так они сидели тем вечером, одним из целой череды вечеров, и молчали: племянник прижимался к дяде, а дядя время от времени поднимал голову, проводил по лбу рукой и снова понуро наклонялся вперед; Бартелеми по-прежнему двигал бородой; там был и Жозеф, по крайней мере, казалось, что он был там, но был ли он там на самом деле? Они разожгли большой огонь и сидели, прижавшись друг к другу; все вместе, но врозь; они теснились у огня в ожидании чего-то неведомого, вынужденные оставаться там, в разлуке с остальными людьми и друг с другом: хозяин, племянник, Бартелеми, Жозеф и Клу, но Клу всегда сидел в стороне.

Снова наступала ночь, и самым страшным для них было начало ночи. Они слышали, как замычали коровы, и больные, и только что заразившиеся; замычали под скалой, куда они загнали стадо, не дав себе труда отделить больных животных от здоровых, потому что это было бессмысленно.

Впрочем, как они могли убедиться, теперь все утратило свой смысл. Снова наступала ночь, а они разожгли яркий огонь, чтобы создать иллюзию солнечного дня; мычит корова, порыв ветра катит по крыше мелкие камешки, — и они невольно смотрят на дверь, чтобы убедиться, что веревка на месте.

Вот тогда-то Клу рассмеялся и спросил:

— И долго это будет продолжаться?

Он сказал:

— Мне это неудобно… Один раз я уже спал на улице, а ночи здесь не такие уж теплые. Я хотел бы возвращаться, когда это надо мне.

Казалось, ему доставляло удовольствие их пугать; казалось, что он над ними издевается; было около девяти вечера, только что стемнело, но ему никто не ответил, и он продолжал:

— Ведь у вас есть Бартелеми с его запиской; чего вы боитесь?

— Самое неприятное, — продолжал он, — что именно по вечерам у меня больше всего работы… Если я Его увижу, то предупрежу вас… А пока ничто не мешает вам оставлять дверь открытой… Я запру ее, когда вернусь.

Он все говорил и говорил, один, только Жозеф изредка поднимал на него глаза, а потом снова смотрел куда-то в сторону. Они, как могли, цеплялись за жизнь и за существование, но надолго ли у них хватит сил? Вот они с трудом поднялись на ноги, поднялись один за другим, и поплелись к кроватям, а Клу смотрит, как они встают и уходят, уходят один за другим; потом слышит, как они падают на матрасы, на матрасы, набитые соломой; они легли, а он еще какое-то время сидит один у огня и не торопится ложиться, потому что теперь он спит один, и один занимает весь топчан.

Клу спал на своем топчане один со своими камнями; все началось вскоре после того, как он улегся рядом с камнями, все началось, потому что животные не спали, не спали под скалой.

Вскоре после того, как Клу лег спать, стало слышно, что животные заволновались: звякнули колокольчики, те, что коровы носят на шее на широком кожаном ошейнике, — колокольчики из хорошей бронзы с выбитыми на них узорами. Было так, словно к стаду кто-то подошел: первая корова, встревоженная тем, что кто-то подходит, повернула голову — звякнул колокольчик; потом заволновалась вторая корова, а первый колокольчик звонит все быстрей, словно животное бросилось бежать. И вдруг там, под скалой, поднялся шум, как если бы кто-то поджег стог соломы, потому что все колокольчики разом зазвенели и рассыпались во все стороны, кругами разбежались по всему пастбищу, а воздух шумно двигался так, как бывает, когда встряхивают простынь, держа ее за четыре угла.

Но они лежали не двигаясь.

Они лежали: хозяин с племянником на одной кровати, Жозеф и Бартелеми — на другой, плотно завернувшись в одеяла, словно мертвые, только контуры человеческих тел под полосатыми одеялами. Отделившийся от других колокольчик двигался прямо на них, сначала частый стук, потом глухой и густой топот копыт по камням: животное галопом пробежало мимо самой двери хижины; но никто из них даже не шелохнулся.

Только Клу поднял голову:

— Эй! Эй, вы!

А потом:

— Кажется, дело дрянь!

Звенели тяжелые кованые бубенцы и мелкие колокольчики: хриплый кашляющий звон большого бубенца с одной стороны, а с другой — чистый звон колокольчика, словно два голоса в нотной записи; потом к нам побежала еще одна корова, но ее мелодия внезапно оборвалась, потому что животное, наверное, упало; ведь коровы не слишком-то ловкие, не очень проворные, у них очень тонкие копыта, широкие раздвоенные копыта.

— Вам что, совсем не интересно? — спросил Клу…

Мягкие копыта без подков….

— Эй! Хозяин!

Животные метались по пастбищу; звон колокольчиков несся со всех сторон, но говорил один Клу, все хотел узнать, пойдут ли они посмотреть, что там такое происходит:

— Эй! Хозяин, вы слышите? Так они все ноги себе переломают.

Он сел.

Жозеф тоже не шевелился. Несмотря на то, что он лежал спиной к Клу, он крепко закрыл глаза, словно пытаясь надежнее от него отгородиться, он накрыл голову одеялом, чтобы не слышать, но не слышать он не мог, потому что звуки разрывали темноту и пронизывали ее насквозь. Он почувствовал, как у него за спиной шевельнулся Бартелеми, засунув руку за ворот рубахи.

— Так они все ноги себе переломают… Эй! Хозяин, стадо… Или вам наплевать? А что скажут внизу?.. На вашем месте я не решился бы теперь туда спуститься… Во всяком случае, лично я спускаться не буду…

Трезвон прекратился, только местами время от времени еще звенели колокольчики. Ни одна корова не спала спокойно в эту ночь: едва они останавливались, как им снова приходилось бежать; едва они собирались отдохнуть, как их снова начинали гнать и преследовать.

— Я не буду спускаться. А вы идите, когда сможете, если, конечно, сможете…

Две коровы пустились в галоп; никто не знал, чем занимался Клу все это время, только было слышно, как он говорит; потом они услышали, как он взял свой мешок: должно быть, он сидел на кровати, полными горстями, как золотые монеты, зачерпывал из мешка камни и пропускал их между пальцами; и тогда раздавался звук, похожий на шорох дождя.

Когда не звенели колокольчики, они слышали шорох дождя и его голос:

— Они здесь! Можно идти, куда хочешь… Эй, вы!…

Тут коровы опять начали в панике топтаться на месте, словно утихнувший было ветер поднялся вновь и кружит прошлогоднюю листву, поднимает ее в воздух и несет в разные стороны, потом ненадолго стихает, и вот дует снова. Это была бесконечно долгая, но короткая ночь, ночь без времени, ночь без начала и ночь без конца, и они лежали, прижавшись друг к другу, лежали, не глядя друг на друга, пока на темной стене не проступило чуть посеревшее окно, серое окно, словно затянутое паутиной.

Должно быть, Клу закрыл свой мешок; Клу замолчал, может быть, заснул; — а для них ничего не изменилось, только время шло, и небо стало белым, словно его помазали известкой.

Казалось, стадо успокоилось; высоко в небе все шло, как всегда; там, казалось, никто не обратил внимания на то, что случилось здесь, внизу; небо изменило цвет, на вершины обелисков и зубцов уселась заря, заря уселась на вершины гор, как птица сначала садится на верхушку дерева, а потом начинает спускаться вниз, быстро перескакивая с жердочки на жердочку, с ветки на ветку.

Они так и не пошевелились; прошло еще какое-то время, а они все еще лежали в темноте. Потом заскрипел топчан Клу. Заскрипел топчан — несколько плохо сбитых сосновых досок на двух подпорках — топчан Клу; потом Клу сел, слышно было, как он надевает башмаки, зевает, покашливает, соскакивает на пол и, насвистывая, идет к двери.

Дверь хижины открылась, и они увидели, что на улице уже рассвело.

Тут услышали, как рассмеялся Клу, рассмеялся, когда на него упал первый луч солнца, перевалившийся через высокий горный хребет, как опускается рычаг весов с более тяжелой чашей. Клу стоял на свету; он посмотрел по сторонам и рассмеялся.

— Вот это да! Хорошо-то как!

Это горы показали нам, на что они способны.

Они снова залиты ярким светом и купаются в кристально чистом воздухе, словно говоря нам: «Вот видите… стоит нам захотеть…» Они облачились в дивные одежды, сотканные из прозрачного воздуха, не желая больше ничего скрывать, они показывали нам все свои расселины и ложбины, словно говоря: «Идите посмотреть…» Они звали нас, входили в хижину через открытую настежь дверь; тут раздался голос Клу:

— Одна, две, три… четыре… Эй, вы! Помогите мне считать…

А они, с головой завернувшись в одеяла и прижавшись друг к другу, продолжали лежать на двух кроватях; сначала они приоткрыли глаза, приоткрыли глаза под одеялом, увидели свет сквозь полуприподнятые веки, но они не хотят на него смотреть и не смотрят, а потом снова смотрят; они видят, что солнце встало, вошло в хижину; они не хотят смотреть на солнце, не смеют на него смотреть, но вынуждены… А Клу кричит:

— Эй, вы, помогите мне… Здесь никого нет! Его здесь нет… Честное слово, Его здесь нет.

Со второй попытки они широко открыли глаза, повернули голову, увидели дневной свет, увидели друг друга…

И сами смогли сосчитать, когда вышли. Пять, шесть, семь: они считали, считали; выбились из сил.

У скальных выступов, которых было много на пастбище: пять, шесть, семь, восемь коров: они продолжали считать.

Вот эта пытается встать на передние ноги и падает; а эта старается приподнять голову, вытягивая шею и раскрыв рот, из которого идет легкий белый пар.

От травы тоже начинает подниматься белый пар — из-за росы; — а они считали: и восемь, и десять, и двенадцать коров; а Клу снова засмеялся и сказал:

— Хороши дела?

Они не ответили, потому что у них не было слов, не было ни звуков в горле, ни мыслей в голове; они опустили руки, прижали ладони к бедрам и все смотрели и смотрели, а Клу не унимался:

— Придется снова браться за топор. Вам будет, чем заняться…

Тогда хозяин крикнул:

— Замолчите, вы!

Он подошел к Клу, сжав кулаки; но сдержался, вернее, что-то его удержало; он остановился, уронил руки…

И сказал остальным:

— Надо спешить.

В последнем горячечном приливе сил хозяин побежал за кнутом, и Жозеф побежал за кнутом.

Хозяин поднял кнут и щелкнул им над головой; Жозеф поднял свой кнут и щелкнул им над головой с криком: «Хо! Хо!», — они оба защелкали кнутами; а за ними Бартелеми, и племянник хозяина; одни заходили с одного конца пастбища, другие — с другого, шли так, чтобы собрать стадо.

Они ходили, ходили долго. Шагали быстро, кричали, щелкали кнутом. Они щелкали кнутом изо всех сил: теперь они были довольно далеко друг от друга и кричали изо всех сил и щелкали кнутом, чтобы не думать о своем одиночестве; под крутыми высокими склонами, под одним склоном и под другим. Жозеф шел вдоль правого склона: движение, свежий воздух и возбуждение пошли ему на пользу; вдруг он подумал: «Какой сегодня день?.. Суббота?.. Да, суббота… Они должны привезти провизию. Я получу письмо!..»

Он еще громче щелкал в воздухе кнутом, и от его веревочного кончика шел дымок: «Хо! Хо!..» Он кричал, сколько мог, и коровы бежали к нижней части пастбища и мало-помалу собирались там: «Я получу письмо…»

«Хо! Хо!» — кричат трое остальных, и их крик несется к Жозефу со всех сторон — из-за эха, — а он думает: «Я узнаю, как там она.»

Он был почти весел; по велению сердца. Он больше не торопился, потому что ему хотелось побыть одному (в противоположность тому, что он чувствовал раньше), по велению сердца. Он пропустил остальных вперед вместе с коровами, а сам шел сзади, обмотав кнут вокруг шеи. «Я получу от нее письмо… мы потерпим… Я напишу ей: потерпи. Просто надо уметь ждать… Если вы уверены, ведь правда? Если вы уверены друг в друге? Если знаете, что верны друг другу?..» По велению сердца.

Он шел, обмотав кнут вокруг шеи, и кнутовище билось о его бедро; — он не заметил, что ему навстречу кто-то идет, и поднял голову только тогда, когда услышал голос:

— Так ты возвращаешься?

Это был голос Клу:

— Жозеф, ты возвращаешься?.. Если вернешься — тебе конец.

Клу стоял прямо перед ним; он говорил:

— Ну же, идем… Со мной ты ничем не рискуешь… Знаешь, я его нашел.

Он вытащил из кармана кожаный кошель; и показал лежавшие внутри желтые камешки, желтые камешки, камешки в желтой пыли:

— Мы все поделим, — сказал он, — и уйдем вместе. Через два-три дня. Оставим их подыхать…

Он очень удивился, увидев, что Жозеф только пожал плечами; Жозеф, пожав плечами, прошел мимо, просто прошел мимо и ушел, ушел быстро; не испугался, как в прошлый раз, не остановился в нерешительности, не рассердился.

— Ну, как хочешь!

И снова:

— Как хочешь, дело твое.

И потом:

— Помни: им конец, да и тебе тоже…

И продолжил:

— Берегись, осталась только записка, но записка — это не навсегда.

Казалось, Жозеф его не слышит, может быть, он слишком далеко отошел, чтобы слышать; во всяком случае, он не ответил; и даже не обернулся.

Клу смотрит, как он уходит, смотрит, как он уходит все дальше; потом поворачивается и идет в свою сторону.

Они сделали все, что должны были сделать. Снова взяли топор и ходили от одной коровы к другой.

А небо над ними оставалось ясным; и они ходили под ясным небом; а потом к ним пришла усталость.

Было очень жарко; они не спали ночь и почти ничего не ели. И была работа, работа, которую им теперь приходилось делать. После шестой или седьмой коровы они рухнули на землю друг подле друга, уселись на солнцепеке среди мух, нестриженные, с двухнедельной щетиной под рваными шляпами с обвисшими полями.

Им захотелось пить; хозяин велел племяннику сходить за водой к роднику, что бил из скалы неподалеку от них; племянник поначалу даже не шевельнулся.

Хозяин рассердился; и только тогда племянник побежал к роднику наполнить водой плоский ковш из тех, которыми снимают сливки; он подставил его под желоб, наполнил и вернулся с ковшом.

Они взяли ковш. Держали его двумя руками; пили, опустив губы в воду, как звери.

Они попили; с усов и бороды стекала вода, капала, образуя черные круги на камнях.

Они напились и сидели молча; неподвижно.

Восхитительно ясный день шел своим чередом, и солнце скользило над нами с одного хребта на другой, словно по канату, а они не двигались больше и больше не разговаривали. Неожиданно Жозеф повернулся к хозяину; звук его голоса вызвал удивление; он спросил:

— Сегодня суббота?

Хозяин непонимающе посмотрел на него, посмотрел невидящим взглядом, взглядом серым и затуманенным; и сделал знак, что не знает. Вместо него ответил Бартелеми:

— Да, суббота.

— Значит, провизию привезут сегодня?

Бартелеми сказал: «Думаю, да», — и снова молчание; Жозеф спросил:

— В котором часу?

— Около одиннадцати, я думаю.

— А сколько сейчас?

Они не знали. Но одни часы из четырех еще шли. Кроме того, можно посмотреть на солнце, посмотреть, где оно находится. Потому что зачем еще оно нужно, солнце, которое движется только для себя самого, ходит там, в вышине, вдали от нас, чуждое нам; они посмотрели на часы, посмотрели на солнце и увидели, что было около двух. Уже! Или — всего! Вот этого они и не поняли. И снова наклонились вперед, свесив голову на грудь; все, кроме Жозефа, который думал: «Два часа, письмо, наверное, уже там».

Он встал; почувствовал в ногах силу. Он резко поднял голову и повернул ее в сторону.

Вот уже два дня, как забытый всеми мул стоял в углу загона; и грыз от голода деревянные балки. В загоне появился Жозеф, протянул руку к желтым зубам, светлым пятном выделявшимся в темноте, протянул руку к поводу, и животное заржало, почуяв запах свежей травы; он вышел с мулом из загона, дал ему пощипать травы, а потом надел ему на спину вьючное седло и подтянул подпругу обеими руками, помогая себе еще и ногой; и пошел, пошел быстрым шагом, а повод натягивался все сильнее, тянулся позади него, за его рукой параллельно дороге.

— Ну же, Рыжий! — говорил он. — Когда вернемся, я тебя отвяжу, честное слово. Честное слово, Рыжий, если ты сейчас поторопишься, мы потом оставим тебя в покое.

Так они дошли до выхода из ущелья, до выхода, похожего на дверь, порог которой он переступил; он был полон сил и шагал легко, прошел в дверь и добрался до извилистой дороги, двинулся по ней, петляя.

Потом он замедлил шаг.

Дорога перестала петлять и шла теперь ровно по плоской (или почти плоской) местности среди камней и осыпей; — там он замедлил шаг, его рука опустилась, а с ней и повод.

Повод опустился и коснулся земли.

Мул воспользовался этим и схватил зубами клочок травы, пучки которой зелеными лужицами виднелись среди камней; Жозеф не мог решиться идти дальше.

А потом пошел, пошел быстро, словно сам себя потянул вперед, и дернул за повод; а по обе стороны от вас высятся склоны, склоны двух оттенков серого смотрят на вас; двух оттенков серого, потому что один склон освещен солнцем, а другой находится в тени.

Жозеф снова остановился.

Красный Утес находился недалеко от того места, где начинается чахлый лес горных сосен, почти лишенных ветвей; это нависающая над дорогой скала, скала цвета ржавчины.

Письма не было. Не было никакого письма, кроме его собственного. Письма, которое он написал Викторин и принес туда заранее, положил на видном месте в глубине под навесом, поставил, прислонив к камню.

Его письмо все еще лежало там. Кто-то приходил; и этот кто-то письма не взял. Привезли хлеба, соли, сыра, немного вяленого мяса; все это лежало там в двух мешках, но ни письмеца, ни записки, ни листочка бумаги, ни двойного листка, ни странички; ни одной странички в клеточку, на которые изливается чужая душа и приближается к вашей.

А те, что остались наверху, так и не двинулись с места; они увидели, как вернулся Жозеф, окликнули его, но он не ответил.

Жозеф прошел мимо них к хижине, подошел к ней близко-близко; видно, как он бросает повод на спину мула и дает навьюченному животному идти, куда тому заблагорассудится, не обращая на него никакого внимания; а потом исчезает в темной дыре дверного проема.

Они не понимали; да и не пытались понять. Они снова опустили головы, а мул бродил по пастбищу с мешками на спине. Они снова замерли в неподвижности и сидели так, пока не начало темнеть; тогда они встали. Сначала встали хозяин с племянником, встали, потому что стало темнеть. Бартелеми слышит, как они встают и уходят, волоча ноги, и тоже встает. Он увидел, что хозяин подошел к хижине и остановился. Хозяин остановился; просунул голову в дверь и позвал; позвал второй раз, но, судя по всему, ему никто не ответил; хозяин не входил, не осмеливался войти. Потом мы увидели, как он взял племянника за руку и потянул к себе, мотнув головой в сторону.

Этим вечером они не пошли спать в укрытие для людей, а двинулись в укрытие для скота, толкались в дверях, словно за ними кто-то гнался.

Бартелеми остался один, он смотрит вокруг: никого нет; словно никого никогда и не было, не было здесь, и нигде не было.

Он видел, как быстро надвигается на него тень от скалы: тогда показалось, что Бартелеми готов побежать назад, но он не побежал; и тень накрыла его.

Бартелеми не побежал назад, только нащупал записку под рубахой, и двинулся вперед, продолжая сжимать ее в кулаке; он подошел к двери хижины и позвал: «Жозеф, ты здесь?» Вошел: «Жозеф?» Он стоял на пороге комнаты, в которой они спали: «Жозеф! Эй, Жозеф!»

Видно было плохо, потому что оконце в комнате было слишком маленьким, но видно было достаточно, чтобы разглядеть, что Жозеф лежит ничком на постели. Он не шевельнулся, и не шевелился, его звали, но он не шевелился.

— Давай, иди ко мне, — говорил Бартелеми, — со мной ты ничем не рискуешь, ты же знаешь, записка у меня; будем спать вместе.

Но Жозеф даже не шевельнулся; и было непонятно, слышит он вас или нет; он ничего не ответил, не шелохнулся, ни звука не донеслось из соломы, на которой он лежал, уткнувшись лицом в согнутые руки.

А в это время… Голос Бартелеми услышали коровы, сначала одна, потом вторая, послышалось протяжное мычанье, звон колокольчиков; — Бартелеми снова позвал: «Жозеф, эй, Жозеф», — но напрасно; и вышел из хижины.

Это было все, что осталось от стада, о котором забыли. Когда стало темнеть, коровы, которых не доили целый день, начали волноваться. Коровы с набухшим от молока выменем сходились к хижине, тянули к ней морды; заметив Бартелеми, они ускорили шаг, а некоторые из них перешли на рысь.

Было жарко. Взошла первая звезда. Коровы все подходили; стеной стояли вокруг Бартелеми.

Было жарко. Этим вечером не было той приятной прохлады, которая обыкновенно бывает на этой высоте и обдает лицо влажным туманом. Было жарко, как в полдень, и воздух был густой и душный; воздух, которым было тяжело дышать.

Как только Бартелеми заработал руками, присев на корточки под коровой, он почувствовал, как по нему струится пот, стекает со лба, течет по шее.

Теперь они не двигались, замолчали, тихо стояли, сомкнувшись плотной стеной вокруг Бартелеми: только ли от жары? Только ли от жары капля пота побежала у него по носу, одна капля, потом другая побежали по носу и упали на землю между расставленных коленей? А он говорил: «Ну, иди сюда, старушка, твоя очередь», — и утирал лоб рукавом. Потом уперся макушкой в другой влажный бок и сказал: «Твоя очередь», — он сказал: «Твоя очередь, Рыжуха…» — а пот продолжал заливать ему глаза и уши.

Как только он выдаивал корову, та отходила в сторонку. Они отходили по очереди, одна за другой, и ложились спать на пастбище; когда у хижины осталось только две или три коровы, стала ясна вся глубина нашего несчастья; когда площадка перед хижиной освободилась, мы поняли всю глубину нашего несчастья и нашего позора; мы начали это понимать, пока Бартелеми вставал, тряся перед собой рукой с растопыренными пальцами и вытирая лоб рукавом. Это только от жары, или от стыда тоже? Он смотрел в темноте на большое светлое пятно, размером с комнату, растекшееся по земле; на разлитое молоко, ни на что не годное, выдоенное зря.

Зажглась звезда, две звезды, три. По мере того, как зажигались звезды, молоко белело все ярче и ярче.

XIII

Теперь его ничто не могло удержать.

Это случилось на следующее утро, в час, когда на стене напротив Жозефа слабым серым цветом обозначилось окно; ни трудности долгого пути, ни опасности, которые его подстерегали после, ни даже мысль о том, что он может принести заразу оставшимся внизу, — ничто больше не имело значения.

Клу лежал на постели хозяина, а Бартелеми на своем месте; когда Жозеф встал, никто из них не пошевелился, казалось, ни один из них не заметил, как он вышел. И он тоже не смотрел в их сторону; казалось, он ничего не видит ни в хижине, ни на пастбище, ни на земле у порога.

Коровы уже проснулись. Одни пытались щипать траву, другие бродили по пастбищу и мычали; заметив Жозефа, они подбежали к нему, но он их не увидел. Он ничего не видел вокруг, а они шли за ним, но он не видел, что они идут. Сначала он шел по тропе, по чему-то, похожему на тропу, повернувшись спиной к долине, а их колокольчики звенели позади него; животные долго шли за ним, а он, казалось, их не слышал; потом они отстали. Они останавливались одна за другой и снова начинали мычать, потому что их вымя вздулось и болело от переполнявшего его молока; они тянули к нему свои мычащие морды, от которых почему-то не шел пар, как обычно бывает в первые утренние часы. Какое-то время звук бежал позади Жозефа, потом обогнал его и вернулся эхом; Жозеф продолжал идти, не обращая на него внимания. Сначала он шел по какой-то тропе, по чему-то вроде тропы, а потом и она кончилась. Он двинулся по узким проходам, по череде переулков между обломками скал; он переходил с одной из этих улочек на другую, двигаясь вверх по течению горной реки. Уходил прочь от долины и от деревни, шел к леднику, туда, где она никогда не бывала; и видел, как ледник, к которому он шел, сначала медленно двигался слева направо, как стрелка часов, а потом вдруг оказался прямо перед ним, навалился на него с высоты весь целиком.

Жозеф по камням перешел горный поток.

Казалось, он нарочно шел туда, где ее никогда не было. Видно, как он двигается навстречу самым пустынным местам на земле, необитаемым местам, лишенным человеческого присутствия, местам, тишину которых лишь изредка нарушает голос катящегося вниз камня; он шел туда, где нет ничего, туда, где ее не было, где ее и быть не могло. Здесь только шум камней; он продолжал идти вперед, и скрипу камней под его ногами отвечал только грохот камней, катящихся вниз где-то вдалеке, только этот голос, только это подобие голоса и могло ему ответить. Колокольчики позади него давно стихли; только катится вниз камень и сочится, как кровь из раны, вода на морене, по которой он идет, или в расселине ледника, оставшегося под ним. Небо ровное, гладкое, одноцветное, солнца еще нет: оно еще где-то за горными хребтами, пробирается там между камней и снегов. Небо, похожее на беленый известью потолок. А Жозеф шел под этим небом, шел один, в воскресной куртке и штанах из той же ткани, в черной шляпе и с посохом в руке. А под ним, в трещинах ледника, водоворотами крутилась вода, и голая скала высилась прямо перед ним. Слоистая скала была крутой и поэтому совершенно голой, и каждый ее слой был круче предыдущего; между слоями-этажами виднелись узкие площадки, называемые уступами; ими пользовались охотники, когда охотились за крупной дичью, и только они одни. И Жозеф двинулся по этому пути.

По мере того, как он поднимался, нижняя часть ледника уходила все дальше вглубь. Ледник заваливался на бок, охватывал Жозефа со всех сторон, ледник был рядом с ним, под ним и над ним. А Жозеф становился все меньше и меньше, и было видно (если, конечно, кто-нибудь мог бы его увидеть), как он идет вверх и исчезает из виду. Воздух был сер и тускл, и скалы были того же цвета, что воздух и небо, расплывавшееся в жаркой дымке. Жозеф осторожно ставил ногу в трещины, наполовину заполненные мелкими камешками, оседавшими под его шагами. Он шел к снегам, он был уже выше льдов и шел к фирнам[1], висевшим там, где кончалась земля, к фирнам, развешанным на зубчатых хребтах, как белье на веревке. Он шел туда, где не было ничего, туда, где не было никого, где не было ни деревьев, ни кустов, ни травы, вообще ничего живого, кроме клочков красно-рыжего и желтого мха, образовывавших на скале подобие узора; катился вниз камень, Жозеф делал шаг, искал надежную опору, осторожно ставил стопу на ребро. С нижней части ледника он смотрелся — если бы кто-нибудь мог его видеть — черной точкой, а потом и совсем скрылся из виду, он был, но его словно бы и не было. Он еще долго, будучи ничем, висел в пустоте, цепляясь за воздух и за отвесные склоны, вытертые, отполированные, сточенные ледником, который когда-то доходил до этих мест; он дошел до снегов, на которых каждый его шаг оставлял дыру. Его путь по ним был отмечен цепочкой цветных точек на прекрасном девственно-белом полотне; потом он дошел до другого снежного поля, плоского и ровного, усеянного упавшими с неба бабочками: маленькие бледно-розовые бабочки лежали каждая в своей ямке, потому что снег под ними растаял. Теперь Жозеф шел гораздо медленнее, с трудом, проваливаясь по самые колени. Справа от него, на той же высоте, от фирнового поля, по которому он двигался, шла под уклон широкая, просматривавшаяся до самого дна расселина, обозначавшая конец ледника. За ней ледник полого поднимался к некоему подобию прохода, который вел в небо; оттуда, наконец, показалось солнце; солнце, светившее как сквозь промасленную бумагу, его было видно, но видно его не было; оно появилось и тотчас исчезло. Исчезло потому, что черный острый гребень поднялся между ним и вами; между ним и Жозефом: новое препятствие, навстречу которому двигался Жозеф. Все еще неизвестно, куда он идет. Это было нагромождение черных от влаги скал, украшенных сверху белой бахромой, и по-прежнему никого. Казалось, здесь никого не было со времен создания земли, и никто не нарушал покой этих мест, кроме человека, который сейчас оставляет здесь доказательства своего существования, как мы пишем буквы, одну за другой, чтобы получилось предложение, потом еще одно, и еще… Он первым нарушил чистоту этой белой страницы следами, видными издалека. Куда он идет? И снова мы задаем себе вопрос: «Куда это он идет?», потому что ничто не говорило о том, что здесь можно пройти. Однако Жозеф все шел и шел. И через какое-то время стало понятно, куда; достаточно было мысленно продолжить линию, проложенную Жозефом, чтобы взгляд наткнулся на нижнюю часть длинного узкого коридора, заполненного снегом, который наверху заканчивался квадратной выемкой; окном, отверстием, очень напоминающим окно с небом вместо стекла, которое называют Окном Серны. Окно было наверху, между двумя зубцами, а коридор, который вел к нему, поднимался прямо вверх, выделяясь вертикальной белой линией на фоне скалы, словно лестница. Его называют Проходом Серны; верхний конец этого прохода упирается в Окно Серны, как его называют; так его называют те, кто рискнул по нему пройти: охотники; по нему можно без особого труда обогнуть хребет, и не надо идти в обход, делать крюк.

Они закидывают ружье за спину, чтобы освободить руки, потому что им нужны и ноги, и руки; у них мешки с провизией и кожаные гетры; теперь очередь Жозефа, но у него нет ни мешка, ни гетр, ни ружья; только воскресный костюм и посох. У них есть рожок, чтобы позвать помощь, если понадобится, их много; а он был один, у него не было рожка и ему некого было звать, пока он шел по тусклому снегу в тени, которую отбрасывал перед собой черновато-серый зубчатый хребет.

Он подошел к нижнему концу коридора; там он встал боком.

Он встал боком, правым плечом касаясь склона. Он поднимался, как по ступеням, по дыркам, которые проделывал одну над другой. Правым плечом и правой стороной лица он касался откоса, а по левую сторону зияла пустота, с каждым шагом становившаяся все глубже. Как будто поднимался по приставной лестнице на черешню. К счастью, слежавшийся снег остается крепким под вашей тяжестью; Жозеф отрывал в нем ямки и втыкал в него посох, держась за него как за природную опору. Он поднимался все выше и выше, становился все меньше и меньше, шел там, в вышине, в тишине; и стал виден на фоне неба, когда, наконец, добрался до проема; он стоял в оконном проеме, там, где все, что находится по другую сторону хребта, обрушивается на вас, и неизвестная половина мира становится известной, является вам целиком. Там, на той стороне, вокруг вас снова выстраиваются тысячи башен, зубцов и обелисков, они так далеко, что вам кажется, что вы стоите над ними; вам кажется, что вы выше этих белых вершин, которые розовеют и золотятся под лучами солнца: горы из розового мрамора, из металла, из золота, стали или серебра окружают вас каменной короной; Жозеф перешел на другую сторону хребта и начал спускаться.

Он спускался сначала по каменистым россыпям, потом по снегу; он спускался и поворачивал, забирая влево, все левее и левее, прижимался к хребту, через который только что перешел, направляясь на север (а до этого шел на юг), шел в направлении обратном тому, которого держался на противоположном склоне; по каменистым россыпям, среди снегов, потом по льду среди валунов; потом показалась земля, земля красивого зеленого цвета на пастбищах, к которым он спускался сверху, внизу стояла хижина, и он обошел ее стороной; внизу, под ним, медленно двигались цветные точки, и время от времени до вас долетал звон колокольчика; но он обходил стороной стада, людей и их дома, проходя по над пастбищами вдоль горной гряды, устремлявшейся вниз своими скалистыми позвонками и лесами. Так он шел, и день шел вместе с ним; шел под белым небом, среди мух, которых становилось все больше, которые становились все злее и сбивались в облака, сквозь которые ему приходилась продираться; теперь он шел почти по ровной местности, шел по прямой; а потом наступил полдень, потом время обеда: два часа пополудни, три часа, тогда мы увидели, как он снова двинулся вверх.

Он поднялся вверх по тропе, идущей через лес и повернул налево.

Видно было, что он сделал круг, и все плотнее смыкал его, словно стремясь соединить оба его конца; и, наконец, добрался до ущелья, расположенного прямо над деревней.

Тогда стало понятно, куда он шел.

Он думал: «Надо подождать, пока стемнеет»; он сел на опушке леса, в кустах. У него оставался кусок хлеба, и он начал есть; пил он по дороге, из горных ручьев. Он думал: «Подожду, пока стемнеет, и пойду к окну ее кухни, позову ее…» Он съел хлеб, пока он его ел, прошло какое-то время, но вечер только начинался: и он остался сидеть в кустах.

Перед ним лежали луга, круто спускавшиеся вниз, а за ними начиналась деревня, на которую он смотрел сверху.

До него доносились все, даже самые слабые звуки, собранные и принесенные к вам двойным склоном долины, словно руками, сложенными рупором вокруг рта. Жозеф поискал глазами дом Викторин; он легко нашел его в конце улочки на другом берегу реки; он видел, что перед домом никого нет.

Этим вечером деревня была необычно пуста; плакал ребенок, кричала какая-то женщина, мать позвала дочь, захлопнулась какая-то дверь.

Из больших труб над серыми крышами от слабого огня шел легкий синий дымок.

Ему надо было перейти через реку; поэтому надо было ждать, пока стемнеет; иначе его заметят издалека, заметят издалека, как он идет, и выстрелят в него, потому что он был изгоем, не имеющим права ни находиться среди людей, ни даже приближаться к ним.

Но он терпеливо ждал; смотрел, слушал, давая время прийти темноте, которая прячет вас от посторонних глаз, уподобляя себе; его скрывала листва, и он сидел, вытянув ноги перед собой, и уже доел свой хлеб.

Женщина снова кого-то позвала.

Кажется, все, как всегда, те же крыши на тех же местах, те же звуки, хорошо знакомые и неизменные: все было, как всегда, но в то же время не так, как всегда.

Он искал разницу, потому что разница эта была разлита в воздухе; а может быть, это все было из-за неба, которое было по-прежнему затянуто дымкой и не меняло свой цвет, когда заходило солнце? А потом солнце зашло, но небо не окрасилось в обычные цвета, цвета клевера и эспарцета. Небо так и осталось серым; это было первое отличие, но не единственное. Но там, внизу все шло, как всегда. Жозеф смотрел и видел: кажется, все, как всегда. Через мост перешел человек, тянувший за повод мула, и было видно, как тонкие ножки животного быстро двигаются под огромным снопом травы, а его шея и голова тянутся вперед, за поводом в руке мужчины. В одном из окон зажегся свет, зажегся в той части деревни, где тень была гуще, это был знак; так бывает всегда, потому что одни улицы уже и темнее других. Открывали двери в стойла, поили коров, которых оставляют на лето, пока остальные отправляются в горы; нескольких коров, которые нужны для того, чтобы было молоко. Были участки темные и светлые, но светлых становилось все меньше. Теперь Жозеф мог пройти незамеченным, слившись с темнотой; три огонька, пять огоньков; потом загоняют скот, закрывают двери; слышно, как плачут дети. Жозеф видел, что все было, как всегда, но его сердце громко стучало в груди, билось о ребра. Он двинулся вперед, прошел немного, потом остановился, словно не осмеливаясь идти дальше; уже совсем стемнело. Он стоял в темноте, бывшей еще черней оттого, что на небе не было звезд, и мог идти, ничего не опасаясь, так почему он медлил? Казалось, он весь напрягся и приказал себе: «Иди!» — и заставил себя идти; он пошел вперед и спустился по склону. И никого у него на пути; никого на лугу, потому что не время; но, дойдя до моста, он снова замедлил шаг; казалось, он нарочно идет как можно медленнее.

Он медлит прежде, чем взойти на мост.

Потом двинулся вперед, словно забыв о том, что ему надо остаться незамеченным; он ничего для этого не сделал и шел по самой середине моста обычным шагом. Его могли заметить, если бы на улице кто-то был, но никого не было. Никого на скамейках, никого перед дверьми, ни у окон; никого, пока он шел вверх по улице. А улица становилась все уже и уже, и он проскользнул вдоль стен по ее левой стороне, скользил до тех пор, пока не добрался до места.

На улице по-прежнему никого не было, не слышно было голосов вокруг; в доме напротив тоже было тихо, хотя окна кухни и три окна спальни были освещены. Он смотрел на фасад из камня и дерева, деревянной части которого уже давно не было видно в темноте, а можно было различить только нижнюю часть, покрытую известкой. Окна наверху словно вырезаны из темноты, они закрыты. Открылась дверь, открылась дверь, ведущая на высокое крыльцо, дверь открылась совершенно бесшумно.

Видно было, как свет от кухонной лампы проник сквозь щель на широкие плитки крыльца; в потоке света с минуту постояла женщина, женщина в косынке; потом женщина спустилась вниз по лестнице.

Она движется осторожно, и не слышно, как она спускается по ступеням; вот она показалась на фоне белой стены, черное пятно на белой стене; она уходит, а Жозеф все стоит на том же месте, подняв глаза к окнам, но в них никого нет, и за ними тоже никого, нет даже тени.

Тут послышались шаги: мимо Жозефа прошли трое, трое мужчин. Они не разговаривали. Друг за другом поднялись по лестнице, молча и осторожно. Потом тот, что шел первым, три раза постучал частыми короткими ударами во входную дверь; потом нажал на щеколду, не дожидаясь, чтобы ему открыли, нажал осторожно; дверь поддалась, пошла назад, закрылась.

Жозеф снова поднял взгляд на ряд из пяти окон: два первых справа были окнами кухни, а три следующих — окнами спальни; они были слишком высоко, чтобы можно было рассмотреть, что происходит внутри. Он только мог заметить, что окна спальни освещены иначе, чем кухонные, он заметил это как-то вдруг. Свет более тусклый, менее уверенный; он двигается, наклоняется, кажется, совсем умирает, но воскресает снова; он сжимается и разжимается за маленькими стеклами, словно кто-то разглаживает складки ткани, которая потом сминается снова; и все так же невозможно разглядеть, что происходит в спальне. Тогда Жозеф вспомнил про сенной сарай, который в это время года должен быть полон сена; про сарай, к стене которого он прислонялся плечом: только бы он не был заперт, и он не заперт. Вход в него расположен с другой стороны. У входа — небольшой стожок, с которого легко забраться на другой, большой, доходящий почти до самой крыши. Оттуда, сверху, он сможет увидеть все, — думал Жозеф; он прополз на животе по хрустящей потрескивающей соломе и добрался, наконец, до стены из неплотно пригнанных друг к другу бревен, расположенной прямо напротив окон дома.

Он замер, бросил взгляд между бревен, потом снова пристально посмотрел в щель, так, словно в первый раз не рассмотрел, словно то, что он увидел в первый раз, не могло быть правдой.

Так вот, он посмотрел еще раз; снова на минутку закрыл глаза, будто желая дать им время отдохнуть. А потом снова открыл, открыл очень осторожно. Он открывал их медленно, понемногу, чтобы быть уверенным, что они не ошибутся снова.

Но видел он все то же, что и в первый раз, не понимая до конца, что же он видел; но сердце его запрыгало в груди, словно птица в клетке, билось шумно; а он говорил себе: «Это неправда!», и поэтому ему пришлось посмотреть еще раз.

Он видел, что окна кухни и спальни светились по-разному, потому что кухню освещала лампа, а спальню — две свечи.

Он это видит, но правда ли это? Правда ли, что свечи стоят справа и слева, по обе стороны блюдечка, в котором плавает в воде зеленая веточка; а рядом стоит кровать.

Спинка кровати, ее изголовье примыкает к дальней стене комнаты, и кровать видна вам по всей своей длине; ее освещает чуть колеблющийся свет.

Жозеф протер руками глаза, которые даны нам для того, чтобы видеть и понимать, но могут лгать и ошибаться; он снова устремил взгляд наружу, вытянув шею и прижавшись лицом к щели между бревен, всматриваясь изо всех сил; свечи все там же, и заостренные язычки пламени над ними; и она тоже там, она там навечно…

Кажется, что она шевелится; она лежит недвижимо. Она навечно недвижима, лежит вытянувшись на спине, одетая, покрытая простыней; на ней воскресное платье, она пошевелилась; или не пошевелилась? или ему только показалось, что шевельнулась она, а не свет качнувшегося пламени; ее руки сложены, ноги сдвинуты; он видит распятие у нее на груди, верхнюю часть распятия.

Он все это видит, уже не может не видеть, и только тогда замечает тех троих: они стоят рядком на другом конце комнаты, опустив голову, потому что потолок в спальне слишком низкий.

Жозеф их видит, он их узнал: это ее дядя и два брата; но она! У нее такой вид, словно ей до них нет никакого дела, у нее такой вид, словно ей нет дела ни до них, ни до кого-то другого, ни до меня!

— Эй, Викторин!

Это он позвал? Он не знает, звал он ее, или нет.

— Викторин!

Он смотрит — она не услышала. Не шевельнулась.

— Викторин!

У него пересохло в горле. Рот и горло словно забиты песком. Он пожал плечами. Его сердце шумит так, что он не слышит собственного голоса. Вот он уже слез с сеновала, он все делает быстро: быстро протянул руку к башмакам, развязал кожаные шнурки, связал ими башмаки и повесил на шею.

Он бос, в руке посох, он крепко сжимает посох в руке: это на тот случай, «если кто-то попробует его остановить». Его выгнала из сарая одна мысль; вот он вышел, идет по переулку, потом по улице; идет посреди улицы, сжимая в руке посох, поднимается вверх по улице, босиком; пойти попрощаться с ней, но сначала…

Он подумал: «Они скоро сбегутся, одним посохом не обойдешься…»

Надо пойти попрощаться с ней, а вдруг он ошибся? Может быть, это ошибка: теперь он снова сомневается во всем, погрузившись во мрак; матушка, не бойся, это я, я только войду и тотчас же выйду, мне просто надо кое-что взять у себя в спальне; не подходи ко мне, не трогай меня… Осторожно, говорю тебе!…

Произнеся все это заранее, он обнаружил, что уже подошел к своему дому, поднялся на крыльцо: никто не услышал, как он поднимался, потому что башмаки висели у него на шее, кругом было тихо и спокойно, он взволнованно спросил себя: «Мне постучать? Или лучше крикнуть? А может, лучше просто войти?» Но он не успел ответить на эти вопросы…

Потому что мать, кажется, увидела, как он подходил, потому что у нее тонкий слух, потому что плоть тесно связывает нас друг с другом; и дверь перед ним открылась, и этот крик…

А он:

— Тише!

А потом тоже закричал; крикнул ей:

— Замолчи… Дай мне пройти!

Открываются окна соседних домов, но я все равно сделаю то, что мне надо сделать, и никто не помешает мне сделать это…

— Говорю тебе, прочь с дороги…

А она никак не могла понять, что происходит, и продолжала кричать на кухне; но Жозеф оттащил ее в сторону, и теперь было слышно, как он ходит по комнате наверху, и видно, как потолочные балки прогибаются под тяжестью его шагов.

«Жозеф, о Боже! Скорее! Сюда! Это он?» А потом: «Катрин! Катрин!», — это соседка; но он уже спускается по лестнице, спустился, прошел через кухню и вышел, ни слова не говоря; он вышел, стоит на крыльце в свете лампы.

И все его увидели, увидели, что это точно он, а не его призрак, его увидели все высунувшиеся из окон и стоявшие на пороге домов, увидела вся улица, от одного своего конца до другого; они видят у него в руках карабин, он отвел затвор, вставил патрон. Потом сказал:

— Да, это я!

Он стоял наверху, на крыльце; стоял один, освещенный весь целиком, и все видели видно, как двигались его руки, как он откинул голову:

— Только попробуйте подойти!..

Казалось, он ждал, что кто-то подойдет; но никто не подошел. Он подождал еще немного, но никто не подходит; тогда он начал медленно спускаться по ступеням.

На полпути он остановился.

Сел, положив карабин на колени; видно, как он обувает башмаки, потому что теперь ему некого бояться.

Он не торопясь обул башмаки, так, словно знал, что ему никто не помешает. Потом встал.

По мере того, как он шел мимо, люди выходили из домов и двигались вслед за ним, но он шел, не оборачиваясь, держа карабин под левой рукой.

Перед ним не было никого, и в окнах прятались высовывающиеся из них головы, и захлопывались открывшиеся было двери.

Он без труда смог пройти, он смог пойти туда, куда хотел.

Там он заговорил ласково. Он сказал дяде:

— Они дорого заплатят, если вздумают меня побеспокоить.

В кухне Жозефа встретил ее дядя; Жозеф не стал повышать голос, он сказал:

— Я хочу, чтобы меня не трогали.

Он показал дяде карабин:

— Идите к ним. Не давайте им подходить слишком близко. И, главное, не поднимайтесь наверх.

Старик поджал губы и низко опустил голову, а братья попятились в угол и подняли руки, пряча лицо в сгибе локтя; а Жозеф сказал:

— Не бойтесь.

Он вошел. Снял шляпу.

Он сказал:

— Я пришел с ней попрощаться.

Он снял шляпу, с минуту неподвижно постоял на пороге, обнажив голову и глядя в сторону кровати, потом повернулся к двум мужчинам; кажется, он их о чем-то спросил, потому что один из них попытался говорить, подбирая слова, с трудом выдавливая их из себя.

— Ах, — сказал Жозеф, — это из-за меня!..

Он снова заговорил, заговорил, повернувшись к ней:

— Это из-за меня!.. Ох, что же ты наделала?

Он немного продвинулся вперед, чем тотчас же воспользовались эти двое, проскользнув вдоль стены к двери — теперь в комнате оставались только он и она; они остались вдвоем.

— Ты не должна была! — сказал он.

Он еще немного приблизился:

— Видишь, я пришел… Викторин…

Показалось, что ее лицо шевельнулось, она шевелится, и не шевелится больше. А он стоял. Он стоял рядом с кроватью. Смотрел на нее сверху вниз.

Потолок был слишком низким, и он стоял, наклонив голову; держал шляпу в сложенных руках.

— Викторин.

Она не отвечала.

— Викторин…

Он сказал:

— О, Боже, это правда!..

Он сказал:

— Видишь, я пришел.

Он сказал:

— Но я пришел слишком поздно; я виноват.

Он сказал:

— Прости меня.

Он долго смотрел на нее. Потом подошел еще ближе к кровати; он подходит все ближе и ближе, вот он уже совсем рядом; тут колени его подогнулись и сами собой двинулись вперед.

Он еще немного вытянул шею; он говорил:

— Прощай, прощай, малышка…

Он говорил:

— Прощай, Викторин…

Потом покачал головой:

— Нет, я не ухожу.

Она вся была так близко от него, ее лицо, ее руки. Всякий раз, как двигалось пламя свечей, что-то двигалось и в ее лице. Он разговаривает с ней, надеется, что она ответит. Он говорит:

— Хочешь, я останусь? Скажи, Викторин…

Он потянулся рукой к ее руке, потому что та была так близко; но тотчас же ее отдернул.

Он словно начал просыпаться, словно только что начал понимать, встав с колен и отступая назад.

Эта холодная рука, рука, словно выточенная из камня, а прежде ее ладони были такими теплыми, такими нежными; тогда, раньше, в его руках…

— Это уже не она; ее подменили.

И он вышел, вышел, не оглянувшись.

«И что нам было делать?.. У него же был карабин. Нас было человек тридцать мужчин, он повернулся к нам, но не сразу заметил, потому что мы не подходили к дому, а стояли выше по улице. Он сказал нам: „Не бойтесь, я ухожу…“ Надел шляпу: „Не беспокойтесь из-за меня, я все знаю и ухожу, но мне надо было сначала кое-что сделать, и я это сделал, так что теперь все хорошо…“ А потом: „Прощайте, прощайте и вы“, — говорил он, спускаясь по ступеням крыльца, повернувшись к нам спиной. И что нам было делать? На дороге, до самой реки, перед ним не было никого, и он шел по ней с карабином на плече. Ну что, что нам было делать? Какие-то храбрецы решили было его догнать, но их удержали: „Дайте ему уйти; чем скорее он уйдет, тем лучше для нас…“ Главное — к нему не приближаться. Говорили: „Надо будет вымыть полы…“

— А до нее он дотрагивался? — Надо будет обдать крыльцо водой, в обоих домах, и вымыть полы, протереть кухню, не забыть сменить обувь…

Ах, если б знать заранее, что он сделает круг, можно выставить второй караул, с другой стороны моста, чего уж проще… Но невозможно было и предположить, что он проделает весь этот долгий путь, неудобный, настолько неудобный, что мало кто рискует им ходить, путь, которым не ходят в одиночку… Выставлять второй караул было уже поздновато, но его выставили. Говорили себе: „А вдруг он решит вернуться? Никогда не знаешь… Это разумно. Так нам будет спокойнее…“ Все делали вид, что верят в это. Но в глубине души никто в это не верил. В глубине души понимали, что все напрасно… Достаточно было взглянуть на старика Мюнье. Он ничего не сказал. Только пожал плечами. Он больше не давал себе труда говорить. Это случилось в воскресенье вечером. Похороны были назначены на завтра…»

XIV

В воскресенье утром они не могли не заметить, что Жозефа нет, но, кажется, это их ничуть не встревожило. Они не стали задавать друг другу вопросов, потому что больше ни о чем друг друга не спрашивали, да и вообще не разговаривали. Они жили без слов, и этот день собирались прожить также, ни слова не говоря. Сначала из укрытия для людей вышел Бартелеми, потом из укрытия для скота показались хозяин с племянником, а Клу видно не было, наверное, он еще спал. Все молчали. Племянник хозяина грыз кусок засохшего хлеба. От вечерних молочных луж перед дверью осталась только желтоватая пленка, сухая и загибающаяся по краям. Проходя мимо нее, Бартелеми отвернулся. Одна из коров снова замычала, и он пошел к ней, тогда как хозяин, засунув руки в карманы, смотрел в землю, а его племянник продолжал жевать свой хлеб.

Все вокруг было залито каким-то желтым светом; было воскресенье, предпоследний день. В это воскресное утро предпоследнего дня было очень жарко, было жарко, хотя солнце еще не показывалось, в этот день оно не покажется вовсе. Неподвижное небо медленно опускалось вниз, и вот уже исчезли из вида горные хребты и верхушка ледника. Стоило поднять глаза, как взгляд натыкался на этот плоский горизонтальный потолок, натянутый от одного склона до другого без видимых стыков и трещин, так, словно его повесили там навечно, закрыв настоящее небо. Внизу, под этим потолком, стоял запах смерти; внизу мычали коровы. Те, что еще держались на ногах, заметив вас, поворачивали голову и подходили ближе; а те, что подойти уже не могли, неподвижно лежали на боку, высунув язык; одни раздулись и лежали неподвижно под слоем мух, другие делали попытки приподняться на передних ногах и снова падали; и они мычали, и звали вас, потому что когда животным страшно, они ищут человека, зовут его на помощь. Все случилось в предпоследний день, утром; сначала Бартелеми повернулся к хозяину и окликнул его: «Эй!» — он хотел, чтобы тот услышал то, что он намеревался ему сказать, но хозяин его не услышал, даже не взглянул в его сторону. Никто не заметил, что Бартелеми пошел сначала к одной корове, потом к другой, не дожидаясь, чтобы они собрались вокруг него, как накануне, потому что помнил, как стыдно ему было тогда.

Он присаживался то под одной коровой, то под другой, садился на корточки в сочной клонившейся к земле траве, среди здешних красивых цветов, увядших и поблекших; так он в это утро удалялся от хижины все дальше, в это утро предпоследнего дня, а Жозеф в это время уже переходил через перевал.

Запах смерти преследовал вас, и смертная тишина царила вокруг. Время от времени ее нарушал, вернее, пытался нарушить, какой-нибудь колокольчик, но быстро замолкал. Бартелеми подоил последнюю корову, оставив под ней на траве белую лужу, но и лужа вскоре исчезла. Потом Бартелеми встал, нащупал под рубахой записку. Его короткая седая борода росла вдоль всей шеи, уходила за ворот так глубоко, как только можно было разглядеть, тянулась, словно плющ по стене. Он был широк в плечах, худ, но крепко сбит; его грубые выцветшие штаны складками падали на башмаки, заляпанные сухим навозом. Он медленно открыл рот, раз, другой, третий.

Под желтым небом, низким желтым небом, среди мух, которые путались в его бороде: жирные слепни, синие и зеленые мухи, издающие на лету густой трубный звук; Бартелеми пытается от них отмахнуться, но они все время возвращаются. Он стоял там потому, что был уверен, что у него есть защита. «Мне Он не может ничего сделать», — думал он, и ему было весело; и он стоял неподвижно, словно желая показать, что не боится Того, Другого, Злого, ну, вы знаете, кого. Он не видел, что шнурок, на котором держался на шее заветный мешочек, почти совсем перетерся. Он нарочно стоял там, да еще и поворачивался направо и налево, поднимая глаза так высоко, как только мог, то есть до самого туманного потолка, до середины горных склонов, потому что именно там мог скрываться Он…

«Ну где же ты? Может, покажешься хоть раз, Старый Черт?» Но Он не показывался. Не было видно ничего, кроме хижины, у двери которой сидели рядышком хозяин с племянником, сидели, положив руки на колени. На лугу между ними и Бартелеми лежали мертвые коровы, они лежали на боку, лежали на спине, подняв ноги к небу, словно укрытые черной тканью, черной муслиновой накидкой, которая шевелилась, словно от ветра. Вот что видел Бартелеми в то предпоследнее утро под низким желтым небом, опускавшемся все ниже и ниже, — а сам Бартелеми не двигался, спокойно стоял на месте. Из трубы больше не шел дым, и прильнувшую с скале хижину едва можно было различить на ее фоне — она слилась со скалой и была едва заметна, совсем не похожа на жилье: крыша и четыре стены, камни среди камней.

Но люди, которые приходили в эти края, не требовали от них многого и старались им не мешать. Они были скромны и довольствовались малым. Надо было очень постараться, чтобы разглядеть крышу, которую они соорудили у себя над головой, взяв ее у скалы, с которой она сливалась. Они приходили сюда на два месяца, всего на два месяца в году, стараясь остаться незамеченными, и даже их дом было трудно разглядеть; немного заметнее был тот, кто вышел из двери, пока Бартелеми стоял и смотрел.

Вдруг Бартелеми увидел, как из хижины, скромной и незаметной, вышел Клу. Клу поднял руку и позвал:

— Эй, вы! Там!

Он обращался к хозяину.

Бартелеми крепче сжал в кулаке записку. Он все время сжимал в руке записку, и только поэтому решился сюда пойти, а Клу говорил хозяину:

— Куда вы дели хлеб? А мясо?

Но хозяин ничего не слышал, как будто слова больше не входили в его голову, и продолжал сидеть на земле, а его племянник сидел рядом с ним.

— Я больше не вернусь, — сказал Клу. — А вам, я думаю, еда больше не нужна, так отдайте ее мне…

А потом:

— Ах, вот как! Не хотите говорить! Тем хуже, я и без вас найду…

Клу не пришло в голову, что кто-то может ему помешать, вернее, ему на это было плевать. Должно быть, он легко отыскал тайник с провизией. И вот уже четыре или пять караваев хлеба лежат рядом с ним на краю очага вместе с куском сыра и четвертью туши вяленого мяса, а он громко смеется странным кашляющим смехом. Он смеется, а на коленях у него лежит раскрытый мешок. Он взял один хлеб, круглый плоский хлеб, на ощупь жесткий, как камень, потому что этому хлебу было уже недели две, он взял один каравай и положил его в мешок, и это, кажется, чем-то очень его позабавило, потому что он продолжал смеяться. Он было собрался положить в мешок второй каравай, но услышал:

— Хватит.

Он поднял голову. Увидел Бартелеми. От удивления перестал смеяться и сказал:

— А, это ты!

Но так и не выпустил хлеб из рук, и Бартелеми повторил:

— Ты уже взял свою долю, один хлеб. Остальные оставь нам.

Бартелеми все еще сжимал в руке записку, но не сделал ни шагу вперед, продолжал стоять на пороге; он стоял на пороге и спокойно говорил:

— Один хлеб, — сказал он, — только один, слышишь!

А Клу ответил:

— Наверное, я больше не вернусь.

— Вернешься, или нет, все равно один, только один.

Тогда Клу засмеялся снова, но уже не так, как раньше.

Он сказал:

— Ладно! Как скажешь; не будем спорить… К тому же…

Он сказал: «Может, мы еще и увидимся, тогда и договоримся. Если захочешь».

И хлебы лежали рядом с ним, пока он завязывал мешок; хлебы, сыр и вяленое мясо все еще лежали на краю очага, когда он закинул мешок за спину; Бартелеми немного посторонился, давая ему выйти, и Клу сказал:

— Все же, до свиданья, там видно будет.

Он прошел мимо Бартелеми, ушел с на три четверти пустым мешком; здоровая половина его лица была повернута к Бартелеми, и Клу, выходя, посмотрел на него; а Бартелеми все сжимал в руке записку: и Клу ушел далеко, далеко в сторону ледника, как обычно, в сторону ледника.

Стояло предпоследнее утро; должно быть, было уже девять, в обычный день солнце в это время выглядывает из-за горных хребтов и видно, как оно движется вперед, перепорхнув через них, как прекрасная яркая птица; но этим утром солнца видно не было.

Бартелеми все еще стоял в дверях, и видел в окно, словно затянутое промасленной бумагой, только место, где должно было бы быть солнце, потому что в этом месте бумага казалась более прозрачной, но светлее от этого не стало. Клу исчез за обломками скал, и тогда Бартелеми снова огляделся вокруг: ему показалось, что он смотрит через темные очки. Две головы и две спины по-прежнему виднелись на склоне, чуть ниже того места, где стоял Бартелеми; снова замычала какая-то корова, замычала от страха. А время шло.

Бартелеми вернулся в хижину. В хижине Бартелеми молился, стоя на коленях у кровати.

Вот что мог бы увидеть тот, кто вошел бы тогда в хижину; а выходя, он мог бы заметить, что хозяина с племянником уже нет на прежнем месте — и это было все, что случилось в тот день.

Племянник потянул дядю за рукав, показывая другой рукой на долину; дядя сначала уступил, дядя сначала послушался; племянник что-то такое ему говорил, что он пошел за ним, а племянник продолжал размахивать перед собой рукой.

Так дядя позволил племяннику дотащить себя до прохода к пастбищу, до того места, где дорога начинает спускаться вниз — и тут он остановился.

Он не захотел идти дальше; покачал головой, словно желая сказать: «Зачем?»

Он отступал назад, а племянник тянул его вперед, но все напрасно: хозяин вперед не шел и начал пятиться назад…

Теперь они снова сидели рядом, только уже на другом месте; они сели рядом и больше не двигались.

XV

Он сделал еще несколько шагов и оказался в объятиях тьмы. Не успел он войти в лес, как перестал понимать, существует он на свете или нет, он исчез, пропал, и ему приходилось искать свое тело рукой; чтобы понять, что он существует, надо было провести рукой по одежде, прикрывавшей его тело, по шершавой ткани, по пуговицам, обшлагам карманов и полотну рубахи.

В этот момент он был там, на какое-то мгновенье он оказывался там, в лесу, а потом снова превращался в чистую мысль и думал: «Где я? Что я делаю?», — но продолжал карабкаться вверх по склону, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть.

Казалось, что все звезды соскользнули с неба и сияли где-то внизу, между деревьями. Он видел их у себя промеж колен, промеж колен, которых не видел, под ногами, под башмаками, которых видеть не мог; и кроме этих звезд не было ни неба, ни земли, ничего не было; ни перед вами, ни над вами, ни под вами; только чернота без конца и без края, в которой Жозеф еще раз увидел светящиеся огоньки; он еще раз взглянул на них и продолжил подъем, словно кто-то толкнул его в спину.

Он натыкался на стволы деревьев; нащупывал руками проход. Тут он снова оглянулся; понял, что больше не видит под собой тех звездочек, которые видел только что; и он пошел вниз их искать.

Он сделал несколько шагов в их сторону, а потом, не найдя их, остановился; вот он снова идет, взбирается по ковру из хвои, поскальзывается на ней, соскальзывает назад при каждом шаге, ищет руками склон, чтобы на него опереться; он упорно идет вперед, а за плечом у него висит карабин. В эту последнюю ночь он идет вверх через лес, потеряв дорогу, но, к счастью, горный склон сам по себе хороший ориентир, и он двигается вверх по прямой; он идет, и время идет тоже.

Он не знал, сколько прошло времени; но в какой-то момент обнаружил, что лес остался позади.

Это была его вторая бессонная ночь; ночь с карабином на плече и карманами, полными патронов; и он снова подумал о том, чтобы спуститься.

Конечно, на мосту теперь выставили охрану; но он зарядил карабин, выстрелил в воздух и подумал: вот, что надо делать; он видел, как изменился цвет воздуха, когда карабин во второй изрыгнул столб красного пламени, столб красного пламени как продолжение ружейного ствола; красный ствол у него над головой на фоне ставшего серым неба.

Он подумал: «Патронов хватит». И выстрелил во второй раз.

Ему ответило эхо, раздалось со всех сторон, словно теперь в Жозефа стреляли и слева, и справа, стреляли отовсюду; словно он начал войну со множеством врагов, стоявших полукругом, поджидая его; но война его не пугала, напротив; он снова выстрелил; это было ночью, задолго до рассвета.

Он мог бы спуститься. У него был карабин. Он мог бы подойти незаметно, его бы никто не заметил. Он мог бы выбрать позицию. Выбрать позицию, откуда можно было обстрелять мост.

Эхо ответило еще раз, стало слабеть и совсем умерло; он держал в руках горячий карабин; все умерло, все молчит; он понял, что остался один, — потому что там, внизу, уже не она.

Он подумал: «Незачем спускаться».

Он не спал уже две ночи; он снова стал рассуждать здраво, закинул карабин на плечо и засунул руки в карманы; и по мере того, как здравомыслие к нему возвращалось, душа его погружалась в печаль.

Он снова двинулся в путь, глубоко вздохнул и подумал: «Правда, там уже не она… Зачем тогда все это?..»

Он то шагал широко, то двигался маленькими шажками, почти останавливался; так понемногу проходило время, наступал предрассветный час, и кончалась ночь, последняя ночь: «Нет, это уже не она, о, Господи, нет! Что же мне делать?» И он, повинуясь привычке, шел обратно по дороге, которую проделал накануне.

Он шел то быстро, то медленно, останавливался по велению сердца, которое то толкало его вперед, то заставляло замирать на месте; иногда он протягивал вперед руку и было слышно, как он что-то говорил, говорил вслух.

Он перебрался на другую сторону ущелья, принял вправо и пошел вдоль горной гряды по самой середине склона.

Ниже, под ним, остались хижины, крыши которых, с этой высоты смотрелись так, словно лежали прямо на земле; он прошел по над еще не проснувшимися в горных котловинах стадами; вместе со стадами были люди, и он прошел и по над стадами, и по над людьми: и они уходили от него вниз, спускались все глубже и глубже. Он был один, совсем один, так одинок, как никогда раньше.

Когда стало светать, он смог увидеть свое одиночество, потому что вокруг него были только камни и снег.

Теперь ему надо было быть внимательнее. Стало еще светлее, и он увидел, что вошел в слой тумана, проткнув его головой снизу; он понял, что добрался до той высоты, где не было свободного воздуха. Он шел сквозь липкую желтоватую массу, разрывая ее руками, потому что только так он мог двигаться вперед, и эта масса клочьями висла у него на руках; его ноги покрылись сланцевой пылью, стали совсем черными и блестящими от воды из ручья, попавшегося на дороге. О том, что взошло солнце, он узнал только потому, что стало еще чуть-чуть светлее, тогда как обычно на этой высоте солнце, когда оно появляется, словно бьет вас кулаком в челюсть, по щеке или в плечо. Вряд ли Жозеф мог видеть дорогу дальше, чем на тридцать шагов вперед, а ведь он уже дошел. Жозеф едва ли видел дальше, чем на тридцать шагов вперед, хотя уже подошел к самому трудному участку пути, к отвесным склонам, которые надо было пересечь поперек, к опасным склонам, где звук осыпающихся из-под ваших башмаков камней лишь на мгновение тревожит ваш слух, а потом стихает навсегда. Здесь смерть подстерегает вас на каждом шагу, но ему было все равно. Его тело без колебаний двигалось вперед. Тело вело его вперед, вело вперед и несло его мысли, которые были где-то в другом месте. Здесь оставалось только его тело. И его тело подчинялось памяти и привычке. Глаза отыскали в снегу следы, которые он оставил накануне, и теперь они указывали ему дорогу через белые грустные поля, указывали путь меж четырех стен тумана, которые двигались вместе с ним. Обратил ли он внимание на то, какая невыносимая в то утро стояла жара, и каким тяжелым был воздух? Нет, он видел ее, и только ее; он долго на нее смотрел, и думал: «Это уже не она!» И снова отмахивался и мотал головой, стараясь прогнать видение. Их было двое, в этой пустыне их было двое, двое одиноких людей, еще более одиноких, чем когда либо, одиноких среди неподвижных гор в это последнее утро, когда не было слышно ни криков ворон, ни орлиного клекота, ни свиста ветра среди валунов и на горных вершинах, одиноких в безмолвии, похожем на туман. Так он шел, пока не добрался до Окна Серны; отсюда цепочка его следов — синие ступеньки, проделанные им накануне, из которых он видел всего пять или шесть, — вела вниз, и он начал спускаться, стоя прямо и почти касаясь правым плечом склона горы; он почти не видел своего тела ниже пояса и ног тонувших в тумане, в который он погружался, сверху вниз. Вокруг него все по-прежнему было недвижимо, все вокруг, и над туманом, и под ним. Он миновал проход, пересек снежные поля и, наконец, добрался до морен, но ледника так и не увидел. Жозеф был уже рядом с ледником, прямо над ним, но не видел его, не видел этого остановившегося водопада. Тут раздался какой-то шум, но шел он не от ледника; звук послышался откуда-то справа, его источник находился чуть выше по склону, и оттуда под ноги Жозефу покатились камни, по крайней мере, так ему показалось, потому что и в той стороне по-прежнему ничего не было видно. И тут он увидел ее, увидел ее на кровати, и это было все, что он видел: она лежит на кровати, там, внизу; две свечи, наполненное водой блюдце и веточка лиственницы в воде. Он протянул руку, спрашивая: «А можно я?..» — но тут покатились камни, и Жозеф резко остановился.

Он увидел, что пока он спускался, окружавшая его завеса тумана начала приподниматься, разваливаться на части и лохматиться.

Он помотал головой; и снова к его ногам прикатились камни.

Он помотал головой, и сквозь дыры в тумане глубоко внизу блеснул синий свет, погас и снова загорелся в нескольких сотнях шагов прямо под вами, словно вы были птицей, парившей, расправив крылья, неподвижно кружа в воздухе. По его лицу тек пот, и соленая жидкость попадала в глаза. Жозеф тяжело дышал. Он увидел, как начал двигаться ледник, как поползла вниз его верхняя часть, задвигалась по всей длине, словно змея. В тот же миг морена закачалась; вдруг начал раскачиваться весь огромный склон, за который он держался, как моряк за мачту. Жозеф вцепился в него обеими руками, но это ничего не дало, потому что склон ходил вперед-назад. Был момент, когда он завис над пустотой, в глубине которой в клочьях пены одна за другой катились волны, похожие на морские; что это? сон или явь? Или сном было все, что происходило прежде, а теперь он проснулся? Он пытался это понять, цепляясь за откачнувшуюся назад скалу и потеряв из виду ледник; скала качнулась назад, а потом устремилась в обратном направлении.

Может быть, ему все это приснилось, может быть, и сейчас он спит и видит сон?

Он поднял глаза и посмотрел вверх через плечо, потом перевел взгляд прямо перед собой; он увидел, что верхняя часть ледника по-прежнему скрыта. Он увидел, что сверху по-прежнему висит потолок цвета желтой земли, похожий на глинистую равнину, на которую он смотрит снизу, но воздух, пронизанный мутным светом, был чист. Это было все, что он увидел, пока пытался отдышаться. А в это время внизу под ним ледник засветился зеленым и синим светом, отбрасывая синие и зеленые отблески; он светился отраженным светом и двигался, то поднимаясь, то опускаясь и поднимаясь вновь. Жозеф не спал уже двое суток и с трудом держался на ногах. Он чувствовал, как под ним качается и наклоняется морена. Тут ему под ноги снова покатились камни, должно быть, их вытолкнула сама земля, как это бывает при землетрясениях; они все катились и катились, катились большими кучами, грохоча по расселинам, и большие камни летели впереди мелких. Жозеф попытался ускорить шаг, но поскользнулся и упал. Он едва успел ухватиться обеими руками за скалу; встал, и ему показалось, что горы рассмеялись. Он поднялся и снова пошел, а наверху, в тумане, кто-то продолжал смеяться, кто-то смеялся там, на склоне, на той его части, которую почти не было видно. В это время Жозеф переходил каменистую осыпь, побежал по камням, и осыпь закачалась под его тяжестью. Снова раздался странный звук, похожий на шум водопада и шорох сильного ветра в кронах деревьев; и почва заскользила и качнулась под ногами Жозефа. Жозеф не может понять, где он, на минуту закрывает глаза, открывает их и снова бежит, бежит и падает; встает и опять бежит; и тут ему показалось, что кто-то крикнул: «Эй, подожди меня!»

Что это? Шум камней? Или это горы обрели голос и кричат: «Эге-гей! Куда спешишь?»

Голос раздается где-то над ним, но он не смеет повернуть голову в ту сторону; он спешит из последних сил и снова слышит голос, который окликает его: «Эй, Жозеф!». Оклик, а потом снова этот странный смех…

Он не смог удержаться и поднял голову. Это было наверху, среди скал, на границе тумана; ему показалось, что туман немного рассеялся, и в его толще приоткрылась дверь.

Жозеф увидел, как там, наверху, расступился туман и из тумана вышел человек с мешком, с тяжелым, как ему показалось, мешком; у него под курткой, как две большие шишки, топорщились набитые карманы штанов.

Человек поднял руку:

— Это ты? Я знал, что ты вернешься…

Тут снова покатились камни, и раздался смех, или это смеялись горы? Жозеф не стал слушать дальше.

Он уже добрался до первых поросших травой террас, откуда начинался прямой спуск, как снова услышал: «Подожди меня!» Но он не стал ждать и ускорил шаг, прыгая с одной зеленой ступени на другую.

Он намного опередил своего преследователя, по крайней мере, так ему казалось.

Он видел, как быстро приближается к нему долина, по дну которой среди камней течет река, извергающаяся из самой нижней ледниковой расселины. Он целил в эту точку, но тут снова раздался тот же голос, который теперь шел из другого места, звучал гораздо ближе, чем прежде.

Жозеф не удержался и повернул голову в сторону голоса; голос шел откуда-то сзади и странно приблизился. Кто-то по-прежнему смеялся, смеялся, широко раскрыв рот. Он увидел Клу (если, конечно, это и в самом деле был Клу) с его обычным мешком и посохом; Клу шел, наклонившись вперед, глядя из-под шляпы единственным глазом; однако теперь он находился как раз между Жозефом и ледником, он опередил его и начал расти; он все рос и рос, и приветственно поднял руку. Теперь он почему-то не касался земли и стал значительно выше ростом, чем был на самом деле. Он плыл по воздуху перед ледником и смеялся. Он ничего не говорил, и говорил: «Напрасно стараешься!». Теперь он находился как раз между Жозефом и ледником, отрезав Жозефу путь на пастбище, — а ледник все двигался и двигался, приподнимался от одного конца до другого, подался вперед и треснул; треснул по всей длине; и вот тогда Жозеф снова припустил вниз, пытаясь обойти препятствие стороной, но кто-то снова рассмеялся. Ему кричали: «Осторожно!» Он взглянул вперед и понял, что здесь он далеко не пройдет: у него на пути вырос горный склон; Жозеф снова начал спускаться; но тот, другой, вдруг оказался прямо перед ним и стал большим, как облако.

Облако широко развело руки:

— А вот и ты… Я знал…

Жозефу хотелось кричать, но крик застрял в горле.

— Поди… Поди прочь!..

А потом вдруг голос к нему вернулся: «Ах, не хочешь!» — голос вернулся к Жозефу потому, что он вспомнил про карабин; он остановился, оттянул затвор и зарядил ружье.

Но тот, другой, не остановился и продолжал подниматься к нему навстречу.

А Жозеф поднял глаза только однажды, когда целился, прижав карабин к плечу; поднял глаза и увидел, что тот был совсем близко и еще больше вырос; Жозеф выстрелил.

Но в ответ услышал только громкий смех.

Он увидел, что этот кто-то продолжал идти прямо, пока сам Жозеф пытался обойти его стороной; он увидел его одежду, обвисшие усы и рот, который открывался все шире и шире, потому что смеялся все громче; и Жозеф выстрелил второй раз.

Пуля прошила идущего насквозь, словно туман, словно обрывок горных испарений; пуля попала в ледник, затрещавший от удара.

Пуля попала в ледник, и ледник затрещал, а вода все так же вырывалась из расселины. Звук выстрела несся по склону, и от этого звука посыпались вниз камни, и вся гора словно пришла в движение.

А этот кто-то все приближался. Жозеф выстрелил в третий раз, прямо в упор; однако тот продолжал идти, Жозеф успел увидеть, как он идет, а потом закрыл глаза, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, и упал навзничь.

Должно быть, было уже часов десять или одиннадцать утра. Бартелеми шел вдоль реки вверх по течению. Его удивил шум, который, как ему казалось, доносился с ледника. Никогда еще не было такой тяжелой жары, как в это утро; двигаться было трудно, и все едва держались на ногах. Бартелеми часто останавливался, ему не хватало воздуха, и приходилось делать глубокий вдох, вытянув губы трубочкой. Бартелеми удивляла жара и то, что в последние два дня в реке стало меньше воды, ее стало меньше, хотя должно было бы быть наоборот; вот поэтому он и отправился к леднику, пошел посмотреть. Его удивляли и звуки, доносившиеся с ледника, это был треск, похожий на кашель; ледник кашлял, а Бартелеми шел к нему, и все вокруг виделось ему в странном свете, словно он смотрел на мир через дымчатое стекло; и небо было какого-то странного цвета, а ледник снова затрещал, хотя на нем, по крайней мере на видимой его части, Бартелеми не заметил ничего подозрительного. Он внимательно осматривал ледник снизу до верху, поднимал голову, поднимал ее все выше и выше, закидывая ее все дальше назад; он снова осмотрел ледник, но ничего не увидел. И поэтому он пошел дальше, постояв немного, чтобы передохнуть.

Ледник все трещал, а он, в который уж раз, проверил, висит ли на шее записка; проверил, и двинулся дальше. Ледник трещит: а он идет, дыша ртом, как астматик, и замечает, что поток почти совсем скрылся среди камней. И это все очень удивляло Бартелеми. Говорят, что он был очень любопытен, и только поэтому пошел дальше, не заботясь о том, что может случиться.

И тогда ему показалось, что он что-то увидел, увидел там, наверху. Увидел, когда в очередной раз остановился, закинув голову назад. Он заметил на краю ледника, ближе к высокому левому его откосу и чуть ниже первой линии снегов какую-то точку, точку, которая двигалась, спускалась вниз, повиснув в воздухе надо льдами, и над вами; быстро спускалась к вам, чернея на фоне серой скалы под шапкой тумана. Сначала точка была совсем маленькой, но потом стала расти и расти; тогда Бартелеми подумал: «Наверное, это Жозеф»; и еще он подумал: «Подожду-ка его здесь». А потом, когда точка скрылась за выступом скалы, он отошел в сторону, то есть шагов на сто вправо; там он споткнулся о камень, потому что все время смотрел вверх, и ударился так сильно, что чуть не упал; он споткнулся, и, чтобы удержаться на ногах, сделал еще несколько шагов, раскинув руки в стороны. Вот, что там с ним случилось, но он едва ли обратил на это внимание и не заметил, как записка соскользнула у него с шеи.

Теперь у спускавшейся сверху точки можно было различить туловище, две руки, ноги. Это и в самом деле был Жозеф. Бартелеми узнал его по походке: его нельзя было не узнать. Бартелеми приложил руки ко рту и во все горло крикнул: «Эй! Жозеф»; но шум реки заглушил его крик. Жозеф его не услышал, или сделал вид, что не услышал, но продолжал спускаться, а ледник продолжал трещать и время от времени кашлял. Ледник потрескивал, кашлял все чаще и все глубже, но теперь Бартелеми его не слышал, потому что, продолжая наблюдать за Жозефом, был занят своими мыслями и спрашивал себя: «Откуда он идет?», а потом подумал: «Хорошо, что он возвращается. Мы вместе спустимся к хижине». А треск продолжался. Бартелеми не обратил внимания на то, что треск все усиливался, что трещало прямо над ним, в громоздящихся друг на друге зелено-голубых слоях на вершине ледника; не заметил он и того, как начал трескаться верхний плотный слой тумана. Поэтому он и не понял, почему так испугало Жозефа открывшееся в тумане окно; но он увидел, что Жозеф вооружен, увидел, как он сдернул с плеча карабин и взялся за него обеими руками; потом он увидел, как под ноги Жозефу посыпались камни, потекли, как вода, словно кто-то невидимый шел к нему по осыпям. Там никого не было, но слышался чей-то голос, а потом как будто бы смех. Когда Жозеф обернулся, прицелился и выстрелил в первый раз, Бартелеми подумал: «Что он делает, он что, совсем спятил?»

В кого он стрелял? Да, он и в самом деле сошел с ума. И тут раздался второй выстрел.

Тогда Бартелеми машинально сунул руку под рубаху; он сунул руку под рубаху, а Жозеф продолжал бежать, потом снова обернулся и стал целиться, непонятно, во что; Бартелеми засунул руку под рубаху, и удивился, потому что в руке ничего не было. Он внимательно посмотрел на руку: она была пуста. Он долго шарил по шее и по груди, осмотрел все вокруг, поискал под ногами; в это время прозвучал третий выстрел, и показалось, что весь ледник двинулся на вас, дохнув вам прямо в лицо; но этот ветер дохнул не в лицо Бартелеми, а ему в спину.

Порыв ветра ударил его в спину, а потом раздался грохот, похожий на тот, что бывает в начале грозы, грохот с треском, рокотом и свистом.

Бартелеми со всех ног бежал к хижине.

Остававшиеся на ногах коровы разбрелись по пастбищу; они увидели, как он бежит, и повернулись в его сторону; а потом, поняв, что он и не думал останавливаться, побежали следом за ним.

Одна, две, три, пять, а потом и все остальные коровы устремились вслед за Бартелеми. Одни бежали с ним рядом, другие — за ним, а некоторые, особо резвые, бежали впереди. Чем дальше они бежали, тем больше их становилось, звенели колокольцы, но их уже не было слышно; пятнадцать коров, двадцать, двадцать пять, все, что оставалось от стада; и вся эта масса решительно катилась вперед.

Они пронеслись мимо хижины; подняли и прихватили с собой два полумертвых тела: хозяина с племянником, — а потом ринулись по дороге, ведущей в деревню, галопом, вперед…

XVI

Ну так вот, в понедельник с колокольни раздался похоронный звон; сами похороны были назначены на десять.

Первый раз зазвонили на рассвете, но надо сказать, что в тот день рассвело поздно; проще сказать, что и вовсе не рассветало, и все дивились цвету неба на юге, то есть, в глубине долины.

Наверное, несложно было понять, что это значило, но, казалось, никто ничего не понимал; а может быть, все всё понимали, но делали вид, что не понимают: встали, занялись обычными делами, женщины варили кофе; тут снова раздался звон; а потом все стали пить кофе.

Сначала сменили два караула: тот, старый, над деревней, и двоих караульных у моста, которых выставили накануне вечером; сменили караул и пошли пить кофе.

Все притворялись, что чем-то заняты: что-то прибивали, убирали навоз.

Теперь похоронный звон звучал, не переставая, и все старались не отходить далеко от дома; тем более, что пора было переодеваться, и женщины уже приготовили нам воскресные костюмы и чистые рубашки, и надо было бриться; поэтому нам не удалось ни встретиться, ни поговорить тем утром, когда звучал похоронный звон, похоронный звон, похоронный звон…

Первым собрался старик Мюнье; он сидел перед своим домом, на площади.

Он был готов за полчаса до назначенного времени, взял посох и сел на скамейку в ожидании часа, когда надо будет идти в церковь. Из окон было видно, как он сидит на скамейке, опершись руками на рукоять, пока с колокольни раздавался звон.

Все остальные еще не были готовы, а те, что были готовы, не выходили на улицу, поэтому Мюнье еще какое-то время просидел в одиночестве.

С колокольни раздавался похоронный звон. А мы, сидя с помазком перед зеркальцем, смотрели в окно; достаточно было поднять глаза, чтобы увидеть, какого цвета было небо.

С колокольни раздавался похоронный звон. Это был цвет переспелой пшеницы, когда прежде золотистый колос становится красновато-коричневым; этот цвет покрывал небо, как кожа, вроде той, что закрывает глаза слепым.

Мы смотрели на небо; мы были в одних рубашках, но все равно потели. Все замерло, ни один листок не шелохнется, ни один цветок не качнется, ни один цветок на длинной тонкой ножке не качнется ни в палисаднике, ни в лугах; ни одна травинка не шевельнется на земле, и никакого движения ни в небе, ни между небом и землей.

Воздух застыл без движения, и даже дым с трудом поднимался из труб. Мы смотрели на шерстяные костюмы, которые нам надо было надевать, и не могли решиться их надеть; и снова смотрели на Мюнье; а с колокольни раздавался похоронный звон.

Теперь рядом с Мюнье сидел еще один старик по имени Жан-Пьер Жендр; видно было, как он большим пальцем через плечо указывает на дальний конец долины и сокрушенно качает головой.

Мюнье сидел, скрестив руки на своей палке; приподнял их и снова уронил обратно.

Тут колокол зазвонил по-другому, призывая нас на службу; тогда все начали выходить, видно было, как из всех домов выходят мужчины, второпях натягивая куртки; и прежде, чем спуститься по лестнице, на мгновение замирают на крыльце.

Надо сказать, что одним из главных вопросов был: придет ли Староста на похороны.

Все оглядывались, высматривали, не пришел ли он, потому что всем было любопытно, что он будет делать; потому что он прятался и уже много дней не выходил на улицу; потому что не было никого, кто бы ни кричал ему вслед: «Это ваша вина!»; вслед ему неслись угрозы, а женщины грозили кулаком. Только несколько человек и кое-кто из друзей продолжали его защищать; поэтому Староста и не выходил больше.

Придет ли он на похороны? Не придешь — оскорбишь родственников, а если придешь, то, может быть, оскорбишь их еще больше; все равно риск; любопытно было узнать, что он будет делать, придет или не придет; поэтому все высматривали, не пришел ли он; а потом, как раз тогда, когда колокол перестал звонить, он пришел.

Лучше сказать: они пришли, потому что они появились целой компанией, включая Компондю, то есть их было семь или восемь человек, и конечно они договорились заранее прийти всем вместе; поэтому, когда они появились на площади, ничего такого не случилось; они ничего не сказали, и им никто ничего не сказал; а старик Мюнье даже головы не поднял.

Было десять часов. Пошли за телом. Шли за гробом.

Сначала родственники. Следом, по своему положению, должны были идти Староста и другие члены муниципалитета; Староста и правда шел следующим, а за ним остальные члены муниципалитета, вслед за которыми шел Мюнье и другие старики.

Все было прилично и по дороге в церковь, и в церкви, и во время службы, которая прошла, как обычно. Надо не забыть сказать, что на службе присутствовала вся деревня, и мужчины, и женщины, поэтому никто не догадывался, что в это время происходило за стенами церкви. Все шло так, как всегда бывает на похоронах: то есть, пришли на кладбище, стали кружком вокруг могилы, а Староста стоял рядом с отцом Викторин и ее двумя братьями.

Все, что случилось потом, случилось после, когда все уже начали расходиться. Получилось так, что, когда стали зарывать могилу, отец Викторин не захотел уходить. Раньше он не произнес ни слова, не двигался и даже не плакал; он и теперь молчал, глаза его были сухими, но уходить он не хотел. Тут все начали оглядываться, потому что все это случилось, когда все уже собрались уходить с кладбища; мы увидели, как один из сыновей сначала что-то сказал старику, а потом взял его за локоть, но старик не двинулся с места. Другого сына звали Себастьян. Старик только мотал головой, и все; первый сын все еще держал его за локоть и снова наклонился, чтобы увести, а Себастьян стоял слева от старика. Вдруг Себастьян повернулся к брату и что-то ему сказал; никто не понял, что, потому что он говорил тихо. Только потом, когда он повысил голос, мы услышали: «Оставайся здесь, оставайся с ним, не хочет уходить — и не надо, оставь его, не мучай», а потом он поднял вверх руку.

И сказал: «Это мое дело!»

Он поднял руку, повернулся к нам, но пока не двигался с места; и повторил: «Это мое дело!», а потом бросился на нас.

Он кричал: «Ты где? Иди сюда! Только ты и я!», — и несся прямо на Старосту.

Мы не успели понять, что произошло, как он пробежал мимо нас и ринулся в узкую аллею, забитую людьми, которых он расталкивал с криком: «Вот ты где, мерзавец!», он расталкивал людей, потому что Староста уже собирался уходить с кладбища. Староста увидел Себастьяна и начал отступать, он пятился и пятился назад, пока не оказался прижатым спиною к стене. В этом месте было несколько старых могил с наклонившимися крестами, со старыми крестами, подгнившими у основания и готовыми упасть; Компондю, стоявший рядом со Старостой, вырвал из земли один из крестов: это было нетрудно. Он встал перед Старостой с деревянным крестом в руках; это случилось у выхода с кладбища, там, где стоял еще один крест, большой каменный крест на каменном цоколе; все произошло под этим каменным крестом, когда все расступились, наступая на мертвецов. Мы тоже сначала отошли назад, а потом двинулись вперед. Все видели, что Компондю промахнулся. Видели, как бросился на него Себастьян. Компондю упал навзничь. А мы бросились вперед, и вот уже все кресты, все старые кресты, не очень крепко вросшие в землю, вырваны из нее, а вокруг разносится крик: «Давай!», «Давай, Себастьян! Мы идем!»

Компондю удалось встать, несмотря на то, что кровь струилась у него по лицу и бороде; он встал и бросился на Себастьяна, но тут подоспели мы; и несколько раз ударили его крестом по голове.

Он держал Себастьяна за горло; и упал вместе с ним; и мы все тоже упали.

Старосте рассекли лоб.

Тут снова зазвонили. Как положено, на колокольне снова начали звонить; а мы валялись на земле под каменным крестом, под крестом и чуть поодаль, потому что Компондю удалось на четвереньках доползти до ограды. Под колокольней, с которой снова несся похоронный звон, валялись на земле и сторонники Старосты, и сам Староста, и все мы, кто на спине, кто на животе, и лупили наугад кулаками и крестами. Потом случилась заминка, как всегда бывает во время драки: и вот Староста с приятелями встали и побежали вниз по улице, они побежали в трактир, поддерживая под руки залитого кровью Компондю; вот они подбегают к двери; входят внутрь.

Они закрывают за собой дверь и поворачивают ключ в замке.

Женщины прильнули к окнам; изо всех окон и дверей неслись крики. А с колокольни разносился похоронный звон. Мы тоже подбежали к трактиру: попытались выбить дверь. А те, за дверью, сваливали в кучу лавки и столы.

Мы выбили крестами окна, но они успели-таки их загородить. Мы снова занялись дверью, говорили: «Нужно бревно, толстое бревно…»

А с колокольни раздавался похоронный звон; мы стали кидать камни в окна второго этажа, стекла посыпались вниз, говорили: «Лестница нужна…»

Кто-то пошел за лестницей, и никто ничего странного не заметил, все были слишком заняты. Было слишком шумно, чтобы что-то слышать, слишком шумно до той самой минуты, когда все деревья в садах сломались пополам, а с сараев слетели крыши и закружились в воздухе.

А потом стало слышно, как посыпались печные трубы.

Потом все стихло, никто не двигался; и в этой тишине, благодаря этой тишине, мы услышали… Там, в вышине, где-то в воздухе рождалось что-то и двигалось к нам; и у этого чего-то было много времени, чтобы родиться и приблизиться, и это что-то состояло из двух частей: то есть, было нечто, похожее на раскаты грома, и оно пока оставалось на месте, а впереди, ближе к нам, словно зазвенели колокольчики.

Мы начали слушать, обрели способность слышать; а потом в наступившей тишине кто-то крикнул:

— Это они! Из хижины!..

Прислушался:

— Точно, они спускаются. Берегитесь!

Мы снова побежали, все побежали снова; на этот раз женщины бежали вместе с нами. Мы выбежали из деревни, побежали по дороге в горы. Почти ничего не было видно. Но мы ясно различали дорогу, различали по цвету, и могли проследить ее глазами до того самого места, где она ныряла в лес. Мы видели, как ближе к лесу она проходит мимо сарая, видели сам сарай; видели, как те, что сидели в сарае, выбежали из него с ружьями, перегородив дорогу над нами. Они смотрели на дорогу, все смотрели на дорогу, на то место, где она выходила из-под деревьев. Поэтому мы остановились, поэтому стих топот ног по твердой земле. И в этой вновь наступившей тишине, совсем рядом с нами раздался звон; те, что в сарае, едва успели отскочить в стороны, вправо и влево от дороги, как, впрочем, и мы, по крайней мере, мы попытались это сделать, но нас было слишком много, и мы мешали друг другу.

А они стреляли, не глядя, куда попало. Стреляли, пока могли.

Перед стадом бежали двое; мы видели, как они первыми выбежали из леса, какое-то мгновенье их еще было видно, а потом их больше не видели.

Караульные продолжали стрелять, стрелять наугад, куда попало, коровы падали друг на друга, но они бежали слишком быстро по узкой дороге, слишком быстро бежали длинной вереницей.

Нам показалось, что мы увидели Бартелеми, он бежал в самом конце; он еще успел поднять руку, словно пытаясь сказать: «Не стреляйте… Это я…». Но в него выстрелили.

Караульные продолжали стрелять, и мы увидели, как Бартелеми, подняв руки вверх, сделал еще несколько шагов и упал.

Караульные продолжали стрелять, но теперь они стреляли по трупам, тогда как остальное стадо уже пронеслось мимо.

С тем же успехом можно было пытаться остановить ветер, или снежную лавину.

А это что-то уже надвигалось на нас. Надвигалось хрипло дыша. Женщины закричали. Земля задрожала. Снова закричали женщины, одна или две, а потом закричали мужчины, и оно прокатилось мимо нас и устремилось в деревню.

Говорят еще: «Это случилось через минуту после того, как пришла вода. Грозовые раскаты, которые мы слышали, — это была вода. Наверное, в какой-то момент на леднике образовалась плотина. Вода шла стеной, заполняя долину на четыре метра выше обычного уровня реки, и дома в нижней части деревни были смыты вместе со всеми, кто там находился…»

Говорят: «Нам понадобилось больше года, чтобы освободить луга от деревьев, песка и камней… А тут еще эта зараза. Весь скот погиб. А потом пришла очередь людей».

Спрашивают: «А Жозеф?»

— Его больше никто не видел.

Спрашивают: «А Клу?»

— О нем больше никто никогда не слышал.

— А арендатор?

— Умер. Получил две пули.

— Его племянник?

— Умер.

— Бартелеми?

— Умер.

— А тот, ну, с мулом?

— Умер… Умер от гангрены.

— А маленький Эрнест?

— Тоже умер.

— Староста?

— Умер.

— Компондю?

— Умер[2].

Примечания

1

Фирн — плотно слежавшийся многолетний снег, точнее — промежуточная стадия между снегом и глетчерным льдом. (Примеч. переводчика).

2

В 1940–1941 гг. в Лозанне вышло собрание сочинений Рамю в 20 тт. Для этого издания писатель отредактировал текст романа, в первую очередь, изменив его окончание. Он убрал последний абзац текста. Для полноты публикации мы даем возможность познакомиться и с первым вариантом финала. После последнего «Умер» следует текст:

«Да, — говорят они, — все, кто был там, наверху, от первого до последнего; и это не считая остальных… Невозможно сосчитать, сколько народу умерло в деревне, потому что ко всему прочему объявился какой-то нехороший грипп; и пока скотина мерла на соломе, мы умирали в своих постелях…»

Никто не решается заговаривать с ними о пастбище, потому что они и сами о нем не говорят. Они никогда туда больше не возвращались. Что с ним произошло, стало известно позже от чужаков, — то есть, от тех, кто лазает по ледникам с ледорубами и веревками ради удовольствия; — от них узнали, что пастбище исчезло.

Ни следа травы, ни следа хижины.

Все засыпано камнями.

И никогда с тех пор никто там не слышал звона колокольчиков; — потому что у гор свои соображения и свои намерения.

Content

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Примечания