Федоровский Евгений Петрович

Минуты войны

Евгений Петрович Федоровский

Минуты войны

Проект «Военная литература»: militera.lib.ru

OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)

Издание: Приложение к журналу «Сельская молодежь». Библиотека приключений в пяти томах. Т. 1. М., «Мол. гвардия», 1966. 496 с. Тираж 165 000 экз.

ФЕДОРОВСКИЙ ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВИЧ родился в 1933 году в Алтайском крае. С 1959 года он работает специальным корреспондентом журнала «Вокруг света». Много ездит по стране.

Очерки и рассказы Е. Федоровского читатель может встретить на страницах журналов «Искатель», «Смена», «Молодая гвардия», «Сельская молодежь».

Перу Е. Федоровского принадлежит документальная повесть «Секреты рыбьих стай», в которой он рассказывает о путешествии на научно–исследовательской подводной лодке «Северянка». О путешествии по 60‑му меридиану от Ледовитого океана до иранской границы рассказывается в книге «Беспокойная прямая», написанной Федоровским в соавторстве с А. Ефремовым и изданной в 1962 году издательством «Молодая гвардия». Следующая книга этих же авторов «Сто дорог, сто друзей», выпущенная в 1963 году, повествует об их путешествии по Дальнему Востоку.

***

Ветер дул с моря. Он и принес тучи, кружил снежинки, скатывал во влажные хлопья и опускал в слякоть. Никто точно не знал, почему снег, всегда белый и чистый, сегодня был серым.

Французы–северяне из полка «Нормандия» предполагали, что снег стал серым от тепла, от наступающей весны, а южане кивали на сумеречное Балтийское море, совсем не похожее на яркое небо Буш–дю–Рона или Корсики.

Только Званцов, подставив ладонь снежинкам, подумал, что снег посерел от копоти войны, от множества пожаров, занявшихся над Восточной Пруссией. Может, протащилась над полем боя туча и, отяжелев в дыму, накрыла аэродром, ободранные осколками сосны, мокрые маскировочные сети, растянутые над самолетами.

Но он, впрочем, не знал, что об этом говорят французы, которых с его полком на несколько дней свела вместе война.

Неделю шла битва за Кенигсберг. Неделю полк не выходил из боев. Часов с пяти утра к далекому грохоту пушек прибавлялась трескотня прогреваемых моторов. Злые, невыспавшиеся летчики подставляли головы под кран цистерны и шли в землянку–столовую.

Завтрак подавала Зина — женщина с коричневым лицом, раскосыми глазами и глубокими морщинами вокруг рта. Ее звали «мамой Зиной». Она, как и заведующий летной столовой старшина Шумак, числилась в составе БАО — батальона аэродромного обслуживания. Этот батальон вот уже год кочевал вместе с летным полком. Летчики сдружились и с мамой Зиной и с Шумаком, и знали о них то, что мама Зина всегда ругала Шумана.

С декабря на завтрак, обед и ужин мама Зина подавала к тушенке неизменный макаронный гарнир. У макарон не было ни вкуса, ни запаха. От них во рту становилось пресно и сухо, как от резины. Летчики даже поверье такое придумали — не повезет, если первым пройдешь мимо склада, откуда Шумак еще задолго до рассвета выносил картонные коробки макарон с напечатанной русскими буквами надписью: «Геройскому народу Советского Союза от Соединенных Штатов».

Французы стояли на другом конце летного поля, километрах в двух от полка Званцова. Их тоже кормили макаронами. Но они весело вытягивали из бачков клейкие дудочки, наматывали на вилки и макали в жирный соус. Они и на своей далекой родине ели макароны и не скучали о картошке, как русские ребята.

В кухне мама Зина свистящим шепотом наступала на Шумака:

— Жрет фашист картошку, тебе говорю!

— Нету картошки, ведьма ты рогатая, — мрачно отбивался Шумак.

У мамы Зины муж умер давно, до коллективизации. Было четверо сыновей. Погибли все. Мама Зина не плакала. У нее сердце, наверное, окаменело давно. Встретив Званцова, сказала только: «Пал смертью храбрых». Это о первом. Потом так же сказала о втором, о третьем. А о четвертом уже ничего не сказала — лишь крепко поджала губы.

«Может, поженятся», — думал Званцов, улавливая гневный шепот мамы Зины и Шумака.

Ему почему–то хотелось, чтобы они поженились. Когда–нибудь ведь кончится война! Званцов даже представил, как сидят все летчики за простым солдатским столом, пьют водку, кричат «горько!», как смущенная и помолодевшая мама Зина целует в черную щетину старшину Шумака. Только улыбку ее не мог представить Званцов — никогда он не видел, как улыбается мама Зина.

…Ох, и трудна должность командира полка! И хозяйственных и боевых забот прорва. Но странное дело, чем дольше командовал полком Званцов, тем все чаще открывал в себе новые качества — он меньше ругался, больше молчал и думал.

Званцов был худ. С тонким носом горбинкой, тонкими губами и двумя морщинами поперек лба, которые придавали лицу вид хмурый, даже злой.

Он думал сейчас об интендантах БАО. Им, конечно, удобно — макароны не гниют, легки для перевозки, калорий много, а ребятам надо бы сейчас картошки — нашенской, в мундире… Сумеешь ли ты, мама Зина, пронять Шумака?

В землянку вошел инженер полка Глыбин в брезентовой длиннополой куртке, какие обычно носили техники, в старых валенках, грязных от масла. Легким шлепком по плечу он поднял со скамейки командира звена Канарева, вытер шапкой потемневший от пота белый чуб.

— Зарезали нас без запчастей. На тройке ресурс кончился. На шестом вот он, — Глыбин кивнул на Канарева, — разворотил весь маслоотстойник. Тоже придется менять…

— Ха! «Он разворотил», — передразнил Глыбина Канарев. — Вы думаете, мы только и мечтаем, чтобы себя под пули подставлять?

— Мог бы и знать, с запчастями туго, поберегся бы, — серьезно проговорил Глыбин.

Званцов с трудом спрятал улыбку. В полку старик инженер давал столько пищи для анекдотов, что если бы Глыбин вдруг исчез, жизнь стала бы совсем горькой.

— Значит, двух машин на сегодня нет? — спросил Званцов.

Красные, как у окуня, глаза Глыбина убежали под седые брови, скрипнула скамейка.

— Да как сказать?.. Кое–как подделали. Сегодня, может, и слетают, а завтра хоть под нож лягу, а не выпущу в полет.

— Ну и на том спасибо, Иван Сергеевич. Глыбин ушел.

Канарев сел на свое место, ткнул вилкой в макаронину. И тут заметил, что мама Зина подала ему вилку трофейную — из нержавеющей стали, с ножом и свастикой.

— Мама Зина, сколько вас предупреждать?! — закричал он.

Мама Зина молча забрала вилку и положила другую — с деревянной ручкой и сломанным зубом.

В узкой амбразуре окна замаячила подпрыгивающая фигура Глыбина. Инженер кому–то кричал, стараясь пересилить грохот моторов.

Вот так начиналось каждое утро. Моторесурс на тройке кончился давно, и много других самолетов надо отправлять на капитальный ремонт, и запасных частей Глыбин совсем не получает. Но машины летают. Машины в строю. Есть такой вот Иван Сергеевич Глыбин и десятки других «Иван Сергеевичей», без сна, под непрерывными бомбежками, на жидковатом «технарском» пайке делающих все, чтобы машины летали.

После завтрака летчики выстроились на стоянке.

— Ну, братцы–кролики, такие будут дела… — Званцов оглядел смолкнувших летчиков. — Сегодня нас прикроют, наконец, истребители. А мы снова полетим к переправе. (Кто–то разочарованно просвистел.) Действовать будем поэскадрильно, с интервалами в пять минут. Атаковать по ведущему. Напряжение… — Званцов хмуро оглядел изнуренные лица пилотов еще раз. — Напряжение — пока не разобьем переправу!

— Разрешите вопрос, — выступил вперед Канарев. — А кто именно будет прикрывать?

— Прикроют французы. Вечером они перебазировались к нам.

— Французы? — оживились летчики. — А как они воюют?

Им еще не приходилось драться бок о бок с французами, и, естественно, летчики–штурмовики хотели знать, как французы ведут себя в бою, смогут ли прикрыть от «мессеров» и «фоккеров». Ведь хоть сейчас и тучи низко, но синоптики обещают скорое улучшение.

А переправа представляла вот что…

В январе Советская Армия начала наступление по всему фронту от Балтики до Карпат. На правом его крыле стояла сильнейшая стратегическая крепость Кенигсберг. В сталь и бетон одели фашисты город, по башню зарыли в землю танки, перебросили с Западного фронта авиацию.

Три дня назад на правобережье реки Прегель, протекающей по Кенигсбергу, им удалось остановить наступление наших войск. Подкрепление — солдат, боеприпасы, горючее — они переправляли по понтонному мосту. Единственный на этом участке мост был сильно защищен зенитками. Налеты тяжелых бомбардировщиков, не дали никаких результатов. Вчера трижды и безуспешно штурмовой полк Званцова пытался прорваться к реке.

Что даст четвертая попытка?

Званцов воевал около четырех лет, сорок четыре месяца. Этого времени хватило, чтобы понять горькие, но неизбежные законы войны.

Летчики разошлись по машинам. Званцов надел парашют, сбил с унтов снег и полез в кабину. Атака должна начаться в шесть утра. До взлета осталась минута. Из–под серых маскировочных сетей выруливали штурмовики и как бы вытаскивали на своих работающих винтах радугу.

— Готов, Сеня?

— Так точно, товарищ майор! — отозвался стрелок.

Званцов посмотрел на часы приборной доски. Стрелка бежала по черному циферблату. Засек время…

— Взлет!

Рука плавно двинула ручку газа вперед. Штурмовик покатился по полю, набирая скорость и стряхивая с себя мокрый снег. У опушки леса он оторвался и полез к липким тучам.

Облачность была небольшой. Самолет быстро прошел ее, и на бронестекле вспыхнул розовый утренний луч. Небо парило. Горизонт переливался из темно–синего цвета в зеленоватый и оранжевый. Внизу плыли, как дымы, сероватые вороха облаков. Но потом стала проглядываться в окнах земля, грязно–белая от тающих снегов.

Рядом со Званцовым летел Канарев. У него из–под шлема высовывался белый шелковый чехольчик и оттенял румяное, круглое лицо. Лейтенант жмурил глаза и улыбался. «Вот он, — подумал Званцов, — не умеет скрывать свои чувства, как это делает зрелый мужчина». Не так давно Званцов видел у него на глазах слезы. Оказалось, из–за пустяка — полюбил… Хотя Званцову было не двадцать, а тридцать восемь, он никогда не любил. У разных людей дорога к любви бывает разная — и короткая и длинная. У Званцова, наверное, была самой длинной, закружилась в войне. Он думал, что на земле сейчас нет такого места, где любят, женятся, выходят замуж. Он воевал — и это было все, о чем он думал, что делал, чем жил.

Штурмовики эскадрилья за эскадрильей шли над облаками. Облака на этот раз помогали летчикам. Званцов рассчитывал незаметно пролететь до цели и, выйдя из облачности, атаковать переправу.

Километрах в двух выше летела эскадрилья французских истребителей. Маленькие, стремительные ЯКи шли попарно строем пеленга.

«Соображают», — похвалил истребителей Званцов.

При таком строе ЯКи могли вступать в бой почти одновременно.

Званцов поглядел на часы. До атаки осталось семь минут.

«Неужели повезет?» — подумал Званцов и суеверно стал гнать эту мысль прочь. Он внимательно, квадрат за квадратом, осмотрел сизо–голубой сектор неба и ничего не обнаружил.

«Что за черт? Фрицы будто нарочно подставляют переправу… А может, мы уклонились?»

Званцов торопливо поглядел на компас, часы, карту. Нет, не уклонились. До переправы осталось пять минут.

И вдруг в небе что–то изменилось. Он закрутил головой, стараясь понять, что же именно произошло? Канарев показал вверх. Ах, вот в чем дело!

Два ЯКа оторвались от строя и устремились ввысь. Перед ними едва заметной точкой парил «фокке–вульф‑189» — «рама». Разведчик, описав дугу, стал уходить от истребителей. С «рамы» гитлеровцы сообщили на землю о штурмовиках.

Небо вдруг стало рябым от черных шапок разрывов. Заградительный огонь был настолько плотен, что воздух сразу потемнел от дыма.

«Ну, куда нырнуть? Где найти брешь в стене огня? Кажется, нет ее… А может, пронесет? Не заденет снаряд, только осыплет осколками?»

«У-у, проклятая!» — Званцов пригрозил «раме». Увертываясь и отстреливаясь от истребителей, она старалась скрыться в облаках.

Званцов нырнул в стену заградительного огня. Самолет качнуло тугим воздухом взрывных волн и сразу же хлестнуло осколками. А остальные? Званцов оглянулся, вздохнул радостно: пронесло.

В просвете мелькнула белая река.

— Приготовиться к атаке! — крикнул Званцов. — Пошли!

Самолет врезался в тучи и там забился, будто попал в капкан. Здесь было пожарче, чем от верхнего заградительного огня. Близкие, но невидимые в облачности разрывы бросали самолет из стороны в сторону. Втянул голову в плечи Званцов. Страшно не хотелось ему попасть сейчас под слепой разрыв. Рука похолодела, крепче вцепилась в ручку управления. Но через секунду он прогнал страх и ощутил ровную мощь двигателя, тугой поток воздуха, крепость крыльев, близость товарищей, летящих где–то рядом. И помогло. Только мысль заработала четче, как пулемет. А бушующая вокруг смерть, рвущая самолет осколками, ускользнула куда–то за пределы сознания.

Из туч выплыла земля и белая, глянцевитая вода Прегеля. Глаз метнулся в сторону. Мост! По нему струится зеленая лента людей, повозок, танков.

Званцов поймал в прицел эту жирную колышущуюся гусеницу и нажал гашетку. С крыльев сорвались реактивные снаряды, огненной струей вонзились в мост, образовав пробку.

Пролетев за переправу, он направил самолет вверх. И тут заметил, что зенитки не стреляли. Значит, в небе, за облаками, были фашистские самолеты. Если их много, то они сразу же нападут на штурмовики. Вверху — истребители, внизу — зенитки… Как лучше зайти для новой атаки?

Выскочив из облаков, штурмовики окунулись в синее небо. То тут, то там проплывали бурые полосы горящих самолетов. Достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять соотношение сил. Гитлеровцы на выручку своей переправы бросили много самолетов, и они сейчас вступили в бой с ЯКами.

Два «фокке–вульфа‑190» понеслись прямо на Званцова. Уйти вниз, развернуться, чтобы дать возможность стрелку открыть огонь, Званцов не мог: его успели бы расстрелять на вираже. Он решил лететь навстречу «фоккерам», отвлекая гитлеровцев от товарищей.

— Ястреб, я с вами! — раздался в наушниках голос Канарева.

— Назад, черт бы тебя взял!

— Разрешите остаться, — секунду помолчав, упрямо проговорил Канарев.

Званцову уже некогда было отвечать. Он прильнул к прицелу, стараясь поймать первый «фоккер». Тяжелая машина нехотя поднимала нос. От «фоккеров» уже неслись, ослепляя, колючие нити трассирующих снарядов. Перед самой кабиной Званцова «фоккеры» сделали горку и проскочили назад. По ушам ударил тупой треск пулеметов. Это начал стрелять Сеня. Сладковатый запах пороха наполнил кабину.

— Есть один! — радостно крикнул Сеня. Званцов оглянулся. Одного «фоккера» Сеня и стрелок Канарева подцепили кинжальным огнем. Гитлеровец задымил, круто уходя к земле.

Сбоку на Званцова кинулся новый «фоккер». Наперерез ему вырвался ЯК: на хвостовом оперении Званцов успел заметить номер — двенадцатый. Фашист, подвернув, открыл огонь по истребителю.

— Ястреб! Слева сзади! — испуганно крикнул Канарев.

Тройка «фоккеров» заходила в хвост. Званцов думал, что сейчас начнет стрелять Сеня.

— Стрелок! Огонь!

Но Сеня молчал. Вражеская очередь разбила турель. Стрелка, видимо, убило или ранило. Канарев швырнул самолет навстречу «фоккерам», заслонив своей машиной штурмовик командира. Большой силы взрыв качнул самолет. Боковое стекло фонаря у Званцова вылетело из металлической рамы, будто выстрелило.

Званцов, не успев испугаться, глянул вниз. Окутавшись дымом, падал штурмовик Канарева. От перенапряженных нервов мускулы не почувствовали перегрузки — Званцов бросил машину следом.

Канареву на мгновение удалось перевести машину на крутое планирование. Дым закрывал кабину, лишь изредка появлялось опаленное лицо Канарева. Парень сидел неестественно прямо, вытягивая шею. Вдруг он открыл побелевший от трещин фонарь и приподнялся над козырьком.

— Ястреб, — услышал Званцов свой позывной, — у меня дело дрянь. Передай, что погиб. Ей. Больше некому…

Самолет, зарываясь носом, вошел в пике. И тут Званцов сообразил, что Канарев старается направить горящую машину на переправу…

Гибель товарища осознается поздней. Когда не увидишь на стоянке его самолета или когда будет пустовать его место в землянке, словом, там, где привык его видеть. Званцов еще не успел ощутить утраты. Жалость — это потом. Сейчас надо остаться спокойным. Еще идет бой и пальцы лежат на гашетке оружия.

Нет, не был Званцов черствым человеком. За сорок четыре месяца войны он видел много смертей. Гибель одних вызывала сострадание, другие врезались в память, даже своей смертью не позволяя забывать о них. Но сейчас Званцов просто не мог думать о Канареве. В небе продолжали бой живые, Их важно было сохранить.

Единственное, что держал в памяти Званцов, — переправы нет, а «фоккеры» будут мстить за неудачу.

— Всем скрыться в облаках и домой! — крикнул Званцов.

От перегрузок, от бешеного вращения самолета, от стремительно перемещающихся линий неба и земли в глазах вспыхивали и потухали красные круги. В висках больно стучало, душил ларингофон и воротник гимнастерки.

Да, теперь надо поскорей выходить из боя. Промедление грозило смертью.

Званцов сделал попытку прорваться к тучам. Но его не пустил «фоккер», отогнал огненной трассой пуль. Фашист, перекачиваясь с крыла на крыло, заходил, готовясь к стрельбе.

С тоской Званцов оглядел небо. ЯКи дрались с «фоккерами». Вот снова мелькнул двенадцатый. В крутом пике он стрелял в «фоккера», будто ввинчивал свинцовый штопор. Никто не успеет выручить…

Трасса впилась в мотор, гулко рванул снаряд. По фонарю ударила горячая струя масла. Второй снаряд скользнул по бронеспинке, и Званцов от боли чуть не выпустил управление. В глазах потемнело, будто солнце погасло, как лопнувшая лампочка. Горлом пошла кровь.

Званцов хорошо усвоил, что кто–то на войне обязательно погибает, и, почему–то сразу успокоившись, подумал: «Да, теперь все…» Он пожалел себя как постороннего человека. И «фоккеры», и ЯКи, и переправа через Прегель… Что они значили сейчас? Мелочь жизни в безграничном океане горя за долгую и мучительную войну.

Званцов хотел выпрямиться, но не смог. Жуткая боль заглушила все, что мелькало, билось, стреляло за козырьком кабины. Жидкое масло сдувалось с фонаря потоком воздуха, в мутном свете Званцов еще мог различать небо, далекие, повисшие где–то на границе стратосферы перистые облака, мелькающие истребители, но это уже не интересовало его.

Самолет падал. Уши резала тишина, хотя на самом деле воздух содрогался от взрывов. Сейчас была только тишина — бездонная, мрачная, цепенящая тишина.

Взгляд равнодушно скользнул по приборам. Званцов отметил, что мотор еще работает. И проработает еще минуты четыре, пока насос не выкачает все масло из бака, потом еще минуты две, пока не заклинит его от перегрева. Стрелки бились в черных кружочках. Они еще жили. Они не хотели сдаваться.

И Званцову вдруг тоже захотелось уцелеть. Заскрежетав зубами, он выпрямил шею — единственное, что ему удалось сделать. Он тронул ручку управления. Машина вздрогнула, словно сказала: «Я еще слышу тебя». Ногой он надавил на педаль и медленно, как тяжелобольной, развернул самолет в сторону линии фронта.

До переднего края километров двадцать. Надо, чтобы машина летела по прямой. Нет, не получается… Она плохо слушается рулей.

Может быть, увеличить скорость снижением?

Но это тоже не годится. Машина окажется у земли раньше, чем проскочит линию фронта…

Самолет бросило в сторону, словно ему отбило хвост. Званцов с трудом восстановил равновесие. Через секунду сбоку пристроился «фоккер». Званцов напряг негнущуюся шею и стал смотреть на гитлеровца. Тот поднял очки, ухмыльнулся, провел ладонью по горлу и щелкнул пальцем, будто сбивал со стола муху.

Потом он отстал, прицелился и выстрелил. Взрыв опять качнул самолет, и Званцов, превозмогая чудовищную боль в позвоночнике, снова удержал его от падения.

Гитлеровец вновь пристроился к крылу и удивленно покачал головой. Потом описал круг, словно накинул петлю на штурмовик. Гитлеровец целился по кабине Званцова. Секунда, другая… Надо прижаться к бронеспинке, но позвоночник не дал ему выпрямиться.

— Да стреляй же, гад! — крикнул Званцов.

Снаряд разорвался у мотора. Машина клюнула носом, будто споткнулась. В кабине появился запах гари. Мотор еще работал, но Званцов увидел, как около унта, словно из форсунки примуса, выбивалось голубоватое пламя.

Фашист снова поравнялся с самолетом Званцова. На этот раз он поднял большой палец — молодец, мол, жив курилка! Потом посмотрел на землю, пригрозил кулаком, стал опять заходить сзади. Ему уже надоело возиться с русским летчиком. Он собрался расстрелять горящий самолет.

В эту секунду Званцов обнаружил, что пламя исчезло. Улыбнулся запоздалой попытке машины спастись.

«Нет, судьбу не обмануть. Не погулять на свадьбе, Шумака с мамой Зиной. Интересно, достал Шумак картошки?

А снег серый. Бьется о фонарь, как пчелиный рой.

Инженер Глыбин, видно, еще ждет. Старик всегда ждет. Даже когда никакой надежды нет. Теперь–то у него станет меньше забот. По крайней мере не надо менять отстойник на машине Канарева.

Ну, быстрей же кончайся, война! Останьтесь живы хоть вы, сегодня не убитые!..»

Сбоку снова появился истребитель. Званцов скосил глаза и обгоревшей перчаткой провел по лицу. Рядом летел ЯК — опаленный, прошитый пулями, в поврежденной обшивке, как ребра, торчали нервюры.

А пилот смеялся. На почерневшем лице поблескивал пот. Жестами он изобразил кувыркающегося фашиста, ткнул пальцем в свою грудь и выразительно стукнул кулаком по темени.

Справа пристроился другой ЯК. На его стабилизаторе стояла цифра «12». Что–то знакомое мелькнуло в облике пилота, в белокурых волосах, выбившихся из–под шлема, в худеньком личике.

«Где же я встречал его?» — подумал, улыбнувшись, Званцов.

Ему стало неудобно, что за войну он встречал много людей, расставался, забывал… Он напряг память.

«Да ведь это маркиз! Я видел его в сорок третьем. Еще подумал тогда: маркиз — это кличка. А оказалось — настоящий маркиз Роллан де ля Пуап»[1].

Пуап, покачав головой, показал на штурмовик. Как бы сказал: «Скверно же ты выглядишь, друг, и я просто не знаю, как выпутаешься ты из этой передряги…»

Мотор трясся и чихал, выбрасывая последнее масло. Сейчас он остановится. Спастись можно, если прыгнуть с парашютом. Прыгать заказал тот фашист. От потери крови Званцов ослаб, даже пошевельнуться не мог, не то чтобы сбрасывать фонарь и выбираться из кабины.

Званцов облизнул пересохшие губы. Судьба, как нарочно, подставляла ловушки.

А если садиться?

По земле синеватыми змейками разбегались окопы переднего края, тянулись противотанковые надолбы, островки искалеченных боями лесов.

«Попробую сесть».

Три самолета пронеслись низко над окопами. Никто не выстрелил. Видно, и та и другая сторона, затаив дыхание, прикидывали шансы на спасение.

Самолеты, едва не касались друг друга консолями крыльев, а с земли, наверное, казалось, что два истребителя и правда поддерживают штурмовик на своих плечах, как солдаты ведут после боя раненого товарища.

Мотор тянул из последних сил, оставляя коричневую полосу дыма.

Надолбы кончились. Открылось поле. Ровное поле, чудом уцелевшее от боев. Глухой толчок. Зачем–то на приборной доске зажглись зеленые лампочки, хотя Званцов не выпускал шасси. Снизу забарабанил каменный дождь. Земля! Своя земля…

ЯКи низко пронеслись над затихшим штурмовиком. Они увидели, как побежали к самолету солдаты. Тогда сделали еще один круг, покачали крыльями и ушли домой.

Званцов по привычке взглянул на часы и отметил время. С момента взлета и до посадки они отсчитали двадцать восемь минут.

Двадцать восемь минут из сорока четырех месяцев войны.

Примечания

1

За героизм, проявленный в боях с фашизмом, Роллан де ля Пуап был удостоен звания Героя Советского Союза.

Content

Федоровский Евгений Петрович Минуты войны

Евгений Петрович Федоровский Минуты войны

Примечания